Дживс и феодальная верность. Дживс готовит омлет. На помощь, Дживс! Держим удар, Дживс! (fb2)

- Дживс и феодальная верность. Дживс готовит омлет. На помощь, Дживс! Держим удар, Дживс! (пер. Инна Максимовна Бернштейн, ...) (а.с. Дживс и Вустер) (и.с. neo-Классика) 1.96 Мб, 526с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Пэлем Грэнвил Вудхауз

Настройки текста:



Пелам Вудхаус Дживс и феодальная верность. Дживс готовит омлет. На помощь, Дживс! Держим удар, Дживс!

Pelham Grenville Wodehouse

JEEVES AND THE FEUDAL SPIRIT

JEEVES MAKES AN OMELETTE

JEEVES IN THE OFFING

STIFF UPPER LIP, JEEVES


© The Trustees of the Wodehouse Estate, 1954, 1958, 1960, 1962

© Перевод. И. М. Бернштейн, наследники, 2017

© Перевод. А. Н. Круглов, 2017

© Перевод. А. Н. Балясников, 2017

© Перевод. И. В. Шевченко, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Дживс и феодальная верность

Глава 1

Если бы я стал утверждать, будто тогда в ванне, задумчиво намыливая пятку и распевая, помнится, лирическую песню «Белые ручки любил я на берегу Салимара»[1], я был в жизнерадостном настроении, этим я бы только ввел в заблуждение читающую публику. Нет, ведь меня ждал вечер, не суливший ничего доброго ни человеку, ни зверю. Тетя Далия[2] прислала мне из своего загородного дома Бринкли-Корт, что в Вустершире, письмо, в котором просила в порядке личного одолжения накормить ужином ее знакомую супружескую чету по фамилии Троттер.

Тетя Далия сама признавала, что они совершенно несносны и уморят меня своим занудством, но их необходимо обаять, так как она в настоящее время ведет сложные деловые переговоры с мужской половиной, и тут пойдет на пользу любая мелочь. «Так что уж, пожалуйста, не подкачай, мой добрый доблестный Берти» — на такой жалостной ноте кончалось ее письмо.

А поскольку тетя Далия — это моя хорошая, достойная тетка (не путать с тетей Агатой, той, что зубами раздирает крыс и пожирает собственное потомство), когда она пишет: «Не подкачай» — я не подкачиваю. Но как я уже признался выше, перспектива вечера с Троттерами мне совсем не улыбалась. Я рассматривал ее как проклятие, павшее на мою голову.

Тем более что прошедшие полмесяца я уже и так прожил в подавленном состоянии из-за отсутствия Дживса, который отбыл на летний отдых. Ежегодно в первых числах июля он прекращает работу, бросает инструмент и отправляется в Богнор-Риджис ловить креветок, а меня оставляет в положении того поэта, про которого мы учили в школе, что он постоянно оставался без своих газелей[3]. Бертрам Вустер без своего неизменного помощника превращается в тень самого себя и совершенно не в силах сладить с какими-то Троттерами.

Об этих Троттерах, кто бы они, черт их побери, ни были, я и размышлял с сердечным сокрушением, уже перейдя от левой пятки к левому локтю, когда из спальни до моего слуха донесся осторожный звук шагов, отчего я сразу встрепенулся, вскинул голову, охваченный дивным волнением, и мыло замерло у меня в кулаке. Раз по моей спальне кто-то осторожно ходит, это может означать лишь одно — если, конечно, исключить внеплановый визит грабителя, — а именно, что из отпуска, загорелый и посвежевший, возвратился надежный столп дома сего.

За стеной тихо кашлянули в подтверждение моей правоты, и я в полный голос спросил:

— Это вы, Дживс?

— Да, сэр.

— Вернулись наконец?

— Да, сэр.

— Добро пожаловать в дом номер три «а», Беркли-Меншенс, Лондон, W. один! — провозгласил я, испытывая примерно то же чувство, что и пастух, когда заблудшая овца трусцой возвращается к нему в овчарню. — Хорошо отдохнули?

— Вполне, благодарю вас, сэр.

— Расскажете мне при случае, как вы там проводили время.

— Непременно, сэр, когда вам будет угодно.

— То-то я, наверно, заслушаюсь. А сейчас вы что делаете?

— Вам только что пришло письмо, сэр, я положил его на туалетный стол. Вы сегодня ужинаете дома, сэр?

— Да нет, к несчастью. У меня встреча с четой неизвестных зловонных пузырей, которым покровительствует моя тетя Далия. Так что можете, если хотите, идти к себе в клуб.

Как я уже однажды упоминал в своих мемуарах, Дживс состоит членом очень избранного клуба лакеев и дворецких под названием «Ганимед», расположенного на Керзон-стрит, и я понимал, что после столь долгого отсутствия ему теперь не терпится рвануть туда, пообщаться с приятелями, возобновить знакомства, ну и так далее. Я, например, побыв вне города неделю, по возвращении первым делом устремляюсь к «Трутням».

— Представляю, какой горячий прием вам окажут одноклубники, споют вам «Хей нонни-нонни» и «Ча-ча-ча», — сказал я. — Вы, кажется, упомянули, что мне пришло письмо?

— Да, сэр. Его только что доставили с посыльным.

— Похоже, что-то важное, а?

— Такое предположение напрашивается, сэр.

— Распечатайте и зачитайте, что там.

— Очень хорошо, сэр.

Последовала полутораминутная заминка, во время которой, поскольку на душе у меня полегчало, я успел исполнить «Выкатывайте бочку», «Я люблю мою красотку» и «Каждый день я приношу тебе фиалки» в порядке перечисления. Наконец сквозь стену просочился голос Дживса:

— Письмо изрядной длины, сэр. Быть может, довольно будет, если я вкратце передам его содержание?

— Валяйте, Дживс. Перехожу на прием.

— Письмо от некоего мистера Перси Горринджа, сэр. Если опустить не идущие к делу подробности, мистер Горриндж желает позаимствовать у вас одну тысячу фунтов, сэр.

Я вздрогнул. Мыло выскользнуло у меня из пальцев и с глухим стуком приземлилось на банном коврике. Это сообщение без предварительной подготовки мгновенно лишило меня присутствия духа. Не часто случается, что у человека пытаются стрельнуть такую исполинскую сумму: пятерка до будущей среды — вот обычный тариф.

— Как вы сказали, Дживс? Тысячу фунтов? Да кто он такой, этот тип? Я не знаю никаких Горринджей.

— Из текста письма следует, сэр, что вы и этот джентльмен между собой лично не знакомы. Но он является, по его словам, пасынком некоего мистера Л. Дж. Троттера, которого якобы знает миссис Трэверс.

Я кивнул — бесполезно, поскольку Дживсу меня было не видно.

— Да, тут его не опровергнешь, — признал я. — Тетя Далия действительно знакома с Троттером. Это тот самый тип, которому она просила меня засыпать сегодня вечером овса в кормушку. Что верно, то верно. Но отсюда вовсе не следует, что я буду нянчить его пасынка и позволю ему совать лапу в мой бумажник. У нас с Л. Дж. Троттером совсем не такие близкие отношения, когда, как говорится, твой пасынок — мой пасынок. Согласитесь, Дживс, стоит раз дать в долг одному пасынку — и что получится? В кругу близких и дальних родственников разнесется весть, что ты кормилец и поилец, — и все сестры, тетки, племянники и дядья обступят тебя со всех сторон, спеша отхватить свое, да кого-нибудь еще, глядишь, и затопчут в свалке. Тут у нас будет не дом, а сплошное кровопролитие.

— В том, что вы говорите, много правды, сэр, но автор письма хлопочет не столько о ссуде, сколько о вложении капитала. Он предлагает вам вложить деньги в театральную постановку по роману леди Флоренс Крэй «Спинола» в его сценической обработке.

— Ах вот оно что! Понятно. Я начинаю улавливать смысл.

Эта самая Флоренс Крэй приходится… ну да, можно сказать, что она приходится мне чем-то вроде сводной двоюродной, вернее, троюродной или даже четвероюродной сестры. Она дочь лорда Уорплесдона, а старик Уорплесдон недавно, в минуту умственного помрачения, женился на моей тете Агате, en secondes noces[4], так это, если не ошибаюсь, называется. Флоренс — из так называемых интеллектуалов, то есть из тех девиц, у которых черепушка до отказа набита серыми клеточками, в прошлом году она, то ли вдохновленная небесным огнем, но скорее просто чтобы отгородиться от мыслей о моей тете Агате, накатала роман, и он был принят на ура нашей уважаемой интеллигенцией, которая, как всем известно, восторгается разной немыслимой дребеденью.

— Вы читали роман «Спинола»? — спросил я Дживса, изловив мыло.

— Пролистал, сэр.

— Что вы о нем думаете? Не стесняйтесь, Дживс, говорите прямо. На букву «д», так?

— Я бы все-таки не употребил этого слова, на которое вы, сэр, по-видимому, намекаете, но мне он показался произведением не вполне зрелым и слегка, я бы сказал, бесформенным. Лично я в своих предпочтениях склоняюсь больше к Достоевскому и великим русским романистам. Однако сюжет не лишен некоторой занимательности и, вполне возможно, будет небезынтересен для театральной публики.

Я задумался. В памяти у меня что-то забрезжило — но что? Наконец я вспомнил.

— Вот я чего не понимаю, — сказал я. — Мне отчетливо помнится, тетя Далия как-то говорила, что, по словам самой Флоренс, какой-то продюсер уже взялся поставить в театре драматическую обработку ее романа. Помню, я еще сказал: «Вот дурень-то». Но если это так, чего ради Перси так суетится и лезет к людям в карманы? Для чего ему тысяча фунтов? Тут какая-то загадка, Дживс.

— В письме джентльмена она как раз объясняется, сэр. Один из членов синдиката, финансирующего постановку, принявший на себя обязательство именно на эту сумму, оказался неплатежеспособен. В театральном мире, как я понимаю, такие вещи случаются сплошь и рядом.

Я снова погрузился в раздумья, проливая на себя губкой потоки воды. Тут напрашивался еще один вопрос.

— Но почему Флоренс не направила Перси к Чеддеру? Ведь она с Чеддером помолвлена. Казалось бы, к кому и обратиться за подмогой, как не к тому, кто связан с тобою узами любви?

— Возможно, у мистера Чеддера нет свободной тысячи фунтов, сэр.

— Верно. Я, кажется, понял, к чему вы клоните, Дживс. У него нет, а у меня есть?

— Вот именно, сэр.

Положение более или менее разъяснилось. С фактами в руках я мог теперь оценить поступок Перси как вполне разумный. Если тебе надо раздобыть тысячу фунтов, первое условие успеха — обратись к человеку, у которого эта тысяча имеется. А Перси, несомненно, слышал от Флоренс, что у меня денег куры не клюют. Ошибка же его состояла в другом: он вообразил, что я простофиля из простофиль и швыряю крупные суммы направо и налево всем и каждому, как хлебные крошки голубям.

— Вы бы стали финансировать театральную постановку, Дживс?

— Нет, сэр.

— Вот и я тоже не стану. Я отвечу ему решительным отказом, правильно? И денежки мои останутся лежать в старом кованом сундуке, как вы считаете?

— Я бы, безусловно, поддержал такое решение, сэр.

— Так и сделаем. Пошлем Перси подальше. Пусть выкусит. А теперь к более насущному делу. Пока я одеваюсь, не смешаете ли мне бодрящий коктейль?

— Разумеется, сэр. Мартини или мой особый?

— Второй.

Я ответил твердо и без колебаний. Дело было не только в том, что мне предстоял вечер в компании супругов, которых сама тетя Далия, прекрасно разбирающаяся в людях, определила как людей несносных. Мне необходимо было подкрепиться еще и по другой причине.

Последние дни перед возвращением Дживса я все отчетливее понимал, что наша надвигающаяся встреча лицом к лицу потребует от меня всей имеющейся в наличии твердости духа и воли к победе. Если я хочу взять верх, для этого надо пойти на все, не жалея средств.

Известно ведь, как бывает, когда два человека с сильными характерами живут бок о бок в постоянном соприкосновении, — если «соприкосновение» здесь подходящее слово. Возникают разногласия. Борьба воль. Тут и там сыплются и катятся яблоки раздора. И одно такое яблоко, как я отлично понимал, несомненно, выкатится на сцену, как только я покажусь Дживсу на глаза, — тут уж никаких мартини, при всех их бесчисленных достоинствах, не хватит на то, чтобы я мог выдержать предстоящее испытание.

Я не без волнения промокал влагу и облачался в одежды, и когда по прошествии четверти часа вошел в гостиную, не сказать чтобы весь дрожал мелкой дрожью, но определенно ощущал некоторую нервозность. Появился Дживс с бальзамом на подносе, я рванулся к стакану, точно дрессированный тюлень за куском рыбы, и осушил его, даже не пожелав Дживсу, как полагается, болячки на носу.

Эффект был волшебный. Опасливое предчувствие улетучилось, на его место пришло спокойное ощущение силы. Огонь заструился по жилам, и в одно мгновение Вустера — трепетную лань сменил Вустер — железная воля, иначе не скажешь. Что уж Дживс добавляет в эти свои зелья, я не знаю, но боевой дух они укрепляют чрезвычайно. Пробуждают в человеке тигра. Например, был случай, когда, приняв одну только дозу, я, стукнув кулаком по столу, сказал тете Агате, чтобы она перестала молоть вздор, может быть, даже вздор собачий, точно не помню.

— Превосходный напиток, удался вам как нельзя лучше, — похвалил я Дживса. — Жизнь среди креветок не испортила вам руку.

Но Дживс не ответил. Он словно онемел, и я увидел, как и предчувствовал, что взор его направлен в область моей верхней губы. Это был холодный укоризненный взор, каким человек обедающий, но не любящий живности в салате, мог бы посмотреть на обнаруженного в тарелке червяка. Я понял, что борьба воль, к которой я себя готовил, уже подняла свою грозную голову.

В гостиной нет зеркала, но если бы было, я бы увидел в нем сейчас старорежимного барона, собравшегося отчитать обслуживающий персонал, чтобы не лезли не в свое дело. Я сказал учтиво, но твердо — в таких делах учтивая твердость решает все, а я сейчас, спасибо волшебному напитку, был способен на учтивость любой степени твердости:

— Что-то привлекло ваше внимание, Дживс. У меня что, нос в саже?

Он и не подумал оттаять. Бывают мгновения, когда Дживс становится удивительно похож на строгую гувернантку. И сейчас было одно из таких мгновений.

— Нет, сэр, — ответил он, — не нос, а верхняя губа. Вы ее испачкали чем-то вроде индийской похлебки.

Я равнодушно кивнул:

— Ах да, вы, верно, имеете в виду мои усы. Вот, отрастил за время вашего отсутствия. Неплохо выглядят, вы не находите?

— Нет, сэр, не нахожу.

Я увлажнил губы волшебным напитком и любезно переспросил, чувствуя на своей стороне власть и силу:

— Вам что, не нравится?

— Нет, сэр.

— Вы не находите, что они придают мне шику? Чуточку… э-э-э… как бы это выразиться?.. чертовщинки?

— Нет, сэр.

— Вы меня огорчили и разочаровали, Дживс, — чрезвычайно учтиво говорю я, дважды прихлебнув из стакана. — Я бы еще мог вас понять, будь они пышные и с заостренными концами, как у фельдфебеля, — но ведь это лишь изящная полоска растительности, вроде той, что уже много лет завоевывает Дэвиду Нивену[5] восторг миллионов. Вы же не отшатываетесь в ужасе, когда видите на экране Дэвида Нивена, правда?

— Правда, сэр. Мистеру Нивену усы очень к лицу.

— А мои, значит, мне не к лицу?

— Нет, сэр.

Это было одно из таких мгновений, когда вдруг понимаешь, что единственный способ сохранить самоуважение — это пустить в ход бархатную длань в железной рукавице, вернее, наоборот. Слабость тут смерти подобна.

Ну то есть всему есть пределы, и притом достаточно четкие. Дживс преступил эти пределы на добрую милю с хвостиком. Я первый преклоняюсь перед его авторитетом в таких вопросах, как носки, ботинки, рубашки, шляпы и галстуки, но провалиться мне, если я допущу, чтобы он лез куда не следует и вносил правку в физиономию Бертрама Вустера.

Я допил волшебный бальзам и ровным негромким голосом произнес:

— Весьма сожалею, Дживс. Я надеялся на ваше сочувствие и поддержку, но раз уж вы не способны проявить сочувствие и оказать поддержку, ничего не поделаешь. Однако будь что будет, я не отступлюсь и сохраню статус-кво — ведь это статусы-кво сохраняют, я не ошибся? Вырастить эти усы мне стоило немалых трудов и забот, и я не собираюсь теперь рубить их под корень из-за того только, что некие предубежденные лица (кто именно, уточнять не будем) не могут оценить вещи по достоинству. J’у suis, j’y reste[6], — прибавил я, как заправский парижанин.

После такой блистательной демонстрации силы моего духа Дживсу, естественно, ничего другого не оставалось, как только сказать «Очень хорошо, сэр» или что-нибудь еще в таком духе, но получилось так, что он даже и этого сказать не успел, поскольку едва я договорил, как у входной двери раздался звонок. Дживс удалился, мерцая, и спустя мгновение, не переставая мерцать, возвратился.

— Мистер Чеддер! — объявил он.

Следом, тяжело ступая, ввалился упомянутый Чеддер по прозвищу Сыр, которого я меньше всего ожидал, да, пожалуй, и меньше всего хотел сейчас видеть.

Глава 2

Не знаю, как вам, а мне присутствие некоторых людей ужасно действует на нервы: я начинаю бессмысленно хихикать, теребить узел галстука и смущенно переминаться с ноги на ногу. Одним из таких людей раньше был для меня сэр Родерик Глоссоп, знаменитый врач психов, но потом стечение обстоятельств позволило мне проникнуть сквозь отталкивающую наружную оболочку и увидеть лучшую, более нежную сторону его натуры. Другим был Дж. Уошберн Стоукер, имевший привычку, как завзятый пират, похищать людей и затаскивать их на свою яхту, да там еще над ними измываться[7]. А третий — как раз Д’Арси Чеддер по прозвищу Сыр. Поглядите на Бертрама Вустера, когда он остается с ним с глазу на глаз, и Бертрам предстанет перед вами не в самом выгодном свете.

Учитывая, что мы с ним знакомы, как говорится, вот с этаких лет, вместе учились в начальной школе, в Итоне и в Оксфорде, нам бы полагалось быть как Дамон с этим, как его, Пифиасом. Но мы не как они, совсем даже не как они. Я, когда поминаю его в разговоре, называю его «этот чертов Сыр», а он, насколько мне известно из вполне надежных источников, не упускает случая выразить удивление, что я до сих пор на воле, а не в каком-нибудь психиатрическом заведении. При личной встрече между нами возникает некоторая натянутость и то, что Дживс именует «неполной гармонией душ».

Одна из причин этого, возможно, состоит в том, что Сыр раньше служил полицейским. Он вступил в полицейские ряды сразу по окончании университета в надежде сделать карьеру и занять высокий пост в Скотленд-Ярде, сейчас так поступают многие из общих знакомых. Сыр, правда, очень скоро сложил с себя дубинку и свисток, поскольку его дядя избрал для него другую профессию, — но знаете этих легавых: они, даже сняв мундир, все равно сохраняют полицейскую манеру смотреть на человека с подозрением — мол, где вы были в ночь на пятнадцатое июня? — и всякий раз, как мы с ним где-нибудь пересечемся, он дает мне почувствовать, что я не я, а жалкий обитатель городского дна, задержанный для допроса по делу о недавнем грабеже.

Добавьте к этому, что вышеупомянутый дядя Сыра зарабатывает на жизнь в должности судьи в одном из лондонских полицейских судов, и вам станет ясно, почему я стараюсь его избегать и по возможности обходить стороной. Здравомыслящего человека не привлекает общество бывшего фараона, у которого еще вдобавок в жилах течет судейская кровь.

Так что, когда я поднялся ему навстречу, в моем обхождении можно было бы, присмотревшись, прочесть немой вопрос: чему, мол, обязан честью? Мне и вправду было непонятно, с чего это он надумал нарушать неприкосновенность моего жилища, а нарушив, остался стоять как вкопанный, устремив на меня строгий укоризненный взгляд, словно один мой вид уже оскорбляет его лучшие чувства. Как будто я какой-то подонок, которого он застиг на месте преступления при продаже другому подонку нескольких унций кокаина.

— Хо! — произнес он, и одного этого возгласа было бы достаточно, чтобы доказать присутствующим, если бы они были, что он прослужил какое-то время в полицейских рядах. Первое, чему денежные мешки обучают своих защитников, — это восклицанию «Хо!». — Я так и думал, — продолжал он, насупив брови. — Накачиваешься коктейлями, а?

При обычных обстоятельствах я бы сейчас, конечно, начал нервно хихикать, теребить узел галстука и переминаться с ноги на ногу. Но недаром у меня в желудке еще бурлили две порции Дживсова напитка, оказывая мощное действие: я не только не дрогнул — у меня даже хватило духу одернуть Сыра и поставить его на место.

— Не понимаю вас, милейший, — холодно проговорил я. — Поправьте, если я ошибаюсь, но, по-моему, именно в это время английскому джентльмену, согласно традиции, полагается опрокинуть стаканчик. Хотите присоединиться?

Сыр скривил рот. Эти полицейские, с ними и так общаться неприятно, могли бы хоть рот не кривить.

— Нет, не хочу, — ответил он коротко и нагло. — Я своему здоровью вредить не собираюсь. Думаешь, как эти стаканчики влияют на глазомер и твердость руки? Может ли человек выбивать дубли, если он глушит себя крепкими напитками? Одно горе.

Тут мне все стало ясно: Сыр волнуется из-за первенства по «Летучим дротикам».

Ежегодные состязания по «Летучим дротикам» — одно из самых значительных спортивных событий у нас в клубе «Трутни». В сердцах сочленов пробуждается спортивный дух, все толпой ломятся в зал и, не скупясь, по десятке покупают билеты, так что в банке собираются колоссальные суммы. На этот раз билет с моим именем вытянул Сыр, а так как прошлогодний чемпион Хорас Пендлбери-Дейвенпорт ни с того ни с сего вдруг взял да женился и по настоянию жены вышел из членов клуба, а вторым в прошлом году был я, мой предстоящий выигрыш на этот раз ни у кого не вызывал сомнений. «Вустер — чистый верняк, — передавалось из уст в уста. — Он бросает, как юный бог».

Поэтому понятно, что Сыр, которому в случае удачи светило отхватить куш в пятьдесят шесть фунтов десять шиллингов, считал теперь своей главной заботой в жизни, чтобы я был в наилучшей спортивной форме. Понятно-то понятно, но от этого мне терпеть его заботу было не легче. С той минуты, как он прочел на своем билете фамилию «Вустер» и узнал, что я фаворит состязаний, он стал обращаться со мной как воспитатель в исправительном заведении для малолетних преступников, которому поручено следить за самым многообещающим из молодых дарований. Он завел привычку возникать в клубе у моего столика, принюхиваться и устремлять на меня укоризненный взор, сопровождая его свистящим вздохом негодования. И вот теперь то же самое он проделывал у меня в доме. Это похуже, чем снова оказаться ребенком в костюмчике маленького лорда Фаунтлероя и при локончиках, рядом с неотступно бдительной, зоркой няней, не спускающей с тебя ястребиных глаз.

Я уже собрался было высказать ему свое неудовольствие в связи с этими преследованиями, но Сыр продолжил в прежнем наступательном духе.

— Я пришел к тебе, Вустер, для серьезного разговора, — произнес он, свирепо нахмурив брови. — Меня поражает твое легкомысленное и наплевательское отношение к предстоящему турниру. Ты не прилагаешь ни малейших стараний, чтобы обеспечить себе победу, когда придет решающий день. Старая история. Ты слишком самоуверен. Клубные болваны нашептали тебе, что ты непременно выиграешь, ты и рот разинул. Так вот, имей в виду, что напрасно тебе все представляется в таком розовом свете. Я сегодня заезжал в клуб, и там у доски тренировался Фредди Уиджен, да так здорово, что у всех присутствовавших глаза на лоб полезли. Меткость потрясающая.

Я отмахнулся и выше вскинул голову. Можно даже сказать, что я взвился на дыбы. Уж очень больно он ранил мое самолюбие.

— Тю! — презрительно произнес я.

— Что-что?

— Я сказал «Тю!» по адресу Фредди Уиджена. Знаю я, что он собой представляет. Любит покрасоваться, но стабильности никакой. Фредди будет ничтожнее пыли под колесами моей колесницы[8].

— Это по-твоему. Ты слишком самоуверен, как я уже сказал. Фредди очень опасный соперник, можешь мне поверить. Я узнал, что он уже несколько недель соблюдает строгий режим и усиленно тренируется. Бросил курить. По утрам принимает холодные ванны. А ты вот принимал сегодня утром холодную ванну?

— Еще чего. А горячий кран, по-твоему, зачем?

— Делаешь перед завтраком шведскую гимнастику?

— Да никогда в жизни. Я считаю, пусть шведы сами делают свою гимнастику.

— То-то и оно, — горько вздохнул Сыр. — А ты только и знаешь, что шуметь, пьянствовать да объедаться. Мне сказали, что ты вчера был на пирушке у Китекэта Поттера-Перебрайта. Небось притащился домой в четвертом часу, перебудив пьяным гоготом весь квартал.

Я в негодовании вздернул бровь. Полицейское преследование становилось невыносимым.

— Вы что же, констебль, хотите, чтобы я не участвовал в проводах моего друга детства, который через день или два отбывает в Голливуд и, возможно, на протяжении многих лет будет отрезан от цивилизации? Китекэт был бы ранен в самое сердце, если бы я манкировал. И час был не четвертый, а всего половина третьего.

— Ты там пил?

— Отхлебнул какой-то пустячный глоточек.

— А курил?

— Выкурил одну пустячную сигару.

— Не верю. Держу пари, — грозно произнес Сыр и еще свирепее нахмурил брови, — что на самом деле ты пал ниже твари полевой, на самом деле ты там вчера буянил, как матрос в марсельской харчевне, а судя по тому, что сейчас у тебя на шее болтается белая бабочка, а брюхо стягивает белый жилет, ты опять намылился ехать на очередную безобразную оргию.

Я беззвучно горестно рассмеялся, как я умею:

— Оргию, как бы не так! Я сегодня угощаю ужином знакомых моей тетки Далии, и она меня строжайше предупредила, чтобы я даже не помышлял о выпивке, потому что мои гости — люди из принципа непьющие, и наполнять пиршественную чашу придется лишь лимонадом, оранжадом или ячменным отваром. Вот и вся твоя безобразная оргия.

Это известие, как я и ожидал, подействовало на Сыра пацифически, если можно так сказать. Он не сделался добродушным, это было выше его возможностей, но подобрел, насколько мог. Он даже почти улыбнулся.

— Отлично, — сказал он. — Превосходно.

— Рад доставить тебе удовольствие. Ну ладно. Пока.

— Совершенно непьющие, а? Да, это замечательно. Но смотри, не ешь жирного и острого и обязательно пораньше ложись спать. Что ты сказал?

— Я сказал: «Пока». Ты ведь, конечно, торопишься?

— Я никуда не тороплюсь. — Он посмотрел на часы. — Почему, черт возьми, женщины всегда опаздывают? — В его голосе послышалось раздражение. — Ей уже давно пора быть здесь. Я ей сто раз повторил, что дядя Джо особенно свирепеет, если его заставляют дожидаться супа.

Неожиданное вторжение женского мотива меня озадачило.

— Кто это «она»?

— Флоренс. Мы с ней должны встретиться у тебя. И поедем ужинать к моему дяде.

— Понял. Ну что ж. Значит, среди нас с минуты на минуту появится Флоренс? Великолепно, великолепно.

Я произнес эти слова с чувством, стараясь добавить в нашу беседу немного тепла. И сразу же пожалел об этом, потому что Сыр задергался, затрясся, как паркинсоник, и устремил на меня пронизывающий взгляд. Я понял, что мы вступили на опасную почву. И без того деликатная ситуация заметно осложнилась.

Одной из причин, затрудняющих поддержание между мною и Дж. Д’Арси Чеддером безоблачно дружеских отношений, является то обстоятельство, что сравнительно недавно меня угораздило затесаться в его любовные дела. Однажды, разозлившись на какое-то его насмешливое замечание насчет современной просвещенной мысли, при том что к современной просвещенной мысли она питает самую страстную привязанность, его нареченная Флоренс моментально дала ему отставку и — совершенно не по моей вине, просто ей так захотелось — взяла и обручилась со мной. Из-за этого Сыр, человек вулканических страстей, во всеуслышание выразил намерение разорвать меня на куски и сплясать чечетку на моих останках. А также растереть мне рожу в гоголь-моголь и размазать в виде масла по всему Вест-Энду.

По счастью, до этой ужасной крайности дело не дошло, так как любовь успела вернуться к исполнению своих обязанностей, моя кандидатура была вычеркнута и опасность миновала, но Сыр так до конца и не изжил последствия этого тягостного переживания. Зеленоглазое чудовище постоянно обреталось у него под рукой, готовое по первому знаку включиться в работу, и я у него проходил под рубрикой «змеи подколодной, за которой нужен глаз да глаз».

Так что хоть мне и было немного не по себе, но меня не удивил ни его пронизывающий взгляд, ни сиплый рык, похожий на ворчание бенгальского тигра над телом поселянина, которым он намерен позавтракать.

— Что значит — великолепно? Тебе так не терпится с ней увидеться?

Вижу, тут требуется действовать тактично.

— Не то что не терпится, — говорю. — Это слишком сильно сказано. Но мне хочется услышать ее мнение по поводу вот моих усов. Она девица со вкусом, и я готов подчиниться ее суду. Как раз перед твоим приходом Дживс подверг их сокрушительной критике, и я немного засомневался. А кстати, что ты думаешь о моих усах?

— Я считаю, что это уродство.

— Уродство?

— Безобразие. Ты похож с ними на хориста из бродячей труппы. Так Дживсу, ты говоришь, они не нравятся?

— Похоже, что нет.

— Значит, ты их сбреешь? Слава богу.

Я насторожился. Я решительно возражаю против распространенного в кругу моих знакомых мнения, будто я в моем доме играю подчиненную роль и вообще что Дживс скажет, то и делаю.

— Только через мой труп! Они останутся там, где растут. А Дживсу — фига, если позволительно так выразиться.

Сыр пожал плечами:

— Дело твое. Если ты не против служить всеобщим пугалом…

Я насторожился еще больше:

— Ты сказал — пугалом?

— Именно.

— Ах вот, значит, как? — парировал я, и, если бы на этом месте нас не прервали, возможно, что дальнейшее объяснение между нами приняло бы более острый оборот — ведь я все еще находился под действием волшебного напитка и не склонен был терпеть дерзости. Но не успел я сказать ему, что он тупица и осел, неспособный оценить красоту и своеобразие, даже если ему преподнести их на шампуре, как раздался звонок в дверь, и Дживс объявил о приходе Флоренс.

Глава 3

Мне сейчас пришло в голову, что, набрасывая, если помните, в самом начале этого повествования портрет Флоренс Крэй, я, кажется, допустил ошибку, и вы получили о ней не совсем верное представление.

Узнав, что она девица образованная, пишет романы и водит дружбу с высоколобыми обитателями Блумсбери, вы, наверно, представили себе ее в виде пухлой коротышки с чернильной кляксой на подбородке, как сейчас модно у интеллигенции женского пола.

Но это очень далеко от истины. Она девушка рослая, стройная, красивая, у нее потрясающий профиль и пышные платиново-белокурые волосы, с такой внешностью вполне можно было бы претендовать на место первой звезды в гареме какого-нибудь султана из высшего класса. Я знал крепких мужчин, которых с первого взгляда сражала ее красота, а заезжие американцы почти всегда провожают ее одобрительным свистом, стоит ей выйти из дому на прогулку.

Она жизнерадостно влетела в гостиную, вся разодетая в пух и прах, но Сыр при ее появлении холодно посмотрел на часы.

— Наконец-то, — произнес он хамским тоном. — Я вас давно жду. Очевидно, вы забыли, что с дядей Джо случается родимчик, если его заставят дожидаться супа.

Я ожидал, что сейчас ему достанется за этот тон, так как Флоренс, я знал, девица с норовом. Но она пропустила его упрек мимо ушей, и я увидел, что ее блестящие карие глаза направлены на меня, притом с каким-то странно восторженным выражением. Может быть, вам случалось видеть, как девочки подросткового возраста взирают в кинотеатре на Хамфри Богарта? Так вот, нечто подобное было в обращенном на меня взоре Флоренс. Ну, прямо картина «Душа пробуждается», если вы знаете, что я имею в виду.

— Берти! — взвизгнула она, затрепетав вся от бушприта до кормы. — Усы! Какая прелесть! Что же вы столько лет прятали их от нас? Это изумительно. Они придают вам шикарный вид. Совершенно другой человек.

На злосчастную растительность у меня под носом за последнее время было выплеснуто столько беспросветной хулы, что, казалось бы, эти девичьи восторги должны были бы согреть мне душу. Конечно, живешь, как говорится, ради искусства, а хвала и клевета публики — это дело десятое, и так далее, но все-таки приятно обзавестись одобрительным отзывом, который можно наклеить к себе в альбом, — вы согласны? Однако же я остался холоден, особенно в области пяток. Глаза мои сами собой скосились на Сыра — я хотел проверить, как он к этой хвале относится, и с тревогой убедился, что относится он довольно плохо.

Досада — вот слово, которое вертелось у меня на языке. Сыра явно разбирала досада, словно он за обедом в ресторане раскусил тухлую устрицу. И честно сказать, я его не виню. Когда любимая девушка у тебя на глазах ласково треплет по щеке другого мужчину, да еще пожирает его вытаращенными от восторга глазами, всякий жених от такого зрелища может взбелениться. А Сыр, как я уже говорил, даст фору любому Отелло.

Было ясно, что надо немедленно принимать меры, иначе разбушуются жуткие страсти, поэтому я поспешил перевести разговор на другую тему.

— Расскажи-ка мне, Сыр, подробнее про своего дядю, — попросил я. — Он, значит, любит супы? Неравнодушен к бульонам?

Но Сыр только фыркнул в ответ, как боров, недовольный своим рационом, и я еще раз сменил тему.

— А что слышно с вашей «Спинолой»? — обратился я к Флоренс. — По-прежнему идет нарасхват?

Тут я попал в точку. Флоренс просияла:

— Да, успех огромный. Готовят второе издание.

— Замечательно.

— А вы знаете, что ее переработали в пьесу?

— Вот как? Ах да. Слышал.

— Вы знакомы с Перси Горринджем?

Я поморщился. Поскольку в мои планы входило до наступления вечера нанести Перси жестокий удар решительным и безоговорочным отказом, я предпочел бы пока о нем не поминать. Я ответил, что имя вроде бы знакомое, возможно, где-то в связи с чем-то я его слыхал.

— Это он сделал переработку. Получилось просто великолепно.

В этом месте Чеддер по прозвищу Сыр, у которого, по-видимому, аллергия на Горринджей, опять неприлично зарычал. У Сыра есть две привычки, которые я не терплю: во-первых, к месту и не к месту произносить «Хо!», а во-вторых, под наплывом чувств издавать горлом какой-то смачный хриплый звук, как будто бизон вытаскивает ногу из болотной трясины.

— У нас уже есть режиссер, который будет ее ставить, он собрал труппу и распределил роли, но возникло досадное затруднение.

— Неужели?

— Да. Один из спонсоров нас подвел, и теперь нам нужно раздобыть еще тысячу фунтов. Но все будет хорошо. Перси уверяет, что деньги он достанет.

И снова я поморщился, а Сыр зарычал. Сравнивать один рык с другим трудно, но мне показалось, что второй его рык был все же несколько оскорбительнее первого.

— Эта козявка? — произнес он. — Да ему не добыть и шестипенсовика.

Такие речи, разумеется, означают объявление войны. У Флоренс сверкнули глаза.

— Я не позволю вам называть Перси козявкой. Он очень привлекательный и умный.

— Кто это сказал?

— Я говорю.

— Хо! Привлекательный, а? Кого же он привлекает?

— Кого привлекает, не имеет значения.

— Назовите трех человек, которых он привлек. Да еще умный? У него хватит ума разве что разинуть рот при приеме пищи, но не более того. Безмозглая горгулья.

— Никакая он не горгулья.

— Самая настоящая горгулья. Вы что, можете, глядя мне в глаза, отрицать, что он носит короткие бачки?

— Почему бы ему не носить короткие бачки?

— Еще бы ему их не носить, если он козявка.

— Позвольте сказать вам, что…

— Да ладно, пошли, — оборвал ее Сыр и повлек к двери, на ходу напоминая о том, что дядя Джозеф не любит, когда его заставляют дожидаться супа.

Оставшийся в одиночестве, Берти Вустер погрузился в задумчивость, опустившись на стул и закурив сигарету. Горькая дума избороздила его чело. О чем была горькая дума и почему она избороздила чело, сейчас объясню. Дело в том, что услышанный обрывок диалога между обрученными произвел на меня крайне тягостное впечатление.

Любовь — нежное растение, оно нуждается в постоянной заботе и подкормке, что невозможно, если ты рычишь на обожаемый предмет и обзываешь ее приятелей козявками. У меня возникло опасение, что ось Чеддер — Флоренс может в любой момент снова лопнуть, и кто поручится в этом случае, что последняя, вырвавшись на волю, не вздумает вторично объединиться со мной? Я хорошо помню, как было дело в прошлый раз, а, как говорится, обжегшийся на молоке куста боится.

Понимаете, беда Флоренс в том, что, будучи, бесспорно, как я уже упоминал, совсем недурна собой, и вообще с таким профилем ее вполне можно на стенку прикнопить, она в то же время, как я тоже отмечал выше, интеллектуальна до мозга костей, а от девиц такого типа простым смертным вроде меня лучше держаться на расстоянии пушечного выстрела.

Эти мозговитые серьезные барышни с так называемым сильным характером, им бы только дорваться до вашей души — они тут же пристраиваются сзади и давай толкать. Едва вытряхнут на скорую руку рис из прически по завершении брачной церемонии — и прямо в автомобиле, увозящем в свадебное путешествие, принимаются, закатав рукава, совершенствовать своего спутника жизни. А я лично если чего не выношу, так это когда меня совершенствуют. Несмотря на критику с разных сторон — например, со стороны тети Агаты, — мне самому Б. Вустер нравится такой, какой есть. Оставьте его в покое, говорю я. Не пытайтесь его переделать, а то улетучится весь аромат.

Даже когда мы были просто помолвлены, помню, эта особа вырвала у меня из рук недурной мистический триллер и взамен потребовала, чтобы я прочел совершенно жуткое сочинение какого-то типа по фамилии Толстой. А что могло ждать меня после того, как священник сделает свое дело и она получит законное право «свести седину мою с горестью во гроб»[9], — и вообразить невозможно. Так что, когда еще немного погодя Бертрам Вустер надел шляпу и легкое пальто и отправился в «Савой» кормить Троттеров, сердце у него сжималось от дурного предчувствия.

Как я и думал, пиршество наше не подняло мне настроения. Тетя Далия не погрешила против истины, назвав моих сотрапезников несносными типами чистой воды. Л. Дж. Троттер оказался человечком с лицом хорька. Он на протяжении всего ужина не вымолвил практически ни слова, поскольку чуть только он пробовал что-нибудь сказать, как обожаемая его половина затыкала ему рот; а миссис Троттер предстала передо мной могучей бабищей с крючковатым носом, она, не умолкая, трещала весь вечер, главным образом про какую-то нехорошую женщину по фамилии Бленкинсоп.

И все, что можно было этому противопоставить, — это остаточное действие Дживсова бальзама. Я испытал огромное облегчение, когда Троттеры наконец со мной разлучились и я направился к «Трутням», чтобы спешно подкрепиться.

В клубе было пустовато — по обычаю, чуть ли не все сочлены после ужина ушли в мюзик-холл, и я оказался один в курительной комнате. Без преувеличений скажу, что не прошло и пяти минут, как я уже сидел в кресле с сигаретой в зубах и с полным стаканом на подлокотнике и наслаждался глубоким покоем. Натянутые нервы расслабли. Истерзанная душа отдыхала.

Разумеется, долго так продолжаться не могло. Затишья в битве жизни всегда мимолетны. Настал миг, когда у меня возникло зловещее ощущение, что я не один, и, оглянувшись, я оказался лицом к лицу с Дж. Д’Арси Чеддером.

Глава 4

Мне бы, должно быть, раньше надо было уточнить, что Чеддер по прозвищу Сыр с колыбели посвятил себя водному спорту. Он распоряжался командой гребцов в Итоне и четыре года сидел на веслах, когда уже был в Оксфорде. Он и теперь каждое лето в дни Хенлейнской регаты исчезает из Лондона и с упоением обливается потом, защищая спортивную честь гребного клуба «Леандр». Если судьба когда-нибудь забросит его в Нью-Йорк, я не сомневаюсь, что он там угрохает целое состояние, катаясь в лодке по пруду в Центральном парке, где берут по 25 центов с носа. Без весла в руке он не бывает почти никогда.

Ну и понятно, вести образ жизни галерного раба и не нарастить при этом бицепсы и трицепсы невозможно, так что в конце концов Сыр сделался настоящим чудо-богатырем — широкая грудь колесом, могучие плечи тверды как камень. Я помню, Дживс как-то упоминал одного своего знакомого, обладавшего силой десятерых. Вот и о Сыре можно так сказать. У него вид настоящего чемпиона по борьбе без правил.

При моих широких взглядах не приходится специально оговаривать, что люди бывают разные и всякие, до последнего времени я к его мясистости относился вполне терпимо и доброжелательно. Я считаю, хочешь быть мясистым — будь им, и помогай тебе бог. Но в данную минуту мне не нравилось, что у него не только мускулатура выпирает во все стороны, но еще и взгляд устремлен на меня с самым зловещим выражением, словно он вышел тайно на тропу войны и рыщет, кого бы убить. Сыра что-то явно беспокоило, и не будет преувеличением сказать, что, заглянув ему в глаза, я как сидел в кресле, так прямо и съежился.

Очевидно, решил я, он разозлился из-за напитка, которым я восстанавливаю растраченные силы, и уже хотел было ему объяснить, что делаю это исключительно в целебных целях, по рекомендации одного видного медицинского светила с Харли-стрит, но тут он заговорил.

— Никак не могу принять окончательное решение, — проговорил он.

— Решение о чем, Сыр?

— Сломать ли тебе, к чертовой бабушке, шею или не сломать?

Я съежился еще немножко больше. Сидишь тут в пустой курительной комнате один на один с маньяком-убийцей. Психов, страдающих манией убийства, я особенно недолюбливаю, тем более таких, у которых обхват грудной клетки — сорок четыре дюйма[10] и бицепсы соответствующей толщины. Смотрю, у него еще и пальцы подергиваются — тоже дурной знак. «О, кто бы дал мне крылья, как у голубя!»[11] — эти слова в точности передают мои тогдашние чувства. На пальцы Сыра я старался не смотреть.

— Сломать мне, к чертовой бабушке, шею? — переспросил я, надеясь на разъяснение. — Но почему?

— А ты не знаешь?

— Понятия не имею.

— Хо!

На этом месте Сыр временно умолк, чтобы изгнать муху, которая по пути завернула к нам в окно и застряла у него в голосовых связках. Откашлявшись, он продолжил:

— Вустер!

— Я тут, старина.

— Вустер, — повторил Сыр, и если он не заскрежетал зубами, то я уж и не знаю, как ими скрежещут. — Что было у тебя на уме, когда ты отпускал усы? Зачем ты их отрастил?

— М-да, непростой вопрос. Бывает, вдруг накатывает на человека. — Я почесал подбородок. — Наверно, мне подумалось, что с усами будет веселее.

— А не было ли у тебя задней мысли? Не служат ли они частью твоего коварного плана похитить у меня Флоренс?

— Мой дорогой Сыр!

— На мой взгляд, все это довольно подозрительно. Ты знаешь, что произошло, когда мы вышли от дяди Джо?

— К сожалению, нет. Я в тех местах почти не бываю.

Сыр снова скрипнул зубами:

— Сейчас я тебе расскажу. Я отвез Флоренс в такси домой, и всю дорогу она восторгалась твоими усами. Противно было слушать.

Я хотел было тут ввернуть, что, мол, девицы на то и девицы, чтобы постоянно чем-нибудь восторгаться, но потом раздумал.

— Когда мы доехали до ее подъезда, я расплатился с шофером, оборачиваюсь — а она смотрит на меня как-то по-особенному пристально, приглядывается то с одного боку, то с другого, то так, то этак.

— Тебе, конечно, было приятно?

— Замолчи и не перебивай.

— Пожалуйста. Я просто хотел сказать, что такое внимание лестно.

Он задумался. Что бы там между ними ни произошло, похоже, вспоминать об этом свидании ему было трудно.

— А потом… — проговорил было Сыр и снова смолк, борясь с волнением. — Потом, — повторил он, когда дар речи к нему вернулся, — она высказала желание, чтобы я тоже отпустил усы. Говорит — я воспроизвожу дословно, — что, мол, когда у мужчины лицо большое и красное и голова как тыква, небольшое затемнение на уровне верхней губы способно делать чудеса, нарушая монотонность. Как по-твоему, Вустер, у меня голова как тыква?

— Вовсе нет, старина.

— Не похожа на тыкву?

— Нет, на тыкву не похожа. Может быть, есть что-то от купола Святого Павла, это да.

— А вот она сравнила ее с тыквой и сказала, что если поместить посредине усы щеточкой, уличному движению и пешеходам от этого будет большое облегчение. Она помешалась. Я носил усы на последнем курсе в Оксфорде, и вид был ужасный. Почти как у тебя сейчас. Усы, каррамба! — буркнул Сыр, и я очень удивился. Вот уж не думал, что он знает такие слова. — «Да я бы для родного дедушки на смертном одре, — ответил я ей, — не стал бы отпускать усы, как он меня ни умоляй. С усами у меня был бы идиотский вид». А она мне на это: «У вас без усов идиотский вид». «Ах вот как?» — спрашиваю. А она мне: «Вот так». «Да?» — это я ей. «Да» — это она мне. Я тогда сказал: «Хо!» А она мне на это: «Сами вы хо!»

Если бы она еще сказала: «Хо с присыпкой», — получилось бы, конечно, сильнее, но должен признать, что ее пас на этом отрезке диалога произвел на меня впечатление. В нем, на мой взгляд, была и резкость, и сила удара. Девушки, должно быть, обучаются этому в выпускных классах. Да притом еще, не забудем, Флоренс последнее время вращалась в богемных кругах — в живописных мастерских Челси, в интеллигентских квартирах Блумсбери и тому подобных местах, а уж там умеют отбрить как нигде.

— Так что вот, — заключил Сыр Чеддер, немного помолчав, — слово за слово, пошли в ход резкие выражения, оглянуться не успели — а уже она отдает мне кольцо и заявляет, что будет рада при первой моей возможности получить назад свои письма.

Я горестно поцокал языком. Но он раздраженным тоном попросил, чтобы я не цокал, и я перестал, объяснив, что цокал исключительно потому, что его трагический рассказ меня глубоко тронул.

— У меня сердце сжимается от сострадания, — сказал я.

— Ах, сжимается?

— Безмерно.

— Хо!

— Ты что, сомневаешься в моем сочувствии?

— Еще как сомневаюсь, черт подери. Я же тебе сказал, что обдумываю решение, и решить мне надо вот что: знал ты заранее, что произойдет? Предвидел своим дьявольски хитрым умом, как обернутся события, если ты отрастишь усы и покажешься в них Флоренс?

Я попробовал издать веселый смешок, но, знаете, эти веселые смешки, они не всегда получаются, когда тебе надо. Этот смешок даже на мой собственный слух больше походил на хрип.

— Ну что? Прав я? Такую мысль ты держал в своем дьявольски хитром уме?

— Вовсе нет. И кстати сказать, я не обладаю дьявольски хитрым умом.

— Зато Дживс обладает. Возможно, замысел принадлежит ему. Признайся, это Дживс подстроил мне ловушку?

— Мой милый! Дживс не строит ловушек. Он счел бы это для себя непозволительной вольностью. И к тому же, как я тебе уже говорил, он возглавляет общественное движение против моих усов.

— М-м-м, пожалуй. Да, я склонен снять с него обвинение в соучастии. Улики говорят, что ты сам это придумал.

— Что еще за улики?

— Когда я сидел у тебя и сказал, что должна прийти Флоренс, случилась одна многозначительная вещь: ты просиял.

— Ничего я не сиял.

— Это уж извини. Я прекрасно разбираюсь, когда человек сияет, а когда нет. Твое лицо было для меня как открытая книга. «Настал ответственный момент, — говорил ты себе. — Сейчас она их увидит».

— Ничего подобного. Если я и просиял, в чем я очень сомневаюсь, то разве, может быть, из тех соображений, что, как только она появится, ты наконец уберешься.

— Ты хотел, чтобы я убрался?

— Да, хотел. Ты занимал место, которое мне было нужно для других целей.

Это был вполне убедительный ответ, я видел, что Сыр заколебался. Он провел по лбу своей мясистой лапой, искореженной гребным спортом.

— Это надо будет обдумать. Да-да, надо будет обдумать.

— Вот и отправляйся прямо сейчас и начинай обдумывать не откладывая, мой тебе совет.

— Так и сделаю. Буду думать, соблюдая полнейшее беспристрастие, взвешивая то и это. Но если мои подозрения окажутся справедливы, уж я знаю, как поступить.

С этими грозными словами Сыр удалился, оставив меня с довольно основательно поникшей головой. Когда тип с таким взрывчатым нравом, как Сыр Чеддер, заберет в башку, что ты ставишь на него ловушки, дело может кончиться любым побоищем и кровопролитием; но мало этого — у меня еще мурашки по коже бежали от сознания, что Флоренс опять рыщет на свободе. Я с тяжелым сердцем допил виски с содовой и поплелся домой. Внутренний голос шептал мне: «Да, брат Вустер, дела принимают опасный оборот».

Когда я вошел, Дживс разговаривал по телефону.

— Весьма сожалею, — отвечал он в трубку, и я обратил внимание на то, что говорит он учтиво, но твердо, совсем как я во время нашего с ним давешнего объяснения. — Нет-нет, прошу вас, дальнейшие объяснения бесполезны. Боюсь, что вам придется принять мой ответ как окончательный. Всего вам наилучшего.

Так как он не вставлял в свою речь на каждом третьем слове «сэр», я понял, что на проводе кто-то из его приятелей, хотя, судя по тону, не тот, у кого сила десятерых.

— Что это было, Дживс? — поинтересовался я. — Небольшая ссора между друзьями-соклубниками?

— Нет, сэр. Я разговаривал с мистером Перси Горринджем. Он позвонил незадолго до вашего прихода. А я притворился, что я — это вы, и уведомил его, что его просьба о тысяче фунтов невыполнима. Я надеялся этим избавить вас от неловкости личного отказа.

Признаюсь, я был тронут. После того как я одержал над ним верх в поединке воль, он вполне мог разобидеться и пренебречь своим долгом феодальной верности молодому хозяину. Но Дживс и я, хотя можем в чем-то не соглашаться, например по вопросу об усах, однако никогда не допустим, чтобы наше разногласие перешло границы.

— Благодарю вас, Дживс.

— Не стоит благодарности, сэр.

— Удачно вышло, что вы успели вернуться домой и оказались в нужную минуту на посту. Приятно провели время в своем клубе?

— Вполне, сэр.

— А вот я в своем — не очень.

— Неужели, сэр?

— Встретил там Сыра Чеддера в дурном настроении. Расскажите мне, Дживс, как вы проводите время в «Ганимеде».

— Многие члены клуба, сэр, садятся честь по чести играть в бридж. Ведутся также весьма увлекательные разговоры. А если кому желательно позабавиться, всегда есть клубные книги.

— Клубные… А, ну да, я помню.

Вы, надеюсь, тоже помните, если вам довелось находиться поблизости, когда я излагал события в Тотли-Тауэрс, загородном доме сэра Уоткина Бассета, где мне удалось с помощью этой клубной книги одолеть силы тьмы в лице Родерика Спода.

Согласно пункту одиннадцатому «Правил», если вы не забыли, члены клуба «Ганимед» обязаны записывать в особую книгу интимные сведения о своих работодателях. Так вот, из клубной книги стало известно, что Спод, самодеятельный диктатор-любитель и главарь банды черноштанников, которые ходили в широких черных трусах и орали «Хайль, Спод!», этот самый Спод, оказывается, кроме того, еще втихую шьет дамское исподнее белье на своей фирме под названием «Сестры Юлейлии». Вооруженный таким знанием, я, разумеется, без труда низвел его в разряд третьестепенной державы. Диктаторам неинтересно, чтобы о них распространялись подобные сведения.

Однако хотя в тот раз клубная книга и сослужила мне добрую службу, я вообще-то ее не одобряю. В моей жизни мало ли что случалось, и разве приятно сознавать, что всякие происшествия и эпизоды, которые я хотел бы похоронить в пучине забвения, теперь служат ежедневной забавой сборищу лакеев и дворецких?

— Вы не могли бы, Дживс, вырвать из вашей клубной книги материалы о Вустере?

— Боюсь, что нет, сэр.

— В них содержится много взрывчатого материала.

— Ваша правда, сэр.

— Что, если они станут достоянием гласности и дойдет до тети Агаты?

— На этот счет вы можете не беспокоиться, сэр. Каждый член клуба полностью сознает, что строжайшее соблюдение тайны — это sine qua non.

— И все-таки мне бы спокойнее жилось, если бы этот лист…

— Эти одиннадцать листов, сэр.

— …если бы эти одиннадцать листов были преданы огню. — Тут меня вдруг осенила одна мысль. — А про Сыра Чеддера у вас в книге что-нибудь есть?

— Кое-что имеется, сэр.

— Дискредитирующее?

— В сущности, нет, сэр. Его личный лакей всего лишь сообщает, что у него привычка в волнении восклицать «Хо!», а также по утрам перед завтраком нагишом делать шведскую гимнастику.

Я вздохнул. Я вообще-то и не надеялся, но все-таки жаль. Я всегда считал — и, по-моему, справедливо, — что в затруднительном положении ничто так не помогает, как небольшая порция своевременного и меткого шантажа. Как славно было бы, например, явиться к Дж. Д’Арси Чеддеру и сказать: «Слушай, Сыр, мне известна твоя тайна», — и он бы тут же, у меня на глазах, сник. Но на какой успех можно рассчитывать, когда шантажируемая сторона только в том и виновата, что восклицает «Хо!» и скручивается в узел, прежде чем приступить к яичнице с беконом? Было очевидно, что мне не добиться против Сыра того морального триумфа, какой я стяжал в борьбе с Родериком Сподом.

— Ну ладно, — смирился я. — Раз так, значит, так, верно?

— Судя по всему, да, сэр.

— Ничего не остается, кроме как держать выше голову и покрепче сжать зубы. Пожалуй, пойду лягу и прихвачу с собой душеспасительную книгу. Вы читали «Загадку красного рака», сочинение Рекса Уэста?

— Нет, сэр, не имел удовольствия. И прошу прощения, сэр, забыл сказать: незадолго перед вашим приходом звонила леди Флоренс Крэй. Ее милость велела передать, что будет рада, если вы ей позвоните. Сейчас я наберу ее номер, сэр.

Я удивился. В чем дело? Конечно, нет причины, почему бы ей не попросить, чтобы я ей позвонил. Но с другой стороны, зачем?

— Что ей надо, она не сказала?

— Нет, сэр.

— Странно, Дживс.

— Да, сэр… Одну минуту, миледи. Мистер Вустер у телефона.

Я взял у него трубку и сказал «Алло!».

— Берти?

— Он самый.

— Надеюсь, вы еще не легли спать?

— Нет-нет, что вы.

— Я так и думала. Берти, вы не окажете мне услугу? Я хочу, чтобы вы повезли меня сегодня в ночной клуб.

— Куда?

— В какой-нибудь ночной клуб. В заведение низкого пошиба. Дешевое и малоприличное. Мне нужно для книги, которую я пишу. Чтобы передать атмосферу.

— О! А! — Я понял, о чем она. В атмосферах я разбираюсь. Жена Бинго Литтла, известная романистка Рози М. Бэнкс, на атмосферах собаку съела, мне сам Бинго говорил. Она часто посылает его в разные злачные места, чтобы он записал свои наблюдения, что там и как, а она потом это использует в качестве горючего для очередной главы. Судя по всему, если ты сочиняешь романы, надо подбирать правильную атмосферу, иначе читающая публика примется присылать ругательные письма, начинающиеся словами: «Дорогая мадам, известно ли вам, что?..» — Вы пишете про ночные клубы?

— Да. Я как раз остановилась на том месте, где мой герой приезжает в ночной клуб, но я в этих заведениях никогда не бывала, а только в респектабельных, которые посещают наши знакомые, но это совсем не то, нужно что-то более… как бы сказать…

— Что-нибудь побойчее?

— Да, побойчее.

— Вы хотите поехать сегодня?

— У меня нет выбора. Завтра я уезжаю в Бринкли.

— Погостить у тети Далии?

— Да. Ну так как, вы сможете?

— Вполне. Буду рад.

— Отлично. Меня должен был отвезти Д’Арси Чеддер, — добавила Флоренс, и я услышал в ее голосе нечто стальное и брезгливое, — но оказалось, что он занят. Вот мне и пришлось обратиться к вам.

Это можно было бы сказать и потактичнее, подумалось мне, но я не стал вдаваться.

— Договорились. Я заеду за вами в половине двенадцатого.

Вы удивлены? Вы говорите себе: «Но как же так? Что такое, Вустер?» — недоумевая, почему я ввязываюсь в ситуацию, от которой должен бы бежать как от огня? Но на это у меня есть готовый ответ.

Понимаете ли, мой быстрый ум моментально сообразил, что тут я, возможно, извлеку для себя некоторую выгоду. Накормлю ее, напою, глядишь, она и смягчится, и тогда, кто знает, не исключено, что мне удастся помирить ее с кисломолочным продуктом по фамилии Чеддер, с которым она до сих пор предполагала пойти к алтарю, а я таким образом отведу от себя угрозу, постоянно чернеющую на вустеровском горизонте, пока данная особа на свободе. Тут понадобится, я считал, только несколько сердечных слов от сочувствующего бывалого человека, а их в моем распоряжении сколько угодно.

— Дживс, — сказал я, — я опять ухожу. И значит, дочитывание «Загадки красного рака» придется отложить, но тут уж ничего не поделаешь. На самом-то деле я уже, кажется, разгадал эту загадку. Или я очень глубоко заблуждаюсь, или же прихлопнул сэра Юстаса Уиллоуби, баронета, его дворецкий.

— Вот как, сэр?

— К такому выводу я пришел, перебрав улики. Все эти попытки бросить тень подозрения на священника меня не обманули ни на минуту. Позвоните-ка в «Пеструю устрицу» и закажите столик на мое имя, ладно?

— Не слишком близко к оркестру, сэр?

— Вот именно, Дживс, вы правы, как всегда. Не слишком близко к оркестру.

Глава 5

Уж не знаю почему, но в последнее время в ночные клубы меня не особенно тянет. Видно, старость, что ли, подкрадывается. Но я все-таки еще сохраняю членство в некоторых из них, включая «Пеструю устрицу», где я велел Дживсу заказать мне столик.

У этого заведения жизнь была неспокойная. Время от времени мне приходили от его владельцев вежливые уведомления о том, что они в очередной раз сменили название и адрес. Пережив облаву в качестве «Сырного духа», клуб стал называться «Замороженным лимитом», подвергся бандитскому налету, после чего бесстрашно поднял над входом знамя со странным девизом[12] «Удивленная креветка», а уж оттуда до «Пестрой устрицы» было, конечно, рукой подать. В дни моей пылкой юности я провел немало приятных вечеров в стенах этого заведения под разными вывесками, и мне подумалось, что, если оно хоть отчасти сохранило прежнюю форму, это как раз то, что нужно Флоренс. Мне оно запомнилось именно своей пестротой. Оттого, вероятно, оно так притягивало и бандитов, и полицейских.

В половине двенадцатого я заехал за Флоренс. Она вышла ко мне какая-то хмурая, губы поджаты, глаза устремлены в пространство и холодно поблескивают. Впрочем, так всегда бывает с людьми после бурной перебранки. Пока ехали в такси, моя дама безмолвствовала как гробница и все время постукивала ногой по полу автомобиля, из чего можно было заключить, что она думает про Сыра, с сердечной мукой или нет, я, конечно, не знаю, но думаю, что да. В «Пеструю устрицу», шествуя позади Флоренс, я вошел с оптимизмом. Похоже было, что удача обещает мне улыбнуться и я смогу смягчить Флоренс, если только буду внимателен в выборе слов и достучусь до лучшей стороны ее натуры.

Когда мы сели за столик и я огляделся, мне, признаться, подумалось, что для моих целей скорее подошло бы менее ослепительное освещение и обстановка задушевнее, если допустимо так сказать про обстановку, и даже, может быть, без такого сильного запаха копченой селедки, который стоял в помещении наподобие тумана. Но зато с эстрады, где сидели музыканты, какой-то насморочный субъект пел в микрофон нечто душещипательное, способное размягчить самое каменное сердце.

Удивительная вещь. Я знаю нескольких сочинителей душещипательных песен, это самые жизнерадостные люди из всех моих знакомых, улыбчивые, шутники, остроумцы и тому подобное. Но стоит им взять в руки перо и бумагу, и они сразу впадают в меланхолию. «Все мне грустно, все немило, ты мне сердце разбила» — в таком духе. Сегодняшний певец доносил через микрофон до всеобщего сведения, что он плачет в подушку, так как его любимая завтра выходит замуж, и главное — не за него. Это ему сильно не нравилось. Внушало беспокойство. Вдвоем с микрофоном они выжали из этого события все, что только было возможно.

Кто-нибудь другой на моем месте, наверно, воспользовался бы этим нытьем и, не откладывая, тут же перешел к делу. Но я, со свойственной мне проницательностью, сообразил, что надо выждать, пока оно сработает. Поэтому, заказав копченую селедку и бутылку чего-то, что на поверку оказалось близким подобием крысиного яда, я завел разговор на более отвлеченную тему, а именно: как продвигается новый роман? Романисты, особенно женского пола, любят оповещать людей о своих достижениях.

Флоренс сообщила мне, что роман продвигается успешно, но не быстро, она вообще из тех, кто работает медленно и вдумчиво, между абзацами долго размышляет и не жалеет усилий в поисках подходящего слова, точно выражающего то, что требуется выразить. Как Флобер, пояснила она, и я сказал, что она на верном пути. Я тоже, говорю, пользовался таким методом, когда писал статью для «Будуара».

Я имел в виду журнал для тонко воспитанных читательниц — «Будуар элегантной дамы», принадлежащий моей любезной и любимой тете Далии. Она издает его уже четвертый год, к неудовольствию своего мужа, моего дяди Тома, вынужденного платить по счетам. И по ее заказу я как-то раз написал для этого журнала статью — или материал, как говорим мы, журналисты, — на тему «Что носит хорошо одетый мужчина».

— Так вы, стало быть, завтра отбываете в Бринкли? — продолжал я разговор. — Вам там понравится. Свежий воздух, песчаные почвы, собственное водоснабжение, стряпня Анатоля и прочее.

— Да. И конечно, я буду счастлива познакомиться с Дафной Долорес Морхед.

Имя было мне не знакомо.

— Дафна Долорес Морхед?

— Романистка. Она там будет. Я в восхищении от ее книг. Да, кстати, она пишет сериал для «Будуара».

— Вот как? — Это меня заинтриговало. Всегда интересно узнать, над чем работают коллеги-писатели.

— Вашей тете это, должно быть, стало в немалую сумму. Дафна Долорес Морхед — писательница дорогая. Не помню точно, сколько она берет за тысячу слов, но что-то колоссальное.

— Выходит, тетин журнал процветает?

— Видимо, так.

Последнюю реплику Флоренс произнесла безразличным тоном, вдруг утратив всякий интерес к тетиному «Будуару». Не иначе как ее мысли вновь обратились к Сыру. Она скучливым взглядом обвела помещение. Посетителей в зале между тем прибавилось, на пространстве для танцев толкался простой народ обоего пола.

— Ну и публика! — сказала Флоренс. — Честно сказать, Берти, меня удивило, что вы посещаете такие места. Ночные клубы все наподобие этого?

Я прикинул:

— Есть похуже, есть получше. Этот, я бы сказал, средний ночной клуб. Шумновато, конечно, но вы ведь просили, чтобы заведение было побойчее.

— Я вовсе не жалуюсь. Я запишу кое-какие наблюдения. Как я себе представляю, здесь как раз такое место, куда отправился Ролло в ту ночь.

— Кто это Ролло?

— Ролло Биминстер. Герой романа.

— А, понимаю. Ну конечно. Вышел поразвлечься.

— Не поразвлечься, а он был вне себя. В отчаянии. Он лишился той, которую любил.

— Вот это да! А дальше что?

Я воодушевился. Что бы ни говорили про Бертрама Вустера, но, если мне подкинуть нужную реплику, я уж как-нибудь ее не упущу. Тут на меня можно положиться. Я откашлялся. Жареная рыба и бутылка были уже на столе. Я отправил в рот кусок рыбы и отпил содержимого бутылки. На вкус это было что-то вроде репейного масла.

— Вы меня жутко заинтересовали, — сказал я. — Он лишился, стало быть, той, которую любил?

— Она ему сказала, что не желает больше с ним ни видеться, ни разговаривать.

— Ну и ну. Тяжелое переживание. Бедняга.

— И он идет в этот злачный ночной клуб. Чтобы забыться.

— Держу пари, что это ему не удается.

— Нет, конечно. Он обводит взором весь здешний блеск и пестроту и понимает, что это все пустое. Я, пожалуй, использую для сцены в ночном клубе вон того официанта с водянистыми глазами и с фурункулом на носу, — пробормотала Флоренс, делая заметки на обороте меню.

Я плеснул себе еще глоток жидкости из бутылки, для храбрости, и набрал в грудь воздуху.

— Если он лишается той, которую любит, — тоном крупного знатока приступил я к делу, — или, обратно же, если она лишается того, кого любит, — это всегда ошибка. Не знаю, как считаете вы, но мне лично кажется, что глупо давать отставку герою своей мечты просто из-за какой-то пустячной размолвки. Поцелуйтесь, и мир, мир навсегда — вот мое мнение. Я видел сегодня вечером Чеддера в клубе «Трутни», — продолжал я, переходя на личности.

Флоренс гордо выпрямилась и сдержанно отправила в рот кусочек рыбы. А когда груз прошел в трюм и она смогла опять говорить, то холодным, металлическим голосом коротко переспросила:

— Да?

— Он был в ужасном состоянии.

— Да?

— В отчаянии. Как безумный. Обводил взглядом клубную курилку, и чувствовалось, что она кажется ему безлюдной пустыней.

— Да?

Наверно, если бы сейчас кто-нибудь подошел и спросил бы у меня: «Как идет дело, Вустер? Успешно?» — я бы ответил отрицательно: «Что-то не похоже, Уилкинсон — или Бэнкс, или Смит, или Нэчбулл-Хьюгессен, или как там его, — так бы я сказал. — Впечатление такое, что ни тпру ни ну». Однако я не отступался.

— Да, он был вне себя. Казалось, еще немного, и он соберется и махнет в Скалистые горы стрелять медведей гризли. Ужасная мысль.

— Ужасная для тех, кому жаль медведей?

— Нет, я имел в виду тех, кому жаль Чеддера.

— Я к их числу не принадлежу.

— Вот как? Ну а если бы он поступил в Иностранный легион?

— Я бы это одобрила.

— Разве приятно вам было бы думать, что он сейчас бредет по раскаленным пескам, и ни одной пивной в поле зрения, только берберы, или как их там, стреляют в него из-за каждого угла?

— Да, приятно. Если бы я увидела, что какой-нибудь бербер целится в Д’Арси Чеддера, я бы со своей стороны взяла подержать его шляпу и пожелала ему удачного выстрела.

И снова у меня возникло ощущение, что дело застряло на мертвой точке. Выражение лица у Флоренс было такое холодное, как рыба у меня на тарелке (я за этими разговорами совсем про нее забыл).

Мне стало понятно, каково приходилось тем ребятам из Библии, которые тщетно пытались зачаровать глухого аспида. Всех подробностей не припомню, хотя в школе я один раз даже получил награду как знаток Священного Писания, знаю только, что они из кожи вон лезли, чтобы зачаровать этого аспида, взмокли от пота, а результат — ноль. С глухими аспидами, насколько я понимаю, почти всегда так.

— Вы знаете Хораса Пендлбери-Дейвенпорта? — задал я вопрос после затянувшейся паузы, когда мы оба молча ковыряли каждый свою рыбину.

— Того, что женился на Валери Туислтон?

— Того самого. Он бывший наш клубный чемпион по «Летучим дротикам».

— Да, мы знакомы. А он еще тут при чем?

— При том, что он воплощает мораль и служит венцом басни. Пока они ходили помолвленные, у них с Валери произошла ссора примерно такого же калибра, что и у вас с Сыром, и они чуть было не расстались навеки.

Флоренс бросила на меня ледовитый взгляд:

— Обязательно надо упоминать мистера Чеддера?

— Я рассматриваю его как главную тему в сегодняшней повестке дня.

— А я — нет. И я, пожалуй, поеду домой.

— Нет-нет, погодите. Я должен рассказать вам про Хораса и Валери. Они поссорились, как я уже сказал, и чуть было не расстались навсегда, но их помирила одна женщина, которая, по словам Хораса, кажется, разводила коккер-спаниелей. Она рассказала им свою трогательную историю, и эта история растопила их сердца. Когда-то она любила некоего субъекта, но повздорила с ним из-за сущего пустяка, а он развернулся кругом и уплыл в Федеративные Штаты Малайи, где женился на вдове плантатора-каучуковода. С тех пор каждый год она получала простой букет белых фиалок и с ним записку: «А ведь могло бы быть…» Вы же не хотите, чтобы и у вас с Сыром получилось так?

— Очень даже хочу.

— И вам ничуть не больно думать, что, может быть, в эту самую минуту он ходит по пароходствам и наводит справки насчет отплытия в Малайю?

— Сейчас ночь, и все пароходства закрыты.

— Ну завтра, с утра пораньше.

Она положила нож и вилку и как-то странно на меня посмотрела.

— Берти, вы удивительный человек, — проговорила она.

— То есть в каком смысле удивительный?

— Наговорили тут столько чепухи, чтобы помирить меня с Д’Арси. Я, конечно, восхищаюсь вами за это. Я нахожу, что вы ведете себя благородно. Впрочем, все знают, что мозгов у вас как у болотной курочки, но зато вы — сама доброта и щедрость.

Я оказался в затруднительном положении, поскольку ни одной болотной курочки лично не знал и поэтому не мог судить о том, сколько у нее мозгов, но по тону Флоренс можно было понять, что маловато, и я уже собрался было спросить, а кто такие эти знающие все, на которых она ссылается, когда она продолжила свои рассуждения:

— Вы ведь сами хотите на мне жениться, верно?

Мне пришлось опять отхлебнуть здешнего вина, прежде чем я смог ответить. Это был трудный вопрос.

— Ну да, а как же, — заверил я ее, чтобы она не обиделась. — Кто не захочет.

— И тем не менее вы…

Договорить она не успела, потому что в эту минуту внезапно, как это всегда происходит, началась облава. Джаз-банд замолчал на полуслове. Стало тихо. Словно из-под половиц, повыскакивали какие-то молодцы с квадратными челюстями, и один из них, судя по всему главный распоряжающийся, голосом зычным, как сирена в тумане, велел всем оставаться на местах. Я еще, помнится, подумал, как они все точно подгадали: ровно к тому моменту, когда наш разговор принял неприятный оборот и уже грозил серьезной неловкостью. Мне доводилось слышать о лондонской полиции дурные отзывы — как, например, от Китекэта Поттера-Перебрайта и остальных наутро после лодочных состязаний между Оксфордом и Кембриджем, — но человек непредубежденный не может не признать, что в отдельных случаях полиция выказывает чудеса такта.

Я, разумеется, не испугался. В такие передряги я попадал уже неоднократно и заранее знал, что будет дальше. Поэтому, видя, что моя дама переполошилась, я поспешил развеять ее опасения:

— Волноваться совершенно не о чем. Не надо «рыдать, лия потоки слез и в грудь себя бия»[13], как говорит Дживс. Все нормально.

— Они нас не арестуют?

Я снисходительно улыбнулся. Уж эти мне новички.

— Глупости. Нет ни малейшей опасности.

— Откуда вы знаете?

— Мне все это давно и хорошо знакомо. Коротко говоря, сейчас произойдет следующее. Нас всех сгонят в кучу, и мы в простых фургонах мирно отправимся в полицейский участок. А там в приемной выстроимся в очередь, и каждый назовет свои имя, фамилию и адрес, допуская при этом в мелочах некоторые отклонения от истины. Я, например, обычно называю себя Эфраимом Гэдсби, проживающим по адресу: Стрэтхем-Коммонз, Джубили-роуд, «Настурции». Почему именно так, сам не знаю, такая фантазия в голову пришла. А вы, если послушаете моего совета, назовитесь Матильдой Ботт, дом триста шестьдесят пять по Черчилль-авеню, Ист-Далидж. По завершении этих формальностей нас отпустят по домам, а хозяин этого заведения останется один перед лицом его величества Закона.

Но Флоренс мои слова не успокоили. Я вижу, ей ну никак не сидится на месте. Вопреки предписаниям человека-сирены она вскакивает со стула, будто пронзенная снизу спицей, и говорит:

— А по-моему, будет все не так.

— Так, так, если только они не завели новые порядки.

— По-моему, потащат в суд.

— Да нет же.

— Я лично не намерена рисковать. Всего наилучшего!

И, сорвавшись с места, Флоренс бросилась к служебной двери, находившейся неподалеку от нашего столика. Ближайший констебль взлаял, как гончий пес, и рванул вдогонку.

Разумен ли был мой следующий поступок? Этого я для себя по сию пору не решил. То мне кажется, что да, ведь рыцарь Байярд[14] на моем месте поступил бы так же; а то — все-таки нет. А произошло, говоря вкратце, вот что.

Когда жандарм пробегал мимо меня, я выставил ногу, и он на полном скаку ласточкой спикировал на пол. Флоренс улизнула, а страж закона, разобравшись, где у него ноги, а где руки, поднялся с пола и уведомил меня, что я арестован. А так как при этом он одной рукой держал меня за шиворот, а другой — сзади за штаны, сомневаться в правоте этого честного малого у меня не было оснований.

Глава 6

Ночь я провел «в узилище зловонном»[15], как сказал поэт, и наутро, чуть свет, был доставлен в полицейский суд на Винтон-стрит, где мне предъявили обвинение в «нападении на служителя закона и в воспрепятствовании исполнению им служебного долга» — выражение, на мой взгляд, емкое и по существу. Я был жутко голоден и небрит.

С мировым судьей этого района я прежде не встречался, как правило, я пользовался услугами его конкурента в районном суде на Бошер-стрит. Но Барми Фодеринг-Фиппс, познакомившийся с ним как-то в новогоднюю ночь, предупреждал, что с ним лучше дела не иметь, и теперь я в этом лично убедился. Мне даже подумалось, пока я слушал из уст пострадавшего фараона сагу о моем прегрешении, что Барми, обозвавший этого законника непробиваемым болваном с отдельными наиболее отталкивающими чертами испанского инквизитора высших степеней, скорее недооценил его в этом качестве, чем переоценил.

Вид старого негодяя мне сразу не понравился. Он дышал ядом. Выражение его лица, если это можно назвать лицом, по ходу повествования становилось все мрачнее и беспощаднее. Он то и дело бросал на меня сквозь пенсне свирепые взоры, и даже самый подслеповатый зритель не мог бы не заметить, что все его симпатии — на стороне полицейского, а на роль мальчика для побоев выдвинут задержанный Гэдсби. Мне становилось все яснее, что задержанный Гэдсби сейчас получит по первое число и хорошо если не угодит на остров Дьявола[16].

Тем не менее, когда полицейский договорил свое «J’accuse»[17] и меня спросили, желаю ли я что-нибудь сказать, я приложил старания. Да, признал я, в тот вечер, о котором речь, я действительно вытянул ногу, в результате чего констебль полетел вверх тормашками, но сделано это было случайно, без задней мысли. Просто у меня затекла нога от долгого сидения за столиком, и захотелось расслабить мышцы.

— Знаете, как иной раз бывает, хочется размяться, — пояснил я.

— Думаю, вы у меня получите возможность поразмяться вдоволь, притом в течение длительного времени, — посулил судья.

Сразу угадав в этом шутку, я от всей души расхохотался, желая показать, что с чувством юмора у меня все в порядке. Пристав из глубины зала сразу рявкнул: «Тишина в зале!» И напрасно я пытался втолковать ему, что меня рассмешило остроумие его чести, он только опять на меня зашикал. А тут и его честь еще раз всплыл на поверхность.

— Однако, — пробурчал он, поправляя пенсне на носу, — учитывая вашу молодость, я склонен проявить снисхождение.

— Вот и роскошно! — обрадовался я.

— Роскошно не роскошно, а штраф десять фунтов. Следующий!

Я заплатил мой долг перед обществом и двинул домой.

Когда я возвратился под родимый кров, Дживс был занят домашними делами, отрабатывая свое еженедельное жалованье. Он скосил на меня вопрошающий глаз, и мне стало ясно, что ему от меня причитаются объяснения. Его наверняка удивило, что спальня пуста и постель не смята.

— Небольшие трения со служителями закона, Дживс, — сообщил я ему. — Что-то вроде того, как «Юджин Арам в наручниках шел, / И два стража шли по бокам»[18].

— Вот как, сэр? Весьма неприятно.

— Мне это совсем не понравилось, а вот судья, с которым я сегодня утром обсуждал этот случай, получил уйму удовольствия. Я привнес луч света в его сумрачную жизнь. Вы знали, что полицейские судьи — великолепные комики?

— Нет, сэр. Этот факт мне неизвестен.

— Представьте себе некое подобие Граучо Маркса — и попадете в самую точку. Шпарил шутку за шуткой, и все на мой счет. А я выступал в роли Простодушного, и мне это совсем не доставляло удовольствия, тем более не дали завтрака, вернее, ничего такого, что сознательный гурман согласился бы признать завтраком. Вы когда-нибудь проводили ночь в застенке, Дживс?

— Нет, сэр. В этом отношении мне повезло.

— Там у человека разыгрывается такой аппетит! Так что поспешите на подмогу, если вы не против, и беритесь скорее за сковородку. Яйца в доме есть, надеюсь?

— Есть, сэр.

— Мне понадобится с полсотни и, пожалуй, такое же количество фунтов бекона. И тосты. Четырех батонов, я думаю, хватит, но будьте наготове подать еще, если понадобится. Да, и кофе — скажем, шестнадцать кофейничков.

— Очень хорошо, сэр.

— А вы после этого, конечно, поспешите к «Ганимеду», — не без горечи заметил я, — чтобы записать мои злоключения в вашу клубную книгу?

— Боюсь, сэр, у меня нет выбора. Я должен. Правило номер одиннадцать чрезвычайно строгое.

— Что ж, должны так должны. Я совсем не хочу, чтобы вас выволокли в середину каре с дворецкими по сторонам и срезали у вас пуговицы с пиджака. Кстати, о клубной книге. Вы уверены, что в ней нет ничего на букву «Ч» про Чеддера?

— Ничего, кроме того, что внесено мною вчера, сэр.

— Н-да, от этого проку мало, — вздохнул я. — Не скрою от вас, Дживс, что Сыр Чеддер представляет теперь для меня серьезную опасность.

— Неужели, сэр?

— Я надеялся, что, может быть, у вас там найдется что-нибудь такое, чем можно было бы заклепать его орудия. Но конечно, раз нет, значит, нет. Ладно, несите сюда мой завтрак, да поживее.

Минувшей ночью я почти не спал на дощатом ложе, какие гестапо на Винтон-стрит предоставляет для удобства своих клиентов, поэтому, насытившись, я завалился в постель. Мне, как Ролло Биминстеру, хотелось все забыть. И было уже сильно за полдень, когда телефонный звонок вырвал меня из объятий глубокого сна. Чувствуя себя неплохо освежившимся, я нырнул в халат и подошел к аппарату.

Это оказалась Флоренс.

— Берти? — пискнула она.

— Как? Вы же собирались сегодня в Бринкли.

— Сейчас отправляюсь. Я позвонила узнать, что с вами было вчера после моего ухода?

Я рассмеялся горьким смехом.

— Приятного мало, — ответил я. — Меня загребла полиция.

— Но вы же говорили, они не арестуют.

— Вообще нет. Но арестовали.

— А сейчас вы в порядке?

— Заметно осунулся.

— Не понимаю. Почему вас арестовали?

— Длинная история. Вкратце говоря, я понял, что вы решили покинуть помещение, смотрю, за вами следом во всю прыть несется фараон, я выставил ногу, он споткнулся, ну и утратил к преследованию всякий интерес.

— Господи милосердный!

— Мне подумалось, что так будет правильно, потому что еще мгновение — и он ухватил бы вас сзади за брюки. Он, конечно, этого не стерпел, и в итоге я провел ночь в тюремной камере, а утром имел малоприятный разговор с мировым судьей в полицейском участке на Винтон-стрит. Впрочем, сейчас я уже почти совсем отдышался.

— О, Берти!

Она, похоже, растрогалась и дрогнувшим голосом сказала мне спасибо, а я ответил, что не стоит благодарности. Тут она вдруг охнула, как будто получила кулаком под дых на уровне третьей жилетной пуговицы. И переспросила:

— Винтон-стрит, вы сказали?

— Да.

— Ах боже мой! Вы знаете, кто там судья?

— Затрудняюсь вам сказать. Мы не обменялись визитными карточками. На суде мы звали его запросто — «ваша честь».

— Это дядя Д’Арси Чеддера!

Я чуть не чертыхнулся от изумления:

— Ей-богу?

— Ей-богу.

— Тот, что любит суп?

— Тот самый. Можете себе представить, что было бы, если бы вчера вечером я у него обедала, а сегодня утром предстала бы перед ним, задержанная полицией!

— Да, неловко. Не найдешься, что сказать.

— Д’Арси бы мне этого не простил.

— Не понял.

— Он бы расторг помолвку.

— То есть как?

— Что — как?

— Как бы он расторг помолку — она ведь уже расторгнута?

Флоренс засмеялась, как говорится, нежным серебристым смехом:

— О нет. Сегодня утром он позвонил, взял назад все, что было сказано, и получил мое прощение. С сегодняшнего дня он отпускает усы.

У меня — гора с плеч.

— Замечательно! — говорю.

Тут она завздыхала «О, Берти!», «Ах, Берти!», я спросил, о чем она, и она объяснила, что вздыхает, поскольку я так рыцарствен и щедр.

— Мало кто еще из мужчин, испытывая ко мне такие чувства, был бы способен вести себя так.

— Да ну, пустяки, — говорю я.

— Я страшно тронута.

— Забудьте. Так, значит, у вас с ним опять мир и любовь?

— Да. Смотрите не проговоритесь ему, что я была вчера с вами в ночном клубе.

— Конечно-конечно. Ни полслова.

— Д’Арси ужасно ревнив.

— Мне это известно. Он ничего не узнает.

— Уж пожалуйста. Даже если бы он только проведал, что я сейчас разговариваю с вами по телефону, с ним и то случилась бы истерика.

Я хотел было снисходительно рассмеяться в ответ и возразить, что это, как выражается Дживс, сугубо маловероятно — откуда бы Сыру узнать, что мы тут чешем языки, — как вдруг я краем глаза заметил у себя в поле зрения некий крупный предмет. Я слегка повернул голову и убедился, что этот кр. пр. на самом деле — могучая фигура Д’Арси Чеддера собственной персоной. Я не услышал дверного звонка и не видел, как он вошел, но это, несомненно, был он — опять явился моему взору, точно проживающее по здешнему адресу привидение.

Глава 7

Тут требовалось соображать молниеносно. Нельзя же допустить, чтобы к вам приходили и прямо в гостиной закатывали истерики. Да и вряд ли, выяснив, кто у меня на том конце провода, Сыр ограничится только истерикой.

— Конечно, Китекэт, — внятно произнес я в трубку. — Разумеется, Китекэт. Я понимаю, Китекэт. Но сейчас я должен попрощаться, Китекэт, так как ко мне зашел наш общий друг Чеддер. Пока, Китекэт. — Я повесил трубку и обернулся к Сыру. — Говорил с Китекэтом, — пояснил я ему.

Сыр на это ничего не сказал, а продолжал стоять и мрачно взирать на меня. Теперь, зная о кровном родстве Сыра с судьей на Винтон-стрит, я увидел меж ними явное фамильное сходство. У племянника, как и у дяди, была манера щуриться и смотреть на человека из-под нависших бровей. Разница была лишь в том, что дядюшка пронзал вас взором сквозь стекла пенсне, а племянничек действовал невооруженным глазом.

Сначала я подумал, что неудовольствие моего гостя вызвано моим костюмом: я принимал его в халате и пижаме, а в три часа дня такое одеяние может натолкнуть на определенные мысли. Но нет, оказалось, что на повестке дня вопрос посерьезнее.

— Вустер, — произнес Сыр голосом гулким, как шум Корнуоллского железнодорожного экспресса в туннеле, — где ты был минувшей ночью?

К этому вопросу, признаюсь, я был совсем не готов. Я даже покачнулся. Но тут же напомнил себе, что против меня нет никаких улик, и снова воспрянул духом.

— А-а, Сыр! — воскликнул я приветливо. — Заходи, заходи. Ах, ты уже зашел? Ну, тогда присаживайся и расскажи, что новенького. Прекрасная погода, не правда ли? Многие не любят июль в Лондоне, но мне лично нравится. На мой вкус, в это время года тут что-то такое есть эдакое.

Но он был, похоже, как раз из тех, которые июль в Лондоне не одобряют, судя по тому, что рассуждать на эту тему не пожелал и только фыркнул, по своему обыкновению.

— Где ты был минувшей ночью, черт бы тебя побрал? — повторил он, и я заметил, что лицо у него багровое, щеки подергиваются и глаза, подобно звездам, вот-вот покинут свои орбиты.

Я сделал попытку изобразить равнодушие и спокойствие:

— Минувшей ночью? Дай припомнить. Это будет ночь на двадцать второе июля, верно? Гм. Кхе. Ночь на…

Он два раза сглотнул.

— Вижу, ты подзабыл. Позволь освежить твою память. Ты был в ночном притоне вместе с моей невестой Флоренс Крэй.

— Кто, я?

— Да, ты. А сегодня утром ты предстал перед полицейским судьей в участке на Винтон-стрит.

— Ты уверен, что говоришь обо мне?

— Вполне уверен. Информация получена от моего дяди, тамошнего судьи. Он у меня сегодня обедал и, уходя, заметил на стене твое фото.

— Я и не знал, что у тебя на стене висит мой фотопортрет. Очень тронут.

Но он продолжал кипятиться.

— Фото групповое, — буркнул Сыр, — и ты оказался на нем среди прочих. Дядя Джо присмотрелся, засопел и спрашивает: «Ты знаешь этого молодого человека?» Я объяснил, что мы принадлежим к одному клубу, поэтому поневоле иногда пересекаемся, только и всего. Хотел еще добавить, что по собственному желанию я бы к тебе десятифутовым шестом не притронулся, но он, все так же сопя, поспешил выразить радость от того, что я не состою с тобой в дружбе, поскольку такой человек не годится в друзья его племяннику. Он сказал, что утром ты был доставлен к нему в суд по обвинению в нападении на полицейского, задержавший тебя полицейский показал, что ты подставил ему ножку в ночном клубе во время его погони за платиновой блондинкой.

Я оскорбленно поджал губы. Вернее, я хотел оскорбленно поджать губы, но у меня не получилось.

— Ах вот оно что. Лично я не стал бы так уж доверять показаниям полицейского, который проводит время, гоняясь за платиновыми блондинками в ночных клубах. А что до твоего дяди, рассказывающего небылицы, будто бы меня доставили к нему на суд, то известно, что представляют собой эти полицейские судьи. Низшая форма прудовой жизни. Когда у парня не хватает ума и предприимчивости, чтобы продавать заливных угрей, его определяют судьей в полицейском участке.

— По-твоему, при рассмотрении группового фото его обмануло некоторое сходство?

Я отмахнулся:

— Не обязательно некоторое. В Лондоне полно людей, смахивающих на меня очень сильно. У меня самый распространенный тип наружности. Мне рассказывали про одного субъекта, некоего Эфраима Гэдсби, из тех Гэдсби, что проживают на Стрэтхем-Коммонз, так он просто вылитый я. Данный факт я, конечно, приму во внимание, когда буду подавать в суд на этого твоего родственничка за клевету и диффамацию, и не исключено даже, что пожалею его и решу все-таки смягчить справедливость милосердием. Но ты бы лучше предостерег старого дурака, чтобы впредь был осторожнее и не давал воли языку. Всякому терпению есть предел.

Сыр секунд на сорок пять погрузился в задумчивость.

— Платиновая блондинка, — произнес он по истечении паузы. — Полицейский показал, что у нее были очень светлые волосы.

— Эффектная, должно быть.

— Я нахожу чрезвычайно существенным то, что Флоренс как раз платиновая блондинка.

— Не вижу почему. Среди девушек платиновых блондинок сотни. Мой дорогой Сыр, спроси себя, возможно ли, чтобы Флоренс оказалась посетительницей жалкого ночного клуба вроде этого… как ты сказал, он называется?

— Я не говорил. Но вроде бы он называется «Пестрая устрица».

— А, ну да. Слышал о таком. Как я понимаю, малоприличное заведение. Невозможно поверить, чтобы Флоренс посещала подобные притоны. Такая утонченная, интеллектуальная девица? Нет и нет.

Сыр призадумался. Кажется, его пробрало.

— Вчера она просила, чтобы я сводил ее в ночной клуб, — проговорил он, припоминая. — Какие-то ей нужны материалы для новой книги.

— Но ты, конечно, отказался?

— Вообще-то нет. Я сказал, что согласен. Но потом между нами возникли… э-э-э… разногласия, и это отпало.

— А она, разумеется, вернулась домой и легла спать. Как иначе могла поступить милая, невинная английская барышня? Неужели ты хоть на миг мог предположить, что она без тебя отправилась в какое-нибудь злачное местечко? Тем более в притон, где, ты сам говорил, постоянно снуют полчища полицейских, гоняясь за платиновыми блондинками, да и не то еще может происходить под покровом ночи. Нет, Сыр, выкинь из головы такие мысли, они, позволь тебе заметить, тебя не достойны… А вот и Дживс, — обрадовался я, увидев, что безупречный слуга неслышными шагами вошел в гостиную со старым добрым подносом в руках. — Что вы нам принесли, Дживс? Ваше особое освежительное?

— Да, сэр. Я подумал, что мистер Чеддер будет, возможно, рад освежиться.

— Мистер Чеддер как раз созрел для стаканчика. Я сам к тебе не присоединюсь, Сыр, ты же знаешь, турнир по «Летучим дротикам» на носу, я сейчас соблюдаю более или менее строгий режим. Но ты непременно должен отведать Дживсов сказочный бальзам. У тебя были переживания… волнения… беспокойства, а он приведет тебя в норму. Да, кстати, Дживс.

— Сэр?

— Вы не помните, какую душеполезную книгу я собирался вчера вечером почитать на сон грядущий, когда вернулся домой из клуба после разговора с мистером Чеддером?

— Разумеется, помню, сэр.

— Это была «Загадка красного рака», не правда ли?

— Совершенно верно, сэр.

— Кажется, я еще сказал, что мне не терпится поскорее к ней вернуться?

— Насколько я помню, сэр, это ваши точные слова. Вы сказали, что считаете минуты, когда наконец ляжете в постель и раскроете названное сочинение.

— Благодарю вас, Дживс.

— Не стоит благодарности, сэр.

Он выплыл вон, а я широко раскинул перед Сыром руки, как бы говоря «Voila».

— Слыхал? Если и теперь я не чист как стеклышко, то уж и не знаю, как что. Но позволь, я налью тебе магического бальзама, испытаешь его уникальную живительную силу.

Что удивительно в Дживсовых эликсирах (многими уже отмечено), это то, что они пробуждают в человеке спящего тигра и они же действуют в обратную сторону: то есть, если тигр в человеке не спит, а, наоборот, бодрствует вовсю, они его умиротворяют. Врываешься в дом, как дикий лев, опрокидываешь стопку и уходишь ягненок ягненком. Необъяснимо. Но факт.

Так случилось и с Сыром Чеддером. Пока не выпил, он пыхтел, рычал и был в любую минуту готов к предательству, интригам, грабежам, как где-то кто-то сказал[19], и тут же, прямо у меня на глазах, стал добрее и лучше.

На середине первой рюмки он уже миролюбиво признал, что был ко мне несправедлив. Я, может быть, и величайший из ослов, когда-либо сумевших улизнуть от эмиссаров психбольницы, ищущих новые таланты, сказал он, но ясно, что вчера в «Пеструю устрицу» я Флоренс не водил. И мое счастье, что не водил, добавил он, а то, в противном случае, он бы сломал мне хребет на три части. Словом, вполне дружеский, сердечный разговор.

— Возвращаясь к началу нашего разговора, — сменил я тему после того, как мы с ним сошлись во мнении, что его дядя Джозеф глуп и слеп на оба глаза, надо бы ему обратиться к хорошему окулисту, — я заметил, что, говоря о Флоренс, ты назвал ее «моя невеста». Значит, с тех пор как мы виделись прошлый раз, над вами пролетел голубь мира? Можно считать вашу расторгнутую помолвку восстановленной?

Он кивнул:

— Да. Я пошел на ряд уступок по некоторым пунктам. — Он как бы невзначай коснулся пальцем своей верхней губы, и по лицу его пробежала тень муки. — Сегодня утром состоялось примирение.

— Отлично!

— Ты что, рад?

— Конечно.

— Хо!

— В каком смысле «Хо!»?

Он пристально посмотрел на меня:

— Вустер, ладно тебе прикидываться. Ты же знаешь, ты сам в нее влюблен.

— Глупости.

— Глупости? Как бы не так. Меня не проведешь, и не надейся. Ты боготворишь ее, и я по-прежнему склонен думать, что эта твоя затея с усами имела на самом деле цель переманить ее у меня. Одно могу сказать: если я когда-нибудь увижу, что ты увиваешься вокруг Флоренс и пытаешься ее у меня увести, я разломаю тебе хребет на четыре части.

— На три, ты говорил.

— Нет, на четыре. Впрочем, рад сообщить, что ближайшее время она будет для тебя вне пределов досягаемости. Сегодня она уезжает в Вустершир в гости к твоей тетке миссис Трэверс.

Поразительно, как одно неосторожное слово может посадить человека в глубокую калошу. Я чуть было не промолвил: «Да, она мне говорила», — что имело бы, понятно, катастрофические последствия. Но в последнюю минуту я все же сумел вместо этого пробормотать:

— Вот как? Она едет в Бринкли? И ты тоже?

— Я приеду следом через несколько дней.

— С нею ты, значит, не поедешь?

— Подумай сам. Неужели я соглашусь явиться на люди, пока эти чертовы усы, на которых она настаивает, не приняли мало-мальски пристойный вид? Буду сидеть в четырех стенах и дожидаться, чтобы эта мерзкая растительность немного разрослась. Пока, Вустер. Ты не забудешь, что я тебе говорил насчет твоего спинного хребта?

Я заверил его, что буду помнить, он допил свой эликсир и удалился.

Глава 8

Несколько следующих дней я был в пике своей формы, кипел энергией и очаровывал всех и каждого бодрыми улыбками и остроумными замечаниями.

В этот благодатный период, если слово «благодатный» здесь подходит, я, можно сказать, ожил, как цветок после поливки.

С моих плеч свалился колоссальный груз. Только те, кто испытал на себе, каково это, когда отдыхаешь в курительной комнате, а из воздуха то и дело упрямо материализуется Дж. Д’Арси Чеддер, подкрадывается сзади и дышит тебе в затылок, — только те, кто испытал эту муку, способны до конца оценить облегчение, испытываемое от того, что можно спокойно развалиться в кресле и заказать порцию подкрепляющего, совершенно не опасаясь, что вот-вот опять появится этот выдающийся бич божий. Я чувствовал себя приблизительно так же, как девочка Мэри, если бы, оглянувшись, не обнаружила у себя за спиной неизменного барашка.

Но тут, как раз когда я говорил себе: «Вот это жизнь!» — посыпались телеграммы.

Первая настигла меня дома после завтрака, когда я раскуривал первую утреннюю сигарету, и мне стало не по себе, словно передо мной лежит и тикает адская машина. Телеграммы в моей жизни слишком часто служили провозвестниками, или знамениями, или как там еще это называется, назревающей катастрофы, я не жду от них ничего хорошего и всегда готов к тому, что вот сейчас из конверта что-то выпрыгнет и цапнет меня за ногу. С телеграммы, например, если помните, начался трагический эпизод с сэром Уоткином Бассетом, Родериком Сподом и серебряным молочником в виде коровы, который я, посланный тетей Далией, выкрал в Тотли-Тауэрсе из коллекции сэра Уоткина.

Не приходится удивляться поэтому, что теперь я с подозрением разглядывал прибывшую телеграмму, спрашивая себя, не наступит ли сейчас опять очередное землетрясение.

Но как бы то ни было, телеграмма пришла и лежала передо мной, и, взвесив все «за» и «против», я пришел к выводу, что мне ничего другого не остается, как вскрыть ее.

Так я и сделал. Телеграмма оказалась отправлена из Бринкли-кум-Снодсфилд-ин-де-Марш и подписана «Трэверс», из чего с очевидностью следовало, что она — дело рук либо моей тети Далии, либо ее мужа Томаса П. Трэверса, пожилого симпатичного господина, за которого она со второй попытки вышла замуж несколько лет назад. А поскольку текст начинался со слов «Берти, чудовище» — я сразу узнал руку тетушки. У них в семье так несдержанна в выражениях только женская половина, а дядя Том, как правило, называет меня «мой мальчик».

Содержание телеграммы было следующее:

«Берти, чудовище, требуется твое скорейшее прибытие. Брось все и приезжай сюда, с тем чтобы остаться подольше. Совершенно необходимо взбодрить субъекта с бачками. Целую.

Трэверс».

Я до полудня ломал голову над этим посланием и, идя обедать в клуб «Трутни», отбил по дороге ответ, точнее — краткий запрос:

«С бачками или бочками? Целую.

Вустер».

По возвращении домой я нашел вторую телеграмму от нее:

«С бачками, осел. У субъекта короткие, но четко выраженные бакенбарды. Целую.

Трэверс».

Удивительная вещь — память. Как часто она оказывается не способна поразить желаемую цель! Где-то у меня в мозгу шевелилось смутное воспоминание, что где-то от кого-то я слышал о чьих-то коротких бакенбардах, но в какой связи, я ну никак не мог вспомнить. И тогда, следуя старому доброму правилу обращаться за информацией к первоисточнику, я вышел из дома и отправил такую телеграмму:

«О каком субъекте с короткими бачками речь и почему его требуется взбадривать? Телеграфируйте все подробности, так как в настоящий момент недоумеваю, озадачен и не могу взять в толк. Целую.

Вустер».

Тетя ответила со свойственным ей размахом и пылом, из-за которых многие в их кругу держатся за шляпы, когда она пускается во все тяжкие:

«Слушай, ты, позорище. Ты что это, хочешь разорить меня на телеграммах? По-твоему, я сделана из денег? Какое тебе дело, кто таков этот субъект с бачками и почему его требуется взбадривать? Просто приезжай немедленно, как тебе сказано, да смотри не тяни с этим. И кстати, съезди в ювелирную мастерскую „Эспиналь“ на Бонд-стрит и возьми у них мое жемчужное ожерелье. Усвоил? Бонд-стрит, „Эспиналь“, жемчужное ожерелье. Жду тебя завтра. Целую.

Трэверс».

Слегка ошарашенный, но не спустивший флага, я ответил следующим образом:

«Вполне уразумел эспинально-бонд-стритовскую жемчужно-ожерельную сторону, но вы упускаете из виду, что приехать в Бринкли мне в настоящий момент не так-то просто, как вы, похоже, воображаете. Имеются разные трудности и т. п. Сложные взаимозависимые обстоятельства, если вы меня понимаете. Требуется глубокий анализ. Тщательно все взвешу и сообщу решение. Целую.

Вустер».

Видите ли, Бринкли-Корт мне, конечно, как дом родной и заслуживает пяти звездочек по путеводителю Бедеккера как местопроживание месье Анатоля, французского повара моей тети, так что в обычных условиях, получив от нее приглашение, я лечу туда со всех ног. Однако в данном случае я сразу сообразил, что для моего приезда в дом тети сейчас имеются серьезные препятствия. Не приходится объяснять, что я имею в виду тот факт, что там гостит Флоренс и в скором времени ожидается Сыр Чеддер.

Из-за этого-то я и колебался. Кто может ручаться, что последний, обнаружив в доме меня, не решит, что я приехал по следам первой, как юный Лохинвар, прибывший из западных стран?[20] А стоит такой мысли мелькнуть у него в мозгу — и к чему, спрашивается, это приведет? Его прощальные слова про мой позвоночник все еще кровоточили у меня в памяти. Я знал его как человека, зря словами не бросающегося, если он говорит, что разломает мне хребет на четыре части, можно быть уверенным, что ровно на четыре части он и будет переломан.

Я провел вечер в волнении и беспокойстве. Будучи не в настроении пировать у «Трутней», я рано вернулся домой и только было взялся за свою «Загадку красного рака», как зазвонил телефон. Нервная система у меня была в таком расстройстве, что я подпрыгнул чуть не к потолку. Из последних сил доковыляв до телефона, я снял трубку.

Голос, долетевший до меня по проводам, принадлежал тете Далии.

Я сказал «долетевший», но, вероятно, правильнее было бы употребить слово «прогудевший». Недаром в девичестве и в молодые замужние годы моя тетка при любой погоде вместе с товарищами из «Куорна» и «Пайчли»[21] скакала по лугам и оврагам, беспокоя британских лис, — с тех пор у нее остались кирпично-красный цвет лица и небывалая мощь голосовых связок. Сам я никогда за лисами не гонялся, но кто этим занимается, вынужден, как мне говорили, постоянно орать во всю глотку, перекрикивая встречный ветер на дальние расстояния, и это становится привычкой. Если у тети Далии есть недостаток, то это манера, разговаривая в небольшой гостиной, кричать вам в лицо так, будто вы — старый закадычный друг, скачущий с собачьей сворой по дальнему краю поля. А в остальном это добрая, веселая, крупная женщина, сложением напоминающая Мэй Уэст[22] и любимая всеми, включая нижеподписавшегося. Наши с нею отношения всегда были дружественными до мозга костей.

— Алло, алло, алло! — прогудела она на свой неискоренимый охотничий манер. — Это ты, Берти, голубок?

Я подтвердил.

— В таком случае, что это за разговоры про какие-то затруднения и обстоятельства, свинья ты гадаринская?[23] Он, видите ли, должен взвесить! В жизни не слыхала такого вздора. Немедленно приезжай, а не то получишь с обратной почтой вечное проклятие родной тети. Если мне и дальше придется в одиночку управляться с этим чертовым Перси, я рухну под тяжестью такого бремени.

Она замолчала, чтобы перевести дух, и я изловчился ввернуть вопрос:

— Перси — это и есть субъект с бачками?

— Он, миляга. Распространяет по всему дому непроницаемый мрак. Живем как в густом тумане. Том говорит, если в ближайшее время положение не будет исправлено, он примет меры.

— Отчего же он в таком мраке?

— Оттого что влюбился до безумия в Флоренс Крэй.

— А-а, тогда понятно. И огорчается из-за того, что она помолвлена с Чеддером?

— Ну да. Исстрадался весь. Бродит в тоске из угла в угол, вылитый Гамлет. Так что приезжай и расшевели его. Води его гулять, пляши перед ним, рассказывай анекдоты. Все, что угодно, лишь бы вызвать улыбку на этой физиономии с бачками и в роговых очках.

Конечно, она была права. Ни одна хозяйка дома не потерпит Гамлета под своей крышей. Но как подобный субъект очутился в Бринкли и отравляет там атмосферу — это было выше моего разумения. Моя старая родственница была очень разборчива в том, что касалось приглашения гостей. Не всякий член кабинета министров был к ней вхож. Я задал ей этот вопрос, и она ответила, что все объясняется просто.

— Я же рассказывала тебе, что веду деловые переговоры с Троттером. У меня здесь гостит вся семейка: отчим Перси, Л. Дж. Троттер, мать Перси, миссис Троттер, и лично Перси. Я-то звала одного Троттера, но миссис Т. и Перси позвонили и напросились.

— Понятно. Так называемое пакетное соглашение. — Тут я в ужасе смолк. Память моя вдруг заработала, и я вспомнил, почему короткие бачки, о которых шла речь, показались мне знакомыми. — Троттер?! — воскликнул я.

Тетя неодобрительно охнула:

— Не ори, пожалуйста. У меня чуть не лопнула барабанная перепонка.

— Но вы сказали — Троттер?

— Ну да, я сказала — Троттер.

— А этого Перси фамилия не Горриндж?

— Несомненно так. Он сам это признает.

— Тогда мне очень жаль, старушка, но я к вам приехать никак не смогу. Упомянутый Горриндж не далее как позавчера пытался стрельнуть у меня тысячу фунтов на постановку пьесы, которую он лично соорудил из книжки Флоренс. Я его просьбу беспощадно отклонил. Так что, сами видите, получилась бы большая неловкость, встреться мы с ним во плоти. Я бы не знал, куда глаза девать.

— Если это все, что тебя смущает, выкинь из головы. Флоренс сказала, что он раздобыл эту тысячу еще где-то.

— Вот это да! У кого же?

— Она не знает. Он держит это в секрете. Сообщил просто, что деньги достал и можно ставить. Поэтому не бойся с ним встретиться. Да даже если он и считает тебя первым гадом на земном шаре, тебе-то что? Разве мы не все такого мнения?

— Н-да, в этом что-то есть.

— Значит, приедешь?

Я в сомнении прикусил губу, вспомнив про Чеддера по прозвищу Сыр.

— Ну что ты молчишь, бессловесный? — строго спросила моя тетя. — Говори.

— Я думаю.

— Перестань думать и ответь толком. Если это поможет тебе принять положительное решение, замечу, что Анатоль сейчас в наилучшей форме.

Я вздрогнул. Раз дело обстоит так, безусловно, было бы безумием отказаться от места за пиршественным столом.

До сих пор я лишь мельком упоминал этого Анатоля, но сейчас воспользуюсь случаем и сообщу, что его продукцию надо самому отведать, чтобы в нее поверить, степень ее совершенства никакими словами не передашь.

После того как приготовленный Анатолем обед растаял у тебя во рту, расстегиваешь жилет и, отдуваясь, откидываешься на спинку стула в полном убеждении, что сверх этого жизнь уже ничего больше не может тебе подарить. Но не успел опомниться, как наступает вечер и подают ужин, еще того неописуемее, и ты испытываешь блаженство, настолько близкое к райскому, насколько способен пожелать здравомыслящий человек.

Ввиду всего вышесказанного я счел, что, как бы ни выражался и как бы ни поступил Сыр Чеддер, обнаружив меня если и не совсем бок о бок с его возлюбленной, то все же в непосредственной близости от нее, однако на риск разбудить в нем зверя придется пойти.

Конечно, малоприятно быть разорванным на тысячу кусков рукой стопудового Отелло, который потом еще спляшет чечетку на твоих останках, но если в желудке у тебя при этом находится созданная Анатолем Timbale de ris de veau Toulousiane[24], неприятные ощущения в значительной мере сгладятся.

— Еду, — сказал я.

— Умница. Ты освободишь меня от Перси, и тогда я смогу сосредоточиться на Троттере. А чтобы пробить до конца эту сделку, мне понадобится вся мыслимая сосредоточенность.

— Что за сделка? Вы мне так и не сказали. И что такое этот Троттер, если он вообще что-то собой представляет?

— Я познакомилась с ним у Агаты. Он ее приятель. Владеет чуть не всеми газетами в Ливерпуле, но хочет заполучить плацдарм в Лондоне. И я добиваюсь, чтобы он купил у меня «Будуар».

Я изумился. Вот уж чего никак не ожидал. Мне всегда казалось, что журнал «Будуар элегантной дамы» — ее любимое детище. И вдруг оказывается, она его продает. Меня это поразило — все равно как если бы Роджерс продавал Хаммерстайна[25].

— Но как же так? Почему? Вы же его любили как родного сына.

— И люблю. Но у меня нет больше сил то и дело ходить к Тому за денежными вливаниями. Всякий раз как я обращаюсь к нему с просьбой об очередном чеке, он спрашивает: «А разве ваш журнал еще не окупается?» Я отвечаю: «Нет, дорогой, пока еще нет». А он на это: «Гм!» — и добавляет, что, мол, если так будет продолжаться, мы все к Рождеству перейдем на пособие как неимущие. Мое терпение лопнуло. Я как те нищенки, которые с младенцами на руках умоляют на улице купить у них веточку вереска. И когда я встретила у Агаты Троттера, то решила: вот человек, которому я передоверю «Будуар», если только человеческим ухищрениям под силу это осуществить. Ты что-то сказал?

— Я сказал: «Ох, ах!» Хотел еще добавить, что очень жаль.

— Да, жаль. Но деваться некуда. С каждым днем добывать у Тома деньги становится все труднее. Он говорит, что любит меня всей душой, но всему есть предел. Ну ладно, жду тебя завтра. Не забудь про ожерелье.

— Завтра с утра пошлю за ним Дживса.

— Хорошо.

Тетя Далия, кажется, хотела еще что-то сказать, но тут женский голос за кадром произнес: «Три минуты истекли», — и она сразу повесила трубку, как женщина, которая испугалась, как бы с нее не содрали еще пару шиллингов или сколько там полагается.

В комнату неслышно просочился Дживс.

— Э-э, Дживс, — сказал я. — Завтра мы едем в Бринкли.

— Очень хорошо, сэр.

— Тетя Далия зовет меня, чтобы я немного взбодрил нашего знакомца Перси Горринджа, который у них там завелся.

— Вот как, сэр? Тогда, может быть, вы позволите мне на той неделе съездить на один вечер в Лондон?

— Конечно, Дживс, конечно. Собираетесь поразвлечься?

— В клубе «Ганимед» состоится ежемесячный банкет, сэр. Меня попросили занять кресло председателя.

— Занимайте, разумеется. Вы более чем достойны этой чести.

— Благодарю вас, сэр. К исходу дня я вернусь.

— Вы выступите с речью, я полагаю?

— Да, сэр. Без речи председателя какой же банкет?

— Не сомневаюсь, что они у вас все будут кататься от смеха. Да, чуть не забыл. Тетя Далия просила меня привезти ее ожерелье. Оно в мастерской «Эспиналь» на Бонд-стрит. Не могли бы вы утром за ним зайти?

— Разумеется, сэр.

— И вот еще что, я чуть было не упустил вам рассказать. Ту тысячу фунтов Перси все же раздобыл.

— Неужели, сэр?

— Нашел себе благотворителя. Интересно, кто этот простофиля?

— Да, сэр.

— Глупец какой-нибудь.

— Несомненно, сэр.

— Тем не менее — вот. Только подтверждает слова покойного Барнума[26], что простофили родятся каждую минуту.

— Вот именно. Это все, сэр?

— Да, это все. Доброй ночи, Дживс.

— Доброй ночи, сэр. Утром я упакую вещи.

Глава 9

К вечеру следующего дня, после приятной поездки по живописной сельской местности, я завернул в ворота Бринкли-Корта и, выйдя из своего двухместного «бентли», пошел уведомить хозяйку о нашем прибытии. Я нашел тетю Далию в кабинете, или «логове», где она проводила досуг за чашкой чаю и романом Агаты Кристи. Когда я предстал перед нею, она бросила на мои усы мимолетный взгляд, правда, вздрогнула, как нимфа, которую застали за купанием, и пробормотала: «И это лицо, которое останавливало тысячу башенных часов?»[27], а так никаких замечаний не отпустила. Возможно, сберегала на будущее.

— Привет, рептилия, — сказала она. — Так ты, стало быть, приехал?

— Приехал, — подтвердил я, — волосы в косице и застегнутый на все пуговицы. Рад вас приветствовать, престарелая родственница.

— И я тебя, безмозглая твоя голова. Ожерелье мое ты, конечно, забыл привезти?

— Совсем даже нет. Вот оно. То самое, что дядя Том подарил вам на Рождество, верно?

— Верно. Ему нравится, когда я надеваю его к обеду.

— Кому же не понравится, — галантно отозвался я. Вручив драгоценность, я закусил тостом с тетиного стола. — Ну-с, приятно снова очутиться под старым родным кровом. За мной моя прежняя комната, надеюсь? А как вообще дела в Бринкли-Корте и окрестностях? Как поживает Анатоль?

— Прекрасно, как всегда.

— У вас шаловливое выражение лица.

— Я чувствую себя неплохо.

— А дядя Том?

По ее цветущему лицу пробежала тень.

— Том все еще не в духе, бедняжка.

— Из-за Перси?

— Ну да.

— Значит, мрак Горринджа по-прежнему не развеялся?

— Куда там. После приезда Флоренс стало только хуже. Том кривится всякий раз, как его видит, особенно за столом. Говорит, что когда у него на глазах Перси отодвигает, не отведав, блюда, созданные рукою Анатоля, у него кровь приливает к голове и от этого начинается несварение. Ты ведь знаешь, какой у него чувствительный желудок.

Я похлопал тетушку по руке.

— Бодритесь, — сказал я ей. — Я этого Перси развеселю. Фредди Уиджен показал мне на днях фокус с двумя пробками и веревочкой, который не может не вызвать улыбку на самой страдальческой физиономии. У нас в «Трутнях» все хохотали до колик в животе. Две пробки, надеюсь, у вас найдутся?

— Хоть двадцать, если понадобится.

— Отлично. — Я взял пирожное под розовой глазурью. — Так что с Перси мы разобрались. А как остальной персонал? Кто-нибудь еще тут гостит, кроме Троттеров и Флоренс?

— Пока нет. Том обмолвился, что завтра должен заехать к ужину некто лорд Сидкап по пути на воды в Дройтвич. Не знаешь такого?

— Понятия не имею. Закрытая книга для меня.

— Это один из лондонских знакомцев Тома. Будто бы большой знаток по части старинного серебра. Том хочет показать ему свою коллекцию.

Я кивнул. Дядя Том, как известно, — страстный коллекционер старинного серебра. Оба его жилища — и Бринкли-Корт, и городской дом на Чарльз-стрит — набиты разными штуковинами, рядом с которыми лично я даже лежать мертвым в канаве ни за что бы не согласился.

— Крупный специалист, значит, лорд Сидкап?

— В этом духе.

— Ну что ж, люди всякие нужны.

— Завтра к нам еще примкнет жених, мистер Чеддер, а послезавтра — Дафна Долорес Морхед.

— Знаю. Флоренс мне про нее рассказывала. Вы, кажется, закупили у нее роман с продолжениями?

— Да. Я решила, что будет разумно посолить шахту.

Этого я не понял. Что за привычка изъясняться загадками?

— Что значит «посолить шахту»? Какую еще шахту? Про шахту я первый раз слышу.

Наверно, не будь у нее рот забит тостом, она бы поцокала языком, поскольку, сглотнув второпях и расчистив таким образом путь, она ответила с раздражением на мою непонятливость:

— Ты действительно непроходимый осел, юный Берти. Неужели ты никогда не слышал, как солят шахты? Это общепринятая мера предосторожности в бизнесе. Если у тебя есть пустая шахта и ты хочешь продать ее какому-нибудь зеленому дурачку, надо насыпать в нее унцию или две золотого песка и пригласить дурачка самому ознакомиться с месторождением. Он приезжает, видит золото, убеждается, что шахта — предел мечтаний, и достает чековую книжку. Я действую по такому же принципу.

Но я по-прежнему недоумевал и честно сказал ей об этом. Тут она все-таки поцокала языком:

— Так и не понял, тупица? Я купила роман с продолжениями, чтобы представить Троттеру журнал в выгодном свете. Он увидит анонс, что в «Будуаре» печатается роман Дафны Морхед, и скажет себе: «Ого! Дафна Долорес Морхед и тому подобное! Да это шикарное издание!»

— Но разве эти люди не захотят ознакомиться с документацией, с цифрами там всякими, прежде чем раскошеливаться?

— Не захотят, если их перед этим целую неделю, а то и дольше кормить стряпней Анатоля. Потому я их сюда и пригласила.

Вот теперь я все понял, и ход ее мыслей показался мне вполне здравым. Действительно, в обедах и ужинах Анатоля есть что-то влияющее на психику, размягчающее и туманящее рассудок. Напитавшийся ими Троттер, конечно, уже ходит в розовом тумане и только мечтает, как бойскаут, делать направо и налево добрые дела. Еще день-два такой обработки, и он еще, пожалуй, станет умолять тетю Далию, чтобы она приняла от него в порядке личного одолжения сумму, вдвое выше запрашиваемой.

— Тонко задумано, — похвалил я ее. — Да, по-моему, вы на правильном пути. Анатоль уже подавал вам свои Rognons aux montagnes?[28]

— Да, и Selle d’agneau aux laitues a la Grecque[29] тоже.

— Ну, тогда, я считаю, дело сделано. Осталось только отпраздновать. Одно меня смущает: Флоренс сказала, что мадам Морхед — одна из наших самых дорогостоящих работниц пера и надо забросать ее кошельками с золотом, прежде чем она согласится поставить свою подпись над пунктирной линией. Это верно?

— Совершенно.

— Но тогда, черт подери, — по обыкновению, поставил я вопрос ребром, — как вам удалось добыть на это у дяди Тома драгоценный металл? Он что, не платил в этом году подоходный налог?

— Как бы не так. Я думаю, даже в Лондоне были слышны его стенания по этому поводу. Бедняжка, как он страдает, когда приходится платить!

Это правда. Дядя Том, хоть денег у него куры не клюют — пока не отошел от дел, он был одним из князей рынка, которые везут с Востока золото мешками, — тем не менее испытывает глубокое отвращение к тому, чтобы псы из налогового управления совали лапу к нему в карман и выгребали свою долю. Расставаясь со своими кровными, он потом неделями отсиживается где-нибудь в углу, обхватив голову руками и бормоча про разорение и бедственные плоды социалистического законодательства: «Что с нами со всеми будет, если и дальше так пойдет?»

— Да, он мучается, как душа грешника в аду, — подтвердил я. — И однако же, несмотря на это, вы обобрали его на изрядную сумму. Как вам это удалось? Из того, что вы вчера говорили мне по телефону, у меня сложилось впечатление, что он сейчас менее всего склонен к тратам. Мне представилось, что человек прижал уши и ничего слышать не желает, как Валаамова ослица.

— Ну ты-то что знаешь про Валаамову ослицу!

— Я? Да я знаю Валаамову ослицу как свои пять пальцев. Вы забыли, что я, еще учась у преподобного Обри Апджона в начальной школе, один раз получил приз за лучшее знание Библии?

— Списал, конечно.

— Ничего подобного. Совершенно честно. Но вернемся назад. Как вы исхитрились уговорить дядю Тома раскошелиться? У вас на это, я думаю, ушло целое ведро дамских уловок?

Мне бы не хотелось неуважительно говорить про любимую тетушку, утверждая, будто она хихикнула в ответ, но то, что я от нее услышал, сильно смахивало на хихиканье, тут двух мнений быть не может.

— Да вот, исхитрилась.

— Но как?

— А ты чего суешь нос, куда тебя не просят? Исхитрилась, и все.

— Понял, — кивнул я и оставил эту тему. Мне показалось, что тетя Далия не хочет разглашать информацию. — А как продвигаются переговоры с Троттером?

Но и тут я, по-видимому, коснулся обнаженного нерва. Тетя перестала хихикать, и лицо ее, обычно, как я уже говорил, покрытое здоровым румянцем, положительно побагровело.

— Лопни его потроха! — произнесла она с таким напором, от которого в прежние годы ее соратники по «Куорну» и «Пайчли» подскакивали в седлах. — Не знаю, что с ним такое, с чертовым сыном. Уже умял девять обедов и восемь ужинов, созданных Анатолем, но от разговора по существу уклоняется. Не говорит ни да, ни нет.

— Есть такая песня: «Ни да, ни нет она мне не ответила», — я часто пою ее в ванной. Мотив такой…

Я затянул было песню высоким приятным баритоном, но вынужден был умолкнуть, получив от тети Далии Агатой Кристи по голове. Старая родственница целила от бедра, как герой ковбойского фильма.

— Не испытывай уж слишком мое терпение, миленький Берти, — ласково сказала она и погрузилась в задумчивость.

— А знаешь, в чем, по-моему, тут корень зла, — проговорила она, когда очнулась. — В мамаше Троттер. Это от нее исходит идея несотрудничества. Почему-то она не желает, чтобы сделка между нами состоялась, и не велит ему вести переговоры. Это единственное объяснение, которое приходит в голову. Тогда у Агаты он разговаривал так, как будто дело стало только за тем, чтобы договориться об условиях. А теперь юлит и увиливает, словно сверху наложили запрет. Когда ты угощал их ужином, как тебе показалось? Он у нее под каблуком?

— Еще как под каблуком! Плакал от восторга, если она ему улыбалась, и дрожал от страха, стоило ей нахмурить брови. Но почему она может быть против покупки «Будуара»?

— Не спрашивай. Совершеннейшая загадка.

— Вы не могли ее тут чем-нибудь разозлить?

— Нет, конечно. Я все время сама любезность.

— И однако же вот.

— Именно что вот, гори все огнем.

Я глубоко вздохнул, выражая сочувствие. У меня нежное сердце, оно болезненно сжимается при виде чужого горя, и теперь от горя доброй старушенции из-за преследующей ее неудачи оно так сжалось, словно на него высыпали груду кирпичей.

— Грустно, — пробормотал я. — А казалось, улыбается надежда на лучшее.

— Да, так казалось, — подтвердила тетя Далия. — Я была убеждена, что знаменитая Морхед и ее роман с продолжениями сделают свое дело.

— Может быть, конечно, он просто обдумывает.

— Может быть.

— Пока человек обдумывает, он, естественно, не говорит ни да, ни нет.

— И увиливает?

— Может и увиливать. А что же еще ему остается?

Мы бы еще долго так рассуждали, подвергая увиливание Троттера все более глубокому анализу, но в это время открылась дверь и в комнату заглянуло озабоченное лицо, обезображенное по сторонам короткими бачками, а в центре — очками в черепаховой оправе.

— Послушайте, — сказало лицо, страдальчески искривившись, — вы не видели Флоренс?

Тетя Далия ответила, что с обеда не имела такого удовольствия.

— Я думал, может быть, она с вами.

— Нет, она не со мной.

— А-а, — произнесло лицо, демонстрируя целую гамму чувств, и попятилось.

— Эй! — успела окликнуть его тетя Далия, когда оно уже почти совсем скрылось. Она встала, подошла к столу и взяла с него коричневый конверт. — Для нее только что пришла вот эта телеграмма. Отдайте, когда увидите ее. И раз уж вы здесь, познакомьтесь, это мой племянник Берти Вустер, краса и гордость Пиккадилли.

Я, конечно, не ожидал, что, узнав, кто я, он пустится танцевать по комнате на пуантах. Он и не пустился. Он задержал на мне укоризненный взгляд, более или менее такой же, каким таракан смотрит на кухарку, которая посыпает его порошком от насекомых.

— У меня была переписка с мистером Вустером, — холодно произнес он. — Мы также говорили с ним по телефону.

И удалился, до последнего мгновения не спустив с меня укоризненного взгляда. Можно было убедиться, что Горринджи не из забывчивых.

— Это был Перси, — пояснила тетя Далия.

Я ответил, что догадался.

— Ты заметил, какое у него было выражение лица, когда он произнес имя Флоренс? Ну просто умирающий гусь под дождем.

— А вы заметили, — со своей стороны осведомился я, — какое у него было выражение лица, когда вы произнесли имя Берти Вустера? Ну просто человек нашел дохлую мышь в кружке с пивом. Не особенно любезный господин. Не в моем вкусе.

— Еще бы. По-моему, на такого типа даже родная мать не могла бы смотреть без отвращения. А вот у мамаши Троттер, представь себе, он любимчик. Она в нем души не чает. Обожает его так же страстно, как ненавидит миссис Бленкинсоп, жену советника Бленкинсопа. Во время вашего совместного ужина она упоминала миссис Бленкинсоп?

— Несколько раз. А кто это?

— Ее соперница в борьбе за место королевы ливерпульского света.

— Неужели и в Ливерпуле борются за первенство в свете?

— Еще как. Троттер и Бленкинсоп идут, я слышала, ноздря в ноздрю. То одна вырывается на полноса вперед, то другая. Борьба не на жизнь, а на смерть, как раньше в Нью-Йорке боролись за превосходство четыреста богатейших семейств. Но зачем я тебе это рассказываю? Твое место сейчас в саду на закате, поймай Перси и взбодри его неприличными анекдотами. У тебя, надеюсь, имеются в запасе неприличные анекдоты?

— Да, пожалуй.

— Тогда двигай вперед. «Так ринемся в пролом еще раз, завалим стену мертвыми телами!»[30] Улю-лю! Йойкс! Гони, гони! — заключила тетушка, вернувшись к охотничьему жаргону своей молодости.

Ну что ж. Когда тетя Далия приказывает двигать вперед, то встаешь и двигаешь, это, кто понимает, в ваших же интересах. Но из дома навстречу закату я вышел в довольно безрадостном настроении. Перси Горриндж произвел на меня впечатление человека, растормошить которого будет нелегко. В нем угадывалась такая же суровость и неумолимость, какую я заметил в Чеддеровом дяде Джозефе во время нашего краткого общения в полицейском суде на Винтон-стрит.

Так что я был скорее даже доволен, когда оказалось, что в саду на закате никакого Перси не наблюдается. Я не стал за ним гоняться, а просто принялся прохаживаться взад-вперед, вдыхая свежий воздух. Но успел вдохнуть совсем немного, когда он вдруг появился из-за рододендрона и мы столкнулись чуть ли не нос к носу.

Глава 10

Если бы не бачки, я бы его, наверно, не узнал. Не прошло еще и десяти минут после того, как он просунул голову в дверь к тете Далии, но за этот краткий промежуток времени он совершенно переменился. Передо мной стоял не унылый гусь под дождем, как определила его тетя, а веселый, бойкий малый. Он высоко держал голову, жизнерадостно улыбался, и вообще чувствовалось, что этот человек с минуты на минуту пустится отбивать чечетку. Можно было подумать, что он насмотрелся смешного фокуса Фредди Уиджена с двумя пробками и веревочкой.

— Привет, привет, Вустер! — бодро воскликнул он, словно страсть как обрадовался встрече с Бертрамом. — Гуляете?

Я ответил, что да, гуляю, и он расплылся в улыбке, будто ничего умнее и замечательнее я не мог придумать. «Умница этот Вустер, — как бы говорил он. — Ходит гулять».

Затем последовала пауза, во время которой он глядел на меня с любовью и слегка переминался с ноги на ногу, шаркая подошвами и как бы пританцовывая. Потом он сказал, что вечер чудесный, и я со своей стороны это подтвердил.

— А какой закат! — указал он на небо.

— Смачный, — кивнул я, и действительно, полнеба полыхало, как в цветном кинофильме.

— Глядя на него, — сказал он, — я вспомнил стихотворение, которое на днях набросал для «Парнаса». Небольшая такая вещица. Не хотите послушать?

— Да, пожалуй.

— Называется: «Калибан на закате».

— Что на закате?

— Не что, а кто. Калибан.

Он откашлялся и начал декламировать:

Я стоял на закате рядом с одним человеком
И смотрел, как заходит солнце.
Воздух полнился лепетом летних ароматов,
Бодрый ветерок пел, как вечерний горн,
Звучащий с неба, пламенеющего на западе,
Алого, сиреневого, и золотого,
И синего, как очи Елены,
Когда она сидела в Илионе,
Взирая с высоты на греческие шатры,
Темнеющие внизу.
А он,
Этот человек, стоявший рядом,
Глазел на такую несказанную красоту
Как тупое, бессмысленное животное.
Он сказал:
«Вам не кажется, что этот закат
Напоминает
Кусок
Кровавого бифштекса?»

Перси дочитал стихотворение, открыл глаза — он декламировал с закрытыми глазами, для пущей проникновенности — и заключил:

— Интонация, разумеется, горькая.

— О да, ужасно горькая.

— У меня было горько на душе, когда я писал это. Вы, кажется, знакомы с типом по фамилии Чеддер? Это я его имел в виду. Конечно, в действительности мы с ним никогда не стояли рядом, глядя на закат, но, понимаете ли, я чувствовал, что, доведись ему любоваться закатом, он произнес бы именно эти слова. Я прав?

— Полностью.

— Бездушный чурбан, не правда ли?

— Бездушный до мозга костей.

— Неспособный к тонким переживаниям.

— Совершенно неспособный.

— Правильно было бы назвать его тыквоголовым болваном?

— В самую точку.

— Да, — сказал Перси. — Хорошо, что она наконец от этого избавилась.

— Кто «она»?

— Флоренс.

— О! А! Избавилась от чего?

Он внимательно посмотрел на меня, глубоко дыша, как овсяная каша в кастрюльке перед тем, как закипеть. Я человек наблюдательный и умею делать выводы из того, что наблюдаю, и я понял, что в его жизни недавно произошло некое событие, от которого он взошел, как на дрожжах, и теперь должен либо с минуты на минуту лопнуть от избытка эмоций, либо излить их на первого встречного. Несомненно, он бы предпочел, чтобы этот первый встречный оказался не в вустеровском духе, но, наверно, он говорит себе: разборчивость тут неуместна, приходится довольствоваться тем, что есть.

И он остановился на втором варианте.

— Вустер, — произнес Перси и положил руку мне на плечо, — можно, я задам вам один вопрос? Ваша тетя говорила вам, что я люблю Флоренс Крэй?

— Д-да, помнится, упомянула как-то.

— Я так и думал. Она дама не из молчаливых, хотя и обладает рядом прекрасных качеств. Я вынужден был с ней поделиться вскоре после приезда сюда, так как она поинтересовалась, почему, черт возьми, я брожу в унынии, как дохлая курица.

— Или как Гамлет?

— Как Гамлет или как дохлая курица, все равно. Я признался, что это из-за любви к Флоренс, к которой я питаю пламенную страсть, а недавно узнал о ее помолвке с этим остолопом Чеддером. Для меня, я ей объяснил, это было словно удар обухом по голове.

— Как сэру Юстасу Уиллоуби.

— Как вы сказали?

— Это из «Тайны красного рака». Его однажды вечером в собственной библиотеке шмякнули по макушке тяжелым предметом, и, если хотите знать мое мнение, это сделал дворецкий. Но я вас перебил.

— Да, вы меня перебили.

— Простите. Вы говорили, что для вас это было словно удар обухом по голове.

— Совершенно верно. Я прямо закачался.

— Сильное, видно, было потрясение.

— Чрезвычайно сильное. Но теперь… Помните, ваша тетя вручила мне телеграмму для передачи Флоренс?

— Да, конечно.

— Она была от Чеддера о расторжении помолвки.

Я, разумеется, не наблюдал за тем, как Перси качался, испытав потрясение, но в любом случае он делал это не так сильно, как я при этих его словах. Закат у меня перед глазами заходил ходуном, а пташка, добывавшая червячка себе к ужину, на мгновение обернулась двумя пташками, и обе мелко дрожали.

— Ч… что? — прохрипел я, едва устояв на ногах.

— Да-да.

— Он расторг помолвку?

— Именно.

— Господи! Но почему?

Перси покачал головой:

— Этого не могу вам сказать. Я только знаю, что нашел Флоренс на конюшенном дворе, она чесала за ухом кота. Я подошел и говорю: «Вот телеграмма вам». А она на это: «Да? Должно быть, от Д’Арси». При звуке этого имени я содрогнулся, и, пока я содрогался, она вскрыла конверт. Телеграмма была длинная, но Флоренс прочитала лишь начальные строки и вскрикнула. Я спросил: «Что, дурные вести?» А она сверкнула глазами, приняла гордый, холодный вид и ответила: «Вовсе нет. Вести замечательные. Д’Арси Чеддер расторгает помолвку».

— Ну и ну!

— Еще бы не ну.

— А больше она вам ничего не сказала?

— Нет. Только произнесла несколько убийственных слов про Чеддера, с которыми я полностью согласен, и удалилась в направлении огорода. Я же пошел прочь, как вы можете себе представить, вне себя от радости. Я противник современной манеры пользоваться жаргонными выражениями, но признаюсь без стыда, что шел и бормотал про себя: «Шик-блеск-красота!» Простите меня, Вустер, я должен вас оставить. Не стоится на месте.

С этими словами Перси двинулся прочь, гарцуя, как молодой мустанг, а меня оставил одного разбираться во вновь создавшемся положении.

Меня охватили мрачные предчувствия. А если вы спросите: «Но почему же, Вустер? Все же в полном порядке. Правда, свадьба упомянутой девицы с Сыром Чеддером отменяется — но тебе-то что? Ведь тут же под рукой имеется Перси Горриндж, который всегда с радостью готов взвалить на свои плечи бремя белого человека», — то я вам отвечу: «А вы видели когда-нибудь Перси Горринджа?» То есть я не представляю себе, чтобы Флоренс, даже с досады, согласилась принять ухаживания субъекта, который по своей доброй воле отпустил баки и сочиняет стихи про закаты. Гораздо вероятнее, думалось мне, что, оставшись с незаполненной бальной картой на руках, она пойдет по испытанному и верному пути, иначе говоря, обратится к злосчастному Бертраму. Так она уже поступила однажды, а такие вещи легко приобретают силу привычки.

Я недоумевал: что могло побудить Сыра к такому непостоянству? Нет, что-то тут не так. При нашей последней встрече, если помните, у него были налицо все признаки человека, опутанного шелковыми узами любви. Это однозначно и неоспоримо подтверждалось каждым его произнесенным на прощание словом. Ведь не станешь же, черт возьми, грозить тому, кто вздумает увиваться за твоим обожаемым предметом, что переломаешь ему хребет на четыре части, если ты не питаешь к этому предмету никаких серьезных чувств, верно?

Что же в таком случае могло пригасить светоч его любви и так далее?

Может быть, это он из-за усов? Увидал себя в зеркале на третьи сутки, третьи сутки — самый опасный срок, и понял, что никакие радости супружества этого не искупят? Поставленный перед выбором между любимой девушкой и выбритой верхней губой, он не выдержал, сломался и отдал предпочтение губе?

Желая получить информацию из первых рук, я поспешил в огород, где, если верить Перси Горринджу, должна была находиться Флоренс, — ходит, наверно, сейчас взад-вперед, понурив голову.

И действительно, она находилась там и голову понурила, только не прохаживаясь взад-вперед, а наклонясь над крыжовенным кустом и жадно поедая крыжовник. Увидев меня, она выпрямилась, и я сразу, без предисловий, задал вопрос по существу:

— Что такое я слышу от Горринджа?

Флоренс со страстью проглотила крыжовину, что свидетельствовало о душевном волнении, и я убедился, что, как я и ожидал на основании слов Перси, она вне себя от бешенства. Видно было, что она отдала бы все ежегодные деньги, которые получает на булавки, только бы съездить Д’Арси Чеддеру зонтиком по голове.

Я продолжал:

— Он говорит, что в вашей лютне образовалась трещина?

— Простите, не поняла?

— Трещина между вами и Сыром. По словам Перси, гармония нарушена и будто бы Сыр расторг помолвку.

— Совершенно верно. Разумеется, я очень рада.

— Вы рады? Вы довольны случившимся?

— Конечно. Какая девушка не обрадуется, избавившись от жениха, у которого лицо свекольного цвета и голову словно накачали велосипедным насосом?

Я прижал ладони ко лбу. Как человек довольно проницательный, я определил на слух, что такой разговор — не язык любви. Право же, ведь если бы вы услышали, как Джульетта отзывается в подобном духе о Ромео, вы бы наверняка удивленно вздернули брови и заподозрили нелады в их отношениях.

— Но когда я с ним виделся последний раз, все вроде бы было в порядке. Я бы поклялся, что он хоть и нехотя, но смирился с отращиванием усов.

Флоренс опять нагнулась и сорвала крыжовину.

— Усы ни при чем, — сказала она, поднявшись из-за куста. — Все дело в том, что Д’Арси Чеддер — ничтожный, низкий, ползучий, пресмыкающийся, жалкий и презренный червь, — на одном дыхании отбарабанила она сквозь сжатые зубы. — Знаете, что он сделал?

— Нет, конечно.

Она опять нырнула за крыжовиной, подкрепилась, и, когда снова показалась на поверхности, у нее из обеих ноздрей вырывались языки пламени.

— Прокрался вчера в тот ночной клуб и навел справки.

— Бог ты мой!

— Да. Кто бы поверил, что человек может так низко пасть? Он подкупил служащих, ему дали посмотреть записи метрдотеля, и оказалось, что один столик был заказан на ваше имя. Этим подтвердились его самые подлые подозрения. Он узнал, что я была там с вами. Вероятно, — заключила Флоренс, снова обращаясь к крыжовенному кусту и снимая остатки урожая, — такое подлое ищейское направление ума приобретает всякий, кто служит в полиции.

Не будет преувеличением сказать, что я ужаснулся. И более того, даже изумился. Вот уж никак не думал, что толстощекому остолопу Сыру по зубам такая тонкая детективная работа. Конечно, я всегда уважал в нем физическую силу, но считал, что способность одним ударом повалить быка — в этом он весь. Мне и в голову не приходило заподозрить в нем аналитический ум, достойный самого Эркюля Пуаро. Это показывает, как заблуждаются те, кто недооценивает человека только за то, что он не знает в жизни другой заботы, как только совать в воду и выдергивать из воды весло, хотя и кажется, что глупее занятия и придумать невозможно.

И правильно заметила Флоренс, что это неожиданное змеиное коварство у Сыра — результат того, что он пусть недолго, но служил в полиции. Так и представляешь себе, как, выдавая новичку на руки полицейский мундир и форменные башмаки, начальствующие лица каждого отводят в сторону и учат его некоторым приемам, необходимым в избранной профессии. Сыр Чеддер, похоже, все хорошо усвоил и, возможно, даже научился обмерять пятна крови и собирать сигарный пепел.

Впрочем, все эти соображения лишь мельком пронеслись у меня в голове. А в основном меня занимали мысли поважнее, замыслы с размахом, как, по словам Дживса, выражался Гамлет. Я имею в виду, в какое положение попал теперь Б. Вустер, раз Сыру все известно. Флоренс, напитавшись крыжовником, пошла было прочь, но я ее задержал.

— А что в телеграмме? — спросил я.

— Не желаю об этом говорить.

— Зато я желаю. Обо мне там что-нибудь есть?

— А как же. Много.

Я сглотнул раз-другой и провел пальцем за воротником вокруг шеи. Я так и думал.

— Он упоминает о своих намерениях относительно меня?

— Да. Он пишет, что разломает вам хребет на пять частей.

— На пять?

— По-моему, на пять. Не позволяйте ему! — горячо сказала Флоренс, и было приятно убедиться, что она против. — Что еще за глупости — спины ломать? В жизни не слышала ничего подобного. Постыдился бы.

И зашагала к дому походкой оскорбленной королевы, которая встала утром не с той ноги.

Между тем пейзаж тускнел на глазах, как говорит Дживс. Скоро уже гонг позовет к ужину. Я прекрасно сознавал, чем чревато опоздание к трапезе, сотворенной Анатолем, но у меня не хватало решимости пойти и облачиться в смокинг. Я был так поглощен мыслями, что на меня нашел как бы столбняк. Крылатые насельники ночи подлетали ко мне, вились, приглядывались и улетали прочь, а я стоял неподвижно и размышлял, как быть. Когда тебя преследует такой бандит, как Д’Арси Чеддер, необходимо употребить все мысли, какие имеются у тебя в наличии.

Внезапно, среди обступившего меня непроглядного мрака, блеснул светлый луч и растекся, пламенея, по всему горизонту. Я понял, что в общем и целом позиция моя вовсе не плоха.

Понимаете, я только теперь сообразил: ведь Сыр не знает, что я в Бринкли. Он думает, что я обретаюсь в столице, и именно там раскинет свой невод. Примется звонить по телефону мне домой, поднимет звон, подождет-подождет и, не получив ответа, отступится в недоумении. Устроит засаду в «Трутнях», рассчитав, что уж туда-то я загляну, но, убедившись, что не заглядываю, оттуда тоже уберется в недоумении. «Его все нет», — скажет он себе, конечно, скрежеща зубами, но так ничего и не добьется.

А в Бринкли ему теперь, после разрыва, ход заказан. Кто же это ездит гостем в дом, где находится барышня, с которой расторг помолвку? Так не делают, верно? Поэтому сюда он не явится. Если есть на земле место, где на сегодняшний день уж точно нет опасности столкнуться с какими-либо Чеддерами, то это Бринкли-Корт.

Я облегченно вздохнул, взял ноги в руки и с песней на устах поспешил в свою комнату. Дживс был на посту, не то чтобы уж прямо с хронометром в руке, но неодобрительно покачивая головой в ожидании задержавшегося молодого хозяина. У него даже дрогнула левая бровь, когда я наконец появился.

— Знаю-знаю, что я опаздываю, — сказал я, начиная разоблачаться. — Я гулял.

Мое объяснение Дживс принял снисходительно:

— Вполне понимаю, сэр. Вечер такой погожий, я предположил, что вы, вернее всего, прогуливаетесь в парке. Я так и сказал мистеру Чеддеру, что в этом состоит причина вашего отсутствия.

Глава 11

Уже наполовину просунувшись в рубашку, я окаменел, как те парни в старых сказках, которые неуважительно разговаривали с волшебниками, и в наказание их заколдовывали. Уши у меня навострились, точно у жесткошерстного терьера, но я все равно не мог поверить тому, что они услышали.

— Мистеру Че… Че… Как вы сказали, Дживс?

— Сэр?

— Я не понял. Вы хотите сказать, что… вы сообщаете мне, что Сыр Чеддер находится в этом доме?

— Да, сэр. Он недавно приехал на автомобиле и ждал вас здесь. Он выразил желание увидеться с вами и досадовал на ваше затянувшееся отсутствие. Удалился он, только когда наступило время ужина. Из его слов я понял, что он надеется встретиться с вами по окончании ужина.

Я тупо пролез в рубашку и перешел к завязыванию галстука. У меня дрожали руки-ноги — отчасти от страха, но еще больше от справедливого негодования. Без преувеличения скажу, что это, на мой взгляд, было уж совсем безобразие. Я знаю Д’Арси Чеддера как человека грубой душевной организации, который, как говорил Перси Горриндж, смотрит на закат и видит в нем сходство с кровяным бифштексом, что верно, то верно; но даже и от человека с грубой душевной организацией мы вправе ожидать какой-то деликатности, чуткости и тому подобного. А если ты одной рукой расторгаешь помолвку с Флоренс, а другой рукой нахально навязываешь ей свое общество, это представляется мне, как и всякому порядочному человеку на моем месте, ну просто, можно сказать, уж совсем за гранью.

— Это чудовищно, Дживс! — воскликнул я. — Неужели в его тыквенной голове нет никакого понятия о пристойности? Неужели ему не свойственны ни такт, ни чуткость? Вы знаете, что сегодня под вечер он телеграфной депешей, наверняка в самом недопустимом тоне, сообщил, что прерывает отношения с леди Флоренс?

— Об этом я не был уведомлен, сэр. Мистер Чеддер со мной не поделился.

— Наверно, заехал на почту по пути сюда, накатал телеграмму и отправил, она пришла незадолго до того, как прибыл он сам. Подумать только, отправить такое сообщение телеграфом! То-то служащие на почте, должно быть, посмеялись. И после этого еще набраться нахальства и явиться сюда. Это, Дживс, уже не лезет ни в какие ворота. Я не хочу быть резким, но единственное слово, каким можно определить Д’Арси Чеддера, это «мужлан»! Что вы на меня так уставились? — поинтересовался я, заметив, что Дживс разглядывает меня довольно многозначительно. Он ответил тихо и неумолимо:

— Ваш галстук, сэр. Боюсь, он не выдерживает критики.

— Разве сейчас подходящий момент обсуждать галстуки?

— Да, сэр. Галстук должен иметь правильную форму бабочки, но вы этого не достигли. С вашего позволения, я поправлю.

И поправил. Получилось, надо признать, безукоризненно, однако я не успокоился:

— Вы понимаете, что моя жизнь под угрозой?

— Вот как, сэр?

— Уверяю вас. Этот огрызок колбасы… я имею в виду Дж. Д’Арси Чеддера… недвусмысленно высказал намерение разломать мне хребет на пять частей.

— Неужели, сэр? Почему же?

Я изложил ему факты, и он выразил мнение, что положение дел внушает тревогу. Я заглянул ему в глаза:

— Даже так, по-вашему?

— Да, сэр. Серьезную тревогу.

— Хо! — произнес я, позаимствовав любимое восклицание Сыра, и собрался уже заметить Дживсу, что, раз он не нашел более подходящих слов для описания жуткой опасности, в которой я очутился, я готов приобрести ему в подарок «Тезаурус» Роджета, но тут прозвучал гонг, и я вынужден был со всех ног мчаться к кормушке.


Я бы не причислил мой первый ужин в Бринкли-Корте к самым приятным из мероприятий, в которых мне довелось принимать участие. Хотя, по иронии судьбы, именно в тот день Анатоль, этот гений кастрюль и сковородок, почти превзошел самого себя. Вот что он предложил собравшимся:

Le caviar frais
Le consomme aux pommes d’amour
Les sylphides à la creme d’écrevisses[31]
Le корюшка в сухарях
Le какая-то дичь с жареным картофелем
Le мороженое

Ну и, конечно, les фрукты и le кофе. Однако воздействовало все это роскошество на душу Вустера не больше, чем если бы на столе стояла просто-напросто какая-нибудь тушенка. Я не хочу сказать, что отодвигал тарелку, не отведав кушанья, как, по словам тети Далии, поступал с пищей насущной Перси, но сменявшие друг друга блюда положительно обращались золой у меня во рту. Вид Сыра по ту сторону стола притуплял аппетит.

Возможно, это была всего лишь игра воображения, но, как мне представлялось, со времени нашей последней встречи он заметно разросся, как вверх, так и поперек, а смена выражений на его ярко-розовой физиономии ясно отражала ход его мыслей, если уместно назвать это мыслями. Он бросил на меня, пока мы ели, от восьми до десяти грозных взглядов, но на словах ничего не сказал, только, когда еще рассаживались, сообщил, что надеется переговорить со мной по окончании трапезы.

Впрочем, он не только со мной, но и вообще ни с кем не поддерживал застольной беседы. Мадам Троттерша, сидевшая от него по правую руку, попыталась развлечь его рассказом о том, как недопустимо вела себя супруга советника Бленкинсопа на недавнем церковном базаре, но Сыр со своей стороны лишь молча глазел на нее, точно тупое, безмозглое животное, как сказал бы Перси, и молча загребал пищепродукты.

Я сидел рядом с Флоренс, но она тоже помалкивала, храня холодный и гордый вид и катая хлебные шарики, поэтому я имел полную возможность все хорошенько обдумать, так что, когда дошла очередь до кофе, у меня уже был готов стратегический план и детально продумана тактика. Когда тетя Далия дала сигнал дамскому полу удалиться и оставить мужчин в обществе портвейна, я воспользовался случаем и украдкой выскользнул через дверь в сад, опередив женские головные силы. Не сорвался ли с губ Сыра сдавленный возглас при этом моем хитром маневре, определенно сказать не берусь, но, по-моему, у меня за спиной раздался некий звук, словно охнул в лесу волк, больно споткнувшийся о камень. Но я был не настроен возвращаться и переспрашивать, а предпочел затеряться на просторе.

Будь обстоятельства не такими — хотя когда они бывают не такими, какие они есть? — я бы, наверно, с удовольствием прогулялся после ужина по парку, поскольку воздух был полон лепечущих ароматов и бойкий ветерок весело трубил с небес, щедро усыпанных звездами. Но любоваться садом в сиянии звезд может лишь тот, у кого на душе покой, а моей душе до покоя было так далеко, как только можно себе представить.

«Что делать?» — спрашивал я себя. Складывалось впечатление, что самым разумным было бы с моей стороны, если я хочу сберечь в целости свой позвоночник, завтра чуть свет сесть в автомобиль и рвануть в необозримые дали. Оставаться на месте значило бы самым неприятным образом все время увиливать от встречи с Сыром и постоянно находиться в движении, чтобы расстроить его кровожадные планы. Мне пришлось бы мчаться, подобно серне или молодому оленю на горах бальзамических[32], как, помнится, выразился однажды Дживс, а мы, Вустеры, не расположены опускаться до уровня серн или оленей, ни молодых, ни в зрелом возрасте. У нас есть собственная гордость.

Я уже принял решение завтра утром испариться, как снег на вершинах гор, и податься на время в Америку, или Австралию, или на острова Фиджи, или еще куда-нибудь, но тут я почуял, что к лепечущим ароматам лета примешался крепкий сигарный дух. В сумерках я разглядел приближающуюся человеческую фигуру. В первый напряженный момент я подумал, что это Сыр, и уже приготовился было рвануть с места на манер того самого молодого оленя, но потом все встало на свои места. Это был всего лишь дядя Том, совершавший вечернюю прогулку.

Дядя Том — большой любитель вечерних прогулок в зеленых зарослях. Седой джентльмен с орехово-смуглым лицом — это к делу не относится, я просто так его описываю, для полноты картины, — он любит бродить среди клумб и кустов рано поутру и поздно вечером, поздно вечером особенно, так как он страдает бессонницей и туземный лекарь внушил ему, что против этого глоток свежего воздуха на сон грядущий — самое верное средство.

Завидев меня, он остановился для опознания:

— Это ты, Берти, мой мальчик?

Я дал утвердительный ответ, и он подгреб ближе, изрыгая клубы дыма.

— Почему ты покинул нас? — спросил он, имея в виду мое бегство из столовой.

— Да так как-то, вдруг захотелось.

— Не много потерял. Ну и публика! Этого типа Троттера я не перевариваю.

— Вот как?

— Его пасынка Перси я тоже не перевариваю.

— Вот как?

— И этого Чеддера я терпеть не могу. Я их всех не перевариваю, — заключил дядя Том. Его вообще нельзя отнести к гостеприимным хозяевам. К девяноста четырем процентам чужих людей у себя в доме он относится с плохо скрываемым отвращением и всеми средствами старается их избегать. — Кто, интересно, пригласил сюда Чеддера? Наверно, Далия, но почему, мы, конечно, никогда не узнаем. Несносный молодой бегемот, в жизни не встречал несноснее. Зазвать его к нам — это как раз в ее духе. Как-то раз она даже пригласила свою сестру Агату. И кстати о Далии, Берти, мой мальчик, она внушает мне беспокойство.

— Тетя Далия внушает беспокойство?

— Крайнее. Мне кажется, она чем-то больна. Ты ничего странного в ней не заметил, когда приехал?

Я немного подумал.

— Да нет как будто бы. Она показалась мне такой же, как всегда. В каком смысле — странного?

Он озабоченно взмахнул сигарой. Они с моей престарелой родственницей — любящая и дружная чета.

— Вот, например, только что. Я заглянул к ней спросить, не хочет ли она прогуляться вместе со мной. Она ответила, что нет, она когда выходит в сумерки, то обязательно наглотается мошек и комаров и прочей гадости, и они ей могут повредить, тем более после сытного ужина. Мы с ней спокойно и мирно переговаривались о том о сем, как вдруг она как-то вся обмерла.

— То есть упала без чувств?

— Н-нет, этого я бы не сказал. Она осталась стоять, но покачнулась, прижала ладонь ко лбу. И сделалась бледной как привидение.

— Странно.

— Очень. Меня это обеспокоило. У меня и сейчас на душе неспокойно.

Я задумался.

— Вы не могли что-нибудь такое сказать, что ее расстроило?

— Исключено. Я обсуждал с ней этого парня Сидкапа, который приезжает завтра ознакомиться с моей коллекцией серебра. Ты его не знаешь?

— Нет.

— Он, конечно, осел скудоумный, — сказал дядя Том, он почти всех людей своего круга считает скудоумными ослами, — но в старом серебре, драгоценностях и всяких таких вещах разбирается, говорят, неплохо. И вообще он, слава богу, у нас только отобедает и уедет, — прибавил дядя Том со свойственным ему гостеприимством. — Но я говорил о твоей тете Далии. Так вот, она покачнулась и сделалась бледной как привидение. По-моему, она слишком перегружена. Этот ее журнал «Пеньюар светской дамы», или как бишь он называется, выпил из нее все соки. Совершеннейший вздор. Зачем ей издавать какой-то еженедельник? Буду от души рад, если она сумеет продать его этому типу Троттеру и наконец освободится, потому что он не только выматывает все силы у нее, но еще и обходится мне в немалую сумму, чтоб ему. Траты, траты, траты без конца.

После этого дядя Том еще горячо высказался на тему о подоходном и добавочном налогах и, назначив мне скорую встречу в хлебной очереди для неимущих, пошел дальше и исчез во тьме. А я, прикинув, что час уже поздний и, пожалуй, можно без риска вернуться в дом, направился в свою комнату.

Там я стал переодеваться ко сну, а сам не переставая думал про то, что только что услышал. Непонятно. За ужином мне, конечно, было немного не до того, но все-таки я бы наверняка заметил, будь у моей тети болезненный вид или вообще что-то в таком духе. Насколько я помню, она со всегдашним азартом и огоньком уписывала все, что значилось в меню. И однако же дядя Том сказал, что она побледнела как привидение, что при ее обычном румянце требовало бы немало специальных усилий.

Странно, чтобы не сказать — загадочно.

Я все еще размышлял на эту тему и прикидывал, какие выводы сделал бы тут Осборн Кросс, сыщик из «Загадки красного рака», когда мои размышления прервал поворот дверной ручки. За ним последовал мощный удар в дверную филенку, и я порадовался, что сообразил своевременно запереть дверь. Потому что я услышал голос, и это был голос Сыра Чеддера:

— Вустер!

Я отложил «Красного рака», которого только успел открыть, встал и подошел к двери.

— Вустер!

— Потише, приятель, — холодно сказал я в замочную скважину. — Я тебя слышал. Чего ты хочешь?

— Потолковать с тобой.

— Это исключено. Отвяжись от меня, Сыр Чеддер. Я нуждаюсь в покое. У меня побаливает голова.

— Посмотришь, как она у тебя разболится, когда я до тебя доберусь.

— То-то и оно, что тебе до меня не добраться, — удачно парировал я, снова расположился в кресле и занялся книгой в приятном сознании, что одержал над Сыром верх в литературных дебатах. Он обозвал меня из-за двери несколькими ругательными словами, постучал еще, подергал ручку и наконец убрался, изрыгая, конечно, проклятия.

Но не прошло и пяти минут, как в дверь снова постучали, на этот раз так негромко и вкрадчиво, что я без труда догадался, кто там.

— Это вы, Дживс?

— Да, сэр.

— Одну минуту!

Проходя по комнате к двери, чтобы впустить Дживса, я с удивлением обнаружил, что мои нижние конечности слегка как бы размякли. Словесная дуэль с давешним гостем потрясла меня сильнее, чем я думал.

— Мне только что нанес визит Сыр Чеддер, — поделился я с Дживсом.

— Вот как, сэр? Надеюсь, с положительным результатом?

— Да, я его совсем сбил с толку, бедного недотепу. Он вообразил, что сможет ко мне проникнуть просто и беспрепятственно, и прямо чуть не рухнул, наткнувшись на запертую дверь. Но у меня после этого происшествия слегка подрагивают ноги. Хорошо бы вы раздобыли мне виски с содовой.

— Разумеется, сэр.

— Тут требуется умение смешивать в точной пропорции. Кто был тот ваш приятель, обладавший крепостью десятерых, о котором вы мне на днях говорили?

— Джентльмен по имени Галахад, сэр. Вы, однако, не совсем верно полагаете его моим личным знакомцем. Это герой поэмы покойного Альфреда лорда Теннисона.

— Не важно, Дживс. Я только хотел выразить пожелание, чтобы порция виски с содовой, которую вы мне принесете, тоже обладала десятерной крепостью. Лейте не колеблясь.

— Очень хорошо, сэр.

Он вышел по делам милосердия, а я снова взялся за «Красного рака». Но только успел освежить в памяти улики и приступить к допросу подозреваемых, как меня опять прервали. В дверь гулко ударили кулаком. Я подумал, что вернулся Сыр, и поднялся с кресла, чтобы еще раз послать его подальше через замочную скважину, но тут за дверью раздалось восклицание такой силы и смачности, что оно могло слететь с губ лишь той, которая обучалась этому искусству среди лис и собак.

— Тетя Далия?

— Отопри дверь!

Я отпер, и тетя Далия влетела в комнату.

— Где Дживс? — спросила она в таком сильном смятении, что я посмотрел на нее с тревогой. После рассказа дяди Тома про то, как она обмерла, это ее взволнованное состояние мне совсем не понравилось.

— Что-то случилось?

— Еще как случилось! Берти, — престарелая родственница опустилась в кресло с видом человека, который тонет, — я пропала, и один Дживс способен спасти мое имя от черного позора. Давай его сюда, пусть задействует на всю мощность свои знаменитые мозги.

Глава 12

Чтобы ее успокоить, я любя погладил ее по макушке.

— Дживс сейчас придет, — сказал я, — и одним взмахом волшебной палочки сразу наведет полный порядок. Поделитесь со мной, моя престарелая дрожащая осинка, в чем дело?

Тетя Далия сглотнула, как обиженный бульдожий щенок. Редко мне доводилось видеть таких перепуганных теток.

— Это все Том!

— То есть дядя, так именуемый?

— А что, скажи на милость, разве у нас в доме имеются еще и другие Томы? — набросилась она на меня в своей прежней наступательной манере. — Да, Томас Портарлингтон Трэверс, мой муж.

— Портарлингтон? — переспросил я, пораженный.

— Он недавно забрел в мою комнату.

Я понимающе кивнул. Я вспомнил, что он мне об этом уже рассказывал. Тогда он как раз заметил, как она прижимает ладонь ко лбу.

— Пока все ясно. Сцена: ваша комната; при поднятии занавеса вы сидите. Забредает дядя Том. Что дальше?

Тетя Далия немного помолчала. А потом проговорила приглушенным — для нее — голосом, иначе сказать, вазы на каминной полке задребезжали, но штукатурка с потолка не посыпалась:

— Я, пожалуй, расскажу тебе все.

— Расскажите, старая прародительница. Ничто так не облегчает душу, как чистосердечное признание, о чем бы ни шла речь.

Она опять сглотнула, как бульдожка.

— Это короткая история.

— Ну и прекрасно, — кивнул я, так как час был поздний, а за день чего только со мной не произошло.

— Помнишь, мы с тобой говорили, когда ты только приехал… Берти, безобразное ты чучело, — вдруг отвлеклась она от темы, — такое гадкое зрелище, как эти усы, только в кошмарном сне может привидеться. Будто очутился в параллельном, страшном мире. Для чего ты их отпустил?

Я строго покачал головой:

— Мои усы тут ни при чем, единокровная старушка. Не троньте их, и они вас не тронут. Так, значит, мы с вами говорили: когда я только приехал?..

Она приняла мой укор и мрачно кивнула:

— Да, не надо отклоняться. Будем держаться темы.

— Обеими руками.

— Когда ты только приехал, мы разговаривали у меня и ты удивился, как я сумела раздобыть у Тома деньги на сериал Дафны Долорес Морхед. Помнишь?

— Помню. Я и теперь удивляюсь.

— Все очень просто. Я их и не раздобыла.

— То есть?

— От Тома я не получила ни гроша.

— Тогда как же вы?..

— Сейчас объясню. Я заложила жемчужное ожерелье.

Я вытаращился на нее, как говорится, в благоговейном ужасе. Из знакомства с этой леди, восходящего ко дням, когда я младенцем пищал и пускал слюни (прошу простить за выражение) на руках у няньки, я вынес впечатление, что она руководствуется девизом «Годится все»; но это уже было чересчур даже для нее, ни в чем не знавшей удержу.

— Заложили ожерелье?

— Заложила.

— Сдали в ломбард? Снесли ростовщику?

— Именно. Другого выхода не было. Мне во что бы то ни стало нужен был ее роман, чтобы посолить шахту, а Том не соглашался пожертвовать ни пятерки на удовлетворение алчности этой пиявки Морхед. Он только твердил: «Какие глупости. Совершенно исключено. И речи быть не может». Ну, я съездила украдкой в Лондон, отнесла ожерелье в ювелирную лавку «Эспиналь», заказала там копию и пошла в ломбард. Правда, это только так говорится — ломбард, на самом деле классом выше, вернее будет сказать: взяла ссуду в банке под залог.

Я высвистал обрывок какого-то мотивчика.

— Значит, те жемчуга, что я получил для вас сегодня утром, поддельные?

— Культивированные.

— Надо же! Ну и жизнь у вас, у теток! — Я не сразу решился задать вопрос, который неизбежно должен был ранить ее нежную душу, тем более — во взволнованном состоянии, но, с другой стороны, долг племянника требовал от меня указать ей на слабое место: — А что, если… боюсь, вам будет неприятно это слышать, но что, если дядя Том узнает?

— В этом-то все дело.

— Я так и подумал.

Она в третий раз сглотнула, как бульдожка.

— Если бы не это чертово невезение, он бы и за миллион лет не узнал. Том, дай бог ему здоровья, не способен отличить «Кохинор» от стекляшки из универсального магазина.

Тут она была права. Дядя Том, как я отметил выше, — страстный собиратель старинного серебра, в подсвечниках, орнаментах, завитках и венчиках он даст фору любому, но дамские украшения для него, как и для большинства представителей сильного пола, — книга за семью печатями.

— Но завтра к вечеру ему все станет известно. Объясняю почему. Он, как я тебе уже сказала, зашел в мою комнату, мы с ним немного поболтали весело и дружески, и вдруг он… О господи!

Я опять ласково похлопал ее по макушке:

— Ну-ну, старая родственница, успокойтесь. Что он такое сделал вдруг?

— Он вдруг обмолвился, что лорд Сидкап, который будет у нас завтра к обеду, не только знаток старинного серебра, но и специалист по драгоценностям, и Том хочет заодно показать ему мое ожерелье.

— Ух ты!

— По его словам, он не вполне уверен, не воспользовались ли бандиты, продавшие ему жемчуга, его неосведомленностью и не взяли ли с него чересчур большую цену. Теперь Сидкап развеет его сомнения.

— Ну и ну!

— И «ух ты!», и «ну и ну!» — и то и другое верно.

— Значит, вот почему вы покачнулись и схватились за голову?

— Ну да. Сколько времени, по-твоему, уйдет у этого врага рода человеческого, чтобы заметить подмену и сообщить об этом Тому? Секунд десять, а то и меньше. И что тогда? Удивительно ли, что я покачнулась?

Чего уж тут удивительного? Будь я на ее месте, я бы тоже покачнулся, да еще как. И менее прозорливый человек, чем Бертрам Вустер, сообразил бы, что моя тетка, которая сейчас сидит передо мной, судорожно вцепившись в свой перманент, попала в беду. Ей угрожает крупная неприятность, и от ее друзей и доброжелателей сейчас требуется серьезно пошевелить мозгами, иначе дом ее с грохотом рухнет.

Я в свое время довольно тщательно изучил семейные отношения и знаю, какие бывают последствия, когда голубок или горлица имеют друг против дружки зуб. Мне объяснял Бинго Литтл, что, если миссис Бинго узнает про него некоторые вещи, которые от нее все равно не скроешь, луна в небе станет кроваво-красной и содрогнутся основания цивилизации. Нечто подобное я слышал и от других мужей, и само собой, та же картина наблюдается, если проштрафится милая женушка.

До сих пор хозяйкой в Бринкли-Корте была тетя Далия, она осуществляла в доме сильную единоличную власть. Но стоит дяде Тому узнать, что она заложила жемчуга, чтобы купить роман с продолжениями для журнала, который он, дядя Том, с самого начала невзлюбил и прозвал «Пеньюаром светской дамы», — и она разделит судьбу тех монархов и диктаторов, которые, проснувшись в одно прекрасное утро, узнают, что подданные с бомбами в руках их свергли. Дядя Том — добродушный старикан, но и добродушные стариканы могут быть трудно переносимы, если создать для этого подходящие условия.

— М-да, — сказал я. — Плохо дело.

— Хуже некуда.

— Этот тип Сидкап, вы говорите, приезжает завтра? Нет времени ничего исправить. Неудивительно, что вы шлете сигналы SOS Дживсу.

— Один он может избавить меня от судьбы, которая страшнее смерти.

— Но сможет ли даже и Дживс спасти положение?

— Я на него рассчитываю. В конце концов, он же знаменитый спасатель.

— Это верно.

— Тебя он в свое время из каких только переделок не вызволял.

— Да-да. Я часто говорю, что второго такого, как он, не найдешь на всем свете. Сейчас придет. Он вышел на минуту принести мне кружку живительного напитка.

Теткины глаза странно блеснули.

— Чур, я первая!

Я похлопал ее по руке:

— Ну конечно! Считайте вопрос решенным. Неужели вы думаете, что Бертрам Вустер способен присвоить все наличное питье, когда рядом, высунув язык, умирает от жажды любимая тетя? Твоя нужда больше моей, как кто-то там такое сказал раненому на носилках[33]. А вот и Дживс!

Верный слуга более чем своевременно внес долгожданный поднос с эликсиром. Я принял от него кубок и широким жестом передал престарелой родственнице. Она произнесла: «Тьфу тебе в глаза!» — и одним духом осушила добрую половину. Остальное допил я.

— Ах да, Дживс, — переведя дух, сказал я.

— Сэр?

— «Ко мне склоните слух»[34].

— Слушаю, сэр.

Мне довольно было одного взгляда на сестру моего покойного отца, чтобы понять, что растолковывать Дживсу ситуацию должен я, больше некому. Родимая старушка, увлажнив свой организм, погрузилась в оцепенение, уставясь перед собой невидящими глазами и тяжело дыша, как олень, загнанный песьей сворой. И ничего удивительного. На свете отыщется мало женщин, способных сохранить бойкость, когда у них под ногами Фатум подорвал такую шашку тринитротолуола. Выслушав от дяди Тома сообщение о Сидкапе, она, я думаю, испытала примерно те же ощущения, что, бывало, и во времена своей охотничьей молодости, когда лошадь выбрасывала ее из седла, да еще сама наваливалась сверху. Хотя бурный поток румяной Ипокрены[35], из которого она только что испила, дарит вдохновение, на этот раз он оказал лишь самое поверхностное действие.

— Дживс, тут у нас встретилось некоторое затруднение, и мы были бы рады услышать ваше мнение и получить от вас совет. Дело вот какого рода. У тети Далии имеется жемчужное ожерелье, рождественский подарок дяди Тома (второе имя которого — Портарлингтон, чего вы, держу пари, не знали). То самое ожерелье, которое вы сегодня утром забрали в «Эспинале». Помните?

— Да, сэр.

— Ну так вот. Дальше интрига усложняется. Это ожерелье — не жемчужное, если вы меня понимаете. По соображениям, входить в которые нам сейчас незачем, то, рождественское, подаренное дядей Томом, она снесла в заклад. А это, что у нее имеется теперь, — подделка и никакой — или почти никакой — ценности не представляет.

— Да, сэр.

— Вы как будто бы не удивлены?

— Нет, сэр. Я это понял, когда получил его сегодня утром. Я сразу увидел, что у меня в руках культивированный жемчуг.

— Бог ты мой! Неужели это видно с первого взгляда?

— О нет, сэр. Я не сомневаюсь, что неопытный глаз легко обманется. Но я в свое время несколько месяцев изучал ювелирное дело под руководством моего родственника, профессионального ювелира. У натуральной жемчужины нет зерна.

— Нет чего?

— Зерна, сэр. У нее внутри. А у культивированного жемчуга есть. Культивированная жемчужина отличается от натуральной тем, что является результатом внесения в раковину инородного тела, каковое тело раздражает и побуждает моллюска одевать зерно слоями перламутра. Натуральный раздражитель бывает так мал, что его не видно, тогда как зерно культивированной имитации можно различить на глаз просто на ярком свету. Именно так я и поступил с жемчугами миссис Трэверс. Эндоскоп мне не понадобился.

— Что не понадобилось?

— Эндоскоп, сэр. Особый инструмент, позволяющий заглянуть внутрь культивированной жемчужины и разглядеть зерно.

Сердце мое на минуту сжалось от сострадания к моллюскам — ну и жизнь у них, у этих бедных двустворчатых, сплошь одни неприятности за другими, — но главным моим чувством было изумление.

— С ума сойти, Дживс! Вы что же, знаете все на свете?

— О нет, сэр. Просто ювелирное дело у меня нечто вроде хобби. С алмазами, разумеется, используют другой способ. Чтобы удостовериться в подлинности алмаза, нужна граммофонная игла с сапфировым концом, или, иначе говоря, корундовая девятой степени твердости. Ею надо попытаться нанести маленькую царапину на скрытой поверхности испытываемого камня. Настоящий алмаз, как вы, несомненно, знаете, — это уникальное вещество, имеющее показатель твердости десять по шкале Моса. Большинство твердых предметов вокруг нас имеют твердость около семи единиц. Вы что-то хотели сказать, сэр?

Я только хлопал глазами. Дживс, если уж заведется, часто приводит меня своими объяснениями в такое состояние. Но я поднапрягся и продолжил рассказ:

— Коротко говоря, дело в следующем. Ожерелье тети Далии, то, что у нее теперь, представляет собой, как открыли вам ваши натренированные чувства, сплошные зерна и не стоит даже бумаги, на которой это можно записать. Так. Но тут вот какая загвоздка. Если бы не появились дополнительные обстоятельства, все сошло бы ей с рук, сам дядя Том, сколько бы ни старался, нипочем не смог бы отличить поддельное ожерелье от настоящего. Однако возникло колоссальное осложнение. Завтра приезжает его приятель, и ему покажут эту вещь, а он, подобно вам, является экспертом по ювелирным вопросам. Вы понимаете, что будет, стоит ему только бросить взгляд на дешевую подделку? Разоблачение, крах, погибель, безнадежность. Дядя Том, узнав правду, взбесится, и репутация тети Далии резко пойдет на понижение. Вы понимаете, Дживс?

— Да, сэр.

— Тогда скажите, что вы по этому поводу думаете.

— Положение внушает беспокойство, сэр.

Я и не думал, что какие-то слова могут так взбудоражить мою опечаленную тетушку, но от этих слов Дживса она, сидевшая с поникшей головой, взвилась из кресла, как вспугнутый фазан:

— Внушает беспокойство?! И только-то?

Я понимал ее чувства, но поднял руку, призывая к сдержанности:

— Прошу вас, родственная старушка. Да, Дживс, положение, как вы заметили, внушает некоторое беспокойство, но есть надежда, что вы предложите собравшимся приемлемый выход. Мы будем рады услышать ваше предложение.

Уголок его рта удрученно дернулся.

— Боюсь, сэр, что не смогу предложить решение такой сложной задачи прямо, как говорится, не сходя с места. Мне понадобится некоторое время на размышление. Не позволите ли мне немного походить по коридору?

— Ну конечно, Дживс! Ходите сколько вашей душе угодно.

— Благодарю вас, сэр. Я полагаю вскоре возвратиться с удовлетворительным ответом.

Я закрыл за ним дверь и обернулся к пострадавшей старушенции, которая, вся побагровев, все еще бормотала:

— Внушает беспокойство! Подумать только!

— Мне понятно ваше возмущение, родная плоть и кровь, — сказал я ей. — Мне следовало заранее предупредить вас, что Дживс никогда не подскакивает к потолку и не вращает глазами, какую бы сногсшибательную сенсацию вы на него ни обрушили. Он всегда остается невозмутим, как чучело лягушки.

— «Внушает»! «Внушает беспокойство»!

— Сам-то я привык не придавать этому значения, хотя порой, как, например, сегодня, могу и взорваться, но опыт научил меня, что…

— «Внушает беспокойство», представьте себе! «Беспокойство»!

— Я знаю, знаю. Эта его манера болезненно действует на нервные центры, кто же спорит. Но повторяю, опыт научил меня, что за этим выпадом с его стороны всегда следует здравое решение поставленной задачи. Как это говорится? Если появляется чучело лягушки, значит, недалеко и решение.

Тетя Далия встрепенулась. В глазах ее затеплился огонек надежды.

— По-твоему, он в самом деле что-нибудь придумает?

— Я в этом совершенно убежден. Он всегда что-нибудь да придумывает. Хотелось бы мне получить столько фунтов стерлингов, сколько он придумал выходов из разных затруднительных положений с тех пор, как служит под вустеровскими знаменами. Вспомните, например, как он помог мне обставить Родерика Спода в Тотли-Тауэрсе.

— И в самом деле, правда?

— Еще бы не правда. Только что передо мной был страшный, грозный Спод — и вот он уже не он, а трясущийся кусок студня у моих ног, лишенный всех своих клыков. На Дживса можно без колебаний положиться. А вот и он, — сказал я, увидев, что дверь приоткрывается, — на плечах у него голова с выпирающим назад затылком, в глазах сияние ума, ну и так далее. Придумали, Дживс?

— Да, сэр.

— Я так и знал. Я только что сказал тете, что вы всегда находите выход. Валяйте выкладывайте.

— Имеется способ, как может миссис Трэверс выбраться из моря смут[36]. Шекспир.

Я не понял, почему он называет меня Шекспиром, но попросил его продолжать. И он обратился к тете, которая пожирала его глазами, как дрессированный медведь в ожидании сладкой булочки:

— Если, как сообщает мистер Вустер, мэм, этот эксперт по ювелирному делу ожидается здесь в ближайшее время, по-видимому, лучше всего, чтобы ваши жемчуга до его приезда пропали. Говоря яснее, мэм, — разъяснил он в ответ на вопрос вскипевшей владелицы, не считает ли он ее, черт побери, индийским факиром, — надо инсценировать вторжение грабителей, в результате какового драгоценность исчезнет. Как вы понимаете, мэм, если джентльмен прибудет сюда с целью освидетельствовать жемчуга, но обнаружит, что их нет на месте, то…

— …то он их и не сможет освидетельствовать?

— Именно так, мэм. Rem acu tetigisti[37].

Я покачал головой. Я ожидал чего-то получше. Похоже, великий ум дал в конце концов слабину, и это меня огорчило.

— Но, Дживс, — заметил я тактично, — где вы возьмете грабителя? Купите в магазине армейских излишков?

— Я думал, может быть, вы бы взяли эту роль на себя, сэр.

— Я?

— Ну да! — воскликнула моя тетушка, и лицо ее осветилось, как луна на театральном заднике. — Вы правы, Дживс. Ты ведь не откажешься сделать для меня такую малость, Берти? Конечно же, не откажешься. Ты понял мысль Дживса? Берешь лестницу, приставляешь к моему окну, влезаешь, хватаешь ожерелье и задаешь стрекача. А я утром прихожу к Тому вся в слезах и говорю: «Том! Мои жемчуга! Они пропали! Какой-то подлый злодей влез ночью и украл их, пока я спала». Так ведь, Дживс?

— Именно, мэм. Мистеру Вустеру осуществить это будет очень легко. Я заметил, что со времени нашего предыдущего приезда в Бринкли-Корт с окон сняли защитные решетки.

— Да, я распорядилась после того случая, когда мы все оказались ночью в саду, а двери заперты. Помните?

— Вполне отчетливо, мэм.

— Так что у тебя не будет никаких препятствий.

— Кроме только…

Я не договорил. Я собирался сказать: «Кроме моего решительного и бесповоротного отказа браться за это дело в какой бы то ни было форме». Но осекся, прежде чем эти слова слетели у меня с губ. Я сообразил, что преувеличиваю воображаемые опасности и препятствия, связанные с осуществлением задуманного предприятия.

В сущности, подумалось мне, что тут страшного? С ловкостью и проворством Вустеров это просто игрушки. Некстати, конечно, что придется встать ни свет ни заря, но я готов на такую жертву ради того, чтобы вновь зацвели розы на щеках женщины, которая в мои младенческие лета часто качала меня на коленях, не говоря о том, что однажды она спасла мне жизнь, когда я подавился резиновой соской.

— Да нет, ничего, — сердечно заверил я ее. — Все так. Вы обеспечиваете ожерелье, остальное предоставьте мне. Которое окно ваше?

— Последнее с левой стороны.

— Право, я…

— Не правая, а левая, дурень. Я иду туда и все приготовлю. Господи, вы сняли такой груз с моей души, Дживс. Я словно заново родилась. Вас не покоробит, если вы услышите, что я пою?

— Нисколько, мэм.

— Наверно, я завтра с утра, как проснусь, так и запою.

— В любое время, в какое вам будет угодно, мэм.

Когда он закрывал за нею дверь, на губах у него мелькнуло нечто близко напоминающее улыбку.

— Приятно видеть миссис Трэверс в такой радости, сэр.

— Да. Вы подняли ей настроение, как хороший тоник. Лестницу, надеюсь, нетрудно будет добыть?

— Нисколько не трудно, сэр. Я видел лестницу у стены огородного сарая.

— Я, кстати, тоже ее видел, как я теперь вспомнил. Она, надо думать, и теперь там, так что пошли… Что делаешь вовремя… Как это говорится?

— Что надо сделать вовремя, лучше делать, не откладывая, сэр.

— Верно. Нет смысла стоять и топтаться на месте.

— Никакого, сэр. «В делах людей прилив есть и отлив, с приливом достигаем мы успеха»[38].

— Вот именно, — подтвердил я. — Лучше мне бы и самому этого не выразить.

Все пошло как по маслу. Я нашел лестницу, она и правда стояла у стены огородного сарая. Приволок ее по пересеченной местности в нужную точку. Приставил. Вскарабкался. В два счета влез в окно и бесшумно двинулся по комнате.

Собственно, не совсем бесшумно, так как наткнулся на столик, который возник у меня на пути, и он опрокинулся с некоторым грохотом.

— Кто там? — спросил из темноты испуганный женский голос.

Ну надо же, сказал я себе, тетя Далия до того вошла в роль, даже от себя добавила немного краски, чтобы обеспечить полный аншлаг. Какая актриса!

Но голос повторил: «Кто там?» — и ледяная рука страха сдавила мне сердце.

Потому что он принадлежал никакой не тете. Это был голос Флоренс Крэй.

В следующее мгновение комнату залил свет, и я увидел ее воочию — она сидела в постели, и на голове у нее был розовый ночной чепец.

Глава 13

Вы знаете стихотворение «Атака легкой кавалерии», которое сочинил некто Теннисон? Его раньше упоминал Дживс, когда рассказывал про человека, у которого была сила десятерых. Оно вообще широко известно, я сам когда-то его декламировал, лет семи или около того от роду, если меня призывали в гостиную, чтобы гости могли взглянуть на юного Вустера. «Берти чудесно читает стихи», — говаривала моя матушка (при этом, между прочим, искажая факты: я каждый раз сбивался), и я сначала пытался спрятаться, но меня находили, вытаскивали, и мне приходилось браться за дело.

Малоприятное испытание для всех присутствующих, как мне рассказывали.

Но что я хотел сказать, когда немного отвлекся на воспоминания о милых прошлых днях, это что хотя почти все стихотворение улетучилось у меня из памяти, но самое сильное место я до сих пор не забыл. Там сперва, если помните, говорится:

Тум тидл ампти-пам
Тум тидл ампти-пам
Тум тидл ампти-пам

и отсюда прямо попадаешь на отыгрыш:

Но кто-то ошибся.

Эти строчки я всегда помню, и сейчас я их процитировал потому, что, стоя в недоумении перед девицей в розовом чепце, я чувствовал себя в точности как те ребята из кавалерийской бригады. Совершенно ясно, что кто-то ошибся, а именно — тетя Далия. Почему она сказала мне, что ее окно последнее с левой стороны, когда последнее окно с левой стороны было совсем не ее, этого я понять никак не мог. Напрасно я ломал голову, ища, как выражается Сыр Чеддер, скрытые мотивы.

Впрочем, разве угадаешь тайные мысли теток? Да и не время сейчас было для пустого умствования. Первая забота джентльмена, на исходе ночи заброшенного, точно мешок с углем, в девичью спальню, — завязать светскую беседу. Именно этим я и занялся. В подобной ситуации нет ничего хуже неловкой паузы и смущенного молчания.

— Привет, привет, — произнес я как можно бодрее и жизнерадостнее. — Очень извиняюсь, что заявился в такой момент, когда вы в невинном сне распутывали клубок дневных забот[39], но я, видите ли, вышел подышать свежим воздухом, а все двери заперли, и я решил, чем поднимать на ноги весь дом, просто влезть в первое попавшееся открытое окно. Ведь знаете, это не дело — поднимать на ноги дом. Нехорошо.

Я готов был и дальше развивать эту тему, мне казалось, я на верном пути, получалось гораздо удачнее, чем прикидываться лунатиком, изображать внезапное пробуждение: «Ах, где я?» — и так далее. Очень уж глупо… Но тут Флоренс рассмеялась своим журчащим смехом.

— Ох, Берти, — проговорила она, и представьте, совсем не таким досадливым тоном, каким барышни обычно говорят мне: «Ох, Берти». — Какой же вы романтик!

— То есть как?

Она еще посмеялась. Слава богу, конечно, что она решила не поднимать шума, звать на помощь и прочее. Но должен признаться, что этот ее журчащий смех меня немного озадачил. Я думаю, с вами тоже такое бывало: вокруг люди хохочут, как гиены, а вы не возьмете в толк над чем. Оказываешься в невыгодном положении.

Флоренс странно так смотрела на меня, словно на ребенка, у которого хотя и водянка головного мозга, но все-таки он душка.

— Как это на вас похоже! — сказала она. — Я вам сообщила, что моя помолвка с Д’Арси Чеддером расторгнута, и вы сразу же устремились ко мне. Не могли дождаться утра. Возможно, вы даже думали поцеловать меня спящую?

Я подскочил дюймов не меньше чем на шесть. Меня охватил ужас, и, по-моему, не зря. Черт возьми, ты гордишься своей особой осмотрительностью в обхождении со слабым полом, и вдруг тебе говорят, что ты сознательно лезешь за полночь в окна к спящим девицам с намерением их поцеловать!

— Господи, да ничего подобного! — возразил я и поставил на ножки опрокинутый стол. — У меня и в мыслях ничего такого не было. Вы, вероятно, задумались и пропустили мимо ушей мое объяснение. Я же сказал вам, только вы не слушали, что вышел подышать ночным воздухом, а все двери заперли, и…

Флоренс опять зажурчала. Она по-прежнему умильно смотрела на меня, как на славное придурковатое дитя, и даже еще умильнее, чем раньше.

— Неужели вы думаете, что я на вас сержусь? — попыталась она меня успокоить. — Нет, конечно. Я очень растрогана. Поцелуйте меня, Берти.

Что тут будешь делать? Вежливость прежде всего. Я подчинился, хотя и чувствовал, что это уже переходит всякие границы. Не по душе мне такие фокусы, слишком отдают французским духом. Вырвавшись, я сделал шаг назад и увидел, что выражение ее лица изменилось. Теперь она смотрела на меня, как бы примеряясь, наподобие гувернантки, приглядывающейся к новому ученику.

— Маменька глубоко ошибается, — проговорила Флоренс.

— Маменька?

— Ваша тетя Агата.

Я удивился:

— Вы что, зовете ее маменькой? Ну да ладно, дело ваше. Насчет чего же она ошибается?

— Насчет вас. По ее мнению, вы унылое и безмозглое ничтожество и вас давно уже надо было поместить в надежное заведение для умственно отсталых.

Я гордо вскинул голову, довольно чувствительно задетый за живое. Значит, вот как отзывается обо мне у меня за спиной эта ужасная женщина! Красиво, ничего не скажешь. И это женщина, напомню вам, чьего отвратительного сынка Тоса я многие годы практически нянчил на своей груди. То есть, когда он проезжал через Лондон в свою закрытую школу, я неизменно принимал его у себя с ночевкой и не только кормил по-королевски, но, жертвуя собой, водил в театр «Олд Вик» и в Музей мадам Тюссо. Неужели больше не осталось благодарности в мире?

— Вот, значит, что она говорит?

— Она очень забавно вас описывает.

— Ах, забавно?

— Например, что у вас мозги как у индюшки. Ее слова.

Тут, конечно, открывалась возможность при желании легко это опровергнуть, углубившись в вопрос о том, на каком месте по смышлености стоят в ряду наших пернатых друзей индюшки, но я воздержался.

Флоренс поправила на голове чепец, немного съехавший на сторону при поцелуе. Она продолжала ко мне присматриваться.

— Еще ваша тетя называет вас «охламон».

— Как вы сказали?

— «Охламон».

— Не понял.

— Это такое старинное слово. Означает, если не ошибаюсь, что вы растяпа и беспросветный болван. Но я ее уверила, что она заблуждается, у вас есть много достоинств, о которых люди даже не подозревают. Я это поняла еще тогда, когда встретила вас однажды в книжном магазине, где вы купили «Спинолу».

Тот случай я не забыл. Тогда все было одно сплошное недоразумение. Я посулился Дживсу, что куплю ему в подарок книгу одного типа по фамилии Спиноза — философ, что ли, такой или что-то в этом духе, — а парень за прилавком заверил меня, что нет такого писателя, и предложил взамен «Спинолу», мол, я просто перепутал названия, я схватил эту книжку, а тут в магазин возьми да войди Флоренс Крэй. Вообразить, будто я специально купил ее книгу, и начертать в ней дарственную надпись вечным пером с зелеными чернилами было для нее делом одной минуты.

— Я тогда поняла, что вы вслепую ищете дорогу к свету и тянетесь к знаниям через чтение серьезной литературы, что в глубине вашей души заложена духовность, ее надо только вывести на поверхность. Какая благородная задача, сказала я себе, помочь проявиться способностям, таящимся в вашем пробуждающемся сознании. Все равно что наблюдать, как распускается робкий поздний цветок.

Я прямо взвился. Нашла тоже робкий поздний цветок. Я уже готов был съязвить, сказав ей: «Ах вот как?» — но она еще не выговорилась.

— Я могу помочь вашему формированию, Берти, я знаю. Вы стремитесь к самоусовершенствованию, это уже половина победы. Что вы сейчас читаете?

— Н-ну, последнее время было столько всяких дел, то да се, особенно много читать не удавалось, но все-таки я уже дошел до середины книги «Загадка красного рака».

Ее стройный стан был более или менее задрапирован одеялом, но мне показалось, что по нему пробежала судорога.

— О, Берти! — произнесла она, на этот раз с более привычной интонацией.

— Шикарная книга, — заспорил я. — Там одного баронета, сэра Юстаса Уиллоуби, нашли в библиотеке на полу с проломленным черепом, и…

Лицо Флоренс исказила гримаса боли.

— Бога ради! — вздохнула она. — Кажется, помочь выявлению скрытых талантов, таящихся в глубинах вашего пробуждающегося сознания, будет ох как непросто.

— Я бы на вашем месте и не пытался, — сказал я. — Не беритесь, вот вам мой совет.

— Но как же я оставлю вас прозябать во тьме, чтобы вы продолжали жить в праздности, только курили бы и пили в клубе «Трутни»?

Тут она ошибалась. И я ее поправил:

— Я еще играю в «Летучие дротики».

— Ах, эти «Дротики»!

— Если хотите знать, я скоро буду клубным чемпионом текущего года. Для меня это верняк, спросите кого угодно.

— Как вы можете растрачивать себя впустую на такие пустяки, когда могли бы читать Т. С. Эллиота! Я бы хотела видеть вас за…

За каким занятием Флоренс хотела бы меня видеть, я так и не услышал, хотя не сомневаюсь, что она имела в виду что-то ученое и отвратительное. Однако в это мгновение раздался стук в дверь.

Такого развития событий я уж никак не ожидал. Сердце у меня в груди подскочило, как лосось в сезон нереста, и забилось где-то у верхних резцов. Я покосился на дверь с безумной догадкой во взоре[40], как выражается Дживс. На лбу у меня выступили капли пота.

Флоренс, я заметил, тоже немного испугалась. Навряд ли, отправляясь гостить в Бринкли-Корт, она ожидала, что ее спальня станет сборным пунктом для общественности. Когда-то я любил распевать одну песенку, где был такой припев: «Пойдем, пойдем все вместе к Мод». Похоже было, что сейчас сходное намерение обуревало гостей в доме тети Далии, и бедной барышне это не могло нравиться. Они вообще любят, чтобы в час пополуночи никто не нарушал их одиночества, а тут у нее одиночества — как у киоскерши на ипподроме.

— Кто там? — спросила Флоренс.

— Я, — ответил зычный низкий голос, и она прижала ладонь к горлу. Я думал, что такой жест можно наблюдать только на сцене.

Дело в том, что зычный низкий голос, вне всякого сомнения, принадлежал Д’Арси Чеддеру. Короче говоря, Сыр снова вышел на сцену.

Флоренс заметно дрожащей рукой потянулась за халатом и спрыгнула с кровати, совершенно как горошина с раскаленной лопаты. Казалось бы — современная, выдержанная девица, всегда такая самоуверенная и спокойная, не выказывающая никаких эмоций, разве что вздернет бровь в самом крайнем случае, но тут, похоже, дружественный визит Сыра в тот момент, когда в ее комнате полным-полно Вустеров, привел ее в смятение.

— Что вам надо?

— Я привез ваши письма.

— Оставьте их на коврике за дверью.

— Я не оставлю их за дверью. Я хочу встретиться с вами лицом к лицу.

— Среди ночи? Вы сюда не войдете!

— А вот тут вы заблуждаетесь, — твердо возразил Сыр. — Именно что войду.

Помню, Дживс как-то упоминал, что «поэта взор в возвышенном безумье блуждает между небом и землей»[41]. Вот и взор Флоренс тоже стал блуждать. Я, конечно, сразу понял, что ее так взволновало. Перед ней встала та же проблема, что нередко встает перед действующими лицами детективных романов, а именно: как избавиться от тела, в данном случае — от тела Бертрама Вустера. Если Сыр сюда проникнет, значит, надо на время куда-то упрятать Бертрама, но вопрос в том — куда?

В спальне у дальней стены стоял гардероб. Флоренс подскочила к нему, распахнула дверцу.

— Туда! — прошипела она, и не правы те, кто утверждает, будто невозможно прошипеть слово, в котором нет шипящих. Флоренс прошипела без труда: — Полезайте!

Я нашел, что идея недурна. Нырнул в гардероб, и Флоренс закрыла дверцы.

Правда, вероятно от волнения, закрыла не плотно, а лишь прикрыла отчасти, и мне был слышен весь их последовавший разговор, словно его транслировали по радио.

Начал Сыр.

— Вот ваши письма, — чопорно произнес он.

— Благодарю, — чопорно же ответила Флоренс.

— Не стоит благодарности, — не менее чопорно отозвался он.

— Положите на туалетный стол, — по-прежнему чопорно распорядилась она.

— Извольте! — чопорно согласился он.

В жизни не слышал такого чопорного обмена репликами.

После недолгой паузы, во время которой Сыр, надо полагать, вываливал корреспонденцию в указанное место, он возобновил разговор:

— Вы получили мою телеграмму?

— Разумеется, получила.

— Обратите внимание, я сбрил усы.

— Я обратила.

— Это первое, что я сделал, узнав о ваших секретных махинациях.

— Каких таких секретных махинациях?

— Если, по-вашему, это не секретные махинации — тайно отправиться по ночным клубам в обществе этой мокрицы Вустера, то крайне интересно было бы узнать, что это, на ваш взгляд, такое?

— Вам отлично известно, что мне для моей книги нужна была атмосфера.

— Хо!

— И не говорите «Хо!».

— Буду говорить «Хо!»! — с сердцем сказал Сыр. — Для вашей книги, вы сказали? А по-моему, нет у вас никакой книги. Нет и не было.

— Ах вот что? А как же «Спинола», которая вышла уже пятым изданием и переводится на скандинавский?

— Должно быть, работа мокрицы Горринджа.

Представляю себе, как от такого оскорбления полыхнули огнем глаза Флоренс. По крайней мере можно было так понять по тону, которым она проговорила:

— Мистер Чеддер, вы пьяны.

— Ничего подобного.

— Тогда, значит, вы сумасшедший. И будьте любезны, уберите с моих глаз вашу тыквообразную голову!

Мне кажется, хотя утверждать не берусь, что при этих ее словах Сыр заскрежетал зубами. Во всяком случае, раздался какой-то странный звук, словно заработала кофейная мельница. И голос, донесшийся до меня в моем укрытии, был хриплым и дрожащим.

— Моя голова не тыквообразная!

— Полное подобие тыквы!

— Никакого подобия. Могу сослаться на авторитет Берти Вустера, он утверждает, что она скорее напоминает купол собора Святого Павла. — Тут он вдруг смолк, и раздался шлепок. По-видимому, Сыр хлопнул себя по лбу. — Вустер! — рявкнул он, как дикий зверь. — Я пришел сюда говорить не о моей голове, а о Вустере, склизком черве, который пробирается у человека за спиной и крадет невест. Вустер, разоритель домашних очагов! Вустер, змей подколодный, погибель всех женщин! Вустер, современный Дон-Как-Там-Его! Вы все это время исподтишка крутили с ним роман. Думали, я не вижу, да? А я вижу насквозь ваши жалкие… жалкие… черт, забыл слово. Вертелось на языке — и нету.

— Хорошо бы вас тоже тут больше не было.

— Увертки, вот что! Я знал, что вспомню. Думали, я не вижу насквозь ваши жалкие увертки? Эти ваши выдумки, чтобы я отрастил усы? Думаете, я не понял, что вся эта затея с усами — просто хитрость, предлог, чтобы порвать со мной и переметнуться к подколодному змею Вустеру? «Как бы мне отделаться от этого Чеддера? — спрашивали вы себя. — Ага, придумала! — сказали вы себе. — Велю ему отпустить усы! Он скажет „Черта с два!“ А тогда я скажу: „Ах так? Ну ладно! Тогда между нами все кончено!“ И дело сделано». То-то вас, наверно, неприятно поразило, когда я возьми да исполни ваше требование. Нарушил все ваши планы, точно? На это вы ведь никак не рассчитывали.

Голосом, который заморозил бы эскимоса, Флоренс проговорила:

— Дверь у вас за спиной, мистер Чеддер. Чтобы она открылась, достаточно повернуть ручку.

Но Сыр не сдавался:

— Дверь тут ни при чем. Я говорю о вас и о гнусном Вустере. Как я понимаю, вы теперь обручитесь с ним, вернее, с тем, что от него останется после того, как я растопчу его физиономию. Я прав?

— Да.

— Вы намерены выйти за этого прыща в человеческом образе?

— Да.

— Хо!

Не знаю, как бы вы поступили на моем месте, услышав такой разговор и впервые осознав, как близка опасность. Наверно, вы бы так же, как и я, сильно вздрогнули. Мне бы, конечно, следовало раньше разглядеть надвигающуюся угрозу, но я почему-то — возможно, я был слишком испуган появлением Сыра — ее проглядел. И теперь неожиданное объявление о моей помолвке с девицей, к которой я относился крайне отрицательно, потрясло меня до глубины души, и я, как я уже сказал, сильно вздрогнул.

Но самое неподходящее место для того, чтобы сильно вздрагивать, если хочешь остаться незамеченным и безымянным, — это, конечно, гардероб в дамской спальне. Что именно на меня посыпалось вследствие моего резкого движения, сказать не могу, но вероятнее всего — шляпные картонки. Так ли, нет ли, но шум в ночной тишине был такой, как будто в подвале засыпают уголь. Раздалось восклицание, затем могучая рука, рванув, открыла дверцу гардероба, и багровая физиономия воззрилась на меня, в то время как я вытряхивал из своей шевелюры шляпные картонки — если это действительно были шляпные картонки.

— Хо! — еле выговорил наконец Сыр, точно кот, подавившийся рыбной костью. — А ну вылезай оттуда, гад, — добавил он, цапнув меня за левое ухо и дернув что было силы.

Я вылетел как пробка из бутылки.

Глава 14

В таких случаях не знаешь толком, что сказать. Я просто сказал: «А, это ты, Сыр. Прекрасная погода, не правда ли?» Но видимо, это было ошибкой, потому что его всего перекорежило, словно таракан за шиворот попал, и взгляд сделался еще свирепее. Мне стало ясно, что от меня потребуется уйма такта и учтивости, чтобы мы все трое чувствовали себя непринужденно.

— Ты, несомненно, удивлен, — начал было я, но он поднял руку, словно вернулся на полицейскую службу и опять регулирует уличное движение. И произнес тихим, разве что чуточку хрипловатым голосом:

— Ты найдешь меня в коридоре, Вустер.

И решительным шагом вышел вон. Я понял, что побудило его сделать такое заявление: это идеал рыцаря, залегающий у него в глубине души, вышел на поверхность. Сыра Чеддера можно довести до бешенства, но и с пеной у рта он никогда не забудет, что он — старый итонец и пукка-сагиб[42]. Старые итонцы не дерутся в присутствии женского пола. И пукка-сагибы тоже. Они откладывают схватку до той минуты, пока не окажутся наедине со второй стороной где-нибудь в стороне.

Я вполне одобрял его деликатность, так как она давала мне несомненные преимущества. У меня появилась возможность избежать крупных неприятностей, для этого всего лишь потребуется проделать осторожный маневр отступления, который всегда держат в запасе генералы на тот случай, когда их дела примут совсем уж неблагоприятный оборот. Вы думаете, что загнали генерала в угол, и уже готовы наброситься на него, но, к великому вашему прискорбию и недоумению, как раз когда вы уже подтянули носки и навели последний блеск на доспехи, оказывается, что его уже след простыл. Он удалился по стратегической железной дороге и захватил с собой свои войска.

Вот и я, имея в наличии приставленную за окном лестницу, очутился в таком же выгодном положении. Что мне за дело до коридоров? Они мне совершенно не понадобятся. Мне нужно только вылезти на подоконник, поставить ногу на верхнюю перекладину и с легким сердцем спуститься на твердую землю.

Но бывают такие обстоятельства, которые поставят в тупик даже величайшего из генералов, — это когда он является на вокзал купить билет, но оказывается, что за время его отсутствия стратегическая железная дорога была взорвана. Вот когда он начинает скрести в затылке и кусать губы. Именно это несчастье сейчас приключилось со мной. Подойдя к окну и выглянув наружу, я увидел, что лестницы там нет. В какой-то момент в разгар наших переговоров она исчезла, не оставив по себе и следа.

Что с ней приключилось — загадка, которую я был не в силах разгадать, но этим можно будет заняться позднее. Сейчас же, очевидно, требовалось весь ум Вустеров употребить на более неотложную задачу, а именно: как выбраться из этой комнаты, но чтобы не через дверь и чтобы не оказаться в закрытом помещении один на один с Сыром, настроенным сейчас так, что с ним ни один человек некрупного телосложения не пожелал бы остаться один на один в закрытом помещении. Все это я изложил Флоренс, и она согласилась, как Шерлок Холмс, что проблема действительно представляет определенный интерес.

— Нельзя же, чтобы вы оставались здесь всю ночь, — сказала она.

Это было справедливо замечено, что я и признал, однако прибавил, что иного решения я сейчас не вижу:

— Вы ведь не возьметесь связать простыни и спустить меня на них из окна?

— Нет, не возьмусь. Почему бы вам не выпрыгнуть?

— И разбиться в лепешку?

— Может, не разобьетесь.

— Но с другой стороны, может, разобьюсь.

— Невозможно приготовить омлет, не разбив яиц.

Я бросил на нее уничтожающий взгляд. Такой потрясающей глупости, какую она сейчас сморозила, я вроде бы не слышал в жизни ни от одной барышни, хотя мне случалось слышать от барышень немало потрясающих глупостей. Я уже открыл было рот, чтобы произнести: «А пошли вы знаете куда со своими омлетами!» — как вдруг в мозгу у меня что-то хрустнуло, как будто я проглотил дозу умственно-укрепляющего средства, которое так поднимает тонус, что лежачий инвалид вскакивает с постели и пускается плясать бразильскую кариоку. К Бертраму вернулось присутствие духа. Я твердой рукой открыл дверь в коридор и, когда Сыр двинулся на меня, точно серийный убийца, готовый сделать свое черное дело, пригвоздил его к месту силой человеческого взгляда.

— Одну минуту, Сыр, — говорю я ему эдак вкрадчиво. — Прежде чем ты дашь волю своей дикой ярости, вспомни, что ты вытянул в клубе «Трутни» билет с моей фамилией в первенстве по «Летучим дротикам».

Этого оказалось довольно. Он с ходу остановился, словно налетел на фонарный столб, и вытаращил на меня глаза, как кошка в поговорке. Кошки в поговорке, по словам Дживса, хотят, но опасаются[43], и можно было видеть невооруженным глазом, что именно это происходит с Сыром.

Стряхнув пылинку с рукава, я нежно улыбнулся и еще развил эту тему.

— Ты оцениваешь ситуацию? — говорю. — Вытянув мое имя, ты выделил себя из ряда обыкновенных людей. Объясню на примере, чтобы это было понятно самым примитивным мозгам — я имею в виду твои мозги, Чеддер… В то время как обыкновенный человек, завидев меня на Пиккадилли, скажет просто: «Вон идет Берти Вустер», — ты при виде меня скажешь: «Вон идут мои пятьдесят шесть фунтов десять шиллингов», да еще, наверно, побежишь за мной следом и будешь заклинать, чтобы я осторожнее переходил улицу, теперь такое ужасное уличное движение.

Он поднял руку, потер подбородок. Мои слова явно не пропали даром. Я поправил манжеты и продолжал:

— Буду ли я в достаточно хорошей форме, чтобы выиграть турнир и положить без малого шестьдесят фунтов в твой карман, если ты осуществишь силовой прием, который у тебя сейчас на уме? Прикинь-ка своей башкой, мой милый Чеддер.

Борьба, конечно, была нешуточной, но краткой. Победил разум. Издав хриплый стон душевной муки, Сыр сделал шаг назад, а я весело пожелал ему спокойной ночи, снисходительно помахал рукой и пошел к себе.

Когда я вошел, тетя Далия в шлафроке цвета бычьей крови поднялась мне навстречу из кресла, в котором просидела все это время, и, охваченная волнением, устремила на меня убийственный взор.

— Ну? — выговорила она с трудом, словно маленький пекинес, не сумевший проглотить чересчур большую котлету. Больше она ничего не смогла сказать и перешла на хрип.

Должен признаться, это меня немного задело. Если кому и полагалось устремлять убийственный взор и испытывать затруднения с голосовыми связками, то это, по моим понятиям, мне. Судите сами. Из-за ошибки, допущенной моей родной теткой при составлении штабного приказа, я теперь должен буду пойти к алтарю с Флоренс Крэй, и к тому же еще я подвергся такой опасности, от которой, не исключено, непоправимо пострадала моя тонкая нервная система. Я был твердо убежден, что не только не заслужил убийственного взора и горлового клокотания, но, наоборот, имею категорическое право потребовать объяснения, и более того — получить его.

Я только было набрал в грудь воздуху, чтобы все это ей выложить, но она в это время совладала с волнением и смогла заговорить.

— Ну? — произнесла тетя Далия с видом одной из малых пророчиц, собравшейся предать проклятию грехи своего народа. — Разреши занять на минуту твое драгоценное время, чтобы спросить: чем, черт подери, ты занимаешься, бессовестный молодой Берти? Сейчас двадцать минут после полуночи, а с твоей стороны никаких действий. По-твоему, я должна сидеть всю ночь и дожидаться, пока ты соизволишь исполнить простое, элементарное поручение, с которым больной шестилетний ребенок за четверть часа справился бы и умыл ручки? Может быть, для вас, беспутных лондонцев, сейчас самое время для разгула, но мы, деревенские, любим ночью спать. В чем дело? Отчего такая задержка? Что, черт возьми, ты делал все это время, отвратительное ты молодое чудовище?

Я рассмеялся горьким глухим смехом. А она оценила его совсем неправильно и попросила меня не изображать звуки скотного двора, будет еще время. «Спокойствие, — сказал я себе, — полное спокойствие».

— Прежде чем ответить на ваши вопросы, почтенная родственница, — сказал я, сдерживаясь изо всех сил, — позвольте один вопрос задать вам. Не соблаговолите ли объяснить мне в нескольких доступных словах, почему вы заявили, что ваше окно — последнее слева?

— Оно и есть последнее слева.

— Ну уж извините.

— Если смотреть со стороны дома.

— Ах, со стороны дома? — Меня вдруг осенила догадка. — А я думал, если смотреть на дом.

— Если смотреть на дом, то оно будет, конечно… — Не договорив, она испуганно вскрикнула и вытаращилась на меня тоже с безумной догадкой во взоре: — Ты хочешь сказать, что забрался не в ту комнату?

— Более чем просто не в ту.

— В чью же?

— Флоренс Крэй.

Тетя Далия присвистнула. Было ясно, что она поняла всю трагичность положения.

— Флоренс уже лежала в постели?

— В розовом ночном чепце.

— И, проснувшись, увидела тебя?

— Почти сразу же. Я там опрокинул пару столиков.

Моя тетя присвистнула еще раз:

— Тебе придется жениться.

— Вот именно.

— Хотя я думаю, она не согласится.

— А я имею надежную информацию в противоположном смысле.

— Ты что же, все уладил?

— Она все уладила. Мы помолвлены.

— Несмотря на усы?

— Усы ей нравятся.

— Вот как? Странный вкус. А как же Чеддер? Мне казалось, что она обручена с ним?

— Уже нет. Та помолвка расторгнута.

— Они расстались?

— Бесповоротно.

— И теперь она взялась за тебя?

— Да.

Теткино лицо выразило озабоченность. Хотя она по временам довольно грубо со мной обращается и обзывает меня разными смачными именами, но вообще-то она меня любит и принимает мое благополучие близко к сердцу.

— Флоренс, мне кажется, для тебя слишком ученая. Насколько я ее знаю, ты и охнуть не успеешь, как она засадит тебя читать У. X. Одена.

— Она на что-то в этом духе уже намекала, правда, помнится, имя было, кажется, Т. С. Эллиот.

— Хочет тебя перевоспитать?

— Похоже, что так.

— Тебе это не понравится.

— Да уж.

Она сочувственно кивнула:

— Мужчины этого не любят. Я объясняю свой счастливый брак с Томом тем, что ни разу даже пальцем на него не надавила. Агата все время старается перевоспитать Уорплесдона, и муки, которые он испытывает, должно быть, ужасны. Недавно она заставила его бросить курить, в результате он повел себя как рыжий гризли, угодивший лапой в капкан. Тебе Флоренс уже велела бросить курить?

— Нет еще.

— Скоро велит. А дальше придет очередь коктейлей. — Тетя Далия покосилась на меня с глубоким состраданием. Видно было, что ее терзает раскаяние. — Кажется, из-за меня ты попал в переделку, мой карапуз.

— Да ладно, не думайте об этом, престарелая родственница, — сказал я ей. — Мало ли что в жизни случается. Меня гораздо больше беспокоит, что будет с вами. Мы должны непременно спасти вас из моря бед, как выражается Дживс. Все прочее не так уж важно. А о себе в сравнении с этим я забочусь лишь в той пропорции, в какой соотносится вермут с джином в крепком сухом мартини.

Было видно, что она растрогана. Глаза ее, если я не обознался, наполнились непролитыми слезами.

— Как это самоотверженно с твоей стороны, милый Берти!

— Пустяки, уверяю вас.

— Кто бы подумал, глядя на тебя, что в тебе столько благородства! И такое твое отношение делает тебе честь, вот все, что я могу сказать. А теперь за дело. Ступай и перенеси лестницу к правому окну.

— То есть к левому окну.

— Назовем его правильным окном.

Я собрался с духом, чтобы сообщить ей худую весть.

— Но вы упускаете из виду, — говорю, — наверно, потому, что я забыл вам сказать, что имеется одно препятствие, которое грозит свести на нет наши усилия и начинания. Дело в том, что лестницы там нет.

— Где нет?

— Под правым окном, или лучше сказать, под неправильным окном. Когда я выглянул, ее там не было.

— Вздор. Лестницы не тают в воздухе.

— В Бринкли-Корте, что в Бринкли-кум-Снодсфилд-ин-де-Марш, еще как тают, уверяю вас. Про другие места не скажу, не знаю, но в Бринкли-Корте они исчезают, стоит отвести от них взгляд на одно мгновение.

— То есть ты хочешь мне сказать, что лестница пропала?

— Именно это я стараюсь довести до вашего сведения. Она сложила шатры, как арабы, и беззвучно ушла с прежних мест[44].

Тетя Далия залилась фиолетовым румянцем и, я думаю, собралась сгоряча издать какой-то клич из своих охотничьих запасов, поскольку, если ее раззадорить, она за словом в карман не лезет, но в этот момент дверь открылась и вошел дядя Том. Я был слишком взволнован и не мог точно определить степень его возбуждения, но было видно простым глазом, что он охвачен негодованием.

— Далия! — воскликнул он. — Мне показалось, что я слышу ваш голос, и я не ошибся. Почему вы не спите в такой поздний час?

— У Берти разболелась голова, — с ходу сочинила моя почтенная родственница. — Я дала ему аспирина. Как голова, уже лучше, Берти?

— Заметно некоторое улучшение, — успокоил я ее, я ведь и сам здорово быстро соображаю. — А вы что так поздно на ногах, дядя Том?

— Да-да, — подхватила тетя Далия. — Вы-то что расхаживаете по дому за полночь, мой благоверный? По-моему, вы бы должны были уже видеть десятый сон.

Дядя Том сокрушенно покачал головой:

— Какой там сон, моя дорогая! Сегодня ночью мне спать не придется. Я слишком встревожен. Весь дом кишмя кишит грабителями.

— Грабителями? Откуда вы взяли? Я, например, не видела грабителей. А ты, Берти?

— Ни одного. Помню, меня это даже удивило.

— Вы, Том, наверно, видели сову или еще какое-нибудь существо.

— Я видел лестницу, когда перед сном прогуливался в саду. Она была приставлена к окну. Я ее сразу взял и отнес на место. Минута промедления — и по ней бы сотнями полезли в дом грабители.

Мы с тетей Далией переглянулись. У нас обоих отлегло от сердца, поскольку тайна исчезновения лестницы раскрылась.

Странная вещь: как бы ты ни любил тайны в книжной форме, когда они вдруг подворачиваются в жизни, это всегда действует на нервы.

Тетя сделала еще одну попытку успокоить мужа:

— Не иначе как один из садовников пользовался этой лестницей, а потом забыл отнести на место. Хотя, с другой стороны, — добавила она озабоченным тоном, решив, должно быть, что не вредно будет подготовить почву, — вполне может случиться, что какой-нибудь взломщик вздумает полезть за моим драгоценным ожерельем. Я это совсем упустила из виду.

— А я нет, — сказал дядя Том. — О нем я подумал прежде всего. Я сразу пошел в вашу комнату, достал ожерелье и положил в сейф, что у нас в холле. Чтобы оттуда его достать, понадобится взломщик семи пядей во лбу, — заключил он не без гордости и ушел, оставив после себя, как выражаются некоторые, чреватую тишину.

Тетка посмотрела на племянника, племянник — на тетку.

— Черт-те что, — промолвила первая, возобновляя переговоры. — Что же нам теперь делать?

Я согласился, что положение сложное. С ходу и не предложишь из него мало-мальски вразумительного выхода.

— Нет ли шансов раздобыть код?

— Ни малейших.

— А Дживс не может взломать сейф?

Тетя Далия сразу повеселела:

— Точно! Дживс может все. Ступай и приведи его.

Я чуть не лопнул от возмущения:

— Где, черт возьми, я вам его достану? Я же не знаю, где его комната. Разве что вы знаете.

— Да нет.

— Не ходить же мне от двери к двери и не будить всех домашних. Кто я, по-вашему? Поль Ревир?[45]

Я замолчал, дожидаясь ответа, стою и молчу, и тут вдруг в комнату входит не кто иной, как Дживс собственной персоной. Даже в такой поздний час Дживс явился в самый подходящий момент.

— Прошу прощения, сэр, — произнес он. — Рад, что не потревожил ваш сон. Я позволил себе прийти, дабы узнать, все ли сошло благополучно. Удалось ли вам ваше предприятие, сэр?

Я горестно покачал головой:

— Нет, Дживс. Я двигался своим таинственным путем, чтоб чудеса творить[46], но был остановлен неоднократным вмешательством Божиим. — И я в нескольких емких словах ввел его в курс дела. — Так что ожерелье теперь в сейфе, — заключил я, — и вопрос, как я это вижу и как тетя Далия видит, состоит в том, каким бы образом, черт подери, его оттуда достать. Вы уловили?

— Да, сэр. Положение внушает беспокойство.

Тетя Далия громко вскрикнула.

— Не надо! — страстно прогудела она. — Если я еще раз услышу слова «внушает беспокойство», я… Вы не можете взломать сейф, Дживс?

— Нет, мэм.

— Не говорите, пожалуйста, «нет, мэм» таким безразличным тоном. Откуда вы знаете, что не можете?

— Это требует специального обучения и воспитания, мэм.

— Тогда я пропала, — сказала тетя Далия, направляясь к двери с решительным и мрачным выражением на лице. Она сейчас походила на маркизу, идущую на эшафот в те времена, когда у них там во Франции творились все эти дела. — Вы не были в Сан-Франциско при землетрясении[47], Дживс?

— Нет, мэм. Я не бывал ни в одном городе на Западном побережье Соединенных Штатов.

— Это я просто к тому, что, если бы вы там были, катаклизм, который произойдет, когда приедет лорд Сидкап и откроет Тому страшную правду, мог бы напомнить вам прошлые времена. Ну да ладно. Доброй ночи всем. Я пойду вздремну немного.

И она мужественно удалилась. Охотничье общество «Куорн» отлично школит своих дочерей. Железные характеры. В жестоких тисках обстоятельств, как говорил мне Дживс, от них не услышишь ни стона, ни вскрика. Об этом я напомнил ему, когда мы остались одни, и он подтвердил, что так оно и есть.

— Под тири-рам-ти чего-то там такое… Как дальше-то?

— И под кровавыми ударами судьбы, сэр, он держит голову высоко.

— Здорово сказано. Сами сочинили?

— Нет, сэр. Автор — покойный Уильям Эрнест Хенли[48].

— Как-как?

— Название — «Invictus»[49]. Но правильно ли я понял из слов миссис Трэверс, что ожидается приезд лорда Сидкапа, сэр?

— Да, он приезжает завтра.

— И это он — тот самый джентльмен, которому покажут ожерелье миссис Трэверс?

— Он самый, голубчик.

— В таком случае все в порядке, сэр.

Я прямо вздрогнул. Наверно, я его не так понял. Или же он сам не знает, что говорит.

— Все в порядке, вы сказали, Дживс?

— Да, сэр. Вы не знаете, кто такой лорд Сидкап, сэр?

— Никогда в жизни о нем не слышал.

— Вы, наверно, помните его под другим именем, как мистера Родерика Спода.

У меня глаза на лоб полезли. Я едва устоял на ногах.

— Это Родерик Спод?

— Да, сэр.

— Тот самый Родерик Спод из Тотли-Тауэрса?

— Совершенно верно, сэр. Он недавно получил титул лорда Сидкапа по наследству от своего скончавшегося дяди.

— Вот так так, Дживс!

— Ваша правда, сэр. Я думаю, вы согласитесь, что при данных обстоятельствах проблема, стоящая перед миссис Трэверс, решается элементарно. Стоит одним словечком напомнить его сиятельству тот факт, что он продает дамское нижнее белье под торговой маркой «Сестры Юлейлии», и этого будет вполне достаточно, чтобы побудить его к тактичному молчанию касательно поддельности жемчугов. Когда мы гостили в Тотли-Тауэрсе, если помните, сэр, мистер Спод, как он тогда именовался, никак не хотел, чтобы это обстоятельство обрело широкую известность.

— Точно, Дживс!

— Да, сэр. Я решил вам об этом напомнить, сэр. Доброй ночи, сэр.

И он растворился в ночи.

Глава 15

Мы, Вустеры, не имеем обыкновения вставать ни свет ни заря, так что солнце уже сияло на небе вовсю, когда я на следующее утро пробудился, чтобы приветствовать новый день. Я доедал освежающую яичницу с чашкой кофе, как вдруг, будто налетел ураган, дверь распахнулась и вбежала, пританцовывая, моя тетя Далия.

Я говорю «пританцовывая», потому что в ее движениях наблюдалась какая-то особенная живость с подскоком. Ничего похожего на вчерашнее безнадежное уныние. Тетка была явно вне себя от радости.

— Берти, — сказала она после краткой вступительной речи, в которой она назвала меня молодым лежебокой, который должен был бы постыдиться так поздно валяться под одеялом в такой безумно радостный день, самый счастливый, по ее мнению, во всем веселом году. — Я сейчас разговаривала с Дживсом, и если существовал когда-нибудь на свете выручатель и друг в беде, так это как раз он. Шапки долой перед Дживсом! — так я считаю.

Тут она перевела дух и высказалась по поводу моих усов, что-де они оскорбительны для Бога и для человека, но их нетрудно будет вывести сильнодействующим средством от сорняков, а затем вернулась к изначальной теме:

— Дживс сказал, что этот лорд Сидкап, который приезжает сегодня, — не кто иной, как наш старый знакомец Родерик Спод.

Я кивнул. Я уже понял по ее восторженному виду, что Дживс сообщил ей нашу замечательную новость.

— Это правда, — подтвердил я. — Оказывается, Спод по секрету от нас был с самого начала тайным племянником лорда, который с тех пор, как мы гостили в Тотли-Тауэрсе, успел переселиться в надзвездные сферы и дал племяннику возможность подняться на ступеньку вверх. А про «Сестер Юлейлии» Дживс вам тоже рассказал?

— Ну да, со всеми подробностями. Почему ты до сих пор со мной не поделился? Знаешь ведь, как я люблю посмеяться.

В ответ я с важным видом развел руками и при этом опрокинул кофейник, который, к счастью, был уже пуст.

— У меня на губах лежала печать молчания.

— Это у тебя-то печать молчания?

— Можете смеяться сколько угодно, но я повторяю: эти сведения я получил кон… конфиденциально.

— Уж родной-то тетке мог бы сказать.

Я отрицательно покачал головой. Женщины в таких вещах не разбираются. Для слабого пола noblesse oblige[50] — пустой звук.

— Конфиденциальные сообщения не сообщают даже родной тетке, если ты, конечно, достойный конфидент.

— Ну да ладно, теперь мне все известно, и Спод, он же Сидкап, у меня в руках. Как отчетливо я помню тот день в Тотли-Тауэрсе, — задумчиво и восторженно глядя вдаль, проговорила тетя Далия. — Вот, казалось, он надвигается на тебя с хищным блеском в глазах и с пеной в углах рта, но тут ты поднимаешься, спокойный как огурчик, и говоришь: «Минутку, Спод. Одну минутку. Вам, может быть, небезынтересно будет узнать, что про „Юлейлию“ мне все известно». Как я тобой восхищалась!

— Естественно.

— Ты был похож на укротителя львов, бросающего вызов хищному монарху джунглей.

— Н-да, некоторое сходство просматривается.

— А он сразу сник. Я в жизни не видела ничего подобного. У меня на глазах он сник и весь скукожился, как мокрый носок. И то же самое произойдет с ним, когда он приедет сегодня вечером.

— Вы хотите отвести его в сторонку и сообщить, что вам известен его позорный секрет?

— Именно. И настойчиво порекомендую, когда Том покажет ему ожерелье, сказать, что это прелестная вещица и вполне стоит той цены, которую Том за нее отдал. Осечки быть не может. Подумать только, владелец магазина «Сестры Юлейлии»! Загребает, наверно, кучу денег. Я заезжала к ним месяц назад купить панталоны с корсетом, так магазин ломился от покупателей. Деньги лились на прилавки, как волна цунами. Да, и кстати насчет панталон. Флоренс только что показывала мне свои. Не те, что на ней, я имею в виду, а которые у нее в запасе. Спрашивала, как я их нахожу. И вот что я тебе скажу, мой козленочек, — тетя посмотрела на меня с родственным участием, — тут у тебя положение очень серьезное.

— Вы считаете?

— Крайне серьезное. Она решительно настроена на то, чтобы свадебные колокола на этот раз сыграли свою песню. Где-то в ноябре, она говорит, на Ганновер-сквер, у Святого Георгия. Уже вовсю рассуждает о подружках, об угощении. — Тетя Далия замолчала и оглядела меня с некоторым недоумением. — Ты словно бы и не расстроен, — заметила она. — Неужто ты один из тех, у кого нервы из закаленной стали, как пишут в книгах?

Я опять развел руками, на этот раз без бедственных последствий для посуды на подносе:

— Я отвечу вам, престарелая родственница. Когда обручался столько раз, сколько раз обручался я, и всегда в последний миг бывал спасен от гибели у подножия эшафота, начинаешь верить в свою звезду. Сохраняешь ощущение, что не все еще потеряно, пока не окажешься у ограды алтаря, и орган не заиграет «О святая любовь», и священник не задаст вопрос: «Согласен ли ты?» В настоящее время я попал в суп, это факт, но все может еще с божией помощью обойтись, мне будет даровано спасение, и не исключено, что я выберусь из суповой кастрюли целым и невредимым.

— То есть ты не отчаиваешься?

— Нет. Я возлагаю надежды на то, что, все хорошенько обдумав, эти два гордых расплевавшихся сердца договорятся и помирятся и я вновь окажусь на свободе. Ведь они расстались из-за того, что…

— Знаю. Она мне рассказала.

— …что Сыр узнал, что на той неделе я водил Флоренс в «Пеструю устрицу», и он отказывается верить, что это было ей нужно просто для создания атмосферы в новой книге. Возможно, когда он немного остынет и рассудок к нему вернется, он осознает свою ошибку и попросит у нее прощения за столь постыдную недоверчивость. Вот какие у меня мысли. Вот на что я возлагаю надежды.

Тетя согласилась, что в этом что-то есть, и похвалила меня за твердость духа и за верное, как она считает, направление мыслей. Они напоминают ей, она сказала, спартанцев при Фермопилах, уж не знаю, где это.

— Но пока еще ему далеко до такого миролюбия, судя по словам Флоренс. Он убежден, как она говорит, что вы с нею предавались вместе беспардонному разгулу. Ну и, конечно, досадно, что ты оказался среди ночи в шкафу у нее в спальне.

— Крайне. Было бы гораздо лучше, если бы этого не произошло.

— То-то он, должно быть, опешил. Чего я не могу понять, это почему он тут же на месте не вышиб из тебя душу. Казалось бы, напрашивалось само собой.

Я довольно ухмыльнулся:

— Он вытянул билет с моей фамилией в клубном первенстве по «Летучим дротикам».

— При чем тут это?

— Дорогая моя, кто же станет вышибать душу из игрока, от меткости которого зависит его выигрыш в пятьдесят фунтов десять шиллингов?

— А-а, поняла.

— И он тоже понял, когда я ему четко обрисовал картину. Сразу присмирел. Возможно, что мысли о вышибании души и приходят ему в голову, но он будет придерживаться мирной политики, как тот самый кот, который хочет рыбки, но боится лапы промочить. Я ему связал руки раз и навсегда. Других вопросов нет?

— Как будто бы нет.

— Тогда, если вы удалитесь, я встану и оденусь.

Она вышла, и, когда за ней закрылась дверь, я стряхнул вчерашнее уныние, принял ванну, побрился, приоделся и вынес утреннюю сигарету прогуляться среди угодий и сооружений.

Солнце стояло уже гораздо выше, чем когда я наблюдал его предыдущий раз, и его ласковое тепло придало мне дополнительного оптимизма. Я размышлял о Сыре Чеддере и о том, как мне удалось загнать его в тупик, и находил, что мир, в сущности, не столь уж и плох. По-моему, нет на свете ничего, что бы так же бодрило душу, как успех в обведении вокруг пальца злодея, который размахивал кулаками и строил злобные планы. При мысли о связанном по рукам и ногам Сыре я испытывал такое же удовлетворение, как раньше в Тотли-Тауэрсе, когда мне удалось подчинить своей воле Родерика Спода. Ну настоящий укротитель львов, как справедливо говорит тетя Далия.

Правда, с другой стороны, имеется Флоренс — уже, как выяснилось, обсуждающая кандидатуры подружек на свадьбе, организацию праздничного угощения и церковь Святого Георгия на Ганновер-сквер, — человек послабее духом позволил бы ее черной тени затмить его жизнерадостное мироощущение. Но неизменное правило Вустеров — считать свои удачи поштучно. Я сосредоточил мысли исключительно на светлой стороне и говорил себе, что, даже если спасение в последний миг так и не придет и мне все же придется испить до дна горькую чашу, все же я не предъявлю двух подбитых глаз и одного переломанного позвоночника в качестве свадебных подарков от Дж. Д’Арси Чеддера. Будь что будет, тут я выигрываю так или иначе.

Словом, настроение у меня было бодрое, и я чуть ли не напевал «тра-ля-ля!», когда увидел, что ко мне приближается Дживс с видом человека, ищущего аудиенции.

— А, Дживс! — приветливо сказал я. — Прекрасное утро, не правда ли?

— В высшей степени приятное, сэр.

— Вы хотели о чем-то поговорить со мной?

— Если вы уделите мне минуту, сэр. Мне необходимо узнать, сэр, не представляется ли возможности вам нынче обойтись без моих услуг, чтобы я мог съездить в Лондон? Банкет в «Ганимеде», сэр.

— Я думал, он назначен на той неделе?

— Дату передвинули вперед, сообразуясь с пожеланиями дворецкого в доме сэра Эверарда Эверетта, поскольку он завтра отбывает со своим хозяином в Соединенные Штаты Америки. Сэр Эверард принимает на себя должность британского посла в Вашингтоне.

— Вот как? Пожелаем ему удачи, старому чертяке.

— Да, сэр.

— Приятно видеть, как слуги народа разъезжают туда-сюда, отрабатывая свое жалованье.

— Да, сэр.

— Я имею в виду, если ты налогоплательщик и на их жалованье идут твои денежки.

— Совершенно верно, сэр. Буду рад, если вы сочтете возможным отпустить меня на это мероприятие, сэр. Как я вам говорил, я там председательствую.

Понятно, когда он поставил вопрос так, мне ничего не оставалось, как ответить утвердительно:

— Ну, разумеется, Дживс. Поезжайте и пируйте там, покуда ребра не затрещат. Больше вам такая возможность, наверно, не представится, — многозначительно добавил я.

— Сэр?

— Вы столько раз говорили мне, что в «Ганимеде» считается недопустимым, чтобы члены клуба разбалтывали секреты, содержащиеся в клубной книге, а я слышал от тети Далии, что вы выложили ей всю подноготную насчет Спода и «Сестер Юлейлии». Разве вас не изгонят с барабанным боем, если это станет известно?

— Сугубо маловероятно, чтобы об этом кто-то проведал, сэр, и я с готовностью пошел на риск, зная, что на карту поставлено счастье миссис Трэверс.

— Благородно с вашей стороны, Дживс.

— Благодарю вас, сэр. Я всегда прилагаю старания. А теперь, я думаю, мне пора на станцию, если вы меня извините. Поезд на Лондон отправляется совсем скоро.

— А почему бы вам не поехать на автомобиле?

— Но он вам точно не понадобится, сэр?

— Да нет, конечно.

— Весьма признателен, сэр. Так будет гораздо удобнее.

И он зашагал к дому, конечно, чтобы захватить котелок, его неизменный спутник в поездках в столицу. Только он удалился, как меня окликнул блеющий голос. Я обернулся и увидел, что ко мне приближается Перси Горриндж, сверкая на солнце очками в роговой оправе.

Первым моим чувством при виде его было удивление. Из всех действующих лиц, каких мне довелось встретить в жизни, он был самый непредсказуемый. Невозможно даже за минуту предвидеть, с каким лицом он явится миру, на его циферблате стрелка переходила от «шторма» к «ясно» и опять к «шторму», как на барометре с испорченным нутром. Накануне за ужином он был само веселье и довольство, и вот теперь, спустя всего несколько часов, снова имел вид дохлой рыбы, из-за чего моя тетя Далия так неодобрительно к нему отнеслась. Уставив на меня тускло-безжизненный взгляд, если такое определение здесь к месту, он не стал тратить время на приветствия и пустые разговоры, а прямо занялся излиянием из души того опасного вещества, которое давит на сердце.

— Вустер! — были его первые слова. — Флоренс мне сейчас рассказала одну вещь, я просто потрясен.

Ну что на это можно было ответить? Ничего. Подмывало, конечно, поинтересоваться, что за вещь: если про епископа и заклинательницу змей, то мы это уже слышали. Можно было бы еще прибавить два-три слова, что, мол, вот какими теперь, увы, стали барышни, анекдоты рассказывают. Но я ограничился только восклицаниями общего характера: «О! А!» — и стал ждать дальнейших подробностей.

Взор Перси, как раньше взор Флоренс, начал отчаянно метаться, обращаясь то на небо, то на землю и обратно. Видно было, что человек сильно расстроен. Наконец, совладав со своим взором и направив его строго на меня, он продолжил:

— Вскоре после завтрака я обнаружил ее одну в цветнике, где она срезала цветы, и поспешил предложить, что подержу корзинку.

— Очень любезно.

— Она поблагодарила меня, сказав, что будет очень рада, и некоторое время мы беседовали на нейтральные темы. Слово за слово, и я попросил ее быть моей женой.

— Молодчина!

— Как вы сказали?

— Я просто сказал: молодчина.

— Но почему вы сказали «молодчина»?

— Ну, как бы подбадривал: мол, так держать.

— Понимаю. «Так держать». Пожелание, чтобы человек действовал и дальше в том же духе и являющееся знаком дружеского одобрения?

— Верно.

— Но в данных обстоятельствах мне удивительно — я бы даже сказал, стыдно — слышать это из ваших уст, Вустер. Это поступок в дурном вкусе, приличия требовали бы воздержаться от насмешек и издевательств.

— Не понял?

— Если вы победили, это вовсе не причина издеваться над теми, кому не повезло.

— Извините, может, вы бы снабдили меня какими-нибудь комментариями…

Он досадливо поморщился:

— Я же сказал вам, что просил Флоренс быть моей женой, и сказал, что она мне сообщила нечто повергшее меня в изумление. А именно — что она помолвлена с вами.

Тут я наконец понял, на что он намекает:

— О, а. Да-да, конечно. Ну разумеется. Да, похоже, что мы обручились.

— Когда это произошло, Вустер?

— Недавно.

Он хмыкнул:

— Совсем недавно, надо полагать, ведь еще вчера она была помолвлена с Чеддером. Ничего не разберешь, — сердито заключил Перси. — Голова кругом идет. Не поймешь, на каком ты свете.

Тут я не мог с ним не согласиться:

— Действительно неразбериха.

— Просто с ума можно сойти. Представить себе не могу, что она в вас нашла.

— Я тоже не могу. Все это совершенно непонятно.

Он свел брови, задумался. А потом продолжил:

— Взять ее недавнее увлечение Чеддером. Это, понапрягшись, все-таки можно понять. Он хотя и умственно отсталый, зато представляет собой эдакое молодое сильное животное. И случается, что девушки интеллектуального склада тянутся к сильным молодым животным. Бернард Шоу положил этот мотив в основу своего раннего романа «Профессия Кэшела Байрона». Но вы? Уму непостижимо. Просто хилый мотылек.

— По-вашему, я похож на хилого мотылька?

— Если вы можете предложить более точное сравнение, буду рад его услышать. Я не вижу в вас ни крупицы обаяния и ни малейших признаков каких-либо качеств, которые можно было бы счесть привлекательными для такой девушки, как Флоренс. Диву даешься ее готовности постоянно терпеть в доме ваше присутствие.

Не знаю, как считаете вы, но, по-моему, я не особенно обидчивый человек. В общем и целом — скорее нет. Но все-таки малоприятно, когда тебя называют хилым мотыльком, и кажется, я оборвал Перси Горринджа довольно резко.

— Вот, значит, как, — сказал я ему и погрузился в молчание. А поскольку он тоже не выказал желания поболтать о том о сем, мы некоторое время простояли с ним, как два монаха из ордена траппистов, случайно встретившихся на собачьих бегах. И я уже приготовился было, коротко кивнув, удалиться, но в последнюю минуту Перси остановил меня возгласом, по интонации и силе звука совершенно таким же, какой издал ночью Сыр Чеддер, обнаружив меня в шкафу под шляпными коробками. Он смотрел на меня сквозь свои очки-шоры с испугом, если не сказать — с ужасом. Это меня озадачило. Неужели ему потребовалось столько времени, чтобы разглядеть мои усы?

— Вустер! Господи ты боже мой! Вы без шляпы?

— За городом я обычно шляпу не ношу.

— Но на таком жарком солнце! Вы получите солнечный удар! Разве можно так рисковать?

Должен признать, что его забота меня тронула. Я почти перестал на него сердиться. Ведь правда же, не многие так волнуются за здоровье людей, практически им незнакомых. И это доказывает, что, бывает, иной наболтает тебе разной чуши насчет хилых мотыльков, а на самом деле под внешностью, которую, я думаю, всякий признает отталкивающей, у него доброе сердце.

— Да вы не волнуйтесь, — попытался я его успокоить.

— Я очень даже волнуюсь, — горячо возразил он. — Я настаиваю, чтобы вы либо надели шляпу, либо ушли в тень. Не хочу показаться назойливым, но ваше здоровье для меня, естественно, представляет большую ценность. Дело в том, что я поставил на вас в клубном первенстве по «Летучим дротикам».

Я ничего не понял:

— То есть как это? Как вы могли поставить на меня в клубном первенстве?

— Я неясно выразился. Очень разволновался. Правильнее сказать, я перекупил вас у Чеддера. Он продал мне билет с вашим именем. Так что вы можете понять мою нервозность при виде того, как вы ходите по такой жаре с непокрытой головой.

В жизни мне не раз случалось пошатнуться и чуть не упасть, но еще никогда не бывало, чтобы я пошатнулся и чуть не упал так основательно, как при этих словах. Минувшей ночью, если помните, я назвал свою тетю дрожащей осинкой. Эти же слова сейчас подходили ко мне самому, как обои к стене.

А почему, вы, надеюсь, легко поймете. Вся моя внешняя политика основывалась на той предпосылке, что Чеддер у меня связан по рукам и ногам и не представляет ни малейшей угрозы. Однако теперь выходило, что нисколько он не связан и опять грозит наброситься, подобно ассирийцам со своими когортами, сверкая пурпуром и златом, аки волк на овчарню, и жажда мести настолько его обуяла, что он даже готов пожертвовать ради нее пятьюдесятью шестью фунтами с довеском. От одной только этой мысли я похолодел до мозга костей.

А Перси продолжал:

— Я думаю, что на самом деле у Чеддера добрая душа, хотя он ее и прячет. Признаюсь, что несправедливо судил о нем. Если бы я не возвратил уже корректуру в редакцию «Парнаса», я бы изъял из нее «Калибана на закате». Он сказал, что у вас все шансы выйти победителем в состязании по дротикам, и, однако же, добровольно предложил мне купить у него за смехотворно низкую цену билет с вашей фамилией, поскольку, как он объяснил, он мне симпатизирует и хочет сослужить мне добрую службу. Широкий, щедрый, благородный поступок, он возвращает нам веру в человека. Да, кстати, Чеддер вас искал. Вы ему для чего-то нужны.

Еще раз повторив настоятельный совет насчет шляпы, Перси зашагал дальше своей дорогой, а я остался стоять на месте как вкопанный, не в силах двинуть ни ногой, ни рукой, мучительно, до онемения мозгов, ища выход из создавшегося положения. Мне было очевидно, что необходимо предпринять какой-то чрезвычайно хитрый контршаг, притом немедленно, — но какой же? Вот, как говорится, в чем закавыка.

Понимаете, просто так подхватиться и сбежать из опасной зоны я не мог — хотя, казалось бы, чего уж лучше? Но мне непременно надо было находиться в Бринкли-Корте, когда явится Спод. Как ни уверенно рассуждала тетя Далия, что-де он у нее будет вести себя как миленький, но мало ли какие на самом деле могли возникнуть затруднения, и на этот случай присутствие сообразительного племянника было насущно необходимо. Вустеры не бросают родных теток в беде.

Если же отбросить вариант с крыльями голубя, которыми я бы с радостью обзавелся, да нельзя, какой же еще выход остается? Честно признаюсь, что целых пять минут мне ничего не приходило в голову.

Но не зря говорят о Берти Вустере, что в минуту крайней опасности на него загадочным образом находит вдохновение. Именно это случилось и теперь. Неизвестно откуда вдруг явилась мысль, точно расцветшая роза, обдала жаром, и я, ноги в руки, помчался на конюшню, где было стойло моего спортивного двухместного автомобильчика. Не исключено, что Дживс еще не уехал, и если так, то выход у меня есть.

Глава 16

Если вы принадлежите к тем достойным людям, которые любят прилечь на досуге с сочинениями Б. Вустера в руках, быть может, вам уже случилось прочитать предыдущий том моих записок, где рассказывается, как Дживс и я гостили раз в Деверил-Холле, загородном имении Эсмонда Хаддока, мирового судьи, и вспомните, как, находясь в доме у Хаддока, Дживс обнаружил, что в собственности у Тоса, сына тети Агаты, имеется полицейская дубинка, каковую он у мальчишки изъял, понимая — да и кто бы не понял? — что такое оружие нельзя оставлять в руках этого юного разбойника и убийцы. Мысль, обдавшая меня жаром, как описано выше, касалась этой дубинки: находится ли она до сих пор у Дживса? От этого зависело все.

Дживса, при параде и в котелке, я настиг уже за рулем машины, готового надавить ногой на стартер. Еще миг, и я бы опоздал. Подбежав, я, не откладывая, задал ему первый наводящий вопрос:

— Дживс, вернитесь мысленно к тому времени, когда мы гостили в Деверил-Холле. Вернулись?

— Да, сэр.

— Тогда следите за моей мыслью. Там в это время находился сын моей тети Агаты — Тос.

— Совершенно верно, сэр.

— Уезжая из Лондона, этот малец приобрел малую полицейскую дубинку с целью использовать ее против одноклассника по прозвищу Ябеда, которого за что-то невзлюбил.

— Она же свинчатка, как ее называют в Америке.

— Не важно, как ее называют в Америке, Дживс. Вы у него ее отобрали.

— Я подумал, что так будет разумнее.

— Так и было разумнее. Никто не спорит. Выпустить такого бандита, как юный Тос, гулять на свободе с подобным оружием — значит накликать беды и… это самое… какое это слово? Кончается на клизму.

— Катаклизмы, сэр?

— Они самые. Вы, несомненно, поступили совершенно правильно. Но речь не о том. Я вот что хочу спросить: эта дубинка, где она теперь?

— В лондонской квартире среди моих вещей, сэр.

— Я поеду с вами и привезу ее.

— Я могу захватить ее на обратном пути, сэр.

Я переступил с ноги на ногу. На обратном пути, как бы не так! Когда же это получится? Наверно, глубокой ночью, сборища в таких горячих точках, как клуб «Ганимед», банкетом не заканчиваются. Я знаю, что бывает, когда эти дикие дворецкие хорошенько разойдутся. Они сидят до полуночи, пьют, поют каноны и вообще всячески резвятся, как разгулявшиеся эскимосы в пивном салуне. А я на весь долгий летний день останусь безоружным и стану легкой добычей для кровожадного Сыра, который, как я только что слышал, рыщет поблизости, ища, кого бы пожрать.

— Нет, Дживс, это мне не подходит. Она нужна мне немедленно. Не вечером, не в среду на той неделе, а срочно, как можно скорее. Мистер Чеддер уже дышит мне в затылок, Дживс.

— Вот как, сэр?

— И чтобы отбиться от мистера Чеддера, мне необходимо оружие. У него сила десятерых, и, невооруженный, я буду перед ним как колос перед серпом.

— Прекрасно сказано, сэр, если мне позволительно заметить, и ваша оценка ситуации абсолютно верна. Мускулатура у мистера Чеддера такая, что ему ничего не стоит раздавить вас как муху.

— Вот именно.

— Он ударит один раз, и от вас ничего не останется. Он переломит вас надвое голыми руками. Разорвет вас на куски.

Я поморщился. Хорошо, конечно, что Дживс понимает всю серьезность положения, но эти грубые натуралистические подробности показались мне излишними.

— Совершенно незачем расписывать режиссерский сценарий, Дживс, — сказал я с некоторым холодком в голосе. — Я веду к тому, что, вооруженный дубинкой, я смогу бестрепетно встретить его лицом к лицу. Вы согласны?

— Полностью, сэр.

— Тогда вперед, — распорядился я и запрыгнул на пассажирское место.

Эта дубинка, о которой мы говорили, представляет собой довольно короткое резиновое приспособление, на первый взгляд даже не поверишь, что она годится, чтобы справиться с противником такого тоннажа, как Сыр Чеддер. В спокойном состоянии она совсем не кажется таким уж грозным оружием. Но я видел ее в действии и знал ее, как выразилась бы Флоренс, потенциальные возможности. Однажды в Деверил-Холле по соображениям совершенно бесспорным, но сейчас слишком долго рассказывать, Дживс съездил ею по макушке полицейскому Доббсу, добросовестному стражу порядка, и бедняга где стоял, там и упал, как тихий дождь с небес на землю упадает[51].

Есть такая песня, ее часто поют священнослужители на деревенских концертах:

Я не страшусь врага в блестящих латах,
Как ни сверкает острие его копья.

Не помню, как там дальше, да это и не важно. Просто я хочу сказать, что эти слова очень точно передают мои ощущения. Я не сомневался, что с дубинкой в руке буду держаться уверенно и спокойно, сколько бы Чеддеров ни ринулось с пеной у рта на меня.

Все прошло согласно плану. Проделав приятную поездку, мы подъехали к крыльцу Беркли-Меншенс, вошли в квартиру, там, как и предусматривалось, лежала дубинка, Дживс вручил ее мне, я его поблагодарил в нескольких изысканных выражениях, он отправился на свою оргию, а я, перекусив в клубе «Трутни», забрался в свою машинку и взял курс на Бринкли-Корт.

Первым человеком, которого я увидел, возвратившись часа через два в Бринкли-Корт, была тетя Далия. Она, как расстроенная тигрица, ходила в холле из угла в угол. От ее утренней жизнерадостности не осталось и следа — меня встретила опять сникшая и подавленная тетя, так что сердце у меня екнуло от жалости.

— Вот тебе на! — сказал я. — Престарелая родственница, что случилось? Неужели ваш план не сработал?

Она мрачно пнула подвернувшийся стул, и он улетел в неведомую даль.

— Моему плану не представилось возможности сработать.

— Отчего? Спод не приехал?

Она обвела хмурым взглядом холл, наверно, надеялась, что подвернется еще один стул, который можно было бы пнуть. Но стула в пределах сферы ее влияния не оказалось, поэтому она пнула диван.

— Приехать-то приехал — но что же получилось? Прежде чем я успела отвести его в сторонку и произнести хотя бы одно слово, налетел Том и утащил смотреть коллекцию своего обожаемого серебра. Они пробыли в коллекционной комнате уже больше часа и бог весть сколько еще пробудут.

Я поморщился. Что-то в этом роде следовало предусмотреть.

— А выманить его оттуда никак нельзя?

— Никаких человеческих сил не хватит, чтобы вызволить того, кому Том толкует про свою коллекцию. Он парализует собеседника горящим взором. Единственная надежда, что он будет совершенно поглощен серебряной тематикой и не вспомнит про жемчуга.

Преданному племяннику совсем не хочется толкать горюющую тетку еще глубже в пучину отчаяния. Но выхода не было — я покачал головой:

— Ох, сомневаюсь.

Она опять в сердцах пнула диван:

— И я тоже сомневаюсь. Поэтому-то я неотвратимо схожу с ума и в любую минуту могу завыть страшным голосом, как фея — предвестница смерти. Рано или поздно он непременно вспомнит и поведет Спода к сейфу, я только спрашиваю себя: когда? когда? Кто был тот тип, над которым висел на одном волоске меч, а он сидел и гадал, когда этот меч оборвется и нанесет ему глубокую кровавую рану?

Чего не знаю, того не знаю. Лично я с ним не знаком. И точно, что он не из нашего клуба.

— К сожалению, не могу вам сказать. Может быть, Дживс знает.

При упоминании славного имени глаза моей тети зажглись.

— Дживс! Ну конечно! Вот кто мне нужен. Где он?

— В Лондоне. Попросил у меня свободный день. У них сегодня в «Ганимеде» ежемесячный банкет.

Она издала возглас, который вполне мог быть воплем феи — предвестницы смерти, ранее ею упомянутой, и посмотрела на меня так, как в охотничьи времена, должно быть, смотрела на умственно отсталую собаку, отвлекшуюся от исполнения профессиональных обязанностей, чтобы погнаться за кроликом.

— И ты отпустил Дживса в такое время, когда его присутствие необходимо больше, чем когда-либо?

— У меня не хватило духу ему отказать. Он там сегодня председатель. Скоро уже вернется.

— А к этому времени…

Тетя Далия хотела добавить еще кое-что, если я верно понял ее взгляд, но не успела, так как увидела спускающиеся по лестнице бакенбарды, и в следующее мгновение к нам присоединился Перси. Увидев меня, он слегка отшатнулся.

— Вустер! — взволнованно проговорил он. — Где вы пропадали целый день, Вустер?

Я ответил ему, что ездил в Лондон, и он горестно вздохнул:

— По такой жаре! Это вам вредно. Вы не должны перегружать себя, Вустер. Вам надо накапливать силы.

Неудачную минуту он выбрал для своего выступления. Престарелая родственница обрушилась на него, как будто он спугнул или даже вовсе пристрелил лисицу.

— Горриндж, кошмарный вы беженец из преисподней! — зарычала она, по-видимому забыв, что она хозяйка дома. — Убирайтесь вон, чтоб вам пусто было! У нас совещание.

Но, как я понимаю, якшаясь с издателями поэтических журналов, человек закаляется и становится нечувствителен к словесным нападкам, во всяком случае, Перси, вместо того чтобы съежиться от страха, чего вроде бы следовало от него ожидать, совершенно не съежился, а наоборот, выпрямился во весь рост и ответил ей по полной программе.

— Сожалею, что отвлек вас в неподходящий момент, миссис Трэверс, — произнес он со сдержанным достоинством, очень его украсившим, — но у меня к вам поручение от мамаши. Мамаша хотела бы поговорить с вами. Она просила меня узнать, будет ли вам удобно, если она зайдет к вам в вашу комнату.

Тетя Далия от избытка чувств всплеснула руками. Я понимал ее. Меньше всего расстроенной женщине хочется побеседовать с другой женщиной типа мамаши Троттер.

— Только не сейчас!

— Может быть, позже?

— Это что-то важное?

— Насколько я мог понять, крайне важное.

Тетя Далия испустила глубокий вздох страдалицы, на которую со всех сторон наседают:

— Ну ладно. Скажите, что я жду ее через полчаса. А сейчас, Берти, я пойду в коллекционную комнату. Мало ли, может быть, Том уже выговорился. Но одно последнее слово, — заключила она, направляясь к двери. — Еще одно недочеловеческое страшилище, которое сунется ко мне в трудную минуту и прервет ход моих мыслей, поплатится за это жизнью. Может писать завещание и заказывать погребальный венок из белых лилий!

И со скоростью миль сорок в час удалилась. Перси проводил ее удаляющуюся фигуру снисходительным взглядом.

— Странная личность, — высказался он.

Я подтвердил, что престарелая родственница действительно местами странная.

— Немного напоминает мне редакторшу в «Парнасе». Та тоже, чуть разволнуется, начинает орать и вскидывать руки. Но насчет вашей поездки в Лондон, Вустер. Зачем вы ездили?

— Да так, знаете ли, дела кое-какие.

— Слава богу, что вы возвратились живой и невредимый. В наши дни в дорожно-транспортных происшествиях погибает масса народу. Надеюсь, Вустер, вы ведете машину осторожно? Не гоните? Сбавляете скорость на поворотах? Прекрасно, прекрасно. Но мы тут все ужасно о вас беспокоились. Не понимали, куда вы подевались. Особенно волновался Чеддер. Он решил, что вы исчезли безвозвратно, и жаловался, что ему надо было обсудить с вами кое-какие вопросы. Пойду сообщу ему, что вы вернулись. Это его успокоит.

Он рысцой пустился прочь, а я безмятежно закурил сигарету, по уши собранный и уверенный в себе. Сигарета скурилась до половины, и мне как раз удалось выпустить неплохое дымовое кольцо, когда послышался тяжелый топот и на горизонте показался Сыр.

Я сунул руку в карман и крепко сжал там мою надежную дубинку.

Глава 17

Не знаю, приходилось ли вам наблюдать, как тигр в джунглях, набрав в грудь воздуху, готовится совершить прыжок и попасть обеими ногами на спину существа помельче. Наверно, нет. И мне тоже не приходилось. Но думается, что тигр в такую минуту будет похож на… конечно, если не считать багровой физиономии и головы в форме тыквы, а так-то он будет вылитый Дж. Д’Арси Чеддер, взирающий на Вустера. Минуту или две он так стоял, то надувая грудь, то спуская воздух. А потом произнес, как я и ожидал:

— Хо!

Вместо собственноручной подписи, так сказать.

Но я как стоял с непринужденным видом, так и остался стоять. Не спорю, облик этого типа был грозен. Грознее трудно себе представить. Однако, сжимая в кармане дубинку, я без трепета смотрел ему в глаза. Как жена Цезаря, я был готов ко всему.

Равнодушно кивнув, я сказал:

— А, Сыр. Как делишки?

Этот вопрос совсем вывел его из себя. Он заскрежетал зубами:

— Сейчас ты у меня увидишь, как делишки! Я тебя целый день ищу.

— Тебе что-то от меня нужно?

— Мне нужно вырвать тебе голову с корнем и затолкать ее тебе в глотку!

Я опять кивнул невозмутимо, как прежде:

— Ах да. Приблизительно такое желание ты уже выражал вчера вечером, я не ошибаюсь? Теперь я все вспомнил. Весьма сожалею, почтенный Сыр, но, боюсь, с этим ничего не получится. У меня другие планы. Перси Горриндж, несомненно, сообщил тебе, что я ездил утром в Лондон. Вот за этой вещью, — и, вынув из кармана своего надежного защитника, многозначительно помахал у Сыра перед носом.

Определенное неудобство для человека, лишенного усов, состоит в том, что ему нечего покрутить в состоянии растерянности, и он остается стоять с дурацким видом и с отвислой, как увядшая лилия, нижней челюстью. Именно это и произошло сейчас с Сыром Чеддером. Он походил на ассирийца, который, напав, аки волк, на овчарню, нашел, что там проживают не кроткие овечки, а дикие коты, перед лицом которых, понятно, ассириец оказывается дурак дураком.

— Чрезвычайно удобное приспособление, — не довольствуясь эффектом, продолжал я. — Про них много пишут в детективах. Называется «полицейская дубинка», хотя в Америке, если не ошибаюсь, пользуются термином «свинчатка».

Сыр шумно дышал, вытаращив глаза. Вероятно, он ничего подобного в жизни не видел. Новые впечатления подстерегают нас повсюду.

— Опусти эту штуковину! — хрипло проговорил он.

— Я так и намерен поступить, — парировал я молниеносно. — Я опущу ее со всей силой, стоит тебе пошевелиться, и хотя я новичок во владении этим инструментом, промахнуться и не попасть по такой головизне, как твоя, я просто не могу. Где ты тогда очутишься, Чеддер? На полу, мой любезный, вот где ты очутишься, а я рядом с тобой непринужденно отряхну ладони и положу эту вещицу обратно в карман. Обладая оружием такого образца, самый тщедушный из слабаков уложит как миленького любого верзилу. Выражая мою мысль двумя словами, я вооружен и стою над тобой, прочно расставив ноги: только попробуй прыгнуть, и я спокойно, как огурчик…

Глупо было так говорить — вот это, насчет того, чтобы он попробовал прыгнуть, — тем самым я подсказал ему мысль, и на слово «огурчик» он подскочил, что было для меня полной неожиданностью. В этом вся беда с такими мясистыми типами вроде Сыра. От них совершенно не ждешь, что они сорвутся с места быстрее кролика и опишут в воздухе дугу. Я опомниться не успел, как свинчатка, выбитая у меня из руки, пролетела через весь холл и упала у подножия дядиного сейфа.

И я остался стоять совершенно беззащитный.

Впрочем, «остался стоять» — это только так говорится. В такие острые моменты мы, Вустеры, не остаемся стоять. Всякий мог бы убедиться, что Сыр в нашем тесном кругу — не единственный человек, способный сорваться с места быстрее кролика. Я думаю, во всей Австралии, где эти животные так размножились, не найдется кролика, способного проявить хотя бы десятую долю той прыти, с какой я удалился из центра событий. Сделать в воздухе перелет на десяток футов с поворотом назад и приземлиться за диваном было для меня делом одного мгновения. В этом положении относительно друг друга мы какое-то время и пребывали: стоило ему, точно борзому псу, броситься за мной вокруг дивана с одной стороны, как я тут же, подобно электрическому зайцу, перебегал от него на другую сторону, и все его старания кончались ничем. Генералы, о которых я упоминал выше, очень часто прибегают к такому маневру. Стратегическое лавирование, так это называется.

Сколько это хождение вокруг да около продолжалось бы, сказать трудно, но, вероятно, не особенно долго, потому что мой партнер уже начал подавать признаки изнеможения. Эти мясистые ребята вроде Сыра, если не тренируются к очередному спортивному событию на воде, склонны поддаваться соблазнам чревоугодия. И это приносит свои плоды. Сделав первую дюжину кругов, когда я еще был свеж, как цветок, и готов продолжать в том же духе хоть все лето, Сыр уже громко пыхтел, и лоб его покрылся трудовым потом.

Но как часто случается, наш спортивный поединок не был доведен до конца. Когда мы уже собирались пуститься по тринадцатому кругу, нас прервало появление Сеппингса, дворецкого в доме тети Далии, и с очевидно официальной целью.

Я обрадовался, так как на какое-нибудь такое стороннее вмешательство как раз и надеялся, однако Сыр был явно недоволен этим превращением нашего дуэта в трио, и я догадывался почему. Наличие верного слуги мешало ему показать себя с наивыгоднейшей стороны и завоевать победу. Я уже объяснял ранее, что кодекс чести Чеддеров запрещает драку в присутствии дамского пола. То же самое правило распространяется и на случаи, когда среди зрителей наблюдается кто-то из домашней обслуги. Пусть Чеддер даже уже взялся проверять, какого цвета печенка у его противника, но если в публике оказался обслуживающий персонал, всякий Чеддер немедленно сворачивается и возвращается в сыроварню.

Однако возвращаться в сыроварню они не любят, поэтому не приходится удивляться, что, вынужденный по вине почтенного мажордома прекратить военные действия, Сыр воззрился на него с плохо скрываемой злостью. Он спросил крайне нелюбезным тоном:

— Чего вы хотите?

— Дверь, сэр.

Сыр и вовсе перестал скрывать свою злость. Взгляд, устремленный им на Сеппингса, был так ею полон, что, казалось, тете Далии грозит серьезная опасность остаться без дворецкого.

— В каком смысле вы хотите дверь? Которую дверь? Какую дверь? Какого черта вам понадобилась дверь?

Мне стало ясно, что, если ему не растолковать, сам он никогда не поймет, поэтому я, так уж и быть, выступил с объяснением. Я вообще люблю в таких случаях помогать людям по мере своей возможности. Поскребите Бертрама Вустера, часто говорю я, и внутри найдете бойскаута.

— Речь идет о входной двери, любезный Сыр, мой танцевальный партнер, вот какую дверь, надо полагать, имел в виду Сеппингс. Готов побиться об заклад, что в дверь позвонили. Я прав, Сеппингс?

— Да, сэр, — с достоинством ответил дворецкий тети Далии. — В дверь позвонили, и я, как предписывают мои обязанности, пришел открыть ее.

Затем, выражая всем своим видом надежду, что этого для усмирения Сыра будет довольно, он приступил к исполнению.

— Дело в том, Сыр Чеддер, мой пирожок, — заключил я объяснения, — что там за дверью, держу пари, дожидается гость.

Я не ошибся. Сеппингс открыл дверь, блеснули золотые волосы, пахнуло «Шанелью № 5», и в дом вошла юная дева, да такая, которую с одного взгляда сразу можно было отнести в разряд симпомпончиков чистой воды.

Те, кто близко знает Бертрама Вустера, подтвердят, что он не из тех, кто станет разливаться соловьем, говоря о представительницах слабого пола. Бертрам Вустер сдержан и критичен. Он взвешивает каждое слово. Так что, когда я называю девушку симпомпончиком, вам должно быть ясно, что тут мы имеем дело с явлением необыкновенным. Она могла бы войти в любое собрание претенденток на корону Всемирной Королевы Красоты, и жюри расстелило бы перед ней красную ковровую дорожку. А модные фотографы бросились бы драться насмерть за право запечатлеть ее на фотопленке.

Подобно героине «Загадки красного рака» и вообще всем героиням детективов, которые мне в жизни довелось читать, она обладала локонами цвета спелой ржи и очами васильковой голубизны. Подкиньте сюда вздернутый носик и фигурку, изобилующую изгибами, наподобие игрушечной железной дороги, и вам не покажется странным, что Сыр, вложив меч в ножны, застыл перед нею с разинутым ртом, более всего похожий на человека, в которого ни с того ни с сего вдруг ударила молния.

— Миссис Трэверс тут где-нибудь? — вопросило это видение, обращаясь к Сеппингсу. — Скажите ей, что приехала мисс Морхед.

Я был ошарашен. По какой-то причине, может быть, потому, что у нее три имени, я представлял себе Дафну Долорес Морхед в виде пожилой дамы с лошадиным лицом и с пенсне в золотой оправе, подвешенным на черном шнурке к верхней пуговице. Увидев же ее воочию и в натуральную величину, я мысленно поздравил тетю Далию с мудрым решением пригласить эту красавицу в Бринкли-Корт, как я понял, чтобы способствовать продаже «Будуара». И вправду, одного ее слова, конечно, будет довольно для запускания Л. Дж. Троттера в нужном направлении. Он, конечно, превосходный, преданный муж, верный, как сталь, своей супруге, но и превосходные, верные, как сталь, мужья не могут не реагировать по полной программе, когда девушки типа Д. Д. Морхед применяют к ним свои меры воздействия.

Сыр все еще стоял, выпучив на нее глаза, точно бульдог, перед которым положили фунт сырого мяса, но теперь, когда ее васильковые глаза попривыкли к полумраку, она всмотрелась в него и издала возглас, как это ни странно, выражающий одобрение.

— Мистер Чеддер! — воскликнула она. — Ну надо же! То-то мне показалось, что знакомое лицо. — Она еще раз пригляделась. — Вы ведь Д’Арси Чеддер, тот, что выступал за Оксфорд в гребных состязаниях?

Сыр безмолвно кивнул, по-видимому, не в силах произнести ни слова.

— Я так и подумала. Мне показали вас на выпускном балу. Но сейчас я вас с трудом узнала. У вас тогда были усы. Рада за вас, что их больше нет. Без усов вам гораздо лучше. Вообще я считаю, что усы — это что-то ужасное. Я всегда говорю, что мужчина, павший так низко, чтобы отпустить усы, способен даже отрастить бороду.

Этого я так оставить не мог.

— Есть усы и усы, — возразил я и покрутил свой личный ус. Но, видя, что она явно с недоумением спрашивает себя, кто этот стройный, приятный незнакомец, я ткнул пальцем себе в грудь и представился: — Вустер Бертрам, племянник миссис Трэверс, а она соответственно моя тетя. Могу ли я проводить вас к ней? Она, наверное, считает минуты.

Мисс Морхед с сомнением поджала губы, как будто предложенная мною программа действий не во всем отвечала идеалу.

— Д-да, пожалуй, я думаю, надо пойти поздороваться. Однако чего мне на самом деле хочется — это осмотреть дом и сад. Здесь так живописно.

Сыр, пунцовый, как роза, частично вышел из ступора и невнятно, сдавленно забормотал, словно человек с волчьей пастью, пытающийся декламировать стихотворение «Ганга Дин»[52]. Под конец у него даже получилось что-то осмысленное.

— Можно, я вам все тут покажу? — сипло спросил он.

— Буду очень рада.

Тут он поспешно сказал «Хо!» — будто спохватился, что не сказал этого раньше и теперь торопился исправить промах. Через мгновение они уже приступили к исполнению задуманного, а я, чувствуя себя Даниилом, выходящим через служебную дверь из львиного логова, удалился в свою комнату.

Как там было прохладно и покойно! Тетя Далия полагает, что гостей надо ублажать, предоставляя к их услугам всевозможные кресла и шезлонги, и шезлонг, в который я опустился, мягко принял меня в свои объятия. Скоро я ощутил приятную сонливость, усталые вежды сомкнулись. Я заснул.

Проснулся я спустя полчаса и сразу сильно вздрогнул. Потому что, освежив мозги сном, вспомнил про полицейскую дубинку.

Вскочив в ужасе, я выбежал из комнаты. Необходимо было как можно скорее вновь завладеть этим спасительным орудием. Хотя в первом раунде нашего поединка я и одержал над Сыром верх благодаря более совершенной работе ног и более точному чувству ринга, но ведь неизвестно, когда он раскачается на второй раунд. Временная неудача может ненадолго обескуражить Чеддера, но он по-прежнему мой лютый враг.

Свинчатка, как вы, надеюсь, помните, пролетела по воздуху, подобно падучей звезде, и приземлилась где-то у подножия дядиного сейфа. Туда я и помчался на окрыленных стопах. Вообразите же мой испуг, когда ее там не оказалось. В Бринкли-Корте постоянно что-то пропадает: садовые лестницы, полицейские дубинки, да мало ли что еще. Человеку остается только поднять руки вверх и обратить лицо к стене.

Я как раз и обратил лицо к стене, к той стене, в которую был встроен сейф. И при этом снова сильно вздрогнул.

Открывшегося мне зрелища вполне хватило на то, чтобы заставить человека вздрогнуть изо всех сил. Первые две или три секунды я просто не верил своим глазам. «Бертрам, — сказал я себе, — ты слишком перенапрягся. Ты просто окосел». Но нет. Я поморгал, протер глаза, но, когда я перестал моргать и тереть, то, что я увидел, осталось неизменным. Дверца сейфа была открыта.

Глава 18

Вот в такие мгновения Бертрам Вустер как раз и проявляет себя с самой наилучшей стороны, его холодный ум начинает работать как машина. Другие, увидев открытую дверцу сейфа, стали бы тратить драгоценное время на стояние с разинутым ртом и гадание, почему она открыта, да кто ее открыл, да почему тот, кто открыл, не закрыл за собой. Не то Бертрам. Поднесите ему что-нибудь на блюдечке, и он не будет мямлить и колебаться. Он действует. Я молниеносно сунул руку внутрь, торопливо пошарил в глубине, и все готово.

Там были ларчики с драгоценностями на каждой полке, и минуты две или три ушло на то, чтобы их открыть и исследовать содержимое, но жемчужное ожерелье имелось только одно, так что мне не пришлось испытывать муки выбора. Я мгновенно сунул его в карман брюк и помчался в логово тети Далии, как тот самый кролик, на которого я так походил во время недавнего близкого общения с Сыром. Она, по моим расчетам, должна была уже быть там, и я с удовольствием предвкушал, как сейчас принесу снова солнечный свет в жизнь этой достойной старушенции. При последней встрече она имела вид человека, очень даже нуждающегося в солнечном свете.

Тетю Далию я застал на означенном месте, она дымила сигаретой и продиралась по страницам очередной Агаты Кристи, но солнечного света я ей не принес, поскольку он у нее уже был. Меня потрясла перемена, происшедшая с ней с тех пор, как она понуро побрела к дяде Тому выяснять, наговорился ли он со Сподом про старинное серебро. Тогда, если помните, вид у нее был обреченный. Теперь же при взгляде на нее можно было заключить, что она изловила Синюю птицу. Она повернула мне навстречу лицо, сияющее, как сиденье брюк у автобусного водителя, и я бы не слишком удивился, заулюлюкай она победно на охотничий манер. У нее был вид тетки, нектаром вскормленной, вспоенной райским млеком[53], и я даже подумал, что, раз она так жизнерадостно настроена сейчас, до того, как услышала добрую новость, как бы она просто не лопнула от радости, когда я ей ее сообщу.

Однако поведать тете Далии хотя бы малую толику моей тайны, с которой я к ней явился, я не смог, ибо, как нередко случается, когда я беседую с этой женщиной, у меня не было возможности вставить ни слова. Едва я переступил порог, как с губ ее, точно летучие мыши из сарая, полетели тучи слов.

— Берти! — загудела она. — Я как раз хотела тебя видеть. Берти, мое золотце, я сражалась, как лев, и одержала победу! Помнишь псалом «Мидийские полки крадутся к нам со всех сторон»? И дальше там: «Восстань, христианин, и всех их сокруши!» Именно это я и сделала. Сейчас я расскажу тебе, как все было. У тебя глаза на лоб полезут.

— Послушайте, — попробовал было ввернуть я, но дальше этого слова дело не пошло. Она смяла меня, как паровой каток.

— Если помнишь, когда мы расстались недавно в холле, я была подавленна, расстроена и растерянна, так как не могла добраться до Спода и шепнуть ему насчет «Сестер Юлейлии», и я побрела в коллекционную комнату, питая слабую надежду на то, что они там хотя бы на минуту умолкнут. Но оказалось, что Том все еще рассуждает, не переводя дыхания, и я уселась в углу на случай, если Спод рано или поздно все же вырвется на волю и я смогу обменяться с ним несколькими словами. Но Спод безропотно слушал, а Том знай себе разглагольствовал. Внезапно кости у меня размягчились, и вся эта коллекция поплыла перед глазами. Потому что Том без всякого предупреждения заговорил о жемчугах. «Может быть, хотите сейчас их посмотреть?» — говорит он Споду. А Спод ему: «Разумеется». «Они в сейфе, который в холле», — говорит Том. «Идемте», — отзывается Спод. И они пошли.

Она замолчала на миг, чтобы набрать воздуху, это время от времени бывает нужно даже ей.

— Послушайте… — снова попробовал вклиниться я. Но она, возобновив запас воздуха в легких, продолжила свой рассказ:

— Я думала, что не дойду даже до двери, тем более по длинному коридору в холл, но все-таки ноги меня вынесли. Нетвердо ступая, иду за ними по пятам, и худо-бедно добрела. Хотя сама не понимаю зачем. Наверно, у меня была смутная мысль, что мне надо присутствовать, когда Тому все откроется, и тут же, на месте, молить о прощении. Словом, пришла и стою, будто превратилась в соляной столп, точно Лотова жена.

Я вспомнил случай, о котором она говорила, мне досталась эта тема на экзамене у нас в закрытой школе, когда я получил приз за знание Священного Писания, но вы, наверно, не знаете, поэтому вкратце объясняю. Этой миссис Лот, не помню уж из-за чего, во время прогулки было не велено оборачиваться, а не то ее превратят в соляной столп, ну и она, конечно, сразу же обернулась, и по чистому совпадению вышло как раз так, что она и вправду превратилась в соляной столп.

Понимаете, какое безобразие творится? Просто не знаешь, на каком ты свете.

— Я жду, а время идет. Том вынул футляр, передает Споду, тот говорит: «Ах вот они где!» — или еще какую-то глупость в таком роде, и в этот миг, когда топор в руке провидения уже почти опустился, появляется Сеппингс, очевидно засланный моим ангелом-хранителем, и сообщает, что Тома зовут к телефону. «Э? Что? Что?» — переспрашивает Том, как всегда, когда его зовут к телефону, и уходит, и Сеппингс за ним. Ф-ф-фуу! — перевела она дух.

— Послушайте… — опять выступаю я.

— Можешь себе представить, что я чувствовала. Такой потрясающий подарок судьбы все перевернул с головы на ноги. На протяжении нескольких часов я ломала голову над тем, как бы мне остаться со Сподом наедине, и вот теперь он в моем распоряжении. Само собой, я даром времени терять не стала.

«Подумать только, лорд Сидкап, — говорю эдак слащаво, — у нас до сих пор не было ни минуты, чтобы поговорить о наших общих знакомых и о счастливом времени, проведенном вместе в Тотли-Тауэрсе. Как поживает милейший сэр Уоткин Бассет?» — прямо воркую.

— Но послушайте…

Она остановила меня повелительным жестом:

— Да не перебивай ты, черт тебя дери! В жизни не встречала человека, который бы так не давал никому слова сказать — все сам да сам. Неужели ты не можешь послушать, когда тебе рассказывают наиболее, может быть, удивительный случай, который произошел в этих краях за многие годы? Да, так на чем я остановилась? Ага, я спросила, как поживает милейший сэр Уоткин Бассет. Он ответил, что сэр Уоткин поживает на большой с присыпкой. «А милая Мадлен?» Он в ответ — мол, ничего себе, девушка в полном порядке. Тут я набрала побольше воздуха и выдала ему: «А как идут дела в вашем ателье дамского нижнего белья? „Сестры Юлейлии“ оно как будто называется? Надеюсь, по-прежнему сыплет вам купюры лопатой?»

И услышала такое, что не знаю, как устояла на ногах. Он весело рассмеялся и ответил: «„Сестры Юлейлии“? О, я с ними уже давно не имею ничего общего. Ликвидировал свои акции. Теперь это компания».

Весь мой план рухнул. Я стою, только глазами моргаю. А он говорит: «Надо все-таки взглянуть на ваше ожерелье. Мистер Трэверс говорит, что очень хотел бы услышать о нем мое мнение».

Нажал пальцем на замочек футляра, крышка отскакивает, я уже предаю господу душу и говорю себе: все, это конец, как вдруг нога моя запнулась обо что-то твердое, наклоняюсь, а на полу лежит… ты и представить себе не можешь… лежит свинчатка!

Тетя опять поспешно приняла на борт груз воздуха и пустилась рассказывать дальше:

— Да-да, представь себе! Ты навряд ли знаешь, что такое свинчатка, так я тебе сейчас объясню. Это такое небольшое гуттаперчевое орудие, которым широко пользуются уголовные элементы, чтобы колотить им своих родных и близких. Отвернется теща, а они тут же с размаху шмяк ее по черепаховому гребню. В криминальных кругах оно в большой моде, и именно этот предмет, как я уже сказала, лежал у моих ног.

— Послушайте…

Но меня снова властным жестом лишили слова:

— Сначала-то я ни о чем таком не подумала. Просто подняла его машинально, как хорошая хозяйка, которая не любит, чтобы в доме на полу валялись вещи. Мне и в голову не пришло, что это мой ангел-хранитель направляет мои шаги и указывает мне выход из бед и треволнений. Но потом меня вдруг осенило, будто молния вспыхнула. Я разгадала намек моего доброго старого ангела-хранителя. Не сразу, но он все-таки достучался до моей тупой башки. Вот спиной ко мне стоит Спод и вытаскивает из футляра ожерелье…

Я захрипел:

— Но вы его не шмякнули?..

— Конечно, я его шмякнула. А что бы, по-твоему, я должна была сделать? Как бы на моем месте поступил Наполеон? Я сдержанно размахнулась и смачно влепила ему прямо по макушке. Ну, и где-то наземь он упал[54].

Еще бы. Точно то же произошло когда-то с полицейским Доббсом в Деверил-Холле.

— Сейчас он лежит в постели и думает, что с ним случился припадок головокружения и он ударился головой об пол. Можешь о нем не беспокоиться. Отоспится за ночь, да еще щадящая диета, и утром встанет в полном порядке. А ожерелье я взяла, взяла его, проклятое, и чувствую себя теперь так, словно могла бы, кажется, поднять за шиворот и стукнуть лбами пару тигров.

Я вытаращился на нее. У меня тоже голова пошла кругом. Сквозь дымку, застлавшую глаза, мне виделось, будто она слегка покачивается, как женщина на ветру.

— Вы говорите, ожерелье у вас? — растерянно переспросил я.

— Разумеется.

— Что же тогда такое вот это, у меня? — Я предъявил ей свой образец.


Некоторое время она явно не могла взять в толк, что происходит, — посмотрела на мое ожерелье, перевела взгляд на меня, потом опять на ожерелье. Только когда я ей объяснил, как было дело, до нее наконец дошло.

— Ну да, конечно, — кивнула она с облегчением, — теперь мне понятно. Мне понадобилось сначала звать во все горло Тома, рассказывать ему, что у Спода случился обморок, слушать, как Том стенает: «О господи! Теперь придется оставлять этого субъекта ночевать!» — и успокаивать его, и помогать Сеппингсу перенести останки в постель, и так далее, и тому подобное, и я совершенно упустила из виду, что следует запереть дверцу сейфа. Том, конечно, тоже об этом не позаботился. Он занят был тем, что рвал на себе волосы и твердил, что последний раз в жизни, черт побери, пригласил в гости клубного знакомого, ведь всем известно, что клубные знакомые, очутившись в чужом доме, прежде всего падают в обморок и пользуются этим предлогом, чтобы застрять и прогостить добрых несколько недель. А тем временем пришел ты, и…

— …и, пошарив в недрах сейфа, нашел футляр с жемчужным ожерельем и, естественно, решил, что это ваше…

— …и немедленно наложил на него лапу. Очень благородно с твоей стороны, Берти, я ценю твою заботу. Если бы ты не улизнул утром из дому, я бы тебя предупредила, что Том распорядился, чтобы в доме все положили свои ценности в сейф, но ты укатил в Лондон. Зачем, хотелось бы знать, между прочим.

— За дубинкой, прежде принадлежавшей сыну тети Агаты Тосу. У меня начались неприятности. Угрозы.

Тетя Далия посмотрела на меня с восхищением. Видно было, что она глубоко тронута.

— Так это ты, мое золото, — дрогнувшим голосом произнесла она, — доставил сюда свинчатку? Я-то приписала ее появление непосредственно моему ангелу-хранителю. О, Берти, если я когда-нибудь называла тебя безмозглым болваном, которому полагается уютное место в сумасшедшем доме, я беру все свои слова назад.

Я кратко поблагодарил ее.

— Но что будет теперь?

— Теперь я крикну трижды «ура» и примусь разбрасывать розы из своей шляпы.

Я нахмурился с некоторым раздражением:

— Я говорю не о вас, престарелая родственница, а о вашем племяннике Бертраме, каковой племянник сидит по пояс в густом супе, где и может с минуты на минуту бесследно утонуть. У меня в кармане чьи-то жемчуга…

— Мамаши Троттер, я их узнаю́! Она надевает их по вечерам.

— Прекрасно. С жемчугами, значит, разобрались. Они принадлежат, как мы выяснили, мамаше Троттер. Теперь вопрос: что с ними делать?

— Как что? Положить обратно.

— В сейф?

— Именно. Положи их обратно в сейф.

Замечательная мысль. Как это мне самому в голову не пришло?

— Вы попали в самую точку. Да, я пойду положу их обратно в сейф.

— Я бы на твоем месте не стала откладывать. Отправляйся прямо сейчас.

— Иду. Кстати, приехала Дафна Долорес Морхед. Она сейчас в саду вместе с Сыром.

— Ну и как она тебе?

— Глаз не отвести, если мне позволено воспользоваться этим выражением. Я и не представлял себе, что бывают такие роскошные романистки.

Я готов был и дальше описывать отрадное впечатление, произведенное на меня красотой юной гостьи, но тут на пороге возникла фигура мамаши Троттер. Она бросила на меня взгляд, явно оценивающий мое присутствие как совершенно излишнее.

— О, добрый вечер, мистер Вустер, — холодно произнесла мамаша Троттер. — Я рассчитывала застать вас одну, миссис Трэверс, — добавила она со свойственным ей тактом, которым она славится на весь Ливерпуль.

— Я должен, к сожалению, удалиться, — успокоил я ее. — Всего вам наилучшего.

— И вам того же.

— Ну-с, пока-пока.

И я ринулся в холл приободренный, поскольку по крайней мере часть моих бед с минуты на минуту должна была с моих плеч свалиться. Если, конечно, сейф не успели запереть.

Сейф запереть не успели. Я подошел и уже готов был вытащить из кармана футляр и пихнуть его на место, как за спиной у меня раздался голос. Я обернулся, как вспугнутый олень, и увидел Л. Дж. Троттера.

Со времени моего приезда в Бринкли-Корт я почти не имел случая пересечься с этим крысомордым старикашкой. Он еще тогда, во время ужина, которым я их угощал, показался мне не особым любителем молодого общества. Поэтому я слегка удивился, что сейчас он как будто бы не прочь завести со мной разговор, и пожалел, что он не выбрал для этого более подходящий момент. Имея при себе проклятое ожерелье, я жаждал только одного — остаться в одиночестве.

— Эй, — обратился он ко мне. — Где ваша тетя?

— У себя в комнате, — ответил я. — Разговаривает с миссис Троттер.

— Да? Ладно. Увидите ее, скажите, что я лег спать.

Это меня удивило:

— Спать? Но еще ведь совсем рано.

— У меня опять разыгралась моя диспепсия. У вас не найдется при себе таблетки от расстройства?

— К сожалению, нет. Не захватил.

— Черт! — ругнулся он и потер себе живот. — У меня страшная боль, кажется, будто я проглотил двух диких кошек. Постойте-ка, — вдруг сменил он тему, — почему это сейф стоит открытый?

Я подкинул ему мысль, что, по-видимому, его кто-то отпер, и он кивнул в подтверждение моей теории.

— Безобразие, — сказал он. — Возмутительная неосторожность. Так что угодно могут украсть.

И прямо у меня на глазах подошел и ткнул дверцу. Она с лязгом захлопнулась.

— Ох-х! — прокряхтел он, опять потер живот, кивнув, пожелал мне доброй ночи и зашагал вверх по лестнице.

Я словно примерз к полу. Ну просто как жена Лота.

Троттер ушел, и вместе с ним улетучилась всякая возможность для меня запихнуть что-либо обратно в сейф.

Глава 19

Я не стану утверждать, будто у меня такое уж необыкновенно богатое воображение, пожалуй, что нет, но в ситуации вроде выше описанной и не требуется особенно богатого воображения, чтобы представить себе, что теперь будет. Отчетливо, как верхнюю строку в таблице окулиста, я увидел, какое будущее ждет Бертрама. Мне ясно представилось, как у захлопнутой дверцы сейфа стоим мы с полицейским инспектором, да при нем еще силы поддержки в лице крайне неприятного с виду сержанта.

— Вы пойдете добровольно, Вустер? — спрашивает инспектор.

— Кто? Я? — говорю я, весь дрожа. — Я вас не понимаю.

— Ха-ха! — смеется инспектор. — Вот остряк, а, Фодерингей?

— Шутник, сэр, — отвечает сержант. — Я даже усмехнулся, ей-богу.

— Теперь уже поздно для таких штучек, приятель, — гнет свою линию инспектор, снова приняв суровый вид. — Кончились ваши игры. Мы располагаем доказательством, что вы приблизились к этому сейфу и извлекли из него ценное ожерелье, собственность миссис Л. Дж. Троттер. Если это не означает для вас пять лет в кутузке, я проиграл пари.

— Но уверяю вас, я думал, что оно принадлежит тете Далии.

— Ха-ха, — смеется инспектор.

— Ха-ха, — подпевает за ним сержант.

— Очень правдоподобная история, — говорит инспектор. — Расскажите ее присяжным и посмотрите, как они ее оценят. Фодерингей, наручники!

Вот какая картина возникла у меня перед глазами, пока я стоял перед захлопнутой дверцей сейфа, весь съежившись, как присоленная устрица. За окнами в саду птицы пели свою вечернюю песню, а мне чудилось, будто каждая из них исполняет собственную арию на слова: «Да, братцы, загремел Вустер. Теперь мы не увидим Вустера несколько лет. Ах, какая жалость, какая жалость. Был славный парень, пока не ушел в криминал».

Тяжелый стон вырвался из моей груди, но прежде чем за ним последовал второй такой же, я уже мчался в комнату к тете Далии. На ее пороге меня встретила мамаша Троттер, посмотрела на меня строгим взглядом и прошествовала мимо, а я вошел к престарелой родственнице. Она сидела в кресле, прямая как доска, и глядела перед собой невидящими глазами. Мне сразу стало ясно, что опять случилось нечто, покрывшее черным инеем ее солнечную душу. Сочинение Агаты Кристи валялось на полу, явно соскользнувшее с ее колен в тот миг, когда она содрогнулась от ужаса.

Как правило, заставая эту честнейшую старушку в состоянии глубокой подавленности, я имел обыкновение приводить ее в норму, шлепая ладонью между лопатками и призывая держать хвост пистолетом, но сейчас личные беды не оставляли мне досуга на воодушевление теток. Можно было не сомневаться, что, какие бы катастрофы и катаклизмы ни случились у нее, они не могли равняться с теми, что обрушились на меня.

— Послушайте, — сказал я, — произошла ужасная вещь!

Тетя Далия мрачно кивнула. Мученица на костре была бы жизнерадостнее.

— Можешь поставить свои лиловые носки, что так оно и есть, — отозвалась она. — Мамаша Троттер сбросила маску, будь она проклята. Она положила глаз на Анатоля.

— А кто бы не положил?

Минуту мне казалось, что моя тетя сейчас вскочит и влепит любимому племяннику порядочную оплеуху, но усилием воли ей удалось себя успокоить. Конечно, «успокоить» — не то слово, внутри она продолжала вся кипеть, но ограничила проявления гнева областью устного слова:

— Ты что, не понял, осел ты эдакий? Она открылась и изложила свои условия. Заявила, что позволит Троттеру купить у меня «Будуар», только если я уступлю ей Анатоля.

Вы можете судить о том, как я переволновался, по тому, что в душе у меня на эту страшную весть ничто не отозвалось. При других обстоятельствах, услышав даже о самой отдаленной угрозе того, что сей несравненный податель блюд может выйти в отставку и переправиться к Троттерам, «в пустынном воздухе теряя аромат»[55], — услышав такое, я бы наверняка побледнел, задохнулся и не устоял на ногах, но теперь, повторяю, я выслушал это известие с совершенным спокойствием.

— Вот как? — только и переспросил я. — Вы послушайте, родная старушенция, что было. Я только подошел к сейфу и собрался было засунуть на место троттеровские жемчуга, как этот непотребный Л. Дж. Троттер очень заботливо взял и захлопнул дверцу, пресекши тем самым мои усилия и старания и поставив меня в крайне безвыходное положение. Я весь дрожу как осиновый лист.

— И я тоже.

— Что теперь делать, не представляю себе.

— И я не представляю себе.

— Я напрасно ломаю голову, ища выход из этого, как говорят французы, impasse.

— Я тоже. — Она в сердцах запустила Агатой Кристи в подвернувшуюся вазу. Моя тетя, когда негодует, всегда проявляет склонность швырять и пинать всякие вещи. В Тотли-Тауэрсе во время одного из наших самых бурных совещаний она перебила у меня в спальне все, что стояло на каминной полке, включая терракотового слона и фарфорового пророка Самуила в младенчестве за молитвой. — По-моему, ни одной женщине в истории не приходилось решать такие вопросы. С одной стороны, на мой взгляд, жизнь без Анатоля…

— У меня на руках это дорогое жемчужное ожерелье, собственность миссис Л. Дж. Троттер, и когда его пропажа…

— …совершенно невозможна. С другой…

— …обнаружится, поднимется страшный шум и гам, вызовут полицейских инспекторов с сержантами…

— …стороны, мне необходимо продать «Будуар», иначе мне не на что будет выкупить из заклада мое ожерелье…

— …и меня схватят с поличным, как говорится, горяченьким.

— Горяченьким!

— Вы ведь не хуже меня знаете, что ждет человека, схваченного с поличным, горяченьким.

— А холодненьким? — мечтательно вздохнула тетя Далия. — Как подумаю о его заливных креветках на льду, так сразу же говорю себе, что надо быть безумной, чтобы согласиться на жизнь без Анатоля. Ах, его Selle d’agneau a la Greque! Его Mignonette de poulet roti Petit Duc! И эти Nonats de la Mediterranee au Fenouil![56] Но потом я спохватываюсь, что надо быть практичной. Мне во что бы то ни стало надо получить обратно ожерелье, и если для этого потребуется… Боже милосердный! — возопила она (если тут подходит это слово), и каждая черточка ее лица выразила страдание. — Но что скажет Том, когда узнает, что Анатоль покидает нас?

— А что он скажет, когда узнает, что его племянник угодил за решетку?

— Как ты сказал?

— Я сказал: угодил за решетку.

— Кто это собирается угодить за решетку?

— Как кто? Я.

— За что это?

Я устремил на нее взор, какого, строго говоря, ни один племянник не должен устремлять на родную тетку. Но я пришел в страшное негодование.

— Вы что же, меня не слушали?! — горячо спросил я ее.

Она не менее горячо мне ответила:

— Разумеется, я тебя не слушала. Неужели ты воображаешь, что, когда мне угрожает потеря лучшего повара на всю Центральную Англию, я могу еще уделять внимание твоим дурацким разговорам? Что ты там болтал?

Я выпрямился. Слово «болтал» больно ранило меня.

— Я просто сообщил вам, что Л. Дж. Троттер захлопнул дверцу сейфа, в результате чего я не смог положить злосчастное ожерелье на место и похищенная драгоценность осталась у меня на руках.

— Ну и что?

— Я также рискнул предсказать, что не успеем мы оглянуться, как сюда явятся полицейские инспектора с сержантами, сграбастают меня в охапку и уволокут в кутузку.

— Какая ерунда. Почему кто-то может подумать, что ты к этому как-то причастен?

— Ха-ха, — произнес я. Этакий короткий горький смешок. — Вам не кажется, что, когда эта штука обнаружится у меня в кармане, могут возникнуть некоторые подозрения? Того гляди, меня задержат, найдут при мне краденое, и не надо читать много детективных романов, чтобы знать, каково приходится злосчастным, у которых при себе находят краденое. Им достается так, что не обрадуешься.

Тетя Далия пришла в волнение. В благополучные времена моя тетя бывает непредсказуема, насмешлива и придирчива, когда я был моложе, она нередко давала мне по уху, если находила, что мое поведение того заслуживает; но стоит черным тучам сгуститься над Бертрамом, и она в гуще схватки, работает кулаками направо и налево.

— Дело плохо, — произнесла моя тетя, подняла с пола маленькую скамеечку для ног и запустила ею в фарфоровую пастушку на камине.

Я подтвердил это и добавил, что не просто плохо, а ужасно.

— Придется тебе…

— Тс-с-с!

— Что?

— Тс-с-с!

— Что значит «тс-с-с»?

А зашипел я потому, что услышал за дверью приближающиеся шаги. Однако объяснить ей это я не успел, так как ручка двери резко повернулась и вошел дядя Том.

Я определил на слух, что у моего родича, вернее — свойственника, не все в порядке. Потому что, когда у дяди Тома на душе забота, он бренчит ключами. Сейчас ключи тарахтели так, будто дядя играет на ксилофоне. А выражение лица было мрачное и страдальческое, какое у него появляется при известии, что на конец недели ожидаются гости.

— Это наказание божье! — воскликнул дядя Том, весь клокоча.

Тетя Далия постаралась скрыть собственную тревогу за улыбкой, которую она, наверно, считала приветливой:

— Ах, это вы, Том? Заходите, заходите, составите нам компанию. Что вы называете наказанием божьим?

— Все вот это. Я расплачиваюсь за то, что по слабости характера позволил вам пригласить сюда этих проклятых Троттеров. Так и знал, что случится что-нибудь ужасное. Чувствовало мое сердце. Когда в дом набиваются такие люди, того и жди несчастья. Само собой понятно. У него лицо как у крысы, у нее добрых двадцать фунтов лишнего веса, а ее сынок носит баки. Безумием было допустить, чтобы они переступили наш порог. Вам известно, что произошло?

— Нет. Что же?

— Кто-то украл ее ожерелье!

— Боже правый!

— Я так и думал, что вы воскликнете «Боже правый!», — с мрачным удовлетворением в голосе сказал дядя Том. — Сейчас она остановила меня в коридоре и попросила открыть сейф, так как она хочет надеть к сегодняшнему ужину свои жемчуга. Я отвел ее в холл, отпер сейф, а их там не оказалось.

Я мысленно приказал себе сидеть тихо.

— Вы хотите сказать, они пропали? — уточнил я.

Он бросил на меня довольно раздраженный взгляд.

— Ты соображаешь быстро, как молния, — заметил он.

Ну а что в этом дурного?

— Но как это могло случиться? — спросил я. — Разве сейф был открыт?

— Закрыт. Но по-видимому, я оставил его открытым. Суета с обмороком этого треклятого Сидкапа могла отвлечь мое внимание.

Тут он чуть было опять не сказал, что, мол, вот какие вещи случаются, когда пускают в дом подобную публику, но не сказал — верно, вспомнил, что его он пригласил сам.

— Так что вот, — сердито продолжал дядя Том. — Должно быть, кто-то оказался возле сейфа, когда мы поволокли его наверх, увидел, что дверца сейфа открыта, и воспользовался удобным случаем. Старуха Троттер всполошилась, я едва уговорил ее немного обождать и не посылать сразу за полицией. Сказал, что надо сначала тихо самим провести расследование, это может принести результат получше. Скандал нам совсем ни к чему. Но навряд ли бы я ее уломал, если бы не молодой Горриндж, он подошел и поддержал меня. Вполне толковый юнец этот Горриндж, хотя и носит баки.

Я непринужденно откашлялся. По крайней мере постарался, чтобы получилось непринужденно.

— Какие же шаги вы намерены предпринять, дядя Том?

— Я намерен во время ужина извиниться и уйти, сославшись на головную боль — она у меня и вправду имеется, да будет вам известно, — и обыскать все комнаты. Глядишь, может быть, и нападу на след. А пока что пойду выпью. Вся эта история на меня очень неприятно подействовала. Не хочешь пойти со мной пропустить по рюмочке, Берти, мой мальчик?

— Я, пожалуй, еще останусь, если вы не против, — ответил я. — Мы тут с тетей Далией беседовали о том о сем.

Дядя Том исполнил финальное арпеджио на ключах:

— Ладно, как угодно. Но мне в моем теперешнем состоянии кажется странным, что кто-то может отказаться от выпивки. Ни за что бы не поверил, что такое возможно.

Дверь за дядей Томом закрылась, и тетя Далия с хрипом выдохнула воздух.

— Уфф! — произнесла она.

Я нашел, что это метко сказано.

— Что нам теперь делать, как вы думаете? — спросил я ее.

— Я знаю, что бы я хотела сделать: поручить разрешение всех наших трудностей Дживсу, если бы некоторые умники не умудрились отпустить его на пирушку в Лондон, когда он так нужен нам здесь.

— Он мог уже возвратиться.

— Позвони Сеппингсу и спроси.

Я надавил звонок.

— Э-э, Сеппингс, — сказал я, когда он явился со словами «Вы звонили, мэм?», — Дживс еще не вернулся?

— Вернулся, сэр.

— Тогда пошлите его сюда со всей возможной скоростью.

Несколько мгновений спустя вышеназванный персонаж был уже среди нас, такой головастый и сообразительный, что сердце мое взыграло, словно я увидел радугу в небесах.

— О, Дживс! — простонал я.

— О, Дживс! — простонала и тетя Далия, дыша мне в затылок.

— После вас, — вежливо сказал я.

— Нет, давай сначала ты, — возразила она, любезно уступая мне очередь. — Твоя беда горше моей. С моей еще можно подождать.

Я был тронут:

— Очень благородно с вашей стороны, моя старушенция. Ценю. Дживс, прошу вашего самого пристального внимания. Уж будьте добры. У нас тут возникли некоторые затруднения.

— Да, сэр?

— Собственно, их в общей сложности два.

— Да, сэр?

— Назовем их затруднение А и затруднение Б, если вы не против.

— Разумеется, сэр. Как вам будет угодно.

— Тогда вот вам затруднение А, относящееся ко мне. — Я быстро обрисовал ему картину, ясно и доступно изложив факт за фактом. — Так что вот, Дживс. Приведите в действие мозги. Если вам желательно прохаживаться по коридору — сделайте милость.

— Этого не понадобится, сэр. Мне уже ясно, что тут надо будет сделать.

Я сказал, что хорошо бы мне тоже это стало ясно.

— Ожерелье следует вернуть миссис Троттер, сэр.

— То есть возвратить по исходному адресу?

— Именно так, сэр.

— Но, Дживс, — возразил я дрогнувшим голосом, — она же может удивиться, как оно ко мне попало. Что, если она примется выяснять и расспрашивать, а расспросив и выяснив, бросится к телефону звать полицейских инспекторов и сержантов?

Маленький мускул в уголке его рта снисходительно дрогнул.

— Операция по возвращению, сэр, должна быть произведена, разумеется, втайне. Я бы предложил, например, занести драгоценность в покои дамы, когда там никого не будет. Скажем, в тот момент, когда хозяйка будет сидеть за обеденным столом.

— Но ведь и я тоже буду сидеть за обеденным столом. Не могу же я извиниться и сбегать наверх во время рыбной перемены.

— Я как раз собирался предложить, чтобы вы поручили это дело мне, сэр. Мои передвижения будут не столь ограничены.

— То есть вы вызываетесь все это дельце обделать сами?

— Если вы передадите драгоценность в мои руки, сэр, я с радостью все осуществлю.

Я чуть не онемел от избытка чувств. Меня ожег стыд и пронзило раскаяние. Я понял, как сильно ошибался, заподозрив, что Дживс сам не соображает, что говорит.

— Вот это да, Дживс! Это по-феодальному.

— Ну что вы, сэр.

— Вы разрешили такую трудную задачу. Rem… как там дальше у вас говорится?

— Rem acu tetigisti, сэр?

— Оно самое. Это ведь значит: «Ты попал пальцем в самую точку»?

— Да, сэр. Это будет приблизительный перевод с латыни. Я рад, что вам понравилось данное выражение. Но если я не ошибаюсь, вы говорили, что существует еще одно обстоятельство, которое вас беспокоит?

— Затруднение Б — это моя проблема, Дживс, — вступила в разговор тетя Далия. Престарелая родственница в продолжение всего предыдущего диалога сидела за кулисой и досадовала, что ее не выпускают на сцену. — Она касается Анатоля.

— Да, мэм?

— Его требует у меня миссис Троттер.

— Вот как, мэм?

— Она говорит, что не позволит Троттеру купить у меня «Будуар», если ей не отдадут Анатоля. А вы знаете, как мне важно продать «Будуар». Клянусь духом селитры! — горячо воскликнула моя тетя. — Вот если бы нашелся способ придать Л. Дж. Троттеру твердости характера, чтобы он мог противостоять своей толстухе и не подчиниться ей!

— Такой способ есть, мэм.

Тетя Далия подскочила на добрый фут с четвертью. Можно было подумать, что этот спокойный ответ был на самом деле восточным кинжалом, который вонзился ей в мякоть ноги.

— Что вы сказали, Дживс? Что такой способ есть?

— Да, мэм. Я полагаю, что побудить мистера Троттера к неповиновению супруге будет достаточно несложно.

Мне не хотелось никому портить настроение, но тут я не мог не вставить слово.

— От души сожалею, что приходится оторвать чашу радости от ваших уст, престарелая страдалица, — сказал я, — но боюсь, тут всего лишь принимается желаемое за действительное. Опомнитесь, Дживс. Ваши речи… как это называется?.. без… безосновательны?

— Безосновательны или легкомысленны, сэр.

— Благодарю вас. Вы говорите, Дживс, безосновательно или легкомысленно о том, чтобы побудить мистера Л. Дж. Троттера сбросить иго и пойти против желания его значительно лучшей половины, — но не слишком ли ваши надежды… черт, опять забыл слово.

— Радужны, сэр?

— Да. Радужны. Как ни кратковременно мое знакомство с этой четой, я этого Л. Дж. Троттера вижу насквозь. Он относится к мамаше Троттер с таким же преклонением, какое может испытывать крайне робкий червь к здоровенной курице породы плимутрок или орпингтон. Стоит ей пикнуть, и он сворачивается в клубочек. Так что ваше заявление о том, как несложно побудить его к неповиновению, повисает в воздухе, вам не кажется?

Я думал, что здесь я его уел, но ничего подобного.

— Если позволите, я сейчас объясню, сэр. Мне известно от Сеппингса, который многое слышал своими ушами, что эта дама крайне честолюбива и жаждет видеть своего супруга возведенным в рыцарское достоинство, мэм.

Тетя Далия кивнула:

— Это верно. Она постоянно об этом рассуждает. Ей кажется, что таким образом она утрет нос олдерменше миссис Бленкинсоп.

— Именно так, мэм.

Я сильно удивился:

— Разве таким субъектам дают рыцарское звание?

— О да, сэр. Джентльмену, занимающему столь видное положение в издательском мире, постоянно грозит опасность удостоиться посвящения.

— Опасность? Они же любят, когда их посвящают в рыцари?

— Но не те из них, кто, подобно мистеру Троттеру, отличается застенчивым нравом, сэр. Для него этот ритуал был бы тягостным испытанием. Посвящаемый должен, например, в атласных брюках до колен пятиться назад с мечом между ног — впечатлительному джентльмену, ведущему упорядоченный образ жизни, это пришлось бы не по вкусу. И конечно, его пугает мысль, что впредь до кончины он будет именоваться не иначе как сэр Лемуэль.

— Неужто его имя — Лемуэль?

— Боюсь, что да, сэр.

— Воспользовался бы вторым именем.

— Второе его имя — Генгульфус.

— Бог ты мой, Дживс! — покачал я головой, вспомнив о своем дяде Томасе Портарлингтоне. — По-моему, кто-то мутит воду в источнике, из которого проистекают имена, вам не кажется?

— Несомненно, сэр.

Тетя Далия слушала нас с недоуменным выражением лица, как человек, который никак не возьмет в толк, о чем речь.

— К чему вы ведете, Дживс? — спросила она.

— Сейчас объясню, мэм. Я намеревался высказать предположение, что, услышь мистер Троттер о стоящем перед ним выборе — либо купить «Будуар элегантной дамы», либо же его супруге станет известно, что ему уже был предложен титул и он отказался, — и, возможно, он выкажет более сговорчивости, чем прежде, мэм.

Тетю Далию словно ударили по лбу носком, полным мокрого песка. Она пошатнулась и, чтобы не упасть, вцепилась в мою руку повыше локтя, притом достаточно чувствительно. Поэтому ее ответного замечания я не расслышал, хотя, несомненно, она сказала «Ух ты!», или «Фу-ты ну-ты!», или еще что-нибудь в таком же духе, так что, я полагаю, невелика потеря. Когда туман растаял и я опомнился, Дживс продолжал развивать свою мысль:

— Дело в том, что несколько месяцев назад мистер Троттер по распоряжению миссис Троттер нанял себе личного камердинера — молодого парня по фамилии Уорпл, и этот Уорпл в корзинке для бумаг добыл написанный рукой мистера Троттера черновик письма с отказом. Он недавно стал членом клуба «Ганимед» и в соответствии с правилом номер одиннадцать передал документ секретарю для помещения в архив. Благодаря любезности секретаря я получил возможность с ним ознакомиться, и его фотокопию мне должны прислать сюда по почте. Я полагаю, мэм, если вы упомянете об этом в разговоре с мистером Троттером…

Тетя Далия издала возглас, тембром подобный возгласам, которые она привыкла издавать в былые дни «Куорна» и «Пайчли», когда призывала собачью свору взять след и работать в обе ноздри:

— Он в наших руках!

— Есть все основания предполагать, что так оно и есть, мэм.

— Сейчас же за него возьмусь.

— Не выйдет, — остановил я ее. — Он лег в постель. Обострение диспепсии.

— Тогда утром, сразу же после завтрака, — сказала тетя Далия. — О, Дживс!

Эмоции переполнили ее, и она снова вцепилась в мою руку. Ощущение такое, как будто тебя укусил аллигатор.

Глава 20

Назавтра часов около девяти утра на парадной лестнице Бринкли-Корта можно было наблюдать редкостное зрелище: Бертрам Вустер спускался к завтраку.

В кругу моих близких известно, что я только в самых редких случаях присоединяюсь по утрам к толпе общественно питающихся, — предпочитаю поглощать копченую селедку, или что там мне подадут, в уединении своей спальни. Но целеустремленный человек в случае надобности не побоится ничего, а я решился любой ценой оказаться на месте в драматический момент разоблачения, когда тетя Далия сорвет накладную бороду и объявит дрожащему Л. Дж. Троттеру, что ей известно все! То-то будет, я предвидел, феерическое зрелище.

Хотя и не вполне очнувшись ото сна, я, кажется, никогда еще так ясно не ощущал, что жаворонок в небе, улитка на листе, а в небе Бог, и вообще все прекрасно на белом свете[57]. Благодаря выдающемуся уму Дживса затруднение тети Далии убрано с дороги, и теперь я могу, если не постесняюсь, посмеяться в лицо всем полицейским инспекторам и их сержантам, которые бы вздумали к нам наведаться. И кроме того, вчера на сон грядущий я предусмотрительно унес у престарелой родственницы резиновую дубинку, и теперь она опять находилась при мне. Неудивительно поэтому, что, входя в столовую, я почти готов был разразиться песней и засвистать веселой коноплянкой[58], как выражается иногда Дживс, я сам слышал.

Первое, что мне бросилось в глаза, когда я переступил порог, был Сыр Чеддер, пожирающий ветчину, а второе — Дафна Долорес Морхед, заканчивающая завтрак гренками с джемом.

— Привет, Берти, старина! — воскликнул первый, помахав мне вилкой в самой дружественной манере. — Вот и ты, приятель. Заходи, заходи, дружище. Рад видеть тебя в такой отличной форме.

Его сердечное приветствие удивило бы меня больше, если бы я не разгадал в нем военную хитрость, рассчитанную на то, чтобы притупить мою бдительность и внушить мне ложное чувство безопасности. Весь в состоянии боевой готовности, я подошел к буфету и стал левой рукой накладывать себе сосиски и бекон, правой сжимая в боковом кармане полицейскую дубинку. Военные действия в джунглях учат нас ни в чем не полагаться на случай.

— Прекрасное утро, — проговорил я, усевшись за стол и омочив губы в чашке кофе.

— Да, прелестное, — согласилась Морхед, еще более вчерашнего напоминавшая умытый росою цветок в первых лучах солнца. — Д’Арси хочет покатать меня по реке на лодке.

— Да, — подтвердил Сыр, обратив на нее пламенный взор. — Дафна должна полюбоваться рекой. Можешь сказать своей тете, что к обеду нас не будет. Нам готовят сандвичи и крутые яйца.

— Да, этот симпатичный дворецкий.

— Именно, как вы выразились, этот симпатичный дворецкий, — подтвердил Сыр, — который также счел уместным приложить бутылочку из здешних подвалов. Мы отбываем через минуту.

— Побегу соберусь, — сказала Морхед.

Она поднялась с ослепительной улыбкой, и Сыр, как ни переполнен он был ветчиной, галантно подскочил, чтобы открыть перед нею дверь. Когда он возвратился к столу, я демонстративно крутил в руке резиновую дубинку. Это его, кажется, удивило.

— Эй, — обратился он ко мне, — что ты делаешь этой штуковиной?

— Да так, ничего, — небрежно отозвался я и положил ее рядом со своей тарелкой. — Просто подумал, что неплохо иметь ее под рукой.

Он с недоуменным видом проглотил еще кусок окорока. Но потом лицо его прояснилось.

— Ты что, думал, что я на тебя наброшусь?

Я ответил, что нечто в подобном роде приходило мне в голову, и он весело рассмеялся:

— Что ты, господь с тобой! Я тебя считаю своим самым дорогим другом, старина.

Если так, как вчера со мной, он обращается со своими самыми дорогими друзьями, подумалось мне, каково же тогда достается от него тем, кто не такие дорогие? Мысль эту я ему высказал, и он покатился со смеху, словно стоял в суде на Винтон-стрит и его честь мировой судья отпустил очередную остроту, которыми он там всех и каждого смешит до колик.

— Ах, ты вот о чем! — Он беззаботно отмахнулся от моих слов. — Забудь об этом, приятель. Выкинь из головы, милый человек. Возможно, я тогда слегка и обозлился, но это дело прошлое.

— Точно? — недоверчиво переспросил я.

— Совершенно точно. Теперь я понимаю, что я перед тобой в большом долгу. Если бы не ты, я бы мог и сейчас еще быть помолвлен с этой несносной Флоренс. Спасибо тебе, Берти, дружище.

Ну, я ему ответил «пожалуйста», или «не стоит благодарности», или еще что-то в том же духе, но голова у меня шла кругом. Сначала пришлось рано встать к завтраку, потом Сыр Чеддер обозвал Флоренс «несносной» — понятное дело, я чувствовал себя словно в дурном сне.

— Я думал, ты ее любишь, — пробормотал я, растерянно тыкая вилкой в сосиску.

Он опять засмеялся. Только такая мясистая масса оптимизма, как Д’Арси Чеддер, способна столько смеяться в столь ранний час.

— Кто? Я? Нет, конечно. Может, мне и померещилось это когда-то… знаешь, бывают детские фантазии… но, когда она заявила, что у меня голова как тыква, завеса упала с моих глаз, и от этой фантазии тоже ничего не осталось. Тыква, видите ли. Могу сказать тебе, друг мой Берти, что есть люди — не буду называть имен, — которые находят мою голову величественной. Да-да, я знаю из надежного источника, что с такой головой я выгляжу как король среди людей. И это даст тебе приблизительное представление о том, какая на самом деле дурочка эта Флоренс Крэй, чтоб ей пусто было. Какое облегчение, что благодаря тебе я от нее избавился.

Он еще раз меня поблагодарил, и я еще раз ответил «пожалуйста», а может быть, «не стоит благодарности». Все плыло у меня перед глазами.

— Значит, ты не думаешь, — спросил я дрожащим голосом, — что, когда горячая кровь поостынет, может состояться примирение?

— Совершенно исключено.

— Один раз так уже было.

— Больше не будет. Теперь я знаю, что такое любовь, Берти. Говорю тебе, когда человек — который да останется безымянным — смотрит мне в глаза и говорит, что при первом взгляде на меня, хотя у меня тогда были усы, такие же гнусные, как твои, она ощутила удар вроде электрического, я испытываю душевный подъем, точно выиграл Хенлейнскую гонку «Бриллиантовое весло». Между мною и Флоренс все кончено и забыто. Она твоя, старик. Бери ее, дружище, бери ее.

Ну, я, естественно, сказал ему «большое спасибо» или что-то в этом роде, но он уже не слушал. Его позвал серебристый голос, и он, задержавшись еще на миг, чтобы доесть остатки окорока, пулей вылетел из комнаты с раскрасневшимся лицом и сияющими глазами.

А я остался с тяжелым сердцем в груди и с беконом и сосисками, обратившимися в пепел у меня во рту. Я понимал, что это конец. Самому ненаблюдательному человеку было бы очевидно, что Д’Арси Чеддер подвел черту. Акции «Морхед, привилегированные» растут, акции «Крэй, обыкновенные» идут вниз и не имеют спроса.

А я-то надеялся, что со временем здравый смысл возобладает, эти два разлученных сердца раскаются и решат попытать удачу еще разок, а я тем самым опять буду спасен. Но увы, этому не бывать. Бертрам попался с потрохами. Придется ему все-таки испить горькую чашу до дна.

Я взял себе вторую чашку кофе — она показалась мне той самой горькой чашей. Но тут в столовую вошел Л. Дж. Троттер.

В моем ослабленном состоянии мне меньше всего улыбалось сейчас беседовать с Троттерами, но, если сидишь в столовой с кем-то один на один, разговор, так или иначе, неизбежен, и, пока Троттер наливал себе чай, я заметил, что сегодня прекрасная погода, и порекомендовал взять сосисок с беконом.

Реакция его была неожиданной: он задрожал весь с головы до ног.

— Сосиски? — переспросил он. — Бекон? — переспросил он. — Не говорите со мной о сосисках и беконе, — простонал он. — У меня обострилась диспепсия.

Что ж, если ему угодно было обсуждать на людях боли в животе, я готов предоставить ему терпеливое ухо. Но он перескочил на другую тему.

— Вы женаты? — спросил он. Я страдальчески поморщился и объяснил, что пока еще нет. — И не женитесь, если имеете хоть крошку здравого смысла. — На минуту он в мрачном молчании завис над чашкой чаю. — Вам известно, что происходит, когда вы женитесь? Вами помыкают. Вам больше не принадлежит даже собственная душа. Вы становитесь нулем у себя в доме.

Должен признаться, что я удивился той открытости, с какой он посвящал малознакомого человека в свои семейные дела. Но я отнес это на счет его обострившейся диспепсии. Животные колики вполне могут лишить страдальца способности уравновешенного суждения.

— Съешьте яйцо, — посоветовал я, ведь я же не чудовище бессердечия.

Он позеленел и скрутился двойным узлом.

— Не говорите, чтобы я ел яйцо! Не советуйте, что мне есть! Я на яйца и смотреть не могу, такое со мной творится. Это все чертова французская кухня. Погибель для пищеварения. А вы говорите — жениться, — вернулся он к первоначальной теме. — Не толкуйте мне о женитьбе. Не успеешь жениться, как на тебя уже навешивают пасынков, которые отращивают бакенбарды и не желают работать. Единственная их работа — это, видите ли, писать стишки про закат. Пфу!

Я человек довольно проницательный, и у меня возникло подозрение, что, возможно, он намекает на своего пасынка Перси. Однако проверить это подозрение я не успел, так как в столовую уже набились люди, общим числом примерно двадцать девять — такова, как известно, сейчас средняя цифра насельников загородного дома, выстраивающихся в очередь за кормежкой. Вошла тетя Далия и взяла себе яичницу. Появилась миссис Троттер и взяла колбасу. Перси и Флоренс взяли: он — ломоть ветчины, она — порцию жареной пикши. Дяди Тома не было видно, из чего следовало, что он завтракает в постели — это его обычная манера: когда в доме гости, у него на них не хватает сил, пока он как следует не подкрепится.

Присутствующие расселись, склонили головы над тарелками, растопырили локти и занялись завтраком, когда явился Сеппингс с утренними газетами, после чего застольная беседа, и прежде не особенно оживленная, совсем замерла. И к этой безмолвной аудитории теперь присоединился еще некто, мужчина ростом добрых семи футов, с квадратным подбородком, с волевым лицом, в центре которого просматривались небольшие усики. Я давно не видел Родерика Спода, однако узнал его без труда. У него такая примечательная наружность, что, раз увидев, не забудешь никогда.

Мне он показался слегка бледноват, можно было подумать, что с ним недавно случился приступ головокружения, в результате которого он упал и ударился головой об пол. Голосом для него довольно слабым он произнес: «Доброе утро», — и тетя Далия оторвала взгляд от номера «Дейли миррор».

— Лорд Сидкап! — воскликнула она. — Вот уж не ожидала, что вы окажетесь в силах спуститься к завтраку! Вы уверены, что это разумно? Вы уже лучше себя сегодня чувствуете?

— Значительно лучше, благодарю вас, — храбро отозвался он. — И шишка почти совсем опала.

— Я очень рада. Это действие холодных компрессов. Я так и думала, что они помогут. Лорд Сидкап, — объяснила тетя сидевшим в столовой, — вчера вечером упал и сильно ушибся головой. По-видимому, у него случился приступ головокружения. В глазах вдруг почернело, не правда ли, лорд Сидкап?

Он кивнул — и тут же, похоже, раскаялся, так как болезненно поморщился, совсем как бывает со мной, когда необдуманно тряхнешь головой наутро после попойки у «Трутней».

— Да, — подтвердил он. — Чрезвычайно странная история. Я стоял и чувствовал себя вполне нормально — даже можно сказать, лучше не бывает, — и вдруг меня словно что-то ударило сзади по затылку. Больше я ничего не помню до той минуты, когда уже очутился у себя в комнате и вы поправляете у меня под головой подушку, а ваш дворецкий наливает мне прохладительный напиток.

— Да, такова жизнь, — философически заметила тетя Далия. — Да-да, так всегда бывает. Сегодня мы здесь, а завтра нас уж нет, как я часто говорю… Берти, несносный мальчишка. Выйди отсюда со своей сигаретой. От нее запах как от навозной кучи.

Я встал — почему бы не исполнить просьбу? — и уже подошел было к стеклянной двери в сад, как вдруг из уст миссис Троттер вырвался звук, который я бы определил как сиплый визг. Вам никогда не случалось наступить на невидимую кошку? Вот что-то в этом же роде. Я оглянулся и увидел, что лицо у нее сделалось почти таким же красным, как у тети Далии.

— Не может быть! — визжала она, глядя на развернутый лист «Таймс», который ей достался при давешнем разборе газет, и выражение у нее на лице было такое, с каким житель Индии мог бы смотреть на кобру, если бы обнаружил ее утром на дне ванны.

— Подумать только!.. — Дальше язык отказался ей подчиняться.

Со своей стороны Л. Дж. Троттер устремил на супругу взгляд, каким кобра могла бы посмотреть на жителя Индии, помешавшего ей принимать утреннюю ванну. Его можно было понять. Человек, страдающий диспепсией, без того не пользующийся сочувствием собственной жены, не может благосклонно слушать, как эта самая жена верещит за завтраком, будто ее режут.

— Да что, черт возьми, случилось? — спросил он раздраженно.

Грудь миссис Троттер вздымалась, как море в декорациях.

— Я скажу вам, что случилось. Рыцарское звание пожаловали Роберту Бленкинсопу!

— Да? — удивился Л. Дж. Троттер. — Надо же!

Потрясенная женщина, по-видимому, сочла, что «Надо же!» — недостаточно сильно сказано.

— И это все, что вы можете сказать?!

Оказалось, что не все. Теперь он проговорил: «Гм, гм». Но она продолжала извергаться, точно те вулканы, из которых время от времени выкипает содержимое, причиняя хлопоты ближним домохозяевам:

— Роберт Бленкинсоп! Роберт Бленкинсоп! Какая подлая нелепость! Не представляю себе, до чего мы дожили. В жизни своей не слышала ничего более… Могу я спросить, над чем вы смеетесь?

Л. Дж. Троттер скукожился под ее взором, как смятый лист копировальной бумаги.

— Я не смеюсь, — робко ответил он. — Просто улыбаюсь. Представил себе, как Бобби Бленкинсоп пятится в атласных брюках до колен.

— Ах вот оно что! — закричала миссис Троттер так оглушительно, как кричат разносчики на пляже, оповещая покупателей, что в продаже имеются брюссельская капуста и апельсины-корольки. — Позвольте вам сказать, что это, во всяком случае, вам больше не угрожает. Если вам теперь предложат рыцарское звание, Лемуэль, вы от него откажетесь. Вам понятно? Я не допущу, чтобы оскорбляли ваше достоинство.

Раздался звон. Это тетя Далия выронила чашку с кофе. Я знал, что она подумала. Примерно такая же мысль мелькнула и у меня в голове, когда я узнал от Перси, что билет первенства по «Летучим дротикам» с фамилией Вустер перешел в другие руки и Сыр Чеддер может теперь беспрепятственно рвать меня когтями и зубами. Ничто не способно так огорчить женщину, как сознание, что тот, кого она считала уже у себя в руках, оказывается совсем даже у нее не в руках. Настолько не в руках, что

идет куда не лень
парень свободный,
парень красивый
и в шапке набекрень,

как поется в песне. Неудивительно, что это ее потрясло, я думаю, до самого корсета.

В тишине, установившейся после того, как Л. Дж. Троттер откликнулся на ультиматум своей мадам — если не ошибаюсь, он ответил ей «ладно», — на пороге опять возник Сеппингс.

В руках он держал серебряный поднос, и на этом серебряном подносе покоилось жемчужное ожерелье.

Глава 21

В кругах, где вращается Бертрам Вустер, почти всем известно, что он не из тех, кто легко бросает на ринг полотенце и признает поражение. Под ударами этой… как ее?.. ну, в общем, беды… он будет стоять, если только погодные условия благоприятствуют, не склонив окровавленной головы, и пусть пращи и стрелы яростной судьбы норовят подорвать его гордый дух, им пришлось бы подтянуть носки и хорошенько потрудиться.

Однако признаюсь, что, ослабленный ранним подъемом к завтраку, я при виде этой картины определенно дрогнул. Сердце у меня ушло в пятки, и в глазах, как вчера у Спода, потемнело. Сквозь черный туман я с трудом различил дворецкого-негра, протягивающего угольный поднос мамаше Троттер, которая походила на замыкающего участника негритянского джаз-банда.

Пол у меня под ногами вздыбился, словно началось особенно мощное землетрясение. Мой взор блуждал меж небом и землей, и, встретив взор тети Далии, я увидел, что и ее взор блуждает в тех же направлениях.

Но все-таки она, как всегда, бросилась в бой.

— Вот спасибо, Сеппингс! — весело сказала она. — А мы тут как раз гадали, куда подевалось это ожерелье. Оно ведь ваше, миссис Троттер, не правда ли?

Мамаша Троттер рассматривала драгоценность сквозь лорнет.

— Мое-то оно мое, — подтвердила она. — Но хотелось бы знать, каким образом оно попало в руки этому человеку?

Тетя Далия продолжала борьбу за спасение:

— Вы, наверно, нашли его, Сеппингс, на полу в холле, где лорд Сидкап выронил его, когда упал в обморок?

Вот здорово придумано, подумал я. И действительно, такое объяснение вполне бы сошло, не вздумай Спод, осел несчастный, влезть со своим особым мнением.

— Не вижу, как это могло произойти, миссис Трэверс, — произнес он в своей всегдашней надменной манере, из-за которой его все вокруг терпеть не могут. — Ожерелье, находившееся у меня в руках в тот момент, когда я лишился чувств, принадлежало вам. То, которое принадлежало миссис Троттер, предположительно находилось в сейфе.

— Вот именно, — подхватила мамаша Троттер, — а жемчужные ожерелья сами из сейфов не выпрыгивают. Пожалуй, я отойду к телефону и позвоню в полицию.

Тетя Далия гордо вздернула брови. Наверно, это ей было нелегко, но она все-таки вздернула.

— Я вас не понимаю, миссис Троттер, — произнесла она с величавым негодованием. — Вы что же, предполагаете, что мой дворецкий мог взломать сейф и выкрасть ваше ожерелье?

И снова вмешался Спод. Бывают же такие несимпатичные люди, которые не способны подержать рот закрытым, даже когда это необходимо.

— Почему взломать? Взламывать сейф было совершенно незачем. Он же стоял открытый.

— Хо! — воскликнула мамаша Троттер, не посчитавшись с тем, что авторское право на это междометие принадлежало Сыру. — Теперь понятно, как обстояло дело. Ему понадобилось только засунуть руку и схватить. Телефон, кажется, в коридоре?

Тут Сеппингс наконец внес свою лепту в этот пир разума и излияния душ:

— Не дозволено ли мне будет объяснить, мэм?

Тон Сеппингса был строг. Правила их гильдии не допускают, чтобы дворецкие награждали хозяйских гостей злобным взглядом, но нежным я бы его взгляд тоже не назвал. Ее безответственную болтовню про полицию и телефоны он счел для себя обидной, и было ясно, что в свой очередной пеший поход он с собой мамашу Троттер не возьмет.

— Эту вещь нашел не я, мэм. По поручению мистера Трэверса я обыскивал комнаты обслуживающего персонала и обнаружил ее в комнате мистера Дживса, личного слуги мистера Вустера. Когда я поставил мистера Дживса об этом в известность, он сообщил мне, что подобрал ожерелье с пола в коридоре.

— Вот как? В таком случае велите этому человеку Дживсу незамедлительно явиться сюда.

— Очень хорошо, мэм.

Сеппингс удалился, и я бы тоже многое отдал за то, чтобы исчезнуть, ибо я понимал, что не пройдет и двух минут, как Бертраму Вустеру неизбежно придется во всем признаться, разгласить на весь белый свет махинации тети Далии и покрыть ее бедную старую голову смятением и позором. Конечно, Дживсу феодальная верность наложит на уста печать, но нельзя же позволить, чтобы человеку накладывали на уста печать, если это будет означать для него обвинительный приговор в суде да еще язвительные замечания со стороны мирового судьи. Будь что будет, а придется открыться. Кодекс чести Вустеров на сей счет очень строг.

Я оглянулся на тетю Далию и с одного взгляда понял, что мысль ее идет по тому же направлению и что все это ей очень не нравится. При ее румянце побледнеть она не могла, но губы были крепко сжаты, а рука, намазывающая джем на кусочек тоста, заметно дрожала. Выражение лица у нее было такое, как у женщины, которая не нуждается в гадалках и хрустальных шариках, чтобы понять, что с минуты на минуту все взлетит на воздух.

Я так сосредоточенно ее разглядывал, что только при звуках тактичного покашливания отвлекся и обнаружил, что к обществу в столовой присоединился Дживс. Он стоял сбоку и имел спокойный и почтительный вид.

— Мэм? — обратился он к хозяйке дома.

— Эй, вы! — рявкнула на него мамаша Троттер. Его почтительная поза не подверглась никаким изменениям. Если его и покоробило такое обращение, по внешнему виду заметить этого было нельзя.

— Вот ожерелье, — проговорила мамаша Троттер, направляя на него испепеляющий взор через правое и через левое стекло лорнета. — Дворецкий сказал, что нашел его в вашей комнате.

— Да, мэм. Я намеревался после завтрака выяснить, кому оно принадлежит.

— Ах вот как? Вы намеревались?

— Я полагал, что эта безделушка — собственность одной из горничных.

— Эта… как вы сказали?.. эта безделушка?

Он снова уважительно кашлянул — это прозвучало как кашель благовоспитанной овцы на склоне дальнего холма.

— Я без труда определил, что это дешевая подделка из культивированного жемчуга, мэм.

Вам знакомо такое выражение: ошеломленное молчание? Я встречал его в книгах, в тех местах, где герой обрушивает на головы собравшихся поразительное известие, по-моему, оно как раз дает представление о тишине, которая устанавливается в таких случаях. Молчание, воцарившееся за завтраком в Бринкли-Корте после заявления Дживса, было такое ошеломленное, что просто дальше некуда.

Первым его нарушил Л. Дж. Троттер:

— То есть как это — дешевая подделка? Я заплатил за это ожерелье пять тысяч фунтов.

— Ну конечно, — негодуя, затрясла головой мамаша Троттер. — Он пьян.

Я почувствовал себя обязанным вступиться и разогнать черные подозрения, или что там делают с подозрениями.

— Пьян?! — возмутился я. — В десять часов утра? Не смешите меня. Впрочем, мы сейчас проверим. Дживс, скажите быстро: «Твистер свистнул у Ситуэлла виски и свитер».

Что Дживс и повторил отчетливо и звонко.

— Как видите, — удовлетворенно заключил я.

Тетя Далия, ожившая, как цветок, принявший унцию-другую желанной влаги, выступила с ценным добавлением от себя.

— Да-да, — поддержала она меня. — На Дживса можно положиться. Раз он говорит — фальшивые, значит, они фальшивые и есть. Он в драгоценностях разбирается как никто.

— Вот именно, — сказал я. — Ему про них все известно. Он проходил обучение по ювелирной специальности у собственной тети.

— У кузины, сэр.

— Да, конечно, у кузины. Простите, Дживс.

— Ну что вы, сэр.

Тут снова втерся Спод.

— Ну-ка, дайте я взгляну на этот жемчуг, — распорядился он.

Дживс протянул ему поднос:

— Вы, я думаю, подтвердите мое мнение, милорд.

Спод взял с подноса нитку жемчуга, посмотрел, понюхал и высказал суждение:

— Совершенно верно. Имитация, и не очень искусная.

— Так сразу наверняка сказать нельзя, — усомнился Перси и был изничтожен взглядом.

— Нельзя? — Спод ощетинился, точно шершень, чьи чувства ранены бестактным замечанием. — Нельзя сказать наверняка?!

— Разумеется, он может сказать наверняка, — заступился я за Спода, не то чтобы уж прямо дружески шлепнув его по спине, но с таким свойским выражением, которое свидетельствовало о дружеской поддержке со стороны Бертрама Вустера. — Он же знает, что внутри культивированной жемчужины имеется зерно. Вы с первого взгляда разглядели зерно, верно, старина Спод, вернее, старина лорд Сидкап?

Дальше я собирался поговорить о том, как в раковину впихивают инородное тело, чтобы обмануть моллюска, а он верит и принимается одевать это тело слоями перламутра — я все-таки считаю, что нехорошо это, надувать моллюска, который хочет только одного, чтобы его оставили в покое наедине с его мыслями, — но Спод встал.

— И весь этот переполох — во время завтрака! — с глубоким негодованием произнес он.

Я его вполне понял. У себя дома он, наверно, поглощает утреннее яйцо в уютном одиночестве, прислонив свежий номер газеты к боку кофейника, и никакие страсти не бушуют вокруг и не мешают спокойствию. Он вытер рот и вышел вон через стеклянную дверь, болезненно поморщившись и приложив руку к макушке, когда раздался голос Л. Дж. Троттера, притом такой силы, что от него чуть не лопнула его чашка с чаем:

— Эмили! Объяснитесь!

Мамаша Троттер направила на него лорнет, но с таким же успехом она могла бы воспользоваться и моноклем. Троттер встретил ее взгляд, и мне показалось — утверждать не берусь, так как он сидел ко мне спиной, — что в его глазах была железная твердость, от которой у мадам размякли все кости. Во всяком случае, когда она заговорила, звук ее речи напоминал, как я как-то слышал от Дживса, писк ранней пташки на рассвете[59].

— Я… я не могу этого объяснить, — залепетала… да-да, залепетала мамаша Троттер. Я хотел было написать «забормотала», но «залепетала» выразительнее.

Л. Дж. Троттер взлаял, как тюлень:

— Зато я могу! Вы опять тайно снабжали деньгами этого своего братца!

О братце мамаши Троттер я услышал сейчас впервые, но нисколько не удивился. Я знаю по собственному опыту, что все жены преуспевающих бизнесменов обязательно где-то прячут сомнительных братцев и время от времени их тайком подкармливают.

— Нет, не снабжала!

— Не лгите!

— О! — съежившись, воскликнула бедная женщина и еще больше съежилась.

Сцена приобрела совсем невозможный характер, и тут Перси, замерший за столом в виде чучела, изготовленного мастером-таксидермистом, не выдержал страданий матери и встал, как встают, когда кто-нибудь из сотрапезников провозгласит тост «За дам!». Опасливо, точно кот в проулке, боящийся получить обломком кирпича в бок, он открыл рот, однако голос его прозвучал хоть и тихо, но твердо:

— Я могу все объяснить. Мамаша не виновата. Она хотела почистить жемчуг и поручила мне отнести ожерелье к ювелиру. А я отдал его в заклад и заказал копию, потому что мне срочно понадобились деньги.

— Вот так так! — воскликнула тетя Далия. — Слыханное ли это дело? Чего только не придумают люди, а, Берти?

— Признаюсь, я тоже ничего подобного не слышал.

— Поразительно, да?

— Фантастика, я бы сказал.

— Однако же бывает.

— М-да, бывает.

— Мне потребовалась тысяча фунтов, чтобы вложить в постановку, — уточнил Перси.

Тут Л. Дж. Троттер, который этим утром был в голосе, взвыл так, что в буфете лязгнуло серебро. Повезло Споду, что он оказался вне пределов слышимости, а то бы его ушибленной голове это могло повредить. Даже я, человек здоровый, и то подскочил дюймов на шесть.

— Ты вложил тысячу фунтов в какой-то спектакль?

— Не в какой-то, а в спектакль по пьесе Флоренс и моей. Моя обработка ее романа «Спинола». Один из наших спонсоров нас подвел, и я, чем огорчить девушку, которую люблю…

На него широко открытыми глазами смотрела Флоренс. Если помните, описывая, как она выглядела, когда впервые узрела мои усы, я заметил, что в ней появилось нечто от фигуры «Пробуждение души»[60]. На этот раз «Пробуждение души» было еще заметнее. Бросалось в глаза за милю.

— Перси! Вы сделали это для меня?

— Да, и опять сделаю, — с вызовом ответил Перси.

Заговорил Л. Дж. Троттер. Не стану утверждать, что он начал свою речь с возгласа «Да чтоб мне лопнуть!». Но каждое его слово было пропитано именно этой мыслью. Он был, что называется, вне себя, и я даже слегка пожалел мамашу Троттер, при всей моей к ней антипатии.

Царству ее пришел конец. Отныне и впредь было совершенно ясно, кто фюрер в доме Троттеров. Червь вчерашнего дня, или, если угодно, червь десяти минут тому назад, оказался червем в тигровой шкуре.

— Вопрос решен! — возопил он. Я почти уверен, что это слово здесь подходит. — Больше ты не будешь слоняться по Лондону, молодой человек! Мы сегодня же, прямо сейчас уезжаем отсюда…

— Что? — вякнула тетя Далия.

— …и как только прибудем в Ливерпуль, ты приступаешь к делу, притом с самого низа, как тебе следовало сделать еще два года назад, если бы я не поддался уговорам вопреки собственному убеждению. Пять тысяч фунтов я отдал за ожерелье, и ты…

Чувства переполнили его, и он замолчал, чтобы перевести дух.

— Но, мистер Троттер! — взволнованно произнесла тетя Далия. — Вы же не уедете сегодня до обеда?

— Уедем. Думаете, я соглашусь вытерпеть еще один обед этого вашего французского кухмистера?

— Но я надеюсь, вы не уедете прежде, чем мы с вами уладим дело насчет покупки «Будуара»? Может быть, вы уделите мне пять минут для разговора в библиотеке?

— Нет времени. Я должен заехать в Маркет-Снодсбери и обратиться к врачу. Вдруг он сможет что-то сделать, чтобы унять боль. Вот здесь, — пояснил Л. Дж. Троттер и ткнул пальцем в область четвертой жилетной пуговицы.

— Ай-ай-ай, — покачала головой тетя Далия. И я тоже покачал головой. Но больше никто из присутствующих не выразил сочувствия, причитающегося каждому страждущему. Флоренс во все глаза, сколько у нее их было, упивалась зрелищем Перси Горринджа, а Перси заботливо склонился над мамашей Троттер, которая сидела с таким видом, будто чудом осталась жива после взрыва бомбы.

— Идем, маман, — проговорил Перси, поднимая ее на ноги. — Я смочу тебе виски одеколоном.

И с укоризненным взором в сторону Л. Дж. Троттера бережно повел ее вон из столовой. Сыночек — лучший друг женщины.

На лице у тети Далии все еще оставалось выражение ужаса. Я понимал, о чем она думает. Отпусти она сейчас этого Троттера в Ливерпуль, и все погибло. Такие тонкие сделки, как продажа дамского еженедельника покупателю, пропитанному апатией потребительского спроса, по почте не заключаются. Необходимо иметь его под рукой, обнимать за плечики и давить своим обаянием.

— Дживс! — воскликнул я, сам не зная почему — на самом-то деле я не видел, чем бы он мог помочь.

Дживс почтительно ожил. На протяжении всех последних речей и объяснений он стоял в глубине сцены с отчужденным, отсутствующим видом, который он всегда принимает, если оказывается при массовках кто во что горазд, в которые понятие благопристойности не позволяет ему вмешиваться. Я сразу воспрянул духом, увидев с его стороны готовность сплотить ряды.

— Не позволительно ли мне будет внести предложение, сэр?

— Да, Дживс?

— Мне представляется, что тут мистеру Троттеру может принести облегчение один из моих утренних бальзамов.

В горле у меня заклокотало. Я его понял:

— Вы имеете в виду те смеси, которые вы приготавливаете для меня, когда этого требует состояние моих мозгов?

— Вот именно, сэр.

— То есть ваши смеси подействуют, если залить их в трот мистеру Роттеру, вернее сказать, наоборот?

— О да, сэр. Они оказывают действие непосредственно на внутренние органы.

Этого мне было достаточно. Я убедился, что Дживс, как всегда, тетигистит эти, как их, ремы[61], я спросил у Троттера:

— Вы слышали?

— Ничего я не слышал. Думаете, что при такой боли…

Я остановил его властным жестом.

— Ну так слушайте теперь, — объявил я. — Бодритесь, Л. Дж. Троттер! Прибыли морские пехотницы Соединенных Штатов. Никакой врач вам не нужен. Ступайте с Дживсом, и он приготовит вам смесь, которая вернет ваш живот в пик сезонной формы, не успеете вы выговорить «Лемуэль Генгульфус».

Он оглянулся на Дживса с безумной догадкой во взоре. У тети Далии, я услышал, перехватило дыхание.

— Это правда?

— Да, сэр. Могу гарантировать успех.

Л. Дж. Троттер звучно охнул.

— Идемте, — кратко вымолвил он.

— Я с вами, — сказала тетя Далия. — Буду держать вас за ручку.

— Одно только предупреждение, — остановил я их на пороге. — Сначала, когда вы проглотите содержимое стакана, у вас возникнет минутное ощущение, будто вас поразила молния. Не обращайте внимания. Это все входит в целительный процесс. Последите только за своими глазами, а то они выскочат из орбит и ударятся об стену.

И они вышли из столовой, оставив меня наедине с Флоренс.

Глава 22

Странно, но факт, что среди сутолоки и суеты последних событий, когда люди постоянно приходили и уходили по двое, по трое, а в случае Спода по одному, я совершенно не задумывался о том, что неизбежно настанет момент, когда я и эта девица останемся с глазу на глаз в так называемом solitude a deux[62]. И вот теперь, когда это случилось, растерялся, не зная, с чего начать разговор. Но я все-таки попытал удачи, воспользовавшись тем же приемом, что и раньше, когда пришлось завязывать разговор с Л. Дж. Троттером.

— Передать вам сосиску? — предложил я.

Она ответила отрицательным жестом. В том смысле, что ее душевное волнение невозможно унять сосисками.

— О, Берти, — только произнесла она и смолкла.

— Или кусок ветчины?

Флоренс покачала головой. Спрос на ветчину оказался также невысоким.

— О, Берти, — повторила она.

— Я здесь, перед вашими глазами, — отзываюсь, чтобы ее подбодрить.

— Берти, я не знаю, что делать.

И снова отключилась. Я стою жду, что дальше. Мелькнувшую было мысль предложить еще и порцию рыбы я сам отверг. Дурацкое занятие — перебирать все, что значится в меню, словно какой-нибудь официант перед нерешительной посетительницей.

— Я чувствую себя ужасно, — говорит она.

— А вид у вас цветущий, — заверил я ее, но она отмахнулась и от этого тонкого комплимента.

Снова наступило молчание. А потом у нее все-таки вырвалось:

— Из-за Перси.

Я в эту минуту жевал тост, но тут галантно положил его обратно на тарелку.

— Из-за Перси? — переспросил я.

— О, Берти, — в который раз повторила Флоренс. И судя по тому, как дергался у нее кончик носа, она была вне себя. — Все это… что сейчас произошло, когда он сказал, что не огорчит девушку, которую любит… и я поняла… на что он пошел ради меня…

— Я с вами совершенно согласен, — сказал я. — Благородный поступок.

— …со мной что-то произошло. Я словно впервые увидела настоящего Перси. Конечно, я всегда восхищалась его интеллектом, но это совсем другое. Мне открылась его душа, я увидела…

— …как она прекрасна, да? — подсказал я ей.

Флоренс глубоко-глубоко вздохнула:

— Я была сражена. Потрясена. Я поняла, что он — воплощенный Ролло Биминстер в жизни.

Мгновение я не мог сообразить, кто это. Потом вспомнил:

— …О, а, да. Вы не успели мне подробнее рассказать о нем — только что он пришел в отчаяние.

— Это в самом начале, до того как они с Сильвией помирились.

— Они, значит, все-таки помирились?

— Да. Она заглянула ему в душу и поняла, что никого другого для нее не существует.

Я уже упомянул, что в то утро сообразительность моя достигла высшей точки, и в этих ее словах я уловил отчетливый призвук проперсивальских (на сегодняшний день) настроений. Я мог, конечно, ошибаться, но думаю, что не ошибался. И эти настроения я оценил как благоприятные, заслуживающие дальнейшего внедрения. Как справедливо заметил Дживс, в людских делах бывают спады и подъемы, на гребне приносящие удачу.

— Послушайте, — говорю я ей. — Вот какая мысль мне пришла в голову: почему бы вам не выйти за Перси?

Она вздрогнула. Очнулась. Затрепетала. Ожила, словно ощутила под килем струение жизни. В ее глазах, устремленных на меня, я без труда заметил свет надежды.

— Но ведь я обручилась с вами, — возразила она в том смысле, что готова, кажется, убить себя за такой глупый поступок.

— Ну, это несложно исправить, — успокоил я ее. — Отмените помолвку, и все дела, вот вам мой совет. Зачем вам в доме такой хилый мотылек, как я, вы нуждаетесь в родственной душе, в друге, который носит шляпу девятого размера и будет сидеть с вами, держась за руки, и говорить о Т. С. Эллиоте. Перси как раз отвечает всем этим требованиям.

Флоренс слегка задохнулась. Свет надежды разгорелся еще ярче.

— Берти! Вы согласны меня освободить?

— Ну разумеется. Само собой, горькая утрата, и все такое прочее, но считайте вопрос решенным.

— О, Берти!

Она повисла у меня на шее и наградила меня поцелуем. Неприятно, конечно, но что поделаешь, с такими вещами приходится мириться.

Так мы стояли, без слов заключив друг дружку в объятия, когда тишину нарушил как бы взвизг местной собачонки, должно быть, стукнувшейся носом о ножку стола.

Но только это была не собачонка. Это был Перси. Он стоял в дверях, весь напружинившись. И неудивительно. Ведь если любишь девушку и, входя в комнату, застаешь ее в обнимку с другим парнем, испытываешь ужасные страдания.

Овладев собой ценой огромного усилия, Перси произнес:

— Продолжайте, прошу вас. Извините, что помешал.

И громко сглотнул. Он явно не был готов к тому, что Флоренс, вдруг оторвавшись от меня, прыгнула к нему почти с такой же ловкостью, как я прыгал от Сыра Чеддера.

— Э-э, не понял, — сказал он, держа ее на весу.

— Я люблю вас, Перси!

— Это правда? — Лицо его на миг посветлело, но за этим сразу же последовало затемнение. — Вы же помолвлены с Вустером, — мрачно заметил он и посмотрел на меня так, словно, по его мнению, половина всех бед человечества происходит из-за таких людей, как я.

Я зашел за стол с другой стороны и взял еще один тост. Холодный, конечно, но я вообще-то люблю холодные тосты, было бы масла побольше.

— Нет-нет, — пояснил я ему, — с этим покончено. Приступайте, старина. Вам зеленый свет.

И Флоренс прибавила дрожащим голосом:

— Берти меня освободил. Я целовала его из благодарности. Когда я призналась ему, что люблю вас, он снял с меня обязательства.

Было видно, что на Перси это произвело сильное впечатление.

— Вот это да! Очень благородно с его стороны.

— Такой он человек. Берти — воплощенное рыцарство.

— Несомненно. Я поражен. Поглядеть на него — никогда не скажешь.

Мне уже осточертело без конца слушать от разных людей, что поглядеть на меня — никогда не скажешь того или сего, и вполне возможно, что на этот раз я бы ответил что-нибудь язвительное, не знаю, правда, что. Но прежде чем я собрался с мыслями, Флоренс вдруг испустила возглас, близко напоминающий вопль отчаяния:

— Но, Перси, что нам делать? У меня есть только небольшие ежемесячные суммы на туалеты.

Я не уловил ход ее мыслей. И Перси тоже. Мне они показались загадочными, и видно было, что и ему так кажется.

— А при чем тут это? — спросил он.

Флоренс заломила руки — я часто слышал о таком действии, но наблюдал его впервые: это круговые повороты руками, начиная от запястий.

— Я хочу сказать, у меня нет никаких средств, у вас тоже нет, кроме тех денег, что вам будет платить отчим, когда вы войдете в его дело. Нам придется жить в Ливерпуле. Но я не могу жить в Ливерпуле!

Вообще-то говоря, некоторые там все-таки живут, как я слышал, но я ее понимал. Ее сердце было в лондонской Богемии — Блумсбери, Челси, абсент с сандвичами в студии и всякое такое, она не хотела этого лишиться. В Ливерпуле студий, я думаю, не имеется.

— М-да, — сказал Перси.

— Вы понимаете меня?

— О, вполне, — сказал Перси. Ему явно было как-то неловко. Очки в черепаховой оправе странно блеснули, баки слегка завибрировали.

Минуту он молчал в нерешительности. А потом заговорил:

— Флоренс, я должен перед вами покаяться. Просто не знаю, как признаться. Дело в том, что у меня вполне недурное финансовое положение. Я не богат, но имею приличный доход, вполне достаточный, чтобы содержать дом. И переселяться в Ливерпуль я не собираюсь.

Флоренс вытаращила глаза. По-моему, она подумала, что он, несмотря на такую рань, успел заложить за галстук. Вид у нее был такой, словно она сейчас попросит собеседника произнести «Твистер свистнул у Ситуэлла виски и свитер». Но сказала она другое:

— Но, Перси, дорогой, вы же не могли это заработать своими стихами?

Он слегка замялся, повертел пальцами. Видно было, человек собирается с духом, чтобы сообщить о себе то, что предпочел бы и впредь держать в тайне. Я, бывало, испытывал подобные ощущения, когда меня приглашала на ковер тетя Агата.

— Я и не заработал стихами, — сознался он. — Сколько пишу, я только и получил что пятнадцать шиллингов в «Парнасе» за «Калибана на закате», да и то сражался за них как лев. Редактриса торговалась, чтобы я сбавил цену до двенадцати с половиной. Но у меня есть… другой источник доходов.

— Не понимаю, о чем вы?

Он понурил голову:

— Сейчас поймете. Поступления из этого источника… э-э-э… доходов за прошлый год составили восемьсот фунтов, в этом году эта цифра предположительно удвоится, так как мой агент сумел продвинуть меня на американский рынок. Флоренс, вы отшатнетесь от меня, но я обязан вам признаться. Я пишу детективы под псевдонимом Рекс Вэст.

Я не смотрел на Флоренс, поэтому не знаю, отшатнулась ли она. Но я не отшатнулся, это точно. Я взирал на него в страшном волнении.

— Рекс Вэст? Боже мой! Это вы написали «Загадку красного рака»? — спросил я пресекающимся голосом.

Он опять понурил голову:

— Я. А также «Убийство в сиреневых тонах», «Случай с отравленным пончиком» и «Инспектор Биффен разглядывает труп».

Эти три мне до сих пор не попадались, но я заверил его, что незамедлительно внесу их в мой рекомендательный список, после чего задал вопрос, мучивший меня все это время:

— Тогда скажите мне, кто шмякнул тупым инструментом по макушке сэра Юстаса Уиллоуби, баронета?

— Беруош, дворецкий, — тихо и подавленно ответил Перси.

— Я так и подозревал! Подозревал с самого начала! — вскричал я.

Я бы еще поспрашивал его о секретах его искусства, поинтересовался бы, как он придумывает все эти штуки и работает ли регулярно или же дожидается, пока накатит вдохновение, но трибуну снова заняла Флоренс. Оказывается, она мало того что не отшатнулась от него, но, наоборот, прильнула к его груди и осыпала его лицо жгучими поцелуями.

— Перси! — восторженно лепетала она. — Как это замечательно! Какой вы талантливый!

Перси покачнулся:

— Значит, вам не противно?

— Ну конечно же, нет. Я восхищена. Вы и сейчас над чем-нибудь работаете?

— Над повестью. Думаю назвать ее «Порода сказывается». Примерно на тридцать тысяч слов. Мой агент говорит, что американские журналы больше всего любят, чтобы все можно было, как там выражаются, уложить одним выстрелом, то есть поместить в один номер.

— Расскажите мне все подробно, — сказала Флоренс и, взяв его под руку, повела к двери в сад.

— Эй, одну минуточку! — сказал я.

— Да? — обернулся Перси. — В чем дело, Вустер? Говорите скорее, я занят.

— Могу я попросить автограф?

Он просиял:

— Вам в самом деле хочется иметь мой автограф?

— Я ваш большой поклонник.

— Славный малый! — произнес Перси, поставил подпись на обороте старого конверта, и они ушли рука в руке, эта юная пара, начавшая свой долгий совместный путь. Я же, немного проголодавшись после такой волнующей сцены, сел за стол и съел еще порцию сосисок с беконом.

Я еще жевал, когда дверь отворилась и вошла тетя Далия. Мне было довольно бросить на престарелую родственницу короткий взгляд, чтобы убедиться, что у нее все устроилось. Выше я где-то писал, что ее лицо блестело, как сиденье брюк на шофере автобуса. То же самое было и теперь. Даже если бы ее выбрали Майской королевой, она не могла бы смотреть веселей.

— Ну как, Л. Дж. Троттер подписал договор?

— Собирается подписать, как только его глаза вернутся в изначальные орбиты. Ты все правильно предсказал. Когда я уходила, они у него еще летали рикошетом от стены к стене, а он гонялся за ними. Берти, — понизила голос почтенная старушенция, — что такое кладет Дживс в эти свои бальзамы?

Я покачал головой:

— О том ведомо только ему самому и господу богу.

— Мощное средство. Помню, я где-то читала про собаку, которая проглотила бутылку перечного кетчупа. С ней такое творилось! Вот и с Троттером тоже. По-моему, Дживс добавляет туда динамит.

— Очень возможно, — согласился я. — Но не будем больше о собаках и кетчупе. Поговорим лучше о счастливых концах.

— О концах? То есть у меня-то все завершилось счастливо, но, выходит, и у тебя?..

— У меня тоже. Флоренс…

— Неужели помолвка расстроилась?

— …выходит за Перси.

— Берти, мой мальчик!

— Я ведь говорил вам, что верю в свою звезду. Мораль всей этой истории, как я понимаю, такова: невозможно сломить волю хорошего парня или, — я чуть склонил голову в ее сторону, — хорошей женщины. Какой это урок для нас, престарелая родственница! Никогда не сдаваться, никогда не отчаиваться. Как ни мрачен горизонт…

Я еще хотел добавить: как ни черны тучи — и дальше упомянуть, что солнце рано или поздно проглянет, но в это мгновение, мерцая, явился Дживс.

— Прошу меня извинить, мэм, не зайдете ли вы в библиотеку к мистеру Троттеру, мэм? Он вас там ждет.

Вообще-то, чтобы привести в движение тетю Далию, нужна лошадиная тяга, но сейчас она без всякой лошади в одно мгновение очутилась на пороге. Но здесь обернулась.

— Как он? — спросила она Дживса.

— Счастлив доложить, мэм, что здоровье его полностью пришло в норму. Он даже подумывает рискнуть на сандвич и стакан молока по окончании ваших переговоров.

Тетя Далия устремила на него долгий почтительный взгляд.

— Дживс, — произнесла она, — вам нет равных. Я так и знала, что вы меня спасете.

— Очень вам благодарен, мэм.

— Вы не пробовали испытать ваши снадобья на мертвых?

— Пока нет, мэм.

— Испытайте, — посоветовала старушенция и ускакала, подобно тому ретивому коню, что, говорят (но сам я не слышал), фыркает надменно под клики медных труб.

Она ушла, и наступила тишина. Я погрузился в размышления. Я обдумывал вопрос, предпринять ли мне некий ответственный шаг или, с другой стороны, может быть, лучше не предпринимать, и в такие минуты человек не разговаривает, а про себя взвешивает все pro и contra. Одним словом, я стоял на распутье.

Мои усы…

Pro: Они мне нравятся. Я считаю, они мне к лицу. Я думал, что буду холить и лелеять их долгие годы и смазывать питательными веществами, чтобы они разрослись и прославили меня на весь Лондон.

Contra: «Но безопасно ли это?» — спрашивал я себя. Припоминая, как мои усы подействовали на Флоренс Крэй, приходится заключить, что они делают меня чересчур неотразимым. И тут таится угроза. Если ты становишься чересчур неотразимым, с тобой начинают происходить всякие вещи, которым, на твой взгляд, лучше бы не происходить, если я понятно выражаюсь.

Дивный покой снизошел на мою душу. Решение было принято.

— Дживс! — окликнул я его, и в сердце мне кольнуло — естественно, ведь все мы люди. — Дживс, — сказал я, — я решил сбрить усы.

У Дживса дернулась левая бровь — показатель того, как сильно он взволнован.

— В самом деле, сэр?

— Да. Вы заслужили эту жертву. Когда я наемся… Неплохие сосиски, а?

— Да, сэр.

— Изготовленные из свиней, довольных жизнью. Вы их ели?

— Да, сэр.

— Да, так я говорил: когда я наемся, то поднимусь к себе в комнату, намылю верхнюю губу, возьму в руку бритву… и готово дело!

— Весьма вам признателен, сэр.

Дживс готовит омлет

В наше неспокойное время каждому мыслящему человеку, наверное, приходило в голову, что против теток пора принимать самые решительные меры. Я, например, давно уже считаю, что необходимо испробовать все ходы и выходы на предмет обуздания этой категории родственников. Если бы кто-нибудь пришел ко мне и сказал: «Вустер, не хотите ли вы вступить в новое общество, которое ставит своей целью пресечь деятельность теток или хотя бы держать их на коротком поводке, чтобы они не рыскали на свободе, сея повсюду хаос и разрушение?», я бы ответил: «Уилбрахам! — если бы его имя было Уилбрахам, — я с вами всем сердцем и душой, запишите меня членом-учредителем!» И при этом вспомнил бы злосчастное происшествие с моей тетушкой Далией и Фодергилловской Венерой, после которого я еще только-только прихожу в себя. Шепните мне на ухо слова: «Маршем-Мэнор», и мое сердце затрепещет, как крылышки колибри.

В момент завязки этой истории, если «завязка» — правильное слово, я чувствовал, что я, насколько помню, был в наилучшей форме и в ус себе не дул. Приятно расслабившись после тридцати шести лунок гольфа и обеда в «Трутнях», я лежал на любимом вустеровском диване с кроссвордом из «Дейли телеграф», когда раздался телефонный звонок. Было слышно, как Дживс взял трубку в прихожей. Вскоре он возник передо мной.

— Это миссис Траверс, сэр.

— Тетя Далия? Чего она хочет?

— Она не поставила меня в известность, сэр. Но, по-видимому, ей крайне желательно вступить в непосредственный контакт с вами.

— То есть она хочет поговорить со мной?

— Именно так, сэр.

Теперь даже как-то странновато, что предчувствие нависшей беды не охватило меня, когда я шел к телефону. Никаких мистических способностей — в этом моя беда. Не подозревая, в какую переделку вскоре попаду, я был только рад случаю перекинуться словечком-другим с сестрой своего покойного отца. Как всем известно, это моя любимая и достойная тетушка, в отличие от тети Агаты — настоящего вурдалака в юбке. Так уж получилось — то одно, то другое, что нам уже довольно долго не доводилось поболтать вволю.

— Хэй-хо, почтенная прародительница! — приветствовал я тетю.

— Здорово, юное проклятие рода! — ответила она в своей сердечной манере. — Ты вполне трезв?

— Как стеклышко.

— Тогда слушай внимательно. Я сейчас в Нижнем Маршеме, это такая деревушка в Хэмпшире. Гощу здесь в усадьбе Маршем-Мэнор у Корнелии Фодергилл, романистки. Слыхал о такой?

— Только краем уха. В моем списке для чтения ее нет.

— Это потому, что ты мужчина. Она поставляет розовую водичку на потребу женскому полу.

— А-а, ясно, как жена Бинго Литтла, для вас — Рози М. Бэнкс.

— Ну да, в этом роде, но только еще душещипательней. Рози М. Бэнкс — та просто щиплет сердечные струны, а Корнелия Фодергилл хватает их двумя руками и завязывает в узел. Я пытаюсь договориться, чтобы печатать в «Будуаре» ее новый роман с продолжениями.

Я уловил суть дела. Теперь, правда, она его уже продала, но в то время, что я описываю, моя тетя еще была владельцем, то бишь владелицей, еженедельника для слабоумных дамочек под названием «Будуар элегантной дамы». Однажды я даже написал туда статью — или «дал материал», как говорим мы, старые писаки, — под названием «Что носит хорошо одетый мужчина». Как и все еженедельники, он постоянно находился, что называется, на краю пропасти, и понятно, что животворная инъекция в виде романа с продолжениями от специалистки по розовой водичке оказалась бы весьма кстати.

— Ну и как, успешно? — поинтересовался я.

— Пока не очень. Все какие-то проволочки.

— Про что?

— …волочки, тупица!

— Она что, отвечает вам «nolle prosequi», как выражается Дживс?

— Не совсем. Она не закрывает двери для мирного урегулирования. Я же говорю — у нее тактика… этих самых… про.

— …волочек?

— Вот-вот. Она не говорит «нет», но не говорит и «да». А Том опять, как назло, строит из себя скупого рыцаря.

Имелся в виду мой дядя Томас Портарлингтон Траверс, который оплачивал счета этого, как он выражался, «Пеньюара мадам». Он богат, словно креозот — так, кажется, принято говорить, — но, подобно большинству наших состоятельных сограждан, терпеть не может раскошеливаться. Послушали бы вы, как он выражается по поводу подоходного и прогрессивного налогов.

— Он не разрешает мне дать ей больше пяти сотен фунтов, а она хочет восемь.

— Это похоже на тупик…

— Так было до сегодняшнего утра.

— И что же случилось утром?

— Кажется, обозначился просвет. У меня впечатление, что она готова уступить. Еще один толчок — и вопрос будет решен. Ты как, все еще трезв?

— Да.

— Так продержись еще до понедельника. А сейчас приезжай сюда.

— Кто, я?

— Ты, собственной персоной.

— Но зачем?

— Поможешь мне ее уломать. Употребишь все свое обаяние.

— У меня его не так уж и много.

— Ну так обойдись тем, что имеешь. Попробуй старую добрую лесть. Сыграй на струнах ее души.

Я задумался. Не нравятся мне эти свидания неизвестно с кем. А кроме того, если жизнь меня чему-то и научила, так это тому, что благоразумный человек должен держаться подальше от писателей женского пола. Хотя, конечно, если там намечается приятная компания…

— А кто там еще будет? В смысле, из молодежи, из блестящего общества?

— Ну, молодым это общество, пожалуй, не назовешь, но блестящим — даже очень. Муж Корнелии Эверард Фодергилл — художник, его отец Эдвард Фодергилл — тоже что-то в этом роде. В общем, не соскучишься. Так что пусть Дживс соберет твои пожитки, и ждем тебя в пятницу. Посиди здесь до конца недели.

— Это что, взаперти с парой художников и слезоточивой писательницей? Невелика радость…

— А тебе и не положено радоваться, — успокоила меня престарелая родственница. — Просто сделай свое дело. Да и, кстати, когда приедешь, я попрошу тебя об одном пустячке.

— Что еще за пустячок?

— Расскажу, когда увидимся. Всего лишь простенькая маленькая услуга любимой тетушке. В твоем вкусе, — сказала она и с веселым «Пока-пока!» повесила трубку.

Я думаю, многих удивляет, что Бертрам Вустер, этот, в общем-то, железный человек, тает как воск в руках своей тетки Далии и мчится исполнять малейший ее каприз, словно дрессированный тюлень, отрабатывающий свой кусок рыбы. Им просто невдомек, что эта женщина владеет секретным оружием, которым она в любой момент может подчинить меня своей воле. А именно: если я вздумаю артачиться, ей достаточно пригрозить, что меня больше не пригласят к обеду, и тогда — прощайте, все жареные и пареные шедевры Анатоля, ее французского повара, истинного подарка Небес для желудочных соков! Так что, если она говорит «пойди», Вустер не занимается проволочками, он просто идет — как сказано в Евангелии. Вот почему в тихих сумерках пятницы 22-го текущего месяца я уже катил через Хэмпшир на своем спортивном автомобиле с Дживсом по левую руку и неясными предчувствиями в душе.

— Дживс, — сказал я, — мою душу отягощают неясные предчувствия.

— В самом деле, сэр?

— Да. Хотел бы я знать, что там затевается.

— Боюсь, я не вполне улавливаю вашу мысль, сэр.

— А между тем, следовало бы! Я ведь слово в слово передал вам свой разговор с тетей Далией, и каждое из этих слов должно было бы запасть вам под шляпу. Попробую освежить вашу память: мы поболтали о том о сем, а в заключение она сказала, что намерена еще попросить меня об одном пустячке, когда же я спросил, о каком, сбила меня со следа… так это называется?

— Да, сэр.

— Ну вот, сбила меня со следа, обронив этак небрежно: «О, всего лишь простенькая маленькая услуга любимой тетушке!» Как бы вы истолковали эти слова?

— По-видимому, миссис Траверс хочет, чтобы вы что-то сделали для нее, сэр.

— Так-то оно так, но что именно — вот главный вопрос! Вы ведь помните, чем кончалось раньше дело, если меня просил о чем-то слабый пол? Особенно тетя Далия. Не забыли еще ту историю с сэром Уоткином Бассетом и серебряным сливочником в виде коровы?

— Нет, сэр.

— Если бы не ваше вмешательство, Бертрам Вустер отсидел бы тогда срок в местной кутузке. Кто может поручиться, что этот ее пустячок не ввергнет меня в такую же пучину опасности? Как бы мне хотелось от этого отвертеться, Дживс!

— Я вполне понимаю вас, сэр.

— Но никак нельзя. Я вроде тех ребят из «Легкой кавалерии». Помните, как там про них написано?

— Очень отчетливо, сэр. «Дело их — не рассуждать, а идти и умирать».

— Вот именно. «Пушки справа, пушки слева, грохот залпов и разрывов», а они должны мчаться в атаку, что бы там ни было. Уж я-то хорошо знаю, что они чувствовали, — заключил я, мрачно нажимая на акселератор. Чело было хмуро, боевой дух — ниже некуда.


Нельзя сказать, чтобы прибытие в Маршем-Мэнор помогло разгладить первое и поднять последний. Обстановка, в которой я очутился, переступив порог гостиной, была уютней некуда. В камине полыхали дрова, стояли удобные кресла, чайный столик распространял веселый аромат тостов с маслом и пышек — все это, конечно, было очень приятно после долгой езды промозглым зимним вечером. Но одного взгляда на присутствующих было достаточно, чтобы понять: я угодил в то самое местечко, где все вокруг радует глаз и лишь человек ничтожен.

Когда я вошел, их там было трое, явно самый цвет Хэмпшира. Один — низкорослый тщедушный тип, обросший такой бородой, которая причиняет особенно много неудобства, — как я понял, это был хозяин дома. Рядом сидел другой, примерно такого же сложения, только более ранняя модель — явно его отец — и тоже при бороде по самые брови. А третья была дама — крупная, расплывшаяся и в роговых очках — жертва профессиональной болезни писательниц. Очки делали ее удивительно похожей на мою тетю Агату, и я бы обманул публику, если бы стал утверждать, что сердце у меня нисколько не екнуло. Тетя Далия явно переоценила легкость задачи, предложив мне сыграть на струнах души этой женщины.

После краткой паузы для моих позывных в эфире она представила меня остальной компании, и я совсем уж было собрался любезно справиться у Эверарда Фодергилла, какие картины он написал за последнее время, как вдруг он вытянул шею и весь напрягся.

— Тсс! — прошипел он. — Вы слышите, мяукает кошка!

— Э-э, что? — растерялся я.

— Мяукает кошка. Я уверен, что слышу кошачье мяуканье. Прислушайтесь!

Мы стали прислушиваться, а в это время дверь отворилась и вошла тетя Далия. Эверард обратился с мучившим его вопросом к ней.

— Миссис Траверс, вы не заметили снаружи мяукающей кошки?

— Нет, — ответила моя престарелая родственница. — Никаких мяукающих кошек. А вы что, их заказывали?

— Не выношу мяукающих кошек, — простонал Эверард. — Они действуют мне на нервы.

На этом с мяукающими кошками было временно покончено. Подали чай, я занялся тостами с маслом, и так мы коротали долгий день, пока не наступило время переодеваться к ужину. Армия Фодергиллов снялась с места, и я было направился следом, но тетя Далия меня остановила.

— Секундочку, Берти, — сказала она. — Прежде чем ты пойдешь надевать свежий воротничок, я хочу тебе кое-что показать.

— А мне хотелось бы узнать, — парировал я, — что это за дело, которое вы хотите мне поручить.

— О деле поговорим потом. То, что я тебе покажу, имеет к нему отношение. Но сначала — вступительное слово нашему спонсору. Ты ничего не заметил в Эверарде Фодергилле, вот только что?

Я покопался в памяти.

— Я бы сказал, он какой-то немного дерганый. Пожалуй, слегка перегибает палку насчет мяукающих кошек.

— Вот именно. У него нервы никуда не годятся. Корнелия говорит, что раньше он очень любил кошек.

— Он, похоже, и теперь к ним неравнодушен.

— Его нервную систему подорвала эта чертова картина.

— Что за чертова картина?

— Сейчас покажу. Идем.

Она провела меня в столовую и включила свет.

— Смотри.

Передо мной висела большая, написанная маслом картина. Сюжет — из тех, что, если не ошибаюсь, именуют классическими. Тучная женщина, одетая по минимуму, обсуждающая что-то с голубем.

— Венера? — предположил я. Скажешь так — не промахнешься.

— Да. Работа старого Фодергилла. Он как раз такой человек, который способен изобразить женский день в турецкой бане и назвать полотно «Венера». Это его свадебный подарок Эверарду.

— Вместо обычного ножа для рыбы? Вот это сэкономил! Ловко, очень ловко. И насколько я вас понял, последнему подарок не нравится?

— Еще бы! Это же мазня. Старик — всего лишь жалкий любитель. Но Эверард чтит отца и опасается ранить его чувства, так что не может просто распорядиться снять ее и сунуть в чулан. Ему никак от нее не избавиться — она у него всегда перед глазами, когда он садится за стол. И что в результате?

— Хлеб обращается в пепел у него во рту.

— Вот-вот. Она сводит его с ума. Ведь Эверард — настоящий художник. Он пишет отличные вещи. Кое-что у него даже выставлено в галерее Тейт. Посмотри-ка сюда, — показала она на другой холст. — Вот одна из его работ.

Я бросил беглый взгляд на другую картину. Эта тоже была классическая и, на мой непросвещенный взгляд, мало чем отличалась от первой, но полагая, что от меня ждут критического суждения, я высказался: «Мне нравится патина».

Тоже, как правило, верный ход. Однако тут я, похоже, дал маху, и моя родственница презрительно фыркнула.

— Молчал бы лучше, олух несчастный! Да ты даже не знаешь, что такое патина!

И угадала: конечно, я не знал.

— Сам ты патина! Ну ладно, короче, ты понял, почему Эверард дергается. Когда человек может писать, как он, и при этом вынужден изо дня в день за каждой кормежкой созерцать этакую «Венеру», это, естественно, задевает его за живое. Ну вот, допустим, ты великий музыкант. Понравилось бы тебе слушать дешевую вульгарную мелодию, одну и ту же, каждый день? Или если в «Трутнях» тебе пришлось бы ежедневно за обедом сидеть напротив кого-нибудь вроде того горбуна из «Собора Парижской Богоматери»? То-то же! Да тебе бы кусок в горло не полез!

Я хорошо понимал, что она имеет в виду. Мне не раз приходилось сидеть в «Трутнях» напротив Уффи Проссера, и это всегда несколько портило мой великолепный аппетит.

— Ну что, теперь ты осознал ситуацию, тупица несчастный?

— Осознать-то осознал. И сердце кровью обливается. Но я не вижу, что тут можно поделать.

— Спроси меня. Могу подсказать.

— Что же?

— Ты украдешь эту «Венеру».

Я ошеломленно смотрел на тетю Далию, стоя безмолвно на Дариенском пике. Это не мое. Это из Дживса.

— Украду?

— Сегодня же ночью.

— Вы говорите «украдешь» в смысле «своруешь»?

— Именно. Это и есть тот пустячок, о котором я говорила, простенькая маленькая услуга любимой тетушке… О господи! — воскликнула она раздраженно. — Ну что ты надулся как индюк! Это ведь по твоей части. Ты же постоянно воруешь каски у полицейских.

— И вовсе не постоянно, — был я вынужден внести поправку. — Только иногда, для развлечения, в ночь после регаты, например. И вообще, красть картины — это вовсе не то что стянуть полицейскую каску. Это куда сложнее.

— Глупости. Просто как дважды два четыре. Вырезаешь холст из рамы хорошим острым ножом, и все дела.

— У меня нет хорошего острого ножа.

— Будет. Ты пойми, Берти, — продолжала она увлеченно, — все складывается просто великолепно. В последнее время в окрестностях орудует шайка похитителей картин. Из одного дома неподалеку они украли полотно Ромни, а из другого — Гейнсборо. Это и навело меня на мысль. Когда его «Венера» исчезнет, старик Фодергилл ничего не заподозрит и не обидится. «Эти грабители — знатоки, — скажет он себе, — берут самое лучшее». И Корнелия со мной согласна.

— Вы что, ей рассказали?

— А как же! Старый верный прием шантажистов. Я поставила условие: если она даст честное слово, что «Будуар» получит ее писанину за цену, которая мне по карману, то ты ликвидируешь «Венеру» Эдварда Фодергилла.

— Ах вот как? И что же она сказала?

— Она меня благодарила срывающимся от волнения голосом, сказала, что это единственный способ уберечь Эверарда от безумия, и я ее заверила, что к концу недели ты во всеоружии будешь здесь.

— Ну и ну! Вот спасибо, удружили родному племянничку.

— Так что вперед, мой мальчик, с Богом! Тебе надо только открыть окно, чтобы все подумали, будто это дело рук людей со стороны, забрать картину, отнести в свою комнату и сжечь. Я позабочусь, чтобы твой камин хорошенько растопили.

— Ну спасибо!

— А теперь ступай переодеваться. У тебя осталось не так уж много времени — Эверард нервничает, когда опаздывают к ужину.


Я поднимался в свою комнату с опущенной головой и с ощущением, что рок меня настиг. Дживс уже ждал, вдевая запонки в рукава рубашки, и я, не теряя времени, все ему выложил. В таких ситуациях я бросаюсь к Дживсу, как заблудшая овца к своему пастырю.

— Дживс, вы помните, я сказал в машине, что мою душу отягощают неясные предчувствия?

— Да, сэр.

— Ну так вот — я был совершенно прав. Сейчас я в двух словах расскажу вам, чем меня огорошила тетя Далия.

Я в двух словах все ему рассказал, и у него примерно на одну восьмую дюйма вздернулась левая бровь, что было признаком глубокого волнения.

— Крайне неприятно, сэр.

— В высшей степени. И самое ужасное то, что мне, похоже, придется подчиниться.

— Боюсь, что так, сэр. Принимая во внимание возможность того, что в случае вашего отказа сотрудничать миссис Траверс применит к вам санкции, касающиеся кухни Анатоля, вам, по-видимому, ничего не остается, как поступить в соответствии с ее желаниями. Вам нездоровится, сэр? — спросил он, заметив, как меня передернуло.

— Нет, я просто содрогаюсь. Это настоящий удар для меня, Дживс. Никогда бы не подумал, что подобная идея может прийти ей в голову. Я бы понял, если бы это был профессор Мориарти или, на худой конец, доктор Фу Манчу, но никак не почтенная супруга и мать семейства, всеми уважаемая в Маркет-Снодсбери, что в Вустершире.

— Бойтесь женского рода, сэр, он опаснее, чем мужской. Могу я осведомиться, составили ли вы план действий?

— Она уже его обрисовала. Я открываю окно, как будто это был кто-то со стороны…

— Простите, что перебиваю, сэр, но здесь, я полагаю, миссис Траверс ошибается. Разбитое окно обеспечило бы большее правдоподобие.

— Да ведь звон поднимет на ноги весь дом!

— Нет, сэр, это можно сделать совершенно бесшумно. Надо намазать патокой лист оберточной бумаги, приложить бумагу к оконному стеклу и нанести сильный удар кулаком. Это признанный метод, которым сейчас широко пользуются в грабительских сферах.

— Но где взять оберточную бумагу? И патоку?

— Я могу достать их, сэр, и буду счастлив, если вы пожелаете, проделать эту операцию за вас.

— Правда? Очень благородно с вашей стороны, Дживс!

— Что вы, сэр! Моя цель — услужить вам. Прошу прощения, мне кажется, кто-то стучит.

Он подошел к двери, открыл ее, проговорил: «Конечно, мэм, я немедленно передам это мистеру Вустеру», и вернулся ко мне, держа в руке нечто вроде сабли-подростка.

— Ваш нож, сэр.

— Спасибо, Дживс, черт бы его побрал! — сказал я, глядя на этот предмет с содроганием, и мрачно принялся надевать вязаное белье.


Поразмыслив, мы наметили старт операции на час пополуночи, когда обитатели дома, по идее, должны спать сладким сном. Ровно в час Дживс проскользнул в комнату.

— Все в полной готовности, сэр.

— Патока?

— Есть, сэр.

— Оберточная?..

— Так точно, сэр.

— Тогда, если вы не против, пойдите и разбейте окно.

— Уже разбил, сэр.

— Вот как? В таком случае, вы были правы насчет бесшумности. Я не слышал ни звука. Ну что ж, теперь, пожалуй, вперед, в столовую! Ни к чему попусту медлить, или, как говорится, тянуть кота за хвост.

— Совершенно верно, сэр. Что надо делать, надо делать не откладывая, — подтвердил Дживс, и я, помнится, еще подумал, как складно он умеет выразить мысль.

Бесполезно было бы утверждать, будто, спускаясь по лестнице, я был беспечен, как всегда. Нет. Я не чуял под собою ног, и любой резкий звук, раздайся он поблизости, заставил бы меня вздрогнуть. И о тете Далии, которая втянула меня в эту жуткую ночную историю, я думал без должного родственного тепла. Я бы даже сказал, что с каждой ступенькой мне все больше хотелось дать престарелой родственнице хорошего пинка.

Хотя, конечно, в одном отношении она оказалась совершенно права. По ее словам, вынуть картину из рамы — просто как дважды два четыре. И она не ошиблась. Равно как и нисколько не переоценила качество и остроту ножа, которым меня снабдила. Четыре быстрых надреза — и холст выскочил из рамы, как устрица из раковины, когда ее подденешь булавкой. Я скатал его в рулон и устремился назад в свою комнату.

* * *

Дживс в мое отсутствие раскочегарил в камине огонь, и теперь пламя полыхало вовсю. Я уже было собрался сунуть в камин несчастное творение Эдварда Фодергилла и подтолкнуть кочергой, но мой верный слуга остановил меня.

— Было бы неосторожно сжигать такой большой предмет целиком, сэр. Слишком велик риск возникновения пожара.

— Д-да, пожалуй. Думаете, надо его изрезать на куски?

— Боюсь, без этого не обойтись, сэр. Могу я предложить, в целях облегчения монотонности работы, подать виски и сифон с содовой?

— А вы знаете, где их держат?

— Да, сэр.

— В таком случае — давайте все сюда!

— Слушаюсь, сэр.

— А я пока приступлю к работе.

Так я и сделал, и дело у меня неплохо спорилось, когда дверь тихо отворилась и в комнату неслышно вползла тетя Далия.

— Ну что, Берти, все прошло гладко? — раздался ее голос у меня над самым ухом, так что я слабо вскрикнул и подскочил чуть не до потолка.

— В таких случаях полагается сигналить, — заметил я не без раздражения, когда приземлился. — Меня чуть родимчик не хватил! Да, все прошло по плану. Но Дживс настаивает на том, чтобы сжигать вещественное доказательство по частям.

— Конечно! Ты же не хочешь устроить пожар.

— И он то же говорит.

— И как всегда прав. Я принесла свои ножницы. А кстати, где Дживс? Я думала, он рядом с тобой, самоотверженно трудится.

— Дживс самоотверженно трудится в другом месте. Он пошел за виски.

— Вот молодец! Других таких нет, просто нет. Боже мой, — вздохнула она немного спустя, когда мы сидели рядышком у огня и кромсали ножницами холст, — мне это напоминает милую старую школу, как мы после отбоя всем дортуаром пили какао у камина! Счастливые были дни! А, вот и вы, Дживс, проходите и ставьте все припасы поближе ко мне. Как видите, дело продвигается. А что это у вас под мышкой?

— Садовые ножницы, мэм. Я готов оказать любую помощь в пределах своих возможностей.

— Тогда начинайте оказывать. Шедевр Эдварда Фодергилла ждет вас.

Работая втроем в поте лица, мы справились с нашей задачей довольно быстро. Я только успел допить первый стакан виски с содовой и приняться за второй, а уж от «Венеры», не считая золы, не осталось ничего, кроме маленького краешка юго-восточного угла, который держал в руках Дживс. Он разглядывал его, как мне показалось, с довольно задумчивым видом.

— Прошу прощения, мэм. Правильно ли я понял, что мистера Фодергилла-старшего зовут Эдвард?

— Правильно. Можете называть его про себя Эдди, если хотите. А что?

— Дело в том, мэм, что картина, которую мы сейчас изрезали, подписана, насколько я могу судить: «Эверард Фодергилл». Я подумал, что должен сообщить вам об этом.

Сказать, что тетка с племянником приняли это известие спокойно, значило бы злостно исказить истину. Земля дрогнула под нашими ногами.

— Дайте-ка сюда, Дживс! Лично мне здесь видится «Эдвард Фодергилл», — заключил я, всмотревшись.

— С ума сойти! — прошипела тетя Далия, в сердцах вырывая кусок картины у меня из рук. — Тут стоит «Эверард»! Правда, Дживс?

— У меня сложилось такое же впечатление, мэм.

— Берти! — произнесла тетя Далия так называемым сдавленным голосом, глядя на меня так, как, должно быть, в молодые годы на лисьей охоте глядела на негодного гончего пса, погнавшегося за кроликом. — Берти, ты проклятие цивилизованного мира, если ты сжег не ту картину, то…

— Да нет же! — уверенно заявил я. — У вас обоих что-то с глазами. Впрочем, если вам так будет спокойнее, я быстренько сбегаю вниз и удостоверюсь. Развлекайтесь пока тут, будьте как дома.

Произнес я это, как я уже сказал, очень уверенно, и, слушая меня, вы бы наверняка подумали: «Бертрам в порядке, он невозмутим». Но я не был невозмутим. Я опасался самого худшего и уже с содроганием представлял себе, какую гневную речь насчет моих умственных способностей и моральных качеств произнесет тетя Далия при нашей очередной встрече. Ведь в прошлом даже за куда меньшие промахи она, бывало, честила меня на чем свет стоит, как сержант новобранца, который не знает команд «в ружье» и «на плечо».

Так что я совершенно не был готов к новому испытанию, ожидавшему меня в конце пути. Когда я входил в столовую, кто-то вдруг выскочил оттуда мне навстречу, налетел на меня с разбегу и едва не вышиб из меня дух. Сцепившись в объятиях, как два танцора, мы с ним вывалились в гостиную, и когда я включил свет, чтобы не натыкаться на мебель, то увидел, что обнимаю Фодергилла-старшего в шлепанцах и халате. В правой руке он держал нож, а на полу у его ног лежал некий рулон — он выронил его при столкновении со мной. Я наклонился, поднял рулон, как того требовала вежливость, он развернулся — и увидев, что это, я издал удивленное восклицание.

Одновременно старший Фодергилл испустил страдальческий стон. Сквозь растительность на его лице просвечивала болезненная бледность.

— Мистер Вустер! — произнес, вернее сказать, пролепетал он блеющим голосом. — Слава богу, вы не Эверард!

Меня это тоже вполне устраивало. Меньше всего мне хотелось быть щуплым человечком с артистической бородищей.

— Без сомнения, — продолжал он, все еще блея, — вы удивляетесь тому, что я вот так, тайком уношу мою «Венеру». Но я готов все объяснить.

— Ну что ж, это замечательно.

— Вы ведь не художник…

— Скорее литератор. Я однажды написал статью в «Будуар элегантной дамы» на тему о том, что носит хорошо одетый мужчина.

— Тем не менее я думаю, вы сможете понять, что эта картина значит для меня. Это мое дитя. Я пестовал ее, я любил ее, она была частью моей жизни!

Тут он умолк, чтобы перевести дух. И я, изловчившись, вставил: «Очень рад за вас», — чтобы поддержать разговор.

— Но потом Эверард женился, и в каком-то помутнении рассудка я отдал картину ему в качестве свадебного подарка. Как горько я об этом сожалел! Однако дело было сделано. Пути назад уже не было. Я видел, как он дорожит этой картиной. Сидя за столом, он не может отвести от нее глаз. Попросить ее назад было выше моих сил, и в то же время я не мог жить без нее.

— Да, ситуация, — согласился я. — Что тут станешь делать?

— Казалось, выхода нет. И вот случились эти кражи картин по соседству. Вы слышали о них?

— Да. Тетя Далия рассказывала.

— Из соседних домов украли несколько ценных полотен, и мне пришло в голову, что если бы я сейчас… э-э… изъял мою «Венеру», то Эверард решил бы, что это работа той же шайки, и ничего не заподозрил. Я долго боролся с искушением. Простите, что вы сказали?

— Я только сказал: «Молодец».

— Да? Ну, в общем, я всячески старался побороть искушение, но сегодня вечером поддался ему. Мистер Вустер, у вас такое лицо.

Я не понял, что он имеет против моего лица, и оскорбленно выпрямился. Но потом сообразил, в каком смысле он это сказал.

— Спасибо на добром слове.

— И я уверен, что вы сердечный человек и не предадите меня. Вы ведь не расскажете Эверарду?

— Нет, конечно, если вы не хотите. Так что, держать язык за зубами?

— Именно.

— Ну и лады.

— Спасибо, спасибо! Бесконечно вам благодарен! Ну что ж, уже поздновато, пожалуй, пора и на боковую. Спокойной ночи! — сказал он и прошмыгнул вверх по лестнице, как кролик в свою нору. Едва он исчез, как я обнаружил рядом с собой тетю Далию и Дживса.

— А, вы здесь. — сказал я.

— Да, мы здесь! — ответила моя родственница довольно резко. — Что тебя так задержало?

— Я бы обернулся раньше, но мне помешали леопарды.

— Кто?

— Бородатые леопарды. Шекспир. Правильно, Дживс?

— Совершенно верно, сэр. Шекспир говорит, что солдат бородат, как леопард.

— Да, а их речь проклятьями полна, — добавила тетя Далия. — И некоторые из них ты сейчас услышишь, если не объяснишь, о чем ты лопочешь!

— А я разве не сказал? Я остановился поболтать с Эдвардом Фодергиллом.

— Берти, ты пьян в стельку!

— Не пьян, моя единокровная старушка, а потрясен до глубины души. Я вам, тетушка Далия, расскажу поразительную историю!

И я рассказал им эту поразительную историю.


— Итак, — заключил я, — мы еще раз получили урок: никогда не отчаиваться, какими бы мрачными ни казались перспективы. Только что небо было темным и надвигались грозовые тучи, а что мы имеем сейчас? Солнышко сияет, и синяя птица счастья снова на посту. Мадам Фодергилл хотела, чтобы «Венеры» не стало — и «Венеры» не стало. Voila! — повел я рукой, почти как настоящий парижанин.

— А что она скажет, когда узнает, что бесценной картины Эверарда тоже не стало из-за твоей тупости?

— Гм… — Я понял, что она имела в виду. — Да, действительно…

— Она же страшно разозлится. Теперь мне не видать ее романа как своих ушей!

— Боюсь, что вы правы. Это я упустил из виду. Беру назад свои слова про солнце и синюю птицу.

Тетя набрала воздуха в легкие — невооруженным глазом было видно, что сейчас начнется.

— Берти, ты!..

Тут Дживс вежливо кашлянул — у него это получается, как будто перхает овца на отдаленном склоне горы.

— Не позволите ли вы мне внести предложение, мэм?

— Да, Дживс? Напомнишь мне потом, — сказала моя родственница, обжигая меня взглядом, — и я договорю то, что собиралась. Вам слово, Дживс.

— Благодарю вас, мэм. У меня просто мелькнула мысль, что проблема, с которой мы столкнулись, имеет решение. Если бы мистера Вустера нашли здесь лежащим без чувств под разбитым окном и пустыми рамами от картин, миссис Фодергилл, я думаю, легко поверила бы, что он застал злоумышленников на месте преступления и, пытаясь защитить ее собственность, пал их жертвой. Полагаю, она была бы вам признательна.

Тетушка Далия воспрянула, как солнце из глубин мрака, в котором пребывала. Ее лицо, и без того красное — следствие занятий охотой в любую погоду в дни юности, еще больше залилось румянцем.

— Прямо в точку, Дживс! Я поняла! Она так проникнется благодарностью за его смелое поведение, что просто не сможет не пойти нам навстречу с этим романом!

— Так точно, мэм.

— Спасибо, Дживс!

— Не за что, мэм.

— Когда через много лет вы отдадите концы, ваш мозг непременно должен быть заспиртован и сохранен для нации. Потрясающий план, правда, Берти?

Я слушал их беседу, но ничего похожего на тетушкин восторг не испытывал. Я отметил порочность этого плана с самого начала — в той его части, где я должен лежать без чувств. Теперь я обратил их внимание на это обстоятельство.

— Ах это! — сказала тетушка Далия. — Мы все устроим. Я могла бы стукнуть тебя по голове, например… чем, Дживс?

— Молоток для гонга — очевидное решение, мэм.

— Правильно, молотком для гонга. И дело в шляпе!

— Ну что ж, всем спокойной ночи, — сказал я. — Я иду спать.

Она посмотрела на меня с видом тетки, которая не может поверить собственным ушам.

— Ты хочешь сказать, что выходишь из игры?

— Выхожу.

— Подумай как следует, Бертрам Вустер! Поразмысли, каков будет результат. Пройдут месяцы, месяцы и месяцы, а ты даже не понюхаешь кухни Анатоля. Он будет подавать свои Sylphides a la creme d’Ecrevisses и Timbales de Ris de Veau Toulousaines[63] и все что угодно, но тебя там не будет с большой ложкой. И это официальное предупреждение!

Я выпрямился во весь рост.

— Мне не страшны ваши угрозы, тетя Далия, они… как там дальше, Дживс?

— Вооружены вы доблестью так крепко, сэр, что все они, как легкий ветер, мимо проносятся.

— Вот именно! Я долго размышлял о проблеме с кухней Анатоля и пришел к выводу, что это палка о двух концах. Его дымящиеся приношения, конечно, восторг, но как насчет избыточного веса? В последний раз, когда я пользовался вашим гостеприимством в течение летних месяцев, я прибавил в талии целый дюйм. Мне лучше воздержаться от стряпни Анатоля. Я не хочу выглядеть как дядя Джордж!

Я имел в виду нынешнего лорда Яксли, видного завсегдатая лондонских клубов, который с каждым годом становится все более видным, особенно если смотреть сбоку.

— Так что, — продолжал я, — как это ни мучительно, я готов попрощаться навеки с вашими Timbales и, соответственно, отвечаю на ваше предложение стукнуть меня по голове молотком для гонга решительным nolle prosequi!

— Это твое последнее слово?

— Да, — сказал я, и это оказалось действительно так, потому что едва я развернулся, чтобы уйти, как что-то сильно ударило меня по затылку, и я повалился, как падает какой-нибудь патриарх лесов под топором дровосека.


Что за слово вертится у меня в голове? Начинается на «ха». Хаотический, вот оно! Некоторое время после этого впечатления были хаотическими. Первое, что я помню более-менее ясно, — это как я лежу в постели, а рядом со мной раздаются рокочущие звуки. Когда туман рассеялся, я понял — это разговаривает тетушка Далия. Голос у нее весьма звучный. Как я уже упомянул, в свое время она много охотилась, и хотя сам я не охотник, я знаю, что главное в этом деле — чтобы ваш голос был слышен через три пашни и одну рощу.

— Берти, — говорила она, — постарайся сосредоточиться и выслушать меня. У меня такие новости — ты просто запляшешь от восторга!

— Пройдет немало времени, — холодно ответил я, — прежде чем я займусь какими-то чертовыми плясками. Моя голова…

— Да, конечно. Немного пострадала, но носить можно. Однако не будем отвлекаться на посторонние предметы. Я скажу тебе финальный счет! Все наши грязные делишки приписываются банде, возможно международной, которая в последнее время воровала картины в этих местах. Корнелия Фодергилл, как и предвидел Дживс, до слез восхищена твоим бесстрашным поведением и предоставляет мне права на свой роман на льготных условиях. Ты был прав насчет синей птицы — она поет!

— И моя голова тоже…

— Еще бы! И сердце, как ты говоришь, кровью обливается. Но такие уж настали времена — каждому приходится идти на жертвы. Нельзя приготовить омлет, не разбив яиц.

— Это вы сами придумали?

— Нет, Дживс. Он это тихо произнес, стоя над твоими останками.

— Ах вот как? Ну, надеюсь, что в будущем. Послушайте, Дживс! — сказал я, когда он вошел с чем-то вроде прохладительного напитка.

— Сэр?

— Насчет яиц и омлетов. Если вы найдете способ исключить с сегодняшнего дня первые и отменить последние, я буду очень вам обязан.

— Слушаюсь, сэр, — сказал славный малый. — Я буду иметь это в виду.

На помощь, Дживс!

Глава 1

Дживс поставил скворчащую яичницу с беконом на стол, и мы с Реджинальдом Сельдингом — по прозвищу Селедка — схватили вилки и ножи и принялись с жадностью уплетать завтрак. Сельдинг — мой друг с незапамятных времен, нас с ним связывают неизгладимые воспоминания, вроде бы так их принято именовать. Много лет назад, в нежном возрасте, мы вместе отбывали срок в Малверн-Хаусе в Брамли-он-Си — приготовительной школе, руководимой непревзойденнейшим злодеем всех времен и народов, магистром гуманитарных наук Обри Апджоном, и частенько ждали вместе в кабинете Апджона, когда он влепит нам полдюжины горячих тростью, которая, по известному выражению, кусает, как змей, и жалит, как аспид. Так что мы привязаны друг к другу, как двое старых вояк, сражавшихся плечом к плечу в День святого Криспина, если только я не перепутал этого Криспина с кем-то еще.

Мы мигом очистили тарелки, залили горячий бекон укрепляющим дух и тело кофе, и я уже потянулся за мармеладом, но тут услышал верещание телефона в холле. Я поднялся из-за стола и снял трубку.

— Резиденция Бертрама Вустера, — произнес я. — Вустер у аппарата. А, привет, — добавил я, ибо голос, гудевший на другом конце провода, принадлежал миссис Томас Портарлингтон Траверс из Бринкли-Корта, Маркет-Снодсбери, под Дройтвичем, или, говоря проще, моей обожаемой тетушке Далии. — Сердечно приветствую вас, дражайшая родственница, — сказал я. Я действительно был рад ее звонку: с этой дамой я всегда готов почесать языком.

— У-лю-лю! — услышал я знакомый охотничий клич. — Как поживаешь, юный осквернитель пейзажа? — ласково осведомилась она. — С чего это ты так рано поднялся? Или еще не ложился после ночного загула?

Я поспешил опровергнуть клеветнические обвинения:

— Пальцем в небо. Никаких загулов. Уже неделя, как я встаю с жаворонками, чтобы составить компанию Селедке. Он сейчас живет у меня, его новая квартира еще не готова. Помнишь Селедку? Я как-то летом привозил его в Бринкли. Ну этот, с боксерским ухом.

— Теперь вспомнила. Похож на Джека Демпси.

— Точно. Даже больше, чем сам Джек Демпси. Он теперь штатный сотрудник «Рецензий по четвергам», есть такой еженедельник, может, вы знаете, и в связи с этим встречает рассвет уже в редакции. Когда я сообщу ему, что вы звонили, уверен, он пошлет вам нежнейший поклон, ибо испытывает к вам самое глубокое уважение. «Непревзойденное гостеприимство» — вот как он обычно о вас вспоминает. До чего же я рад снова слышать ваш голос, несравненная родственница. А как дела в Маркет-Снодсбери?

— Живем помаленьку. Но я сейчас говорю не из Бринкли. Я в Лондоне.

— И надолго?

— Сегодня же вечером обратно.

— Тогда приглашаю вас на обед.

— Извини, сегодня не получится. Я договорилась перекусить с сэром Родериком Глоссопом.

Ну и ну. Вот уж с кем бы я ни за что не согласился обедать, так с этим знаменитым психиатром; по правде говоря, мы с ним в натянутых отношениях с той самой ночи в доме леди Уикем в Хартфордшире, когда я, по наущению хозяйской дочери Роберты, в сладкий предрассветный час проткнул его грелку шилом. Без злого умысла, конечно. Я хотел продырявить грелку его племянника, Балбеса Глоссопа, с которым с тех пор нахожусь в состоянии войны, — а они возьми да и поменяйся комнатами. Прискорбное недоразумение, какие, к сожалению, нередко случаются в жизни.

— Бог мой, зачем вам это надо?

— Почему бы и нет? Он угощает.

С этим доводом нельзя было не согласиться: сэкономил — как на дороге нашел, но я все равно не мог ее понять. Чертовщина какая-то: тетушка Далия, вроде бы сама себе голова, по собственной воле готова принимать дневной рацион в обществе этой грозы психов. Однако теток надо принимать такими, какие они есть, это один из первых уроков, которые мы извлекаем из жизни, и поэтому я лишь пожал плечами.

— Что ж, дело ваше, но, по-моему, вы поступаете опрометчиво. Вы, стало быть, прискакали в Лондон лишь затем, чтобы покутить с Глоссопом?

— Нет, я приехала забрать нашего нового дворецкого.

— Нового дворецкого? А что случилось с Сеппингсом?

— Сеппингс нас покинул, Берти.

Я огорченно прищелкнул языком. Мне очень нравился теткин мажордом, немало портвейна выпил я в его буфетной, и эта новость меня расстроила.

— Да что вы говорите, — сказал я. — То-то мне показалось, что он неважно выглядит, когда я последний раз его видел. Да, вот она — жизнь. Все прах и тлен на свете.

— Он уехал в Богнор-Реджис, у него отпуск.

Я с облегчением прищелкнул языком.

— Ах вот как. Тогда другое дело. В последнее время эти краеугольные камни домашнего очага завели обыкновение уезжать бог знает куда во время отпуска. Прямо великое переселение народов в Средние века, про которое мне рассказывал Дживс. Кстати, и сам Дживс с сегодняшнего дня в отпуске. Едет в Херн-Бей ловить креветок, и я уже чувствую себя как тот горемыка из поэмы, который лишился своей любимой газели — или какое там у него было домашнее животное. Просто не знаю, что я стану без него делать.

— Зато я знаю. У тебя есть чистая рубашка?

— Даже несколько.

— А зубная щетка?

— Две, и обе превосходного качества.

— Тогда положи все это в чемодан. Завтра ты переезжаешь в Бринкли.

Тоска, которая, подобно туману, окутывает душу Бертрама Вустера всякий раз, когда Дживс убывает в ежегодный отпуск, тотчас рассеялась. Мало что на свете может сравниться с удовольствием погостить в поместье тетушки Далии. Живописнейшая природа, песчаная почва, все мыслимые удобства, включая канализацию и водопровод, и, что самое главное, превосходная кухня настоящего французского повара Анатоля, истинный праздник для желудка гурмана. Словом, все, о чем можно лишь мечтать.

— С превеликим наслаждением! — воскликнул я. — Вы избавили меня от всех забот и, как факир, выпустили из рукава синюю птицу счастья. Можете не сомневаться: завтра же после полудня вы будете иметь удовольствие наблюдать, как я подкачу в моем спортивном авто, с пробором в волосах и с песней на устах. Мне почему-то кажется, что мое присутствие подвигнет Анатоля к новым высотам в кулинарных свершениях. Кто-нибудь еще гостит в вашем бедламе?

— Еще пятеро.

— Пятеро? Ничего себе! — Я снова пощелкал языком. — Дядя Том наверняка в бешенстве, — заметил я, зная, что старикан терпеть не может гостей. Даже один-единственный постоялец, заехавший на уик-энд, порой вышибает его из колеи.

— Том уехал на воды в Харрогит с Артроузом.

— С артрозом? Вы хотите сказать — с радикулитом?

Я считал, что у него радикулит.

— Да не с артрозом, а с Артроузом! С Хомером Артроузом. Это американский магнат, сподобившийся посетить наши палестины. Страдает от язвы желудка, и врач прописал ему минеральные воды в Харрогите. Том отправился с ним, чтобы держать его за руку во время процедур и выслушивать по вечерам жалобы на отвратительный вкус пойла, которое ему приходится глотать днем.

— Очень антагонистично.

— Как?

— Я хотел сказать — очень альтруистично с его стороны. Вряд ли вы знаете это слово, я сам его недавно услышал от Дживса. Это когда один человек проявляет к другому бескорыстное участие, не жалея времени и сил.

— Бескорыстное? Как бы не так! Том хочет заключить с Артроузом очень выгодную сделку. Если это удастся, он сорвет большой куш, не облагаемый подоходным налогом. Поэтому он лебезит перед ним, как начинающая актриса перед голливудским продюсером.

Я понимающе кивнул, хотя мог и не трудиться — все равно она меня не видит. Мне не составило никакого труда воссоздать ход мыслей мужа моей тетки. Т. Портарлингтон Траверс сколотил себе состояние, которого вполне хватило бы на семерых, но при этом постоянно озабочен тем, как бы еще добавить в кубышку хоть малую толику, полагая — и совершенно справедливо, — что всякая толика, добавленная к уже имеющемуся, делает кубышку на толику полнее. А уж в чем ему нет равных, так это в умении уклоняться от уплаты налогов: каждый пенс, который государству удается из него вытянуть, он оплакивает, как собственного сына.

— Вот почему на прощание он заклинал меня всячески ублажать миссис Артроуз и ее сына Уилли и обращаться с ними как с королевскими особами. Так что они теперь окопались в Бринкли.

— Вы говорите, его зовут Уилли?

— Уменьшительное от Уилберта.

Я задумался. Уилли Артроуз. Вроде бы знакомое имя. То ли я его где-то слышал, то ли в газетах мелькнуло. Но где, не помню.

— Адела Артроуз пишет детективные романы. Ты не поклонник ее творчества? Как только приедешь, придется штудировать ее романы, в таких делах не следует пренебрегать и малым. У меня есть полное собрание ее сочинений. Она превосходно пишет.

— С удовольствием готов прочесть все, что она настряпала, — ответил я, будучи — черт, как это называется по-испански? — афи-кто-то остросюжетного чтива. Кажется, афишинадо[64]. — Особенно если там парочка-другая трупов. Стало быть, мы установили, что в числе ваших постояльцев числятся миссис Артроуз и ее сын Уилберт.

Кто еще?

— Леди Уикем с дочерью Робертой.

Я пошатнулся, словно чья-то невидимая рука нанесла мне удар под ложечку.

— Как? Бобби Уикем? Только этого не хватало!

— Что это ты так всполошился? Ты ее знаешь?

— Еще бы мне ее не знать!

— А, понимаю. Она что, из легиона девиц, с которыми ты когда-то был помолвлен?

— Не совсем. Формально мы не были помолвлены. Но лишь потому, что она не захотела пойти мне навстречу.

— То есть дала от ворот поворот.

— Слава богу, да.

— Почему слава богу? По-моему, очень эффектная барышня.

— Согласен, ее внешность не оскорбляет глаз.

— Красавица.

— Совершенно справедливо, но разве красота — все? Душа, по-вашему, не в счет?

— А что, по части души имеются претензии?

— Увы. Душа на уровне гораздо ниже среднестатистического. Могу вам сказать, что… Впрочем, довольно об этом. Зачем бередить раны.

Я мог бы назвать не менее сотни причин, по которым любой разумный индивид, пекущийся о своем душевном покое, предпочтет держаться подальше от вышеупомянутой рыжеволосой фурии, но это заняло бы слишком много времени, а мне не терпелось вернуться к мармеладу. Скажу лишь, что я давно уже очнулся от гипноза и всецело осознал, что, отклонив мое предложение прошествовать к алтарю в стае подружек невесты, юная леди оказала мне неоценимую услугу, и вот почему.

Когда тетя Далия назвала этого беса в юбке красавицей, она ничуть не погрешила против истины. В самом деле, ее внешняя оболочка того сорта, что заставляет случайного наблюдателя качнуться на каблуках и присвистнуть от восхищения. Но, обладая глазами, сияющими, как звезды, волосами оттенка спелой вишни, неотразимым шармом, espièglerie[65] и прочими необходимыми аксессуарами, Б. Уикем сочетает с ними непредсказуемость бомбы с часовым механизмом. Находясь в ее обществе, постоянно испытываешь тоскливое чувство, что вот-вот все с треском полетит к чертовой бабушке. Никогда не знаешь, что она может выкинуть и в какую невообразимую передрягу влипнешь по милости ее легкомыслия.

— Мисс Уикем недостает серьезности, сэр, — предостерег меня Дживс, когда моя любовная лихорадка была в самом разгаре, — она ветрена и легкомысленна. Я бы не рискнул рекомендовать кому бы то ни было в качестве спутницы жизни юную леди с рыжими волосами столь яркого оттенка.

И он, как всегда, был прав. Я уже рассказывал, как она подговорила меня прокрасться в спальню сэра Родерика Глоссопа и проткнуть шилом его грелку, и это еще цветочки по сравнению с другими ее выходками. Короче говоря, Роберта, дочь покойного сэра Катберта и леди Уикем из Скелдингс-Холла, Хартс, — сущий динамит, и всякому, мечтающему о спокойной жизни, лучше держаться от нее подальше. Перспектива оказаться с ней под одной крышей, при всех тех возможностях, которые загородный дом предоставляет изобретательной девушке, чтобы втянуть своих друзей и близких в очередную заваруху, породила у меня серьезные сомнения и чуть было не заставила отказаться от поездки.

Не успел я оправиться от этого удара, как престарелая родственница нанесла следующий, и это был чистый нокдаун.

— И еще у нас гостит Обри Апджон со своей падчерицей Филлис Миллс, — сказала она. — Такая вот компания. Что с тобой? У тебя астма?

Очевидно, она спросила про астму, услышав хриплый стон, который сорвался с моих губ, и должен сознаться, что он весьма походил на предсмертный крик подстреленной дикой утки. Впрочем, такая моя реакция была вполне оправданной. Человек с более слабыми нервами взвыл бы на моем месте, как пожарная сирена. На ум пришли слова, которые сказал мне как-то Селедка. «Знаешь, Берти, — сказал он, находясь в философическом настроении, — нам с тобой есть за что благодарить судьбу. Как бы ни была сурова к нам жизнь, есть одна мысль, которая должна нас укреплять и поддерживать во всех наших невзгодах. Пусть над нашими головами сгущаются тучи и тьма скроет полуденное солнце; пусть в ботинке вылезет гвоздь или мы угодим под дождь без зонтика; спустившись к завтраку, мы можем обнаружить, что кто-то съел последнее яйцо всмятку; но при всем этом у нас всегда есть утешение, что мы никогда больше не увидим этого кровопийцу Обри Апджона. Вспоминай об этом в минуты уныния», — сказал он, и я всегда свято следовал его совету. И вдруг сейчас этот прохвост снова всплывает в моей жизни. Тут самый мужественный человек затрубит умирающим селезнем.

— Обри Апджон? — дрожащим голосом спросил я. — Тот самый Обри Апджон?

— Именно. После того как ты сбежал из его каталажки, он женился на Джейн Миллс, моей подруге и обладательнице крупного состояния. Она умерла, у нее осталась дочь, моя крестница. Апджон вышел в отставку и занялся политикой. По последним слухам, местные политиканы собираются выдвинуть его кандидатом консерваторов от Маркет-Снодсбери на следующих дополнительных выборах. Тебе, наверное, любопытно будет снова с ним повидаться. Или, может, ты боишься?

— Разумеется, нет. Нас, Вустеров, не так легко запугать. Но какого дьявола вы пригласили его в Бринкли?

— Я и не приглашала. Мне хотелось повидать Филлис, а он сам навязался.

— Надо было его выставить.

— Духу не хватило.

— Слабеете, тетушка, слабеете…

— Кроме того, он мне нужен. Будет вручать призы школьникам в Маркет-Снодсбери. Нас, как всегда, известили в последнюю минуту, нужно произнести речь об идеалах и о взрослом мире, который ждет этих шалопаев за порогом школы, а Апджон идеально подходит для этой роли. Мне кажется, он превосходный оратор. Правда, он двух слов не свяжет, если у него с собой нет готового текста. Он называет это «свериться с тезисами». Мне Филлис рассказала. Она сама ему их перепечатывает.

— Это уж совсем неприлично, — сурово сказал я. — Я, например, никогда не поднимался выше исполнения «Свадебной песни пахаря» на сельских концертах, но, прежде чем предстать перед публикой, неизменно выучиваю текст назубок. Хотя в «Свадебной песне», если забыл слова, можно просто без конца повторять «Гоп-гоп-гоп, гей-гей-гей, еду к суженой своей». Короче говоря…

Я бы еще долго развивал эту тему, но тетка сказала, чтобы я перестал болтать вздор, и, любезно велев не разевать по дороге рот, дала отбой.

Глава 2

Я шел обратно к столу, и ноги у меня были как ватные. Да, видать, компания там подобралась неслабая. Одной Бобби Уикем хватило бы за глаза и за уши, с ее талантом баламутить все и вся и, что ни день, затевать новые авантюры, способные повергнуть в хаос весь цивилизованный мир. А тут еще Обри Апджон — нет, это явный перебор. Не знаю, заметил ли Селедка на моем лице «налет мысли бледной», как любит выражаться Дживс. Скорее всего не заметил, потому что он в этот миг был всецело поглощен тостами с мармеладом, но упомянутый налет, несомненно, на моем лице присутствовал. И, как это нередко случалось прежде, я вдруг ощутил на себе дыхание рока. Конечно, я не мог сказать, в какую именно форму отольется на сей раз его карающая воля, но внутренний голос шепнул мне, что Бертрам уже отмечен его печатью и в ближайшем будущем получит под дых.

— Тетя Далия звонила, — сказал я.

— Дай ей бог здоровья, — сказал Селедка. — Достойнейшая из достойных. При цитировании ссылаться на источник разрешается. Никогда не забуду счастливые дни, проведенные в Бринкли. С удовольствием бы снова напросился на приглашение — готов посетить ее в любое удобное для нее время. Она что, в Лондоне?

— Сегодня возвращается в Бринкли.

— Надеюсь, мы успеем до отвала накормить твою любимую родственницу.

— Нет, она уже приглашена на обед. Будет щипать траву в обществе сэра Родерика Глоссопа, он специалист по психам. Ты ведь с ним не знаком?

— Нет, но ты мне про него рассказывал. Кошмарный тип, насколько я понял.

— Кошмарнее не бывает.

— Это он обнаружил у тебя в спальне двадцать четыре кошки?

— Двадцать три, — поправил я. Во всем люблю точность. — И это были не мои кошки. Их туда притащили мои кузены, Клод и Юстас. Но объяснить присутствие кошек в спальне оказалось не так-то просто. Глоссоп совсем не умеет слушать. Надеюсь, уж его-то я в Бринкли не встречу.

— А ты что, едешь в Бринкли?

— Завтра днем.

— Счастливчик.

— Ты думаешь? Я в этом далеко не уверен.

— Да ты спятил! Вспомни Анатоля! Вспомни его ужины! Слышал про Пери, что — безутешная — стоит у ворот Эдема?

— Дживс что-то рассказывал.

— Именно такие чувства испытываю я, когда вспоминаю ужины в исполнении Анатоля. Представлю, что он по-прежнему ежедневно творит чудеса, а меня там нет, и готов разрыдаться. Ты сам не понимаешь своего счастья. Бринкли-Корт — это рай на земле.

— Во многих отношениях действительно рай, но в настоящее время жизнь там имеет и целый ряд недостатков. Одно из тех мест, «где так совершенна природа, но низок и подл человек». Угадай, кто сейчас гостит в этом вертепе? Обри Апджон.

Видно было, что он потрясен. Глаза его широко раскрылись, недоеденный кусок тоста выпал из внезапно ослабевших рук.

— Тот самый Апджон? Ты шутишь!

— Ничуть. Он, собственной персоной. А ведь не далее как вчера ты пытался поддержать мой боевой дух заверениями, что я никогда больше его не увижу. «Пусть над нашими головами сгущаются тучи…» — помнится, говорил ты…

— Но как его занесло в Бринкли?

— Именно этот вопрос я задал моей дражайшей родственнице, и она представила объяснение, которое вполне удовлетворяет имеющимся фактам. Оказывается, после того, как мы сделали ему ручкой, он женился на тетушкиной подруге, некой Джейн Миллс, и получил в придачу падчерицу, Филлис Миллс, а Филлис Миллс — крестная дочь тетушки Далии. Тетя пригласила юную Миллс в Бринкли, ну и Апджон решил заодно прокатиться.

— Теперь понятно. Неудивительно, что ты дрожишь как осиновый лист.

— Не совсем как лист… Впрочем, ты прав — ощущение похожее. Как вспомнишь этот его рыбий взгляд…

— И широкую бритую верхнюю губу. Не слишком приятная перспектива — любоваться на это уродство за обеденным столом. А вот Филлис тебе понравится.

— Ты с ней знаком?

— Мы встречались в Швейцарии, на прошлое Рождество. Передай ей от меня большущий привет, ладно? Славная девушка, хотя умом не блещет. Никогда не говорила, что имеет отношение к Апджону.

— Ничего удивительного — любой нормальный человек постарается такое скрыть.

— Уж это точно. Все равно что быть в кровном родстве с отравителем Цезарем Борджиа. Какими ужасными помоями он нас кормил, когда мы отбывали срок в Малверн-Хаусе! Помнишь сосиски по воскресеньям? А вареную баранину с каперсами?

— А маргарин? Кстати, о маргарине — нелегко будет смотреть, как он набивает себе брюхо лучшим сливочным маслом в Англии. Скажите, Дживс, — спросил я, когда тот снова возник в комнате, чтобы прибрать со стола, — вам ведь не доводилось посещать приготовительную школу на южном побережье Англии?

— Нет, сэр, я получил частное образование.

— Тогда вам нас не понять. Мы с мистером Сельдингом вспоминаем нашего учителя в приготовительной школе, Обри Апджона, магистра гуманитарных наук. Кстати, Селедка, тетя Далия мне о нем такое рассказала, мне бы сроду в голову не пришло: стыд, позор, все мыслящее человечество с презрением от него отвернется. Помнишь прочувствованные речи, с которыми он обращался к нам в конце каждого семестра? Так вот, он никогда бы не смог их произнести, если бы перед ним не лежал полный машинописный текст, и он его просто нам зачитывал. Без этих тезисов — как он их называет — он абсолютно беспомощен. Отвратительно, как вы считаете, Дживс?

— Насколько мне известно, многие ораторы испытывают те же затруднения.

— Вы слишком снисходительны, Дживс, слишком… Вам следует бороться с таким мягкотелым мировоззрением. Впрочем, я вспомнил про Апджона потому, что он снова возник в моей жизни, вернее, вот-вот возникнет. Он сейчас гостит в Бринкли, а завтра туда собираюсь я. Мне только что звонила тетя Далия, просит приехать. Вы не могли бы собрать мне все, что требуется?

— Хорошо, сэр.

— Когда вы отправляетесь в этот ваш Херн-Бей?

— Хотел уехать сегодня, утренним поездом, сэр, но если вам удобнее, чтобы я задержался до завтра…

— Нет-нет, можете ехать, когда хотите. А что смешного? — спросил я, когда Дживс закрыл за собой дверь, потому что Селедка беззвучно давился от смеха. Это не так-то просто, когда рот у тебя набит тостами с мармеладом, но он умудрился.

— Я думал об Апджоне, — сказал он.

Я был поражен. Совершенно невероятно, чтобы человек, некогда учившийся в Малверн-Хаусе, Брамли-он-Си, мог смеяться, пусть и беззвучно, вспоминая об этом прохвосте. Все равно что смеяться над инопланетными монстрами, которыми нас в последнее время пугают с киноэкрана.

— Завидую я тебе, Берти, — продолжал он, по-прежнему давясь от смеха. — Тебя ждет фантастическое удовольствие. Ты будешь присутствовать на завтраке в тот день, когда Апджон раскроет свежий номер «Рецензий по четвергам» и начнет просматривать рубрику, посвященную литературным новинкам. Должен тебе сказать, что среди книг, которые поступили к нам в редакцию, было и его сочинение — тоненькая брошюрка, в которой он превозносит роль приготовительных школ. Годы, которые мы провели в его школе, пишет он в этой книжонке, не только способствовали формированию гармоничных личностей, но и были самыми счастливыми в нашей жизни.

— Вот гад!

— Ему и в голову не приходило, что его детище попадет на рецензию к бывшему каторжанину из Малверн-Хауса. Послушай меня, Берти, это необходимо знать всякому молодому человеку. Не будь подонком: сколько бы подонок ни благоденствовал, все до поры до времени. Рано или поздно придет час расплаты. Вряд ли необходимо говорить тебе, что я камня на камне не оставил от омерзительной брошюрки. Мысль о воскресных сосисках наполняла мою душу праведным гневом Ювенала.

— Гневом кого?

— Не важно, ты его не знаешь. Давным-давно умер. Я ощутил прилив творческих сил. Обычно на подобную книгу я отвожу полторы строчки в колонке «Последние новинки», но этой я посвятил шестьсот слов вдохновеннейшей прозы. Вот почему я считаю, что тебе сказочно повезло — ведь ты сможешь увидеть его физиономию, когда он будет их читать.

— С чего ты так уверен, что он их прочтет?

— Он наш подписчик. В разделе «Нам пишут читатели» было опубликовано его письмо, где он особо подчеркивает, что много лет выписывает наш журнал.

— А ты подписал заметку?

— Нет. Главный не любит, когда такая мелкая сошка, как я, пытается вписать свое имя в скрижали.

— И что, ты его там здорово отделал?

— По первое число. Так что внимательно следи за ним во время завтрака. Интересно, как он будет реагировать. Готов поспорить, краска стыда и раскаяния на его щеках зардеет.

— Тут есть одна загвоздка — в Бринкли я никогда не спускаюсь к завтраку. Но ради такого случая готов на любые жертвы.

— Да уж, постарайся. Увидишь — дело того стоит, — сказал Селедка и вскоре ускакал добывать в поте лица свой хлеб насущный.

Минут через двадцать в комнату вошел Дживс со шляпой в руках, чтобы попрощаться. Торжественный миг, требующий огромного самообладания от нас обоих. Нам удалось сохранить присутствие духа и даже переброситься парой шутливых фраз. Когда он уже был в дверях, мне вдруг пришло в голову, что он может что-то знать — по своим каналам — про этого Уилберта Артроуза, о котором упоминала тетя Далия. Как мне уже не раз доводилось убедиться, Дживс знает все обо всех на свете.

— Еще полсекунды, Дживс, — сказал я.

— Сэр?

— Забыл спросить. Штука в том, что среди приглашенных в Бринкли будет некая миссис Хомер Артроуз, жена американского толстосума, и ее сын Уилберт, известный более как Уилли, и это имя — Уилли Артроуз — вызывает какой-то смутный отклик в струнах. Оно почему-то ассоциируется у меня с нашими поездками в Нью-Йорк, но в какой связи — понятия не имею. А вам оно ни о чем не говорит?

— Говорит, сэр. Об этом джентльмене часто пишут бульварные нью-йоркские газеты, особенно в разделе, который ведет мистер Уолтер Уинчел. Обычно он проходит там под кличкой Бродвейский Уилли.

— Ну, разумеется. Да-да, припоминаю. Таких молодцов называют плейбоями.

— Совершенно верно, сэр. Он славится своими экстравагантными выходками.

— Ну вот, теперь окончательно вспомнил. Этот тип имеет обыкновение приносить в ночные клубы бомбы со зловонным газом, что, на мой взгляд, все равно что возить уголь в Ньюкасл, а когда получает деньги по чеку в банке, то сует кассиру под нос «кольт» со словами: «Спокойно, это ограбление».

— И еще… Нет, сэр, сожалею… выскользнуло из памяти.

— Что выскользнуло?

— Так, незначительная подробность, сэр, касающаяся мистера Артроуза. Если вспомню, я вам сообщу, сэр.

— Да, пожалуйста. Хотелось бы иметь полную картину. Ах, черт!

— Сэр?

— Нет, ничего. Просто вдруг пришло в голову… Хорошо, Дживс, отчаливайте, не то на поезд опоздаете. Желаю вам крупных креветок, да побольше.

Теперь я скажу вам, что именно мне пришло в голову. Я уже говорил, как мало меня вдохновляет перспектива проживания в одном доме с Бобби Уикем и Обри Апджоном, ведь никому не ведомо, какие плоды принесет такое соседство. Когда же я представил, что в дополнение к этим двум обормотам мне придется постоянно находиться бок о бок с нью-йоркским плейбоем, у которого явно не все дома, я стал думать, что этот визит не для хрупкого здоровья Бертрама, и почувствовал искушение послать телеграмму с извинениями и никуда не ехать.

Потом вспомнил кулинарные изыски Анатоля и вновь укрепился духом. Кто хоть раз их вкусил, не в состоянии добровольно лишить себя деликатесов этого волшебника. Какие бы душевные муки ни были уготованы мне в Бринкли-Корте, пребывание там даст возможность насладиться паштетом из гусиных печенок, вымоченных в шампанском, и мечтой гурмана из цыплят «Маленький герцог». Но ловушки, но каверзы, которые ждут меня в вустерширской глухомани! Что греха таить, при мысли о них я почувствовал себя очень неуютно, и, когда я закуривал утреннюю сигарету, рука моя заметно дрожала.

В эту минуту сильнейшего нервного напряжения снова зазвонил телефон, и я подскочил на месте, словно услышал трубу архангела, сзывающего грешников на Страшный суд. Когда я снял трубку, меня трясло, как в лихорадке.

Голос на другом конце провода явно принадлежал какому-то дворецкому.

— Мистер Вустер?

— Он самый.

— Доброе утро, сэр. С вами желает поговорить ее светлость леди Уикем, сэр. Мистер Вустер у телефона, миледи.

И я услышал в трубке голос матери Бобби.

Должен вам заметить, что во время моей содержательной беседы с дворецким до моего слуха доносились звуки, похожие на отдаленные рыдания, эдакое музыкальное сопровождение. Теперь стало очевидно, что звуки эти исходят из гортани вдовы покойного сэра Катберта. Ей не сразу удалось подавить рыдания и заставить работать голосовые связки, и, пока я ждал, я старался найти ответ на две мучившие меня загадки: первая — с какой стати эта дама вдруг решила мне позвонить, и вторая — уж если позвонила, то ведь не для того же, чтобы часами рыдать в трубку.

Меня особенно занимала загадка номер один, потому что после случая с грелкой наши отношения с родительницей Бобби оставались несколько натянутыми. Для меня, разумеется, не секрет, что в ее глазах я не намного лучше самых отпетых представителей преступного мира. Я это знаю со слов самой Бобби, которая весьма живо изобразила в лицах разговор обо мне между ее матушкой и сочувственно поддакивающими подругами, и, должен признаться, ее отношение меня не удивляет. Какой хозяйке, предоставляющей гостеприимство другу своей дочери, понравится, что юный гость шастает по всему дому в три часа утра, протыкает людям грелки и после этого спокойно исчезает, не потрудившись попрощаться. Да, я вполне понимаю ее чувства, и именно поэтому меня так удивило, что она вдруг пожелала со мной говорить. Зная ее аллергическую реакцию на Бертрама Вустера, я был уверен, что она скорее умрет, чем позвонит мне по телефону. Однако вот позвонила.

— Мистер Вустер?

— Доброе утро, леди Уикем.

— Вы меня слушаете?

Я заверил ее, что слушаю, и она опять взяла таймаут, чтобы порыдать. Потом она заговорила гортанным, осипшим голосом, словно исполнительница цыганских романсов, у которой в горле застряла рыбья кость.

— Так это правда?

— Простите?

— О боже, боже, боже мой!

— Я не совсем понимаю…

— Сегодня… в утренней «Таймс»…

Я очень быстро соображаю, а потому догадался, что в номере «Таймс», опубликованном сегодня утром, по-видимому, напечатано нечто, по какой-то причине огорчившее ее, однако почему она выбрала именно меня, чтобы излить свое горе, оставалось для меня тайной за семью печатями. Я решил провести необходимые изыскания в надежде подобрать ключ к этой тайне, но в дополнение к рыданиям она вдруг захохотала, как гиена, и я своим чутким ухом уловил, что у нее началась истерика. Я не успел и рта раскрыть, как услышал глухой звук, дающий основание предположить, что где-то на землю упало некое твердое тело, и, когда разговор возобновился, оказалось, что в игру снова вступил дворецкий — видимо, в качестве дублера своей хозяйки.

— Мистер Вустер?

— Да, слушаю.

— С огорчением должен сообщить вам, что ее светлость упала в обморок.

— А-а, то-то я слышал, что-то грохнулось.

— Это была ее светлость, сэр. Большое спасибо, сэр. До свидания.

Он повесил трубку и вернулся к своим служебным обязанностям, в числе которых наверняка значились и такие, как необходимость расшнуровать даме корсет и поднести к носу жженые перья, а мне, лишившемуся информации с места боевых действий, не оставалось ничего иного, как размышлять над создавшимся положением.

Я решил, что разумнее всего найти номер «Таймс» и посмотреть, что он может нам предложить в плане разъяснения. Я не часто заглядываю в эту газету и за завтраком предпочитаю читать «Миррор» или «Мейл», но Дживс ее регулярно покупает, и я иногда ее у него беру, чтобы порешать кроссворд. Возможно, он оставил сегодняшний номер на кухне, и так оно и оказалось. Я принес газету в комнату, поудобнее устроился в кресле, закурил еще одну сигарету и принялся изучать содержание номера.

При беглом просмотре мне не удалось обнаружить там ничего «обморочного». Герцогиня такая-то присутствовала на открытии благотворительного базара в Уимблдоне, была статья, посвященная ловле лосося на Аляске, член кабинета министров произнес речь об условиях труда в хлопчатобумажной промышленности, но я не обнаружил в этих заметках ничего такого, что могло бы привести к потере сознания. В равной мере мне представлялось маловероятным, чтобы леди Уикем могла грохнуться на пол, прочитав, что Герберт Робинсон (26 лет) из Гров-Роуд, Пондерс-Энд, угодил за решетку за кражу пары зеленых брюк в желтую клеточку. Я перешел к новостям крикета. Возможно, кто-то из ее друзей упустил вчера шанс победить в матче на первенство графства из-за ошибки судьи на линии?

Лишь дойдя до последней страницы, где помещен раздел «Рождения и браки», я удосужился взглянуть в колонку «Помолвки» и тут же вылетел из кресла с такой стремительностью, как будто пружина проткнула обивку сиденья и впилась мне в мягкие ткани.

— Дживс! — завопил я и тотчас вспомнил, что его уже унес прочь ветер странствий. Мне стало ужасно горько на душе, ибо бывают минуты, когда мне жизненно необходимы его совет и помощь, и сейчас настала та самая минута. Все, что я смог сделать, выступая solo, — это издать замогильный стон и закрыть лицо руками. И хотя в ушах моих уже звучит неодобрительное шиканье публики при виде такого постыдного малодушия, то, что я там прочел, его оправдывает. А написано там было вот что:

«ПРЕДСТОЯЩИЕ БРАКОСОЧЕТАНИЯ

Объявлено о помолвке Бертрама Уилберфорса Вустера из Беркли-Меншнс и Роберты, дочери покойного сэра Катберта Уикема и леди Уикем из Скелдинг-Холла, графство Хартфоршир».

Глава 3

Я уже упоминал, что, поддавшись шарму Роберты Уикем, я несколько раз подкатывался к ней с предложениями о брачном союзе, но, клянусь, она всякий раз эти предложения отвергала, причем в форме — я хочу подчеркнуть это особо, — исключающей малейшие сомнения в искренности ее отказа. По-моему, если порядочный человек предлагает девушке руку и сердце, а та в ответ лишь хохочет как сумасшедшая и советует ему не быть ослом, то человек этот имеет все основания полагать, что его предложение отклонено. Поэтому, когда я прочитал объявление в «Таймс», мне лишь оставалось предположить, что во время одной из таких попыток она, потупив глазки, пролепетала «да», а я почему-то отвлекся и пропустил ее слова мимо ушей. Но хоть убей — не помню, когда такое случилось.

Теперь вам нетрудно понять, почему на следующий день, когда Бертрам Вустер вышел из своего спортивного авто у дверей Бринкли-Корта, вокруг глаз у него чернели круги, башка трещала по всем швам, а сам он спрашивал себя, какого дьявола все это значит? Я был в полнейшей растерянности. Первое, что мне следует сделать, это разыскать мою невесту и потребовать, чтобы она внесла свой скромный вклад — ну, в смысле прояснила ситуацию.

Вокруг не было ни души, как это часто бывает в загородном доме в погожий день. В положенное время все соберутся пить чай на лужайке, но сейчас я не видел ни одного дружелюбно настроенного туземца, который бы сказал, где можно найти Бобби. Поэтому я пустился бродить по парку в надежде, что случайно ее встречу. Жаль, я не прихватил с собой пару ищеек, потому что поместье у Траверсов обширное, а солнце сияло вовсю, впрочем, как вы понимаете, только в небесах, но отнюдь не в моей душе.

Я плелся по заросшей мхом тропинке, утирая со лба трудовой пот, как вдруг до моих ушей донесся голос — кто-то, вне всякого сомнения, читал вслух стихи, и в следующее мгновение я натолкнулся на парочку, бросившую якорь под развесистым деревом, в месте, которое именуется здесь Тенистой поляной.

Не успели они появиться в поле моего зрения, как небеса задрожали от оглушительного лая. Эти звуки произвела маленькая такса, которая неслась ко мне с явным желанием узнать, что у меня внутри. К счастью, лучшая часть собачьей натуры, видимо, взяла верх, ибо, прибыв к цели своего путешествия, пес ракетой взвился в воздух и лизнул меня в подбородок, показывая всем своим видом, что нашел в Бертраме Вустере тот идеал, который он искал давно и безуспешно. Я еще прежде заметил, что собаки начинают испытывать ко мне дружеские чувства, как только я оказываюсь в пределах досягаемости их обоняния. Несомненно, это связано с какими-то особенностями исходящего от Вустеров запаха, который положительно воздействует на их подсознание. Я пощекотал его за правым ухом, потом почесал спинку и, покончив со светскими любезностями, перенес внимание на поэтическую парочку.

Декламированием стихов была занята мужская половина труппы — рыжеватый тощий тип с усиками, сложением и обликом смахивающий на Дэвида Найвена. Вне всякого сомнения, был это не Обри Апджон, — ага, стало быть, Уилли Артроуз; правда, несколько странно, что он изъясняется стихами. Когда речь идет о нью-йоркском плейбое, печально известном своими похождениями, невольно ждешь от него прозы, причем самого низкого пошиба. Но, видать, и у плейбоев бывают минуты слабости.

Его спутницей оказалась миниатюрная, но весьма фигуристая барышня, которая не могла быть не кем иным, как Филлис Миллс, о которой мне рассказывал Селедка. «Славная девушка, хоть и глуповата», — сказал он про нее, одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться в правоте его слов. С годами вырабатывается способность безошибочно распознавать глупость в особях противоположного пола, а у этого экземпляра я заметил то выражение младенческой наивности, которое свидетельствует если не о полном отсутствии ума, как у некоторых знакомых дам, то, во всяком случае, о его несомненной скудости. Готов поспорить, она сюсюкает по любому поводу и без повода.

Что она тотчас же и доказала, спросив, правда ведь, Крошка — так звали ее таксу — «прелесть» и «сладенький песик»? Я сухо согласился, ибо предпочитаю более краткую и общепринятую форму «пес», после чего она заметила, что я, по всей видимости, племянник миссис Траверс, Берти Вустер, что, как вы знаете, полностью соответствует действительности.

— Я слышала, вы должны сегодня приехать. Меня зовут Филлис Миллс, — продолжала она, и я ответил, что так я и думал и что Селедка передает ей большущий привет, на что она воскликнула: — Как, Реджи Сельдинг? Ужасный душка, верно? — И я согласился, что его смело можно отнести к этой категории и что среди душек он занимает не последнее место, на что она сказала: — Да, он просто лапонька.

Во время нашего диалога Уилберт Артроуз оставался не у дел, вроде тех второстепенных персонажей, которых художники изображают на заднем плане картины: он хмурил брови, пощипывал усики, шаркал ногами и подергивал прочими частями тела, стараясь дать мне понять, что, по его мнению, здесь стало чересчур многолюдно и что вернуть Тенистой поляне прежнее очарование сможет только немедленное исчезновение Вустеров. Воспользовавшись паузой в разговоре, он спросил:

— Вы кого-то ищете?

Я ответил, что ищу Бобби Уикем.

— На вашем месте я бы продолжил поиски. Уверен, вы ее обязательно найдете.

— Кого, Бобби? — спросила Филлис Миллс. — Она на озере, удит рыбу.

— Тогда идите вот по этой тропинке, — просиял Уилберт Артроуз, — повернете направо, потом сразу налево, снова направо и выйдете к озеру. Проще простого. Мой совет — отправляйтесь немедленно.

Ну, это уж слишком: меня, связанного с Тенистой поляной, можно сказать, кровными узами, фактически выгоняет какой-то посторонний, но тетушка Далия ясно дала понять, что мы ни в чем не должны перечить членам семейства Артроуз, поэтому я последовал его совету и зашагал в сторону озера, воздержавшись от ответных реплик. Отойдя на некоторое расстояние, я вновь услышал за спиной вдохновенные поэтические рулады.

Хотя водоем в Бринкли гордо именуется озером, говоря по совести, это скорее начинающий пруд. Но все же достаточно большой, чтобы прокатиться на плоскодонке. И для любителей катаний здесь устроен небольшой причал с навесом для лодок. На этом-то причале и сидела Бобби с удочкой в руках, и я, стремительно преодолев разделявшее нас пространство, оказался у нее за спиной.

— Привет, — сказал я.

— Привет от старых штиблет, — отвечала она. — А, это ты, Берти? Уже приехал?

— В наблюдательности тебе не откажешь. Не могла бы ты уделить мне минуту твоего драгоценного времени, прекрасная дама?

— Погоди, кажется, клюет. Нет, показалось. Так что ты говоришь?

— Я говорю, что…

— Да, кстати, сегодня утром я разговаривала с мамой.

— А я с ней беседовал вчера.

— Так и знала, что она тебе позвонит. Ты видел объявление в «Таймс»?

— Прочел собственными глазами.

— Наверное, сначала удивился?

— Я и сейчас удивляюсь.

— Я тебе все объясню. Эта идея пришла ко мне как озарение свыше.

— Выходит, ты запустила эту «утку»?

— Конечно.

— Но зачем? — спросил я, беря, по своему обыкновению, быка за рога.

Я думал, она смутится. Ничуть не бывало!

— Чтобы приготовить путь Реджи.

Я провел рукой по вспотевшему лбу.

— Видно, у меня что-то случилось со слухом — прежде он всегда был превосходным, — сказал я. — Мне послышалось, ты сказала: «Чтобы приготовить путь Реджи».

— Ну да. Прямыми сделать стези ему. Хочу, чтобы мама примирилась с мыслью о Реджи.

Я провел другой рукой по вспотевшему лбу.

— А сейчас мне послышалось, будто ты сказала: «Чтобы мама примирилась с мыслью о Реджи».

— Именно так я и сказала. Все предельно просто. Объясняю специально для особо непонятливых. Я люблю Реджи. Реджи любит меня.

Я все равно не понял:

— Какой Реджи?

— Реджи Сельдинг.

Я чуть не упал.

— Как, Селедка?

— И не называй его, пожалуйста, Селедкой.

— Да я его всю жизнь так зову. В конце концов, — сказал я, смягчаясь, — если мальчик с фамилией Сельдинг попадает в частную школу на южном побережье Англии, какую кличку могут дать ему однокашники? Но когда это ты успела его полюбить, а он — тебя? Ты же его в глаза не видела.

— Еще как видела. Мы останавливались в одном отеле в Швейцарии на прошлое Рождество. Я учила его кататься на лыжах, — сказала она, и лучистые звезды, которые она носит на лице в качестве глаз, затуманились от нежности. — Я помогла ему подняться, когда он рухнул на склоне для начинающих. У него обе ноги закрутились вокруг шеи вроде шарфа. Думаю, именно в эту минуту в моей душе впервые пробудилась любовь. Сердце мое растаяло, пока я распутывала его ноги.

— И ты над ним не смеялась?

— Конечно, нет. Я была само понимание и сочувствие.

Тут я наконец осознал, насколько это серьезно. У Бобби весьма развито чувство юмора, и воспоминание о ее реакции на то, как в Скелдингсе я наступил в саду на грабли и рукоятка засветила мне по носу, до сих пор хранится в золотом фонде моей памяти. С ней тогда судороги сделались от смеха. И если она не померла со смеха при виде такого зрелища, как Реджинальд Сельдинг с закрученными вокруг шеи ногами, значит, речь действительно идет о глубоком и сильном чувстве.

— Хорошо, — сказал я. — Допустим, у тебя с Селедкой все обстоит именно так, как ты сказала. Но зачем в таком случае трубить на весь свет, что ты помолвлена со мной, если только возможно трубить в письменной форме?

— Я же тебе объяснила. Для того, чтобы примирить маму.

— Звучит как бред сумасшедшего — прямой репортаж из желтого дома.

— Ты что же, не понял моего гениального плана?

— По-прежнему нахожусь в нескольких парсеках от намека на понимание.

— Ты ведь знаешь, какой репутацией ты пользуешься у моей мамы?

— Наши отношения нельзя назвать слишком теплыми.

— При одном твоем имени ее трясет. Вот я и решила, что, если она подумает, будто я собираюсь за тебя замуж, а потом узнает, что на самом деле вовсе и не собираюсь, она будет так счастлива моему чудесному избавлению, что с радостью примет любого зятя, даже такого, как Реджи. Он хоть и прекрасный человек, но не блещет ни знатностью, ни богатством. По маминым понятиям, я должна выйти либо за дельца-миллионера, либо за герцога с большим личным состоянием. Теперь понимаешь?

— Да, отлично понимаю. Дживс это называет «сыграть на особенностях психологии индивидуума». Но ты уверена, что план сработает?

— Обязательно сработает. Рассмотрим сходную ситуацию. Предположим, в одно прекрасное утро тетя Далия прочтет в газете, что на рассвете тебя расстреляют.

— Исключено. Я в такую рань не встаю.

— Предположим, она все-таки прочтет. Она же здорово расстроится, верно?

— Еще бы! Могу себе представить — она во мне души не чает. Не стану отрицать, что иногда ее манеры кажутся грубоватыми. В детстве она частенько награждала меня подзатыльниками, а когда я вступил в более зрелую пору, не раз советовала мне повесить на шею кирпич и утопиться в пруду за домом. Тем не менее она любит своего Бертрама, и, если услышит, что на рассвете я буду расстрелян, она будет страдать, как от острой зубной боли. Ну и что? При чем здесь это?

— А теперь представь: ей говорят, что произошла ошибка, расстрел грозит не тебе, а кому-то другому. Разве она не обрадуется?

— Да она будет просто плясать от радости.

— Вот именно. И что бы ты ни сделал, ей все будет казаться замечательным. Какую бы глупость ты ни придумал, она придет в восторг. «Делай, как считаешь нужным», — только и скажет она тебе. То же самое почувствует моя мама, когда узнает, что я не выхожу за тебя замуж. Она испытает чувство огромного облегчения.

Я согласился, что облегчение и вправду будет огромным.

— Но ты ведь откроешь ей истинное положение дел через денек-другой? — спросил я: мне было очень важно заручиться гарантиями по этому пункту. Человек, над которым тяготеет объявление о помолвке в «Таймс», не может чувствовать себя в безопасности.

— Ну, скажем, через неделю-другую. В таких делах не следует торопиться.

— Нужно время, чтобы микстура начала действовать?

— В этом вся суть.

— А что требуется от меня? То и дело покрывать тебя страстными поцелуями?

— Нет, это лишнее.

— Как скажешь. Просто я хочу понять свою роль.

— Достаточно периодически бросать на меня томные взгляды.

— Будет сделано. Что ж, ужасно рад за тебя и Селедку, или, как ты предпочитаешь его называть, Реджи. Если и есть на свете человек, с кем мне хотелось бы видеть тебя у алтаря, так это он.

— Ты очень мужественно принял эту новость.

— Ладно, чего уж там.

— Я тебя ужасно люблю, Берти.

— Я тебя тоже.

— Но ведь я не могу выйти замуж за всех, верно?

— И не пытайся. Что ж, теперь, когда все прояснилось, я, пожалуй, пойду доложусь о прибытии тете Далии.

— А который час?

— Почти пять.

— Господи, мне надо бежать. Я сегодня за хозяйку во время чая.

— Ты? А где тетя Далия?

— Уехала. Когда она вчера вечером вернулась из Лондона, ее ждала телеграмма из школы — ее сын, Бонзо, заболел. Она попросила меня побыть за хозяйку до ее возвращения, но мне придется уехать на несколько дней, нужно срочно встретиться с мамой. С тех пор как она прочла это объявление в «Таймс», она бомбардирует меня телеграммами с просьбой приехать и сесть за стол переговоров. Что значит «имбецил»?

— Не знаю. А что?

— Именно так она называет тебя в последней из них. Цитирую: «Не могу понять, как тебе пришло в голову выйти за этого имбецила». Конец цитаты. Думаю, это слово означает примерно то же, что и «дебил» — так она охарактеризовала тебя в предшествующем послании.

— Звучит обнадеживающе.

— Да, все идет как нельзя лучше. После тебя Реджи пройдет на ура, как освежающий фруктовый десерт. Она встретит его с распростертыми объятиями.

И с прощальным воинственным воплем она чесанула в сторону дома со скоростью двадцать миль в час, не меньше. Я проследовал за ней, правда, в более медленном темпе, потому что наш разговор дал мне обильную пищу для размышлений.

Я пытался понять, в силу какого каприза природы в сердце юной Уикем возникло столь сильное чувство к моему другу Селедке. В самом деле, обратимся к фактам. Ведь при ее привлекательности — действительно наивысшего класса — у нее от женихов просто отбоя нет. Она много лет упорно отказывала всем претендентам, поэтому в конце концов сложилось мнение, что удовлетворить ее высоким требованиям сможет лишь некий экстра-суперпоклонник, заветный приз сорвет лишь сказочный принц, совершенство во всех отношениях. А она взяла и выбрала Селедку.

Только не подумайте, будто я что-то имею против старины Сельдинга. Он, что называется, соль земли. Но что касается внешности, в нем нет ничего сногсшибательного. Он с ранней юности увлекался боксом, и отсюда это изуродованное ухо, про которое я говорил тете Далии, вдобавок неведомая мне рука свернула ему нос несколько в сторону. Короче говоря, я бы никому не посоветовал ставить на него на конкурсе красоты, даже если его единственными соперниками будут Борис Карлофф, Кинг-Конг и Богач Поссер из «Трутней».

Но не будем забывать, что внешность — далеко не все. За изуродованным ухом может скрываться золотое сердце, а у Селедки сердце действительно золотое, причем золото это самой высокой пробы. Да и ум играет в таких делах не последнюю роль. Чтобы удержаться на редакторском месте в солидном лондонском еженедельнике, нужно обладать изрядным запасом серого вещества, и ни одна девушка не может этого не оценить. И следует учесть, что претенденты, которых Роберта все эти годы отвергала, относились по большей части к подвиду охотников и рыболовов: буркнув «Чего?» и похлопав себя по ляжке арапником, они считают культурную программу законченной. На этом фоне Селедка, несомненно, блистал прелестью новизны.

Но при всем при этом ситуация, как я уже говорил, давала пищу для размышлений, и, направляясь в сторону дома, я пребывал в состоянии глубокой задумчивости — вряд ли хоть один букмекер принял бы ставку даже из расчета один к тридцати на то, что я не влеплюсь во что-нибудь лбом по дороге. И я вскорости влепился. Я мог налететь на дерево, на куст или на садовую скамейку. Но судьбе было угодно, чтобы я налетел на Обри Апджона. Не успел я повернуть за угол дома, как врезался в него на всем ходу. Я обхватил его за шею, его руки обвили мою талию, и чуть не целую минуту мы, слившись в страстном объятии, топтались взад-вперед. Но вот пелена тумана спала с моих глаз, и я увидел, с кем я вальсирую. Разглядев его «во всей целостности и полноте», как любит выражаться Дживс, я был поражен, до чего же он изменился со времени наших встреч в его кабинете в Малверн-Хаусе, Брамли-он-Си, когда с замирающим сердцем я наблюдал, как он достает бамбуковую трость и делает несколько пробных взмахов для разминки мышц плечевого пояса. В тот период нашего знакомства он мне запомнился как статный пожилой джентльмен — ростом под потолок, глаза горят, из ноздрей пламя пышет. Теперь он скукожился до низкорослого старикашки, я мог бы одной левой сбить его с ног.

Чего я, разумеется, делать не стал. Но от моего прежнего трепета не осталось и следа. Неужели мне казалось когда-то, что сей представитель семейства членистоногих может одним лишь взглядом остановить мчащийся поезд?

Думаю, дело в том, что с тех пор он отрастил усы. Пятнадцать лет назад, в эпоху Малверн-Хауса, именно широкая голая верхняя губа вселяла леденящий ужас в наши детские души; это было совершенно невыносимое зрелище, особенно когда он ею подергивал. Не скажу, чтобы усы смягчили его лицо, но они, во всяком случае, скрыли какую-то его часть, что уже хорошо. В результате, вместо того чтобы, как я предполагал, оцепенеть от страха при встрече, я повел себя с ним очень непринужденно и светски — возможно, даже чересчур.

— А, здравствуйте, Апджон, — сказал я. — Как поживаете?

— Вы кто? — спросил он.

— Я — Вустер.

— Ах, Вустер, — сказал он, и в голосе его послышалось разочарование, словно он надеялся, что на моем месте окажется кто-то другой, и, разумеется, его можно понять. Не сомневаюсь, он, как и я, все эти годы утешался мыслью, что больше мы никогда не встретимся и что, какие бы каверзы ни уготовила ему судьба, уж от Бертрама-то он навсегда избавился. Могу себе представить, какой шок испытал этот старый болван, когда я вдруг выскочил из небытия, как черт из табакерки.

— Давненько не видались, — сказал я.

— Да, — мрачно подтвердил он, явно показывая, что, будь его воля, мы бы не увиделись до Страшного суда. В результате разговор увял, и, пока мы шли по газону к чайному столу, наш диалог даже с большой натяжкой трудно было бы назвать пиром мысли и духа. Разве что я заметил: «Отличный сегодня денек, а?» — а он в ответ вроде как хрюкнул.

Когда мы добрели до кормушки, то застали там одну лишь Бобби. Уилберт и Филлис остались на Тенистой поляне, а миссис Артроуз, как объяснила нам Бобби, обычно в это время трудится над новым морозпокожным романом и редко спускается к чаю. Мы уселись за стол и только поднесли к губам чашки, как из дома вышел дворецкий с блюдом фруктов и направился в нашу сторону.

Я называю его дворецким за неимением более подходящего слова. Одет он был как дворецкий и вел себя как дворецкий, но с точки зрения исконного и истинного смысла слова дворецким не был.

Это был сэр Родерик Глоссоп.

Глава 4

В клубе «Трутни» и во многих других местах, где мне случается бывать, вы нередко можете услышать рассказы о самообладании и хладнокровии, присущим Бертраму Вустеру, — все единодушно сходятся на том, что я весьма щедро наделен этими чертами характера. Думаю, многие считают меня суперменом со стальными канатами вместо нервов, вроде тех, про которых пишут в книжках, и я не стану опровергать это мнение. Но и в моей броне можно пробить брешь, для этого достаточно выпустить на лужайку всемирно известных психиатров, наряженных дворецкими.

Я не мог ошибиться, предположив, что именно сэр Родерик Глоссоп поставил на стол фрукты и теперь семенил по лужайке обратно к дому. Только один человек в мире может похвастаться таким огромным лысым черепом и такими кустистыми бровями. Сказать, что я не был потрясен, значило бы ввести в заблуждение мировую общественность. Внезапное появление призрака заставило меня вздрогнуть, а всем известно, что случается, когда человек вздрагивает, держа в руках полную чашку чая. Содержимое чашки выплеснулось прямо на брюки магистра гуманитарных наук Обри Апджона, значительно их увлажнив. Я не слишком погрешу против истины, если скажу, что чай составлял теперь более существенную часть его наряда, нежели сами брюки.

Было видно, что он принял это обстоятельство очень близко к сердцу, поэтому меня удивило, что бедолага ограничился лишь безобидным междометием. По-видимому, людям, занимающим видное общественное положение, приходится быть сдержанными в выражениях. Если они начнут чертыхаться и изрыгать проклятия, это может произвести неблагоприятное впечатление, такое удовольствие могут позволить себе только рядовые граждане.

Впрочем, порой все понятно без слов. Во взгляде, которым он меня одарил, я прочел не менее сотни непечатных эпитетов. Так скорый на руку помощник капитана грузового парохода глядит на проштрафившегося матроса.

— Вижу, вы не изменились с тех пор, как покинули Малверн-Хаус, — сказал он с раздражением, вытирая брюки носовым платком. — Растяпа Вустер — так мы его всегда звали, — продолжал он, обращаясь к Бобби и явно рассчитывая на ее сочувствие. — Простейшего дела не мог сделать, даже такого, как взять в руки чашку с чаем, он постоянно сеял вокруг себя хаос и разрушение. У нас в Малверн-Хаусе так и говорили: если в комнате, где находится Вустер, стоит хотя бы один стул, он его обязательно опрокинет. Каков человек в детстве, таков он и в старости.

— Ради бога, извините, — сказал я.

— Что толку от ваших извинений? Испортили мне новые брюки. Разве выведешь пятна чая с белой фланели. Впрочем, будем надеяться на лучшее.

Не знаю, правильно ли я поступил, похлопав его по плечу и воскликнув: «Вот она — истинно британская стойкость!» Скорее всего нет, потому что мое восклицание его не утешило. Он еще раз свирепо на меня глянул и большими шагами направился к дому, распространяя вокруг себя аромат чая.

— Знаешь что, Берти, — сказала Бобби, задумчиво провожая его взглядом. — По-моему, Апджон не возьмет тебя на экскурсию вместе с остальными мальчиками. Боюсь, ты в этом году не получишь от него подарка на Рождество, и не рассчитывай, что сегодня вечером он придет в спальню заботливо поправить тебе одеяло.

Властным взмахом руки я опрокинул молочник.

— К черту Апджона, к черту его подарки и экскурсии. С какой стати папаша Глоссоп вырядился дворецким?

— Я так и знала, что ты спросишь. Я и сама собиралась тебе потом рассказать.

— Расскажи сейчас.

— Видишь ли, это была его идея.

Я сурово взглянул на нее. Бертрам Вустер ничего не имеет против, если кто-то слегка привирает, желая сделать рассказ более занимательным, но слушать бред буйнопомешанного — благодарю покорно.

— Его идея?

— Да.

— Ты думаешь, я поверю, будто в одно прекрасное утро сэр Родерик Глоссоп проснулся, посмотрел на себя в зеркало, решил, что он сегодня бледнее обычного, и сказал себе: «Пожалуй, мне нужна небольшая встряска. Не пойти ли мне в дворецкие?»

— Ну, не так, конечно… Не знаю даже, с чего начать.

— Начни сначала. Смелее, Б. Уикем, нечего ходить вокруг да около. — И я с вызывающим видом положил себе на тарелку кусок пирога.

Мой непреклонный тон явно задел ее за живое и раздул пламя, всегда тлеющее в этой багряноголовой угрозе общественному спокойствию, ибо она недовольно нахмурилась и сказала, чтобы я ради всего святого перестал пялиться на нее, как дохлая камбала.

— У меня есть полное право пялиться на тебя, как дохлая камбала, — холодно отвечал я, — и я буду пялиться столько, сколько сочту нужным. Я нахожусь в состоянии сильного нервного стресса. Если в дело замешана ты, жизнь сразу же превращается в ад, и я полагаю, что вправе требовать объяснений. Итак, я жду.

— Погоди, дай мне собраться с мыслями.

Она задумалась и после непродолжительного перерыва, за время которого я доел кусок пирога, начала свой рассказ.

— Пожалуй, я начну с Апджона, потому что это он во всем виноват. Понимаешь, он вбил себе в голову, что Филлис должна выйти замуж за Уилберта Артроуза.

— Ты говоришь «вбил себе в голову»…

— Вот именно: «вбил себе в голову». А когда такой человек что-то вобьет себе в голову, другим лишь остается уступить, особенно если речь идет о такой рохле, как Филлис, которая слова не скажет папочке поперек.

— Что, совсем нет своей воли?

— Ни капли. Вот для примера: пару дней назад он возил ее в Бирмингем на представление «Чайки» Чехова, решил, что это полезно для общего развития. Хотела бы я поглядеть на того, кто заставит меня пойти на «Чайку», но Филлис только кивнула и сказала: «Хорошо, папа». Даже не попыталась возразить. Теперь видишь, сколько у нее собственной воли.

Да, это уж, признаюсь. Ее рассказ произвел на меня сильное впечатление. Я знаю, что такое чеховская «Чайка». Тетя Агата как-то попросила меня сводить ее сына Тоса на представление в «Олд Вик», и должен сказать, что необходимость напряженно следить за абсурдными действиями героев по имени Заречная и Медведенко и при этом постоянно быть начеку, чтобы вовремя пресечь попытки Тоса улизнуть из зала на волю, сделала мои страдания просто невыносимыми. Так что после рассказа Бобби я уже ни секунды не сомневался в том, что Филлис Миллс принадлежит к той категории девиц, чье жизненное кредо — «Папа лучше знает». Уилберту достаточно будет сделать предложение, и она поставит свою подпись там, где помечено галочкой, потому что так хочет Апджон.

— Твоя тетя просто в ужасе.

— Так она против?

— Еще бы она была не против! Ты же часто бываешь в Нью-Йорке и наверняка наслышан об этом Уилле Артроузе.

— Да, до меня дошли слухи о его выходках. Он известен там как плейбой.

— Твоя тетка считает, что он просто чокнутый.

— По-моему, у всех этих ребят мозги набекрень. Что ж, теперь понятно, почему она против этого брака. Но, — сказал я, как всегда безошибочно выделяя суть вопроса, — это никак не объясняет присутствие папаши Глоссопа в доме моей тети.

— Очень даже объясняет. Она пригласила его наблюдать за Уилбертом.

Я опять перестал что-либо понимать.

— То есть следить за ним? Не спускать с него глаз? Но какой в этом толк?

Она нетерпеливо фыркнула.

— Он должен наблюдать за ним как врач. Ты знаешь, как работают психиатры. Внимательно следят за поведением пациентов. Вступают с ними в беседы. Незаметно проводят разные тесты. И рано или поздно…

— Кажется, понимаю. Рано или поздно он ляпнет что-то вроде того, что он чайник или папа римский, и тогда его упекут куда следует.

— Ну да, он чем-нибудь себя выдаст. Твоя тетя пожаловалась, что она просто в отчаянии, и тут меня озарило — надо пригласить Глоссопа. Ты ведь знаешь, как у меня случаются эти озарения свыше.

— Еще бы. Никогда не забуду историю с грелкой.

— Да, это хороший пример.

— Ха!

— Ты что-то сказал?

— Я сказал: «Ха!»

— Почему ты сказал «Ха!»?

— Потому что, когда я вспоминаю эту кошмарную ночь, мне хочется сказать «Ха!».

Мне показалось, она признала справедливость моих слов. Ненадолго умолкла — видимо, чтобы съесть сандвич с огурцом, — и продолжила свой рассказ:

— Поэтому я сказала твоей тете: «Я знаю, что нужно сделать. Пригласите сюда Глоссопа — и пускай он понаблюдает за Уилбертом Артроузом. Тогда вы сможете прийти к Апджону и подложить ему свинью».

Я снова перестал что-либо понимать. Насколько я помню, ни о какой свинье до сих пор речи не было.

— О чем это ты?

— Господи, какой ты бестолковый. «Тащите сюда своего друга Глоссопа, — сказала я, — и пусть он сделает свои выводы. После этого вы сможете сказать Апджону, что сэр Родерик Глоссоп, виднейший психиатр Англии, убежден, что у Уилберта Артроуза не все дома, и спросите его, правда ли, что он хочет выдать свою падчерицу за человека, который в любую минуту может пополнить список обитателей психушки?» Думаю, после этого даже у Апджона не хватит наглости настаивать на этом браке. Или ты так не считаешь?

Я тщательно взвесил ее слова.

— Пожалуй, ты права, — сказал я. — Вполне возможно, что и Апджону не чужды человеческие чувства, хотя я ни разу не имел возможности в этом убедиться, когда находился in statu pupillari[66]. Хорошо, теперь мне понятно, зачем Глоссоп приехал в Бринкли-Корт. Но почему он выступает в роли дворецкого?

— Я же тебе объяснила — это была его идея. Он сказал, что при его всемирной известности, если он объявится здесь под своим именем, это может вызвать подозрения миссис Артроуз.

— А, понимаю. Она заметит, что он наблюдает за Уилбертом, и задумается, с какой это стати…

— …и быстро смекнет, что к чему…

— …и завопит: «Какого черта все это значит?..»

— Вот именно. Ты приезжаешь погостить, а хозяйка приглашает психиатра проверить, здоров ли твой обожаемый сыночек. Какой матери такое понравится?

— Если же она заметит, что за ее сыном наблюдает дворецкий, она просто подумает: «Какой внимательный дворецкий!» Очень разумно. Поскольку дядя Том надеется заключить важную сделку с Хомером Артроузом, ни в коем случае не следует ее раздражать. Она закатит скандал Хомеру, Хомер взбеленится и скажет: «После того, что произошло, Траверс, я прекращаю переговоры», и дядя Том упустит выгодное дельце. Кстати, а в чем, собственно, оно состоит? Тетя Далия тебе рассказывала?

— Рассказывала, да я не стала вникать. Что-то насчет земли, которой где-то владеет твой дядя, а мистер Артроуз хочет ее купить и понастроить отелей и еще чего-то. Впрочем, не в том суть. Главное в том, что нам надлежит умасливать всех представителей семейства Артроуз в доме, чего бы нам это ни стоило, на этом мы должны сосредоточиться. И — никому ни слова.

— Можешь быть спокойна. Бертрам Вустер не болтун. Он умеет держать язык за зубами. Но почему вы так уверены, что Уилберт Артроуз тронутый? Мне он показался совершенно нормальным.

— А ты что, его видел?

— Мельком. На Тенистой поляне, он читал стихи этой барышне Миллс.

Мое сообщение произвело на нее сильное впечатление.

— Читал стихи? Читал стихи Филлис?

— Именно так. Странное занятие для такого типа. Комические куплеты — да. Если бы он исполнял комические куплеты, я бы еще мог это понять. Но он сыпал виршами из книжек вроде тех, что переплетают в мягкую красную кожу и продают во время рождественских праздников. Не берусь присягнуть на Библии, но стихи подозрительно смахивают на рубаи Омара Хайяма.

И снова мои слова произвели на нее неизгладимое впечатление.

— Это нужно прекратить, Берти, прекратить как можно скорее. Нельзя терять ни минуты. Ты должен пойти и положить этому конец. Немедленно.

— Кто, я? Но почему я?

— Потому что за этим тебя сюда и позвали. Разве тетя тебе не сказала? Она хочет, чтобы ты как тень следовал за Уилбертом Артроузом и Филлис. Твоя задача состоит в том, чтобы не дать ему возможности сделать ей предложение.

— Ты хочешь сказать, что я должен повсюду таскаться за ними, вроде частного детектива или полицейского шпика? Мне это не по вкусу.

— Вовсе не обязательно, чтобы тебе было по вкусу, — отрезала Бобби. — Просто делай, что тебе велят.

Глава 5

Всю жизнь я был послушной игрушкой в руках слабого пола и поэтому скрепя сердце пошел и положил конец идиллии на Тенистой поляне, как мне было велено. Но на душе у меня было скверно — мало приятного, когда на тебя смотрят, как на назойливую муху, а именно так воспринимал меня Уилберт Артроуз. К моменту моего появления он уже покончил с художественным словом и, взяв Филлис за руку, по всей видимости, говорил ей — или собирался сказать — нечто очень личное и интимное. Услышав мое бодрое «Эй, там», он обернулся, поспешно выпустил из рук девичью лапку и метнул на меня взгляд, очень похожий на тот, которым недавно одарил меня Обри Апджон. Он пробормотал себе под нос, что кто-то — я не расслышал, кто именно, — по-видимому, нанялся сюда сторожем.

— Это опять вы? — сказал он.

Увы, это был опять я. Отрицать это было бы бесполезно.

— Не знаете, чем себя занять? — сказал он. — Почему бы вам не посидеть где-нибудь и не почитать хорошую книжку?

Я объяснил, что просто заскочил сказать, что на лужайке возле дома уже накрыт чай.

— О господи! — взволнованно пискнула Филлис. — Мне надо бежать. Папа не любит, когда я опаздываю к чаю. Он считает, что это невежливо по отношению к старшим.

Я видел, что с губ Уилберта Артроуза готовы сорваться слова о том, куда, по его мнению, мог бы пойти ее папа вместе со своими взглядами на вежливость по отношению к старшим, но огромным усилием воли он заставил себя сдержаться.

— Пойду погуляю с Крошкой, — сказал он и свистнул собаке, которая обнюхивала мои ноги, наслаждаясь изысканным ароматом Вустеров.

— Так вы не идете пить чай?

— Нет.

— Сегодня горячие булочки.

В ответ он лишь возмущенно фыркнул и широко зашагал прочь в сопровождении низкобрюхого пса, оставив меня с ощущением, что и от него мне вряд ли грозит подарок на Святки. Весь его вид красноречиво свидетельствовал, что мне не удалось расширить круг моих друзей. С таксами у меня никогда не бывает проблем, но попытка подружиться с Уилбертом Артроузом с треском провалилась.

Когда мы с Филлис пришли на лужайку, то, к нашему удивлению, застали за столом только Бобби.

— А где папа? — спросила Филлис.

— Он неожиданно решил уехать в Лондон, — ответила Бобби.

— В Лондон?

— Во всяком случае, так он сказал.

— Но что случилось?

— Понятия не имею.

— Пойду поговорю с ним, — сказала Филлис и упорхнула прочь.

Бобби на минуту задумалась.

— Знаешь, что мне кажется, Берти?

— Что?

— Когда Апджон ушел из-за стола, он был просто в ярости, при этом в руках у него был свежий номер «Рецензий по четвергам». Видимо, прислали с дневной почтой. Он наверняка прочел отзыв Реджи на его книгу.

Вполне правдоподобно. Среди моих знакомых немало писателей (Боко Фиттлуорт — первое имя, которое приходит на ум), и все они неизменно дрожат от ярости, когда читают разгромные отзывы на свои опусы.

— Так ты знаешь про Селедкину статью?

— Да, Реджи мне как-то ее показывал.

— Насколько я понял, очень язвительная штука. Но это не повод мчаться в Лондон.

— Вероятно, Апджон решил узнать у главного редактора, кто написал заметку, и наказать автора хлыстом на ступеньках клуба. Но, разумеется, ему никто ничего не скажет, а так как статья без подписи… А, добрый день, миссис Артроуз.

Последние слова были обращены к высокой тощей даме с хищным ястребиным лицом, похожей, по моим представлениям, на Шерлока Холмса. На носу у нее темнело чернильное пятно — результат работы над остросюжетным романом. Совершенно невозможно написать остросюжетный роман и при этом не испачкать нос чернилами. Спросите у Агаты Кристи или у кого хотите.

— Закончила очередную главу и решила прерваться и выпить чашку чая, — сказала романистка. — Перерабатывать тоже не годится.

— Совершенно верно. Всегда лучше уйти, пока счет в твою пользу. Это племянник миссис Траверс — Берти Вустер, — сказала Бобби, как мне показалось, извиняющимся тоном. Один из многочисленных недостатков Роберты Уикем состоит в том, что когда она представляет меня людям, то делает это с таким видом, словно знакомство со мной — позорный факт ее биографии, о котором она предпочла бы умолчать. — Берти большой ваш поклонник, — добавила она, и совершено напрасно, поскольку Артроузиха тотчас же встрепенулась, как старая полковая кляча, заслышавшая звук кавалерийской трубы.

— Вот как?

— Нет больше удовольствия, чем устроиться на весь вечер в кресле с одной из ваших замечательных книг, — сказал я, надеясь, что она не станет допытываться, какая из ее книг мне особенно нравится.

— Когда я сказала ему, что вы здесь, он просто прыгал от радости.

— Приятно слышать. Я всегда рада знакомству с читателями. А какая из моих книг вам особенно нравится?

Не успел я промычать: «Ну… э-э-э…», одновременно обдумывая — впрочем, без особой надежды на успех, — удовлетворит ли ее такой ответ, как «все без исключения», как появился папаша Глоссоп, неся на подносе телеграмму для Бобби. Скорее всего от ее матери, где она сообщает новые эпитеты, которыми забыла наделить меня в своих предыдущих посланиях. А может быть, еще раз подтверждает свое прежнее убеждение в том, что я имбецил, и теперь, когда я достаточно поразмыслил, это скорее всего означает «простофиля» или «тупица».

— Спасибо, Макпалтус, — сказала Бобби и взяла телеграмму.

Слава богу, что на этот раз в руках у меня не было чашки с чаем, потому что, когда я услышал, как она назвала сэра Родерика, я опять непроизвольно вздрогнул, и, будь упомянутая чашка у меня в руках, я бы, подобно идущему по полю сеятелю, расплескал ее содержимое во все стороны. А так я ограничился тем, что метнул сандвич с огурцом в воздух.

— Ох, извините, — сказал я, когда сандвич просвистел всего в дюйме от виска Артроузихи.

Можно было не сомневаться, что Бобби тотчас же вмешается в разговор. Эта барышня просто не в состоянии удержаться от комментариев.

— Простите его, пожалуйста, — сказала она. — Мне следовало вас предупредить: Берти готовится выступать в соревнованиях по метанию сандвичей с огурцом на следующих Олимпийских играх. Так что ему надо постоянно тренироваться.

Мамаша Артроуз задумчиво наморщила лоб — казалось, она не вполне удовлетворена объяснением Бобби. Но из дальнейших слов стало понятно, что ее не столько интересуют мои недавние действия, сколько поведение Макпалтуса. Она проводила его пристальным взглядом и, когда он скрылся из виду, спросила:

— Этот дворецкий миссис Траверс. Вы не знаете, мисс Уикем, где она его нашла?

— Как обычно — в ближайшем зоомагазине.

— Он представил рекомендации?

— Да, разумеется. Он много лет проработал у сэра Родерика Глоссопа, знаменитого психиатра. Миссис Траверс мне говорила, что сэр Родерик дал ему превосходнейшие рекомендации, они на нее произвели очень сильное впечатление.

Мамаша Артроуз презрительно хмыкнула:

— Рекомендации можно подделать.

— Боже милостивый! С чего это у вас такие мысли?

— Что-то мне в нем не нравится. У него лицо преступника.

— Ну, знаете, то же самое можно сказать и о Берти.

— Думаю, нужно предупредить миссис Траверс. В моем романе «Чернее ночи» дворецкий оказался членом шайки грабителей, он специально нанялся на службу, чтобы помочь своим сообщникам проникнуть в дом. У них это называется «козырной валет в прикупе». Подозреваю, что Макпалтус здесь с той же целью, хотя, разумеется, он может действовать и в одиночку. В одном я уверена твердо: он — не настоящий дворецкий.

— Но какие у вас основания так думать? — спросил я, утирая носовым платком внезапно вспотевший лоб. Этот разговор мне совсем не нравился. Стоит Артроузихе усомниться в том, что сэр Родерик Глоссоп настоящий дворецкий, как все пойдет прахом. Она начнет разнюхивать и наводить справки, и не успеешь оглянуться, как докопается до правды. И тогда дяде Тому придется распрощаться с мыслью о легких деньжатах, которые он рассчитывал заграбастать. Сколько я его знаю, всякий раз, когда ему не удается наложить лапу на проплывающую поблизости наличность, он впадает в глубокое уныние. Дело не в том, что он такой жадный. Просто он бескорыстно любит денежки.

Видно было, что мой вопрос ее обрадовал.

— Я вам скажу, какие у меня основания так думать. Его непрофессионализм выдает его на каждом шагу. Например, сегодня утром я видела, как он пустился в долгую беседу с Уилбертом. Настоящий дворецкий так никогда бы не поступил. Он счел бы это слишком большой вольностью.

— Совсем не обязательно, — решительно возразил я. — Позволю себе не согласиться с вашим тезисом, если я правильно понимаю значение слова «тезис». Я провел много счастливейших часов в беседах с дворецкими, и почти во всех случаях они сами вступали со мной в разговор. Они приходили ко мне и часами рассказывали о своем ревматизме. Я не нахожу в Макпалтусе ничего подозрительного.

— Это оттого, что вы не изучали криминалистику, а я изучала. У меня наметанный глаз, и моя интуиция меня ни разу не подвела. Этот человек явно замыслил недоброе.

Я видел, что Бобби начинает тихо закипать, но она взяла себя в руки и не позволила пару вырваться. Следует заметить, что Бобби с большой любовью относится к Т. Портарлингтону Траверсу, ведь тот как две капли воды похож на ее жесткошерстного терьера, который сейчас машет хвостиком на небесах, но прежде был для нее дороже всех на свете, и, видимо, ради его светлой памяти Бобби готова ни в чем не перечить Артроузихе и обращаться с ней как с посылкой, на которой написано: «Осторожно, стекло». Она заворковала, словно лесная горлица, которая обращается к другой лесной горлице с тайной надеждой стрельнуть у нее несколько фунтов.

— А вы не думаете, миссис Артроуз, что все это лишь плод вашего воображения? Ведь у вас такое богатое воображение. Берти на днях говорил, что он просто не понимает, как вам такое удается. Я имею в виду, создавать все эти удивительные образы. Верно, Берти?

— Точно. Мои слова.

— А когда у человека богатое воображение, он не может не воображать. Правда, Берти?

— Да, это чертовски трудно.

Но ее медоточивые речи ни к чему не привели. Артроузиха уперлась, как валаамова ослица, о которой вы, несомненно, слышали.

— Никакое это не воображение, я уверена, дворецкий что-то замышляет, — с раздражением сказала она. — И мне кажется, нетрудно догадаться, что именно. Разве вы забыли, что у мистера Траверса одна из лучших коллекций старинного серебра в Англии?

Это правда. Видимо, в силу какого-то изъяна в одном из полушарий мозга дядя Том начал собирать старинное серебро, когда я еще под стол пешком ходил. Думаю, что содержимое комнаты на нижнем этаже, где он держит свои сокровища, потянет на кругленькую сумму. Я хорошо знаком с его коллекцией не только потому, что мне часами приходилось слушать его разглагольствования о канделябрах, лиственных орнаментах, горельефах в виде венков и романских орнаментах в виде овалов; к этой коллекции я имею, можно сказать, личное отношение, поскольку однажды украл для нее сливочник восемнадцатого века в виде коровы. (Это длинная история. Сейчас нет времени рассказывать. Можете прочитать о ней в архивах.)

— Миссис Траверс на днях показывала коллекцию Уилли, и она произвела на него неизгладимое впечатление. Уилли ведь сам собирает старинное серебро.

С каждой минутой я все больше терялся, пытаясь составить себе представление об У. Артроузе. Характер, не поддающийся классификации, в жизни не встречал ничего подобного. Сначала поэтические экзерсисы, теперь вот старинное серебро. Я всегда считал, что плейбоям все до лампочки, кроме блондинок и выпивки. Это лишний раз доказывает, что половина человечества не знает, как живут остальные три четверти.

— Он сказал, что в коллекции мистера Траверса есть экспонаты, за которые он готов продать душу дьяволу. Особенно ему нравится сливочник восемнадцатого века в виде коровы. Так что внимательно следите за дворецким. Уж я-то точно с него глаз не спущу. Что ж, — сказала Артроузиха и поднялась из-за стола. — Пора возвращаться в рудники. Всегда стараюсь набросать новую главу до конца рабочего дня.

Она резвым аллюром унеслась в сторону дома, и за столом воцарилась тишина.

— Ну и ну, — наконец выдохнула Бобби, и я согласился, что ничего другого в данной ситуации не скажешь.

— Нужно срочно отослать Глоссопа, — сказал я.

— Но каким образом? Решать тете, а она уехала.

— Тогда я сам отсюда смотаюсь. В здешнем оркестре чересчур громко звучит тема гибельного рока. Бринкли-Корт, некогда мирный загородный дом, превратился в мрачную обитель из новелл Эдгара Аллана По — просто мурашки по коже. Так что я уезжаю.

— Ты не имеешь права сбежать до возвращения тети. Должен же кто-то остаться за хозяина или за хозяйку, а мне просто необходимо уехать завтра домой, надо поговорить с мамой. Тебе остается только стиснуть зубы и терпеть.

— А на сильнейший нервный стресс, который я при этом испытаю, тебе, разумеется, наплевать?

— Абсолютно. Только пойдет тебе на пользу. Раскрывает поры.

Я бы наверняка сказал ей в ответ что-нибудь убийственное, если бы нашелся, что сказать, но, поскольку ничего в голову не пришло, я ничего и не сказал.

— А где остановилась тетя Далия? — спросил я.

— Отель «Ройял», Истбурн. А что?

— А то, — сказал я и взял еще один сандвич с огурцом, — что завтра же непременно позвоню ей с утра и расскажу, что творится в этом бедламе.

Глава 6

Не помню уж, с чего тогда зашел разговор, но Дживс однажды заметил, что «сон животворящий распутает клубок дневных забот». «Бальзам больной души» — так он тогда выразился. В том смысле, если я правильно понял, что, когда дела идут из рук вон, жизнь может снова показаться сносной после восьмичасовой отключки.

По-моему, все это чепуха на постном масле. Мне сон редко помогает, не помог и на этот раз. Я отправился на покой с самыми мрачными предчувствиями, но когда я, выражаясь высоким стилем, открыл глаза навстречу новому дню, то ситуация, сложившаяся в Бринкли-Корте, показалась мне еще более безнадежной. Кто знает, спрашивал я себя за завтраком, отставив в сторону почти не тронутое яйцо всмятку, что сумела раскопать мамаша Артроуз? И кто может поручиться, что в самом скором времени Уилберт не почувствует, что сыт по горло моей назойливостью, и просто не накостыляет мне по шее? Уже сейчас весь его вид выдает человека, которого тошнит от общества Бертрама Вустера и который, в случае если последний снова вздумает мозолить ему глаза, вынужден будет принять решительные и адекватные меры.

Погруженный в столь невеселые мысли, я во время обеда ел без всякого аппетита, хотя Анатоль в который раз превзошел самого себя. Я вздрагивал всякий раз, как Артроузиха бросала подозрительный взгляд на папашу Глоссопа, суетившегося у буфетной стойки, а уж от долгих влюбленных взглядов, которыми ее сын Уилберт одарял Филлис, у меня просто мороз пробегал по коже. После обеда он скорее всего пригласит барышню прогуляться с ним на Тенистую поляну, и напрасно надеяться, что он не испытает раздражения или даже глубокой обиды, когда я снова составлю им компанию.

К счастью, когда мы поднялись из-за стола, Филлис сказала, что пойдет к себе печатать речь для папочки, и я ненадолго успокоился — во всяком случае, по этому поводу. Даже нью-йоркский плейбой, привыкший с пеленок гоняться за блондинками, вряд ли решится последовать за ней и строить куры в ее комнате.

Видимо, осознав, что ничего конструктивного в этом направлении ему сейчас предпринять не удастся, он задумчиво объявил, что пойдет прогуляться с Крошкой. Это, как я понял, был его излюбленный способ смягчать горечь разочарования, и весьма удачный, должен заметить, с точки зрения пса, которому необходимы движение и смена впечатлений. Они тотчас же отправились в путь и вскоре скрылись из глаз: пес — резвясь и играя, он — правда, не резвясь, но то и дело нервно рассекая тростью воздух с видом сильного возбуждения; а я, решив, что это будет самым уместным при данных обстоятельствах, выбрал в библиотеке тетушки Далии один из романов мамаши Артроуз и устроился в шезлонге на лужайке. И, несомненно, получил бы от чтения массу удовольствия, ибо миссис Артроуз прекрасно владеет пером, если бы меня не разморило от жары и я не погрузился в сладкий послеобеденный сон на середине второй главы.

Когда я проснулся и проверил, не распутался ли за это время клубок дневных забот — а он, увы, не распутался, — меня позвали к телефону. Я поспешил к аппарату и услышал на другом конце провода громовые раскаты голоса тетушки Далии:

— Берти?

— Он самый.

— Какого дьявола ты так долго тащишься к телефону? Уже целый час я прижимаю к уху эту чертову трубку.

— Извините, я летел как ветер, просто я был в саду, когда вы позвонили.

— Небось дрых после обеда?

— Не исключено, что на минутку прикрыл глаза.

— У тебя по-прежнему одно обжорство на уме.

— Я всегда полагал, что в это время суток принято подкреплять себя некоторым количеством пищи, — сухо сказал я. — Как Бонзо?

— Лучше.

— А что с ним?

— Корь, но сейчас он уже вне опасности. Слушай, что у вас там стряслось? Почему ты просил меня позвонить? Захотелось услышать голос любимой тетушки?

— Я всегда рад слышать голос любимой тетушки, но на этот раз у меня более серьезные и веские причины. Думаю, вы должны знать о тайных силах, угрожающих вашему дому.

— Что еще за тайные силы?

— Во-первых, мамаша Артроуз. Развернула бурную деятельность. Она подозревает.

— Что подозревает?

— Папашу Глоссопа. Говорит, ей не нравится его лицо.

— На себя бы посмотрела!

— Она думает, он не настоящий дворецкий.

Тут у меня чуть не лопнула барабанная перепонка, и я заключил, что тетушка весело рассмеялась в ответ.

— Ну и пусть думает.

— Вас это не тревожит?

— Нисколько. А что она может сделать? Все равно Глоссоп через неделю уедет. Он сказал, что за неделю составит мнение относительно Уилберта. Так что Адела Артроуз меня совершенно не тревожит.

— Ну ладно, вам виднее, но мне кажется, она может что-нибудь выкинуть.

— Не выкинет. Что еще?

— Проблема «Уилберт Артроуз — Филлис Миллс».

— А, это другое дело. Это действительно важно. Бобби тебе сказала, что ты должен прилепиться к нему, как…

— Верная жена? «И прилепится жена к мужу своему…»

— Я хотела сказать, как лейкопластырь, но пусть будет по-твоему. Она объяснила тебе, в чем дело?

— Да, и именно этот вопрос я и хотел провентилировать.

— Хотел что?

— Провентилировать.

— Что ж, давай вентилируй.

Поскольку я достаточно долго анализировал эту проблему, мобилизовав всю мощь свойственного Вустерам интеллекта, мне не составило ни малейшего труда изложить вопрос по пунктам. Поэтому я заговорил как по писаному:

— Чем больший путь проходим мы по дороге жизни, любимая родственница, тем яснее становится, что мы должны стараться принимать во внимание точку зрения противоположной стороны, в качестве которой в данном случае выступает Уилберт Артроуз. Приходило ли вам когда-либо в голову встать на место Уилберта Артроуза и спросить себя, понравится ли ему, что за ним кто-то постоянно ходит по пятам? Ведь он же не Мэри.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что он не Мэри. Это Мэри нравилось, что за ней все время кто-то таскается.

— Берти, по-моему, ты здорово набрался.

— Ничего подобного.

— Скажи: «На дворе трава, на траве дрова».

Я сказал.

— А теперь скажи: «Корабли лавировали, лавировали, да не вылавировали».

Я легко справился и с кораблями.

— Да нет, ты вроде в порядке, — нехотя признала она. — Тогда почему ты плетешь про какую-то Мэри? Что еще за Мэри?

— Не могу сообщить вам ее фамилию и адрес. Я имею в виду маленькую девочку. «У нашей Мэри есть баран, собаки он верней. В грозу, и в бурю, и в туман баран бредет за ней». Не стану утверждать, что «собаки я верней», но я таскаюсь повсюду, куда бы ни пошел Уилберт, и мне очень интересно знать, чем все это кончится. Ему осточертело мое постоянное присутствие.

— Он тебе об этом сказал?

— Нет, но он бросает на меня злобные взгляды.

— Пусть бросает. Меня ему не запугать.

Я понял, что она не улавливает сути проблемы.

— Разве вы не видите, какими это нам угрожает последствиями?

— Ты, кажется, говорил, что нам угрожают тайные силы?

— И последствия. Я хочу сказать, что, если я не прекращу это лейкопластыревое преследование, рано или поздно он неизбежно решит, что действия убедительнее слов, развернется и влепит мне хорошую плюху. А в этом случае у меня не будет иной альтернативы, как развернуться и влепить плюху ему. У Вустеров есть гордость. А уж если я кого-то двину, так двину.

В знак своего глубокого возмущения тетушка взревела, как пароходная сирена.

— И думать не смей, иначе тебе доставят мое проклятие на дом с курьерской почтой. Затеешь с ним драку, и я вырежу у тебя на груди мои инициалы кухонным ножом. Подставь ему другую щеку, дуралей. Адела Артроуз никогда не простит мне, если мой племянник вздует ее сына. Она побежит к мужу…

— И тогда накроется сделка дяди Тома. Об этом-то я вам и толкую. Если кому-то суждено поколотить Уилберта Артроуза, это должен сделать человек, не имеющий отношения к семье Траверс. Нужно срочно найти замену Бертраму.

— Ты предлагаешь мне нанять частного детектива?

— Теперь их принято называть «агентами». Но я не о них. Вы должны пригласить сюда Селедку. Он возьмет на себя мою работу и будет таскаться за Уилбертом по пятам, а если Уилберт ему врежет и он в ответ врежет Уилберту, это не будет иметь никакого значения, поскольку Селедка — человек посторонний. Да и вряд ли Уилберту придет в голову поднять на него руку, уже один вид Селедки внушает должное почтение — загорелые мускулистые ручищи, как две стальные балки, боксерское ухо.

Она молчала, нетрудно было догадаться, что она обдумывает мои слова «и умом проворным сомненью подвергает так и этак», как выражается в таких случаях Дживс. Когда она вновь заговорила, в ее голосе звучало уважение.

— Знаешь, Берти, бывают минуты — нечасто, конечно, — когда твой интеллект приближается к разуму человека. Отличная мысль! Я и не подумала про Сельдинга. Думаешь, он приедет?

— Только позавчера он мне сам говорил, что мечтает напроситься к тебе в гости. Воспоминания о кулинарных изысках Анатоля все еще свежи в его памяти.

— Пошли ему телеграмму. Можешь позвонить на почту и продиктовать. Подпиши моим именем.

— Будет сделано.

— Скажи, пусть все бросит и приезжает немедленно.

Она дала отбой, и я уже собрался набросать текст телеграммы, как вдруг почувствовал непреодолимое желание немедленно пропустить рюмочку, такое нередко случается с человеком, только что испытавшим сильное облегчение. Или, как выразился бы Дживс, осушить «кубок, льющий теплый юг». Поэтому я нажал кнопку звонка и уселся в кресло. Через некоторое время дверь отворилась, и предо мной предстала округлая фигура с лысым черепом и кустистыми бровями. Я вздрогнул от неожиданности. Забыл, что в нынешних обстоятельствах, если вызываешь дворецкого в Бринкли-Корте, на сцене неизбежно появляется сэр Родерик Глоссоп.

Не так-то легко вступить в беседу с человеком, представляющим собой помесь специалиста по психическим расстройствам с дворецким, особенно если ваши отношения в прошлом были не слишком дружескими, поэтому я растерялся и не знал, с чего начать. Я жаждал промочить горло — как «лань желает к потокам воды», но если вы просите дворецкого принести вам виски с содовой, а он по совместительству еще и знаменитый психиатр, вполне возможно, что он встанет в позу и испепелит вас взглядом. Все зависит от того, какая из двух его ипостасей возобладает в данную минуту. Поэтому я испытал облегчение, увидев, что он мне приветливо улыбается и явно рад возможности поболтать с Бертрамом Вустером. Я решил, что, если держаться подальше от воспоминаний о грелках, все может пройти наилучшим образом.

— Добрый день, мистер Вустер. Рад, что нам наконец представилась возможность поговорить наедине. Но, возможно, мисс Уикем уже успела вам все объяснить? Ага, успела. Тогда все в порядке, и я могу не опасаться, что вы случайно меня выдадите. Вы ведь понимаете, что миссис Артроуз ни в коем случае не должна заподозрить истинной цели моего пребывания в доме.

— Само собой… Молчание и тайна, верно? Если она догадается, что вы наблюдаете за ее сыном, чтобы выяснить, действительно ли у него шариков в голове не хватает, она ведь может обидеться или даже возмутиться до глубины души.

— Совершенно с вами согласен.

— Ну и как, что-то проклюнулось?

— Простите?

— Я про ваши наблюдения. Удалось вам углядеть какие-нибудь признаки того, что он слетел с катушек?

— Если вы подразумеваете, составил ли я уже определенное мнение относительно вменяемости Уилберта Артроуза, я отвечу — нет. Как правило, мне бывает достаточно одной беседы с пациентом, чтобы дать однозначный ответ, но в случае молодого Артроуза я все еще не могу ничего сказать наверняка. С одной стороны, мы знаем его «послужной список».

— Бомбы со зловонным газом?

— Совершенно верно.

— Размахивает «кольтом» в банках.

— Правильно. И другие выходки, которые указывают на психическую неуравновешенность. Вне всякого сомнения, Уилберт Артроуз — личность эксцентрическая.

— Но, по вашему мнению, мерку для смирительной рубашки снимать еще рано?

— Я бы предпочел продолжить наблюдения.

— Дживс упоминал о некоем факте из жизни Уилберта Артроуза, о котором ему кто-то рассказал, когда мы были в Нью-Йорке. Возможно, это могло бы пролить свет.

— Вполне вероятно. А что это за факт?

— Он забыл.

— Жаль. Но возвращаясь к нашему разговору: события его прежней жизни свидетельствуют о глубоко укоренившемся неврозе или даже шизофрении, но в разговоре симптомы этих заболеваний никак не проявляются. Вчера утром я имел с ним весьма продолжительную беседу, и он произвел на меня впечатление очень умного человека. Он интересуется старинным серебром и с восхищением расхваливал сливочник в виде коровы работы восемнадцатого века из коллекции вашего дяди.

— А он не говорил, что он сам — сливочник?

— Нет, разумеется.

— А может, он просто маскируется?

— Простите?

— Я хочу сказать, затаился на время. Хочет усыпить нашу бдительность. А потом, рано или поздно, покажет свое истинное лицо. Эти типы с глубоко укоренившимися неврозами бывают ужасно хитрыми.

Он с неодобрением покачал головой:

— Никогда не следует делать поспешных выводов, мистер Вустер. Мы не должны судить предвзято. Никогда не мешает как следует взвесить факты. Я думаю, вы не забыли, как однажды я поторопился при оценке вашего психического состояния. Эти двадцать три кошки в вашей спальне…

Я густо покраснел. История произошла несколько лет назад, и, на мой взгляд, стоило давно предать ее забвению.

— Но все же потом разъяснилось.

— Совершенно верно. Мне доказали, что я был не прав. Именно поэтому я и говорю, что в случае Уилберта Артроуза не стоит торопиться с выводами. Мне нужны дополнительные факты.

— Чтобы их взвесить?

— Да, если вам угодно, чтобы их взвесить. Но вы звонили, мистер Вустер. Чем могу служить?

— Честно говоря, я хотел виски с содовой, но мне неловко вас беспокоить.

— Дорогой мистер Вустер, вы забываете, что в этом доме я — пусть на время — дворецкий, и, надеюсь, добросовестный дворецкий. Я принесу вам виски немедленно.

Когда он ушел, я задумался: не сказать ли ему о том, что миссис Артроуз тоже занимается взвешиванием фактов о нем самом, и решил, что лучше не стоит. Зачем смущать его душевный покой? Хватит с него и того, что приходится откликаться на такое имя, как Макпалтус. Если навалить еще новых забот, он совсем с лица спадет.

Вернувшись, он принес мне не только кубок, льющий теплый юг, к которому я с благодарностью тут же припал, но и письмо, пришедшее с дневной почтой. Утолив жажду, я взглянул на конверт и увидел, что письмо от Дживса. Я распечатал его без особого интереса, думая, что он просто сообщает мне, что благополучно добрался до места и выражает надежду, что письмо застало меня в таком же добром здравии, в каком оно оставило его самого. Словом, обычная чепуха.

Но оказалось, что далеко не чепуха. Едва пробежав письмо глазами, я невольно охнул, отчего папаша Глоссоп взглянул на меня с интересом.

— Плохие новости, мистер Вустер? Надеюсь, ничего страшного?

— Смотря что считать плохой новостью. Сенсационная новость — уж это точно. Это от Дживса, моего слуги, он сейчас ловит креветок в Херн-Бей, и письмо его проливает ослепительный свет на частную жизнь Уилберта Артроуза.

— В самом деле? Чрезвычайно интересно.

— Начну с того, что, когда Дживс уезжал в отпуск, у нас зашел разговор об У. Артроузе, поскольку тетя Далия сказала мне, что он — один из ее гостей, и мы подробно его обсуждали. Перемывали косточки, как водится. Так вот, перед тем как уйти, Дживс и обронил то важное замечание, о котором я только что упоминал, насчет того, что он что-то слышал про Уилберта, а потом забыл.

«Если вспомню — напишу», — сказал он мне. И, черт меня подери, вспомнил. Знаете, что он пишет в этом послании? Угадайте с трех раз.

— Полагаю, сейчас не время для игры в угадайку.

— Вы правы, хотя я эту игру очень люблю. Так вот, он пишет, что Уилберт Артроуз… Господи, опять забыл это слово, — я заглянул в письмо, — ну да, клептоман. А это означает — на случай, если вы не знакомы с этим термином — субъекта, который крадет все, что подвернется под руку.

— Боже милостивый!

— Я бы даже сказал: «Будь я проклят!»

— Мне и в голову не приходило…

— Я же говорил, что это маскировка. Наверное, они и за границу-то его из-за этого увезли.

— Вне всякого сомнения.

— Не учли, что в Англии тоже есть чего свистнуть, не меньше, чем в Америке. Вы ни о чем сейчас не подумали?

— Разумеется, подумал. О коллекции вашего дяди.

— И я тоже.

— Это сильное искушение для несчастного молодого человека.

— Не уверен, что он так уж несчастен. Готов поспорить, кражи доставляют ему удовольствие.

— Нужно немедленно пойти проверить коллекцию. Может быть, что-то уже пропало.

— Боюсь, что там остались лишь голые стены. Их просто не унесешь.

Нам потребовалось время, чтобы добраться до комнаты, где хранилась коллекция, ибо папаша Глоссоп был скроен скорее с расчетом на устойчивость, чем на скорость, но в конце концов мы туда доплыли, и моим первым чувством, когда я оглядел помещение, было облегчение, потому что вся серебряная рухлядь, казалось, была in statu quo[67]. И только после того, как папаша Глоссоп выдохнул «уфф» и вытер пот со лба после быстрой ходьбы, я обнаружил недостачу.

Сливочник в виде коровы исчез.

Глава 7

Для тех, кому интересно, спешу сообщить, что сливочник представлял собой серебряный сосуд, или кувшинчик, или как там еще называют емкости подобной формы, выполненный почему-то в виде коровы с задранным дугой хвостом и физиономией малолетней преступницы, на которой ясно было написано, что она задумала во время следующей дойки засветить хозяйке копытом промеж глаз. На спине у нее открывалась крышка на петлях, а кончик хвоста касался хребта, образуя что-то вроде ручки, за которую это сооружение надлежало держать при разливании сливок. Для меня всегда оставалось загадкой, как может нравиться подобное уродство, но, по-видимому, в восемнадцатом веке такие сливочники шли на ура, да и в наше время дядя Том от него просто без ума, так же, как и Уилберт — если верить показаниям свидетеля Глоссопа. Ну да о вкусах не спорят.

Впрочем, дело не в том, нравится кому-то это страшилище или нет, а в том, что корова бесследно исчезла, и я уже собирался поставить об этом в известность папашу Глоссопа и выяснить его просвещенное мнение по этому поводу, как в комнату вошла Бобби Уикем. Она уже приготовилась к отъезду и сменила рубашку и шорты на дорожное платье.

— Всем привет, — сказала Бобби. — Как жизнь? Чего это ты такой взъерошенный, Берти? Что стряслось?

— Я скажу тебе, что стряслось, — прямо в лоб брякнул я. — Ты знаешь коровий сливочник дяди Тома?

— Нет. Что это за штука?

— Это такой кувшинчик для сливок, безобразный до ужаса, но чертовски дорогой. Можно без преувеличения сказать, что дядя Том бережет его как зеницу ока. Просто души в нем не чает.

— Ну и на здоровье.

— Оно, конечно, так, только чертова штуковина пропала.

Тишину летнего дня нарушил звук, похожий на гудение шмеля, который пытается выбраться из бутылки. Это зажужжал папаша Глоссоп. Глаза у него округлились, нос начал подергиваться, и можно было легко догадаться, что эта новость подействовала на него как удар по основанию черепа носком, в который предварительно набили мокрый песок.

— Пропала?

— Да.

— Вы в этом уверены?

Я сказал, что уверен, потому что, как вы знаете, так оно и было.

— Может быть, вы просто его не заметили?

— Такую штуку нельзя не заметить.

Он снова зажужжал.

— Но это же ужасно!

— Хуже не придумаешь, согласен.

— Ваш дядя будет страшно огорчен.

— Да он будет реветь от горя как белуга.

— Почему именно как белуга?

— Этого я вам сказать не могу, но то, что заревет, — гарантирую.

По выражению, появившемуся на лице Бобби, пока она слушала наш диалог, можно было догадаться, что от нее ускользает суть разговора. Как будто мы говорим на суахили.

— Ничего не понимаю, — сказала она. — Как это — пропала?

— Ее украли.

— В загородных домах не бывает краж.

— Бывают, если появится Уилберт Артроуз. Он же кле… клеп… ну, как там это называется, — сказал я и протянул ей письмо Дживса. Она с большим интересом его изучила и, когда смысл послания до нее дошел, воскликнула: «Чтоб мне провалиться со всеми потрохами!» — добавив, что в наше время можно ждать чего угодно. «Но, с другой стороны, — сказала она, — это нам на руку».

— Теперь, сэр Родерик, вы сможете с полным основанием подтвердить, что он и вправду чокнутый.

Последовала пауза, во время которой папаша Глоссоп, по-видимому, взвешивал ее слова и скорее всего сравнивал с У. Артроузом других чокнутых, которых ему доводилось встречать на протяжении долгой лечебной практики.

— Вне всякого сомнения, его метаболизм чрезмерно подвержен стрессам, возникающим вследствие взаимодействия внешних раздражителей, — произнес он, и Бобби с покровительственным видом похлопала его по плечу, на что я ни за что не отважился бы, хотя наши отношения, как я уже упоминал, стали гораздо более сердечными, чем прежде, и заявила, что лучше не скажешь.

— Ну вот, давно бы так! Повторите эти слова миссис Траверс, когда она вернется. Тогда у нее будут все козыри на руках в этой истории с Уилбертом и Филлис. У нее наконец появится аргумент, чтобы заявить протест против заключения брака. «А что вы скажете насчет его метаболизма?» — спросит она, и Апджону нечем будет крыть. Так что все прекрасно.

— Все, — уточнил я, — кроме того, что дядя Том лишился зеницы ока.

Она задумчиво закусила губу.

— Да, верно. Здесь ты прав. Какие мы можем принять меры?

Она взглянула на меня, и я сказал, что не знаю, и тогда она взглянула на папашу Глоссопа, и он тоже сказал, что не знает.

— Ситуация чрезвычайно деликатная. Вы со мной согласны, мистер Вустер?

— На все сто.

— При сложившихся обстоятельствах ваш дядя не может просто пойти к этому молодому человеку и потребовать вернуть похищенную собственность. Миссис Траверс со всей недвусмысленностью подчеркнула, что следует соблюдать величайшую осторожность, чтобы не нанести мистеру и миссис Артроуз…

— …обиды?

— Я собирался сказать «оскорбления».

— Можно и так. Что в лоб, что по лбу.

— А они, вне всякого сомнения, почувствуют себя оскорбленными, если их сына обвинят в краже.

— Да это все равно что раскрыть красный зонтик прямо перед мордой быка. Они прекрасно знают, что Уилберт воришка, но кому понравится, когда об этом говорят другие.

— Вот именно.

— Тактичный человек не станет заикаться об этом в их присутствии.

— Совершенно верно. Решительно не представляю себе, что тут можно сделать. Я в полном недоумении.

— И я тоже.

— Зато я — нет, — сказала Бобби.

Я затрепетал, как вспугнутый… как его… ну, не важно, кто бы там ни был. В ее голосе мое многоопытное ухо различило то особенное оживление, по которому я безошибочно догадался, что она опять что-то затевает. Я понял, что сейчас она предложит нам план, в результате которого не только содрогнется потрясенное человечество и луна окрасится в цвет крови, но и некий несчастный — я имел все основания подозревать, что этим несчастным буду я, — окажется ввергнутым в то, что Шекспир называл «целым морем бед», если это, конечно, Шекспир. Мне доводилось слышать это оживление в ее голосе и прежде, например в ту ночь, когда она, вложив в мою длань шило, объясняла, где находится грелка сэра Родерика Глоссопа. Многие придерживаются мнения, что Роберту, дочь покойного сэра Катберта и леди Уикем из Скелдинг-Холла, графство Хартфордшир, нельзя держать на воле. Я один из горячих приверженцев этого философского направления.

Папаша Глоссоп, мало знакомый с данной представительницей прелестного пола и потому не знавший, что с детских лет ее девизом было «Где наша не пропадала!», был весь внимание и любезность.

— У вас есть конкретный план, мисс Уикем?

— Разумеется. Все ясно как дважды два. Вы знаете, в какой комнате живет Уилберт?

Он ответил, что знает.

— А вы согласны, что человек, который гостит в загородном доме и стащил что-то из хозяйского добра, может спрятать это что-то только в своей комнате?

Он сказал, что, несомненно, так оно и есть.

— Ну вот и прекрасно.

Он взглянул на нее «в немом оцепенении», как выразился бы Дживс.

— Вы хотите сказать… Не предлагаете же вы, чтобы…

— Чтобы кто-то пробрался в его комнату и там пошарил? Именно это я и предлагаю. И совершенно ясно, кому выпадет сей почетный жребий. Глас народа требует, чтобы это сделал Берти.

Я нисколько не удивился. Я ведь с самого начала чувствовал, что к этому идет. Не знаю почему, но всякий раз, когда возникает необходимость выполнить какую-то грязную работу, мои друзья и близкие в один голос восклицают: «Это должен сделать Вустер». Беспроигрышная лотерея. Хоть я и не питал особых надежд на то, что мои робкие протесты способны изменить приговор судьбы, я все же решил воспользоваться правом на последнее слово.

— А почему я?

— Тут нужен человек молодой.

Чувствуя, что сражение проиграно, я продолжал упираться.

— А я так не считаю, — сказал я. — По-моему, зрелый и опытный человек справится с этим гораздо успешнее, чем неоперившийся новичок вроде меня, ведь я и в детстве не отличался в игре «Найди туфлю». Это же очевидно.

— Не упрямься, Берти. Ты же обожаешь приключения, — сказала она, хотя откуда она это взяла — ума не приложу. — Представь, что ты сотрудник контрразведки, который разыскивает документ государственной важности, похищенный женщиной под черной вуалью, распространяющей вокруг себя аромат экзотических духов. Когда еще представится такой случай! Что ты сказал?

— Я сказал: «Ха!» А вдруг кто-то войдет?

— Глупости. Миссис Артроуз работает над книгой. Филлис у себя в комнате, печатает речь Апджона. Уилберт на прогулке. Апджон уехал. Войти может разве лишь Бринкли-кортское привидение. Если оно тебе явится, можешь презрительно рассмеяться и пройти сквозь него. Это отучит его шляться где не следует, ха-ха-ха.

— Ха-ха-ха! — залился в ответ папаша Глоссоп.

Веселье их показалось мне неуместным, а шутки — сомнительными, и я дал им это понять всем своим видом, когда выходил из комнаты. Потому что, разумеется, я тотчас вышел из комнаты. Столкновения характеров с представительницами противоположного пола всегда заканчиваются тем, что Бертрам Вустер покоряется неизбежному. Впрочем, на душе у меня было довольно тускло, и, когда Бобби, проходя мимо, назвала меня своим маленьким героем и сказала, что никогда не сомневалась в том, что на меня можно положиться, я пропустил ее слова мимо ушей с холодностью, которую она не могла не почувствовать.

День стоял великолепный, полный голубого неба, сияющего солнца и жужжания насекомых, день, в который сам Бог велел находиться на воздухе, наслаждаясь теплым ласковым ветерком со стаканом чего-нибудь холодного в руке; а я вынужден тащиться по душному коридору, обыскивать комнату фактически незнакомого мне человека, ползать по полу и заглядывать под кровати, глотая пыль и покрываясь перинным пухом, и все потому, что такая блажь взбрела в голову Бобби Уикем. Мне сделалось очень горько, хотелось плюнуть на всю эту затею и сбежать, я с трудом удержался. Просто удивительно, как по прихоти женщины я позволил вовлечь себя в подобную заваруху. Нас, Вустеров, всегда губит рыцарский дух, черт бы его побрал.

Когда я подошел к двери комнаты Уилберта и остановился, «натягивая смелость на колки», мне пришло в голову, что все это что-то очень напоминает, и я вдруг понял, что именно. То же самое чувство я испытывал много лет назад, в пору учебы в Малверн-Хаусе, когда в глухую ночную пору крался в кабинет Обри Апджона за печеньем, которое он хранил в жестянке на письменном столе: однажды, проскользнув на цыпочках по коридору, я в ночной рубашке вошел в святилище и оказался лицом к лицу с Апджоном, который сидел в кресле и сам уминал печенье за обе щеки. Весьма щекотливая ситуация. Мучительный допрос и неизбежная расплата на следующее утро — полдюжины горячих по казенному месту — навсегда останутся высеченными, в буквальном смысле этого слова, на скрижалях моей памяти.

Кроме стука пишущей машинки в конце коридора, свидетельствовавшего о том, что мамаша Артроуз трудится, не жалея сил, чтобы заморозить кровь в жилах читающей публики, все было тихо. Я помедлил перед дверью, поджидая, пока «хочется» пересилит «колется», — Дживс говорил, что именно так всегда поступала какая-то кошка из пословицы, — и осторожно повернул ручку двери, а потом — тоже очень осторожно — отворил дверь и оказался лицом к лицу с девушкой в платье горничной, которая всплеснула руками, как актриса на сцене, и подпрыгнула на несколько дюймов в воздух.

— Ух ты! — воскликнула она, снова почувствовав под ногами твердую почву. — Как вы меня напугали, сэр!

— Ужасно сожалею, — приветливо отвечал я. — По правде говоря, вы меня тоже напугали, так что мы теперь в одинаковом положении. Я ищу мистера Артроуза.

— А я ищу мышь.

Это заявление навело меня на одну любопытную мысль.

— А вы полагаете, здесь водятся мыши?

— Я видела мышь, когда убирала утром комнату. Поэтому я и принесла Огастуса, — сказала она и указала на большого черного кота, которого я только сейчас заметил. Это оказался мой старый знакомец, с которым мы нередко завтракали вместе: я уминал свою яичницу, а он лакал молоко из блюдца. — Огастус задаст им жару! — сказала она.

Как вы наверняка догадались, с самой первой минуты нашей встречи с горничной я напряженно размышлял, как бы мне от нее избавиться, потому что ее пребывание в комнате делало мою задачу невыполнимой. Невозможно обыскивать комнату, когда прислуга стоит вдоль боковой линии, а с другой стороны, нельзя, претендуя на звание preux chevalier[68], просто схватить ее за шиворот и выкинуть из комнаты. Поначалу я, признаться, почувствовал, что зашел в тупик, но потом ее слова о том, что Огастус задаст мышам жару, подсказали мне, как быть.

— Сомневаюсь, — сказал я. — Вы ведь здесь недавно, верно?

Она подтвердила, что служит здесь всего вторую неделю.

— Я так и подумал, потому что иначе вы бы знали, что в смысле ловли мышей на него надежда плохая. Я с ним уже много лет знаком и досконально изучил его психологию. Он отроду не удосужился поймать ни одной мыши. Если он не ест, он дрыхнет. Так сказать, летаргический кот. Посмотрите, он и сейчас спит.

— Ух ты! И точно, спит.

— Это своего рода болезнь. У нее даже есть научное название. Травма… что-то там. Травматическая симплегия, вот как, у этого кота — травматическая симплегия. Иначе говоря, переводя на нормальный язык, это означает, что, если другим котам достаточно восьми часов сна в день, Огастусу требуются все двадцать четыре. Так что на вашем месте я бы оставил это неблагодарное поприще и забрал кота обратно на кухню. Вы просто зря теряете время.

Мое красноречие возымело действие. Она снова сказала: «Ух ты!», взяла на руки кота, который что-то сонно пробормотал — я не разобрал, что именно, — и вышла из комнаты, оставив меня наконец одного.

Глава 8

Получив возможность спокойно осмотреться, я первым делом заметил, что верховная главнокомандующая, решившая, как вы знаете, не щадить сил и средств, чтобы ублажить семейство Артроуз, неплохо позаботилась об Уилберте при выборе спального помещения. По прибытии в Бринкли-Корт ему досталась так называемая голубая комната — неслыханная честь для холостяка, все равно что для актера — фамилия, набранная на афише крупным шрифтом, потому что в Бринкли, как и в большинстве загородных домов, считается, что для размещения холостого контингента годится любой закуток или даже чуланчик. К примеру, моя спальня похожа на келью отшельника, размеры которой сравнимы даже не с собачьей будкой, а с кошачьим домиком, и то, пожалуй, тесноватым для такого кота, как Огастус. Короче говоря, когда я навещаю тетушку Далию, я не слишком рассчитываю на то, что она встретит меня словами: «Добро пожаловать в усадьбу „Райские кущи“, мой мальчик. Я приготовила для тебя голубую комнату. Надеюсь, тебе там будет удобно». Я как-то раз попросил ее меня там поселить, но она лишь спросила: «Кого? Тебя?», и разговор перешел на другие темы.

Голубая комната была обставлена в тяжеловесном викторианском стиле, когда-то ее занимал покойный отец дяди Тома, который любил все основательное и надежное. Там стояли кровать с пологом на четырех столбиках, коренастый туалетный столик, массивный письменный стол, разномастные кресла, на стенах картины, на которых красавцы в треуголках склонялись над кудряво-кисейными девами, а в дальнем конце комнаты находился шкаф, в котором можно было без труда разместить дюжину скелетов. Короче говоря, комната была такая большая и в ней было так много укромных уголков, где можно спрятать украденную вещь, что всякий, кому предложили бы найти там серебряный сливочник в виде коровы, сказал бы: «Ну нет, увольте!» — и вывесил бы белый флаг.

Но у меня есть одно важное преимущество перед «всяким» — я много читаю. Это началось в раннем детстве, и я прочел больше детективных романов, еще до того как их стали называть «остросюжетными», чем съел за свою жизнь яиц всмятку, и они — я имею в виду книги, а не яйца — меня кое-чему научили, а именно: если кто-то хочет спрятать что-то в спальне, он неизменно кладет это что-то сверху на шкаф. Именно так поступали герои книг «Убийство в замке Мистлей», «Трупы по вторникам», «Выстрел из ниоткуда», «Свидетель не нужен», а также десятка других, не столь знаменитых романов, и у меня не было причин полагать, что Уилберт Артроуз отступит от канона. Поэтому первое, что я сделал, это придвинул кресло и взобрался на него посмотреть, не лежит ли сливочник на шкафу, когда Бобби, бесшумно подобравшись ко мне сзади почти вплотную, спросила:

— Ну, как дела?

Честное слово, эти современные барышни просто приводят меня в отчаяние. Казалось бы, эта Уикем должна с младых ногтей усвоить, что нет ничего хуже для человека, тайно обыскивающего чужую комнату и находящегося в состоянии крайнего нервного напряжения, чем голос из ниоткуда, вдруг спрашивающий прямо в ухо шепотом, как дела. Вряд ли есть необходимость говорить вам, что я тут же рухнул вниз, как куль с мукой. Сердце мое бешено колотилось, давление подскочило, голубая комната кружилась у меня перед глазами в плавном адажио.

Когда я снова обрел способность соображать, выяснилось, что после моего оглушительного падения Бобби почла за благо исчезнуть из комнаты, а я намертво застрял в кресле в позе, похожей на позу Селедки в Швейцарии, когда его ноги оказались обернутыми вокруг шеи. И, похоже, у меня не было никаких шансов вырваться из кресельного плена без применения мощных технических средств.

Тем не менее путем сложных манипуляций я мало-помалу высвобождал застрявшие члены и наконец, умудрившись все-таки отделить себя от кресла, уже собирался встать, когда опять услышал над собой голос.

— Боже милосердный! — произнес голос, и, подняв глаза, я обнаружил, что это не Бринкли-кортское привидение, как я было подумал, а миссис Хомер Артроуз. Она смотрела на меня так же, как сэр Родерик Глоссоп недавно смотрел на Бобби — «в немом оцепенении», весь ее вид свидетельствовал о том, что она совершенно сбита с толку. Я заметил, что на этот раз чернильное пятно у нее на подбородке.

— Мистер Вустер! — взвизгнула она.

Когда к вам обращаются со словами: «Мистер Вустер», ничего другого не остается, как сказать в ответ: «Здравствуйте» — что я и сделал.

— Понимаю, что вы удивлены, — продолжал я, когда она, обретя дар речи, спросила: а) что я делаю в комнате ее сына? и б) что, черт побери, все это значит? «Ради всего святого», — добавила она для пущей убедительности.

Про Бертрама Вустера нередко говорят, что он за словом в карман не полезет, и сейчас мне это очень пригодилось, потому что не так-то легко лезть в карман за чем бы то ни было, стоя на четвереньках. Впрочем, на этот раз мне не составило труда придумать отговорку; благодаря нечаянной встрече со служанкой и котом Огастусом у меня было то, что французы называют point d’appui[69]. Сняв с себя очередной обломок кресла, я сказал с искренностью, которая, по-моему, была мне очень к лицу:

— Дело в том, что я искал мышь.

Если бы она сказала в ответ: «А, ну да. Понимаю. Разумеется, мышь. Теперь ясно», — все бы прошло как по маслу, но она так не сказала.

— Мышь? — спросила она. — Что значит — мышь?

Если бы она и вправду не знала, что такое мышь, мне предстояла бы утомительная и сложная работа, и я просто не знал бы, с чего начать. Но, к моему облегчению, последующие ее слова показали, что фраза «Что значит — мышь?» не содержит вопроса о значении этого слова, а представляет собой то, что называется крик души.

— С чего вы взяли, что в комнате мыши?

— У меня есть основания так полагать.

— Вы их что, видели?

— Вообще-то нет. Но я видел следы — то, что французы называют perdu[70].

— Но почему вы решили искать здесь мышей?

— Так — дай, думаю, взгляну.

— А для чего вы залезли на кресло?

— Хотел оглядеть комнату, так сказать, с высоты птичьего полета.

— И часто вы ловите мышей в чужих спальнях?

— Я бы не сказал, что часто. Так, знаете ли, под настроение.

— Понятно. Ну, что ж…

Когда вам говорят таким тоном: «Ну, что ж», обычно это означает, что вы злоупотребляете гостеприимством, пора бы и честь знать. Видно было, что, по ее мнению, Вустерам больше нечего делать в спальных апартаментах ее сына, и, мысленно признав, что в чем-то она права, я поднялся, стряхнул пыль с коленей и, сказав несколько любезных фраз в том смысле, что, я надеюсь, работа над ее новым морозпокожным романом продвигается успешно, избавил ее от моего присутствия. Дойдя до двери, я оглянулся и, поймав ее взгляд, понял, что состояние «немого оцепенения», пожалуй, еще больше усугубилось. Ясно было, что мое поведение кажется ей странным, и не могу не признать, что таковым оно и было на самом деле. Всякий, кто свяжется с Робертой Уикем, неизбежно начинает совершать странные поступки.

В данный момент мне больше всего хотелось поговорить по душам с этой famme fatale[71], и после непродолжительных поисков я обнаружил ее на лужайке в моем шезлонге с книжкой мамаши Артроуз в руках — с той самой, которую я читал, когда она заварила всю эту кашу. Бобби встретила меня лучезарной улыбкой.

— Что, уже? — сказала она. — Нашел?

Страшным усилием воли я обуздал эмоции и заставил себя отвечать сурово, но в рамках приличий.

— Нет, — сказал я. — Не нашел.

— Видно, плохо искал.

И снова я вынужден был сделать паузу и напомнить себе, что английский джентльмен не может треснуть по шее сидящую рыжеволосую фурию, как бы сильно она на это ни напрашивалась.

— Я просто не успел. Помешала одна полоумная, она подкралась сзади и спросила, как дела.

— Я просто поинтересовалась. — Она хихикнула. — Ну и загремел же ты! «Как упал ты с неба, денница, сын зари», — сказала я себе. Какой ты нервный, Берти. Пора научиться владеть собой. Попробуй попринимать какое-нибудь успокоительное. Я уверена, сэр Родерик может тебе прописать, если ты к нему обратишься. Ну, что теперь?

— Что значит «что теперь»?

— Что ты собираешься предпринять?

— Вытряхну тебя из шезлонга, сяду в него сам, возьму книгу, первые главы которой показались мне увлекательными, продолжу чтение и постараюсь забыть весь этот бред.

— Ты хочешь сказать, что не собираешься сделать еще один заход?

— Нет. Бертрам выбывает из игры. Можешь считать это моим официальным заявлением для прессы.

— А как же коровий сливочник? Представь себе печаль и муки дяди Тома, когда он узнает о постигшей его утрате.

— Чихать я хотел на дядю Тома.

— Берти! Я тебя не узнаю!

— Ты бы и маму родную не узнала, если бы тебе пришлось, как мне, стоять на карачках в спальне Уилберта, с креслом, обмотанным вокруг шеи, а туда вошла мамаша Артроуз.

— Да что ты!

— Собственной персоной.

— И что ты ей сказал?

— Сказал, что ищу мышь.

— Неужели не мог придумать что-нибудь получше?

— Нет.

— Ну и чем все кончилось?

— Я слинял, а она осталась в полной уверенности, что у меня не все дома. Вот почему, Бобби, когда ты заводишь речь о том, чтобы сделать еще один заход, я могу лишь горько рассмеяться в ответ, — сказал я и горько рассмеялся. — Ни за что не пойду больше в эту чертову комнату! Даже за миллион фунтов стерлингов наличными в мелких купюрах.

На лице у нее появилась презрительная гримаса. Ну, вы знаете, как дамочки поджимают и одновременно вытягивают губы. Все это должно было означать, что она разочаровалась в Бертраме, хотя прежде ожидала от него гораздо большего. Потом она выразила это словами:

— И это говорит бесстрашный Вустер?

— Он самый.

— Слушай, ты человек или мышь?

— Умоляю, не произноси при мне слово «мышь».

— Но я уверена, что стоит попробовать еще раз. За битого двух небитых дают. И я тебе помогу.

— Ха!

— По-моему, я это уже где-то слышала.

— И еще не раз услышишь — не сомневайся.

— Ну, будь умником, Берти. Если мы будем действовать сообща, все пройдет как надо. Вряд ли мамаша Артроуз снова нагрянет в комнату. Молния не ударяет в одно дерево дважды.

— Кто это тебе сказал?

— А если она все-таки придет… Знаешь, как мы поступим? Ты войдешь в комнату и начнешь искать, а я буду стоять за дверью.

— Велика помощь, нечего сказать!

— Ты меня не понял: если она снова появится, я начну петь.

— Всегда рад послушать, как ты поешь, но какой от этого прок?

— Ох, Берти, ты и вправду непроходимый болван! Неужели до тебя не доходит? Когда ты услышишь, что я запела, ты будешь знать, что надвигается опасность, и у тебя будет куча времени смыться через окно.

— Ага, и сломать себе шею.

— С чего ты взял? Там же балкон. Я видела, как Уилберт Артроуз делал на балконе утреннюю зарядку. Он страшно сопел, принимал невообразимые позы и…

— К черту Уилберта вместе с его позами.

— Я просто хотела сделать мой рассказ более увлекательным. Суть в том, что в комнате есть балкон, ты выскочишь на балкон, и был таков. Рядом с балконом водосточная труба. Ты соскальзываешь вниз по трубе и идешь своей дорогой, напевая «Очи черные». Не станешь же ты утверждать, что не в состоянии слезть с балкона по водосточной трубе. Дживс рассказывал, что для тебя это плевое дело.

Я задумался. Должен признаться, что действительно в свое время немало полазил по водосточным трубам. Нередко обстоятельства складывались таким образом, что ничего другого просто не оставалось. Именно таким путем я покинул Скелдингс-Холл в три часа утра после пресловутой истории с грелкой. Так что перспектива спуска с балкона по трубе меня не пугала, хотя было бы преувеличением сказать, что лазанье по водосточным трубам является моим любимым времяпрепровождением. Я понял, что, может быть, и вправду несколько муссирую — если только это называется муссировать — предстоящую опасность.

И главное, что склонило чашу весов в пользу ее плана и заставило меня согласиться, была мысль о дяде Томе. Как ни нелепо выглядит со стороны его пристрастие к коровьему сливочнику, он ведь в самом деле всей душой привязан к этому уродцу, и мне было тяжело думать, что вот он вернется из Харрогита, скажет себе: «Пойду-ка взгляну на мой любимый сливочник» — и обнаружит, что коровы-то и нет. Летний день для него сразу же померкнет, а любящие племянники не могут допустить, чтобы летние дни меркли для их любимых дядюшек. Да, я сказал: «Чихать я хотел на дядю Тома», но на самом деле я врал. Никогда не забуду, что, когда я жил в Малверн-Хаусе, Брамли-он-Си, он, всего лишь муж моей тети, посылал мне по почте деньги, иногда по целых десять шиллингов. Короче говоря, я всегда видел от него только добро, и теперь пришел мой черед отплатить ему тем же.

Вот почему уже пять минут спустя я снова оказался перед дверью голубой комнаты, на этот раз вместе с Бобби, пока еще не вопиющей в пустыне, но готовой завопить, как только мамаша Артроуз, следуя излюбленной тактике ассирийцев, внезапно нагрянет в комнату, точно волк в овчарню. Нервы у меня были, конечно, на взводе, но не слишком. Теперь Бобби стояла на часах в коридоре и было уже не так страшно. Любой гангстер вам скажет: когда берешь сейф, главное — это знать, что кто-то стоит на стреме и вовремя крикнет: «Шухер, легавые!»

Я постучал в дверь — на всякий случай, надо ведь убедиться, что Уилберт не вернулся с прогулки. Ни звука. Кажется, путь свободен. Я сказал об этом Бобби, и она подтвердила: да уж, свободнее и быть не может.

— Теперь давай быстренько повторим еще раз, я хочу быть уверена, что ты все понял. Если я запою, что ты делаешь?

— Сразу же на балкон.

— И?..

— Спускаюсь по водосточной трубе.

— И?..

— Скрываюсь за горизонтом.

— Правильно. Тогда смело вперед! — сказала она, и я повернул ручку двери.

В комнате — уже до боли знакомой — за время моего отсутствия ничего не изменилось, и первое, что я сделал, это взобрался на другое кресло и посмотрел, не лежит ли сливочник на шкафу. К моему глубокому разочарованию, его там не оказалось. Видимо, эти клептоманы не так наивны, чтобы хранить добычу в таких общеизвестных местах. Мне ничего не оставалось, как начать утомительные планомерные поиски, и я принялся за работу, держа при этом ухо востро на случай пения в коридоре. Поскольку все было тихо, я, со свойственным всем Вустерам хладнокровием, продолжал искать там и сям, и в ходе моих изысканий забрался на четвереньках под туалетный столик, когда над моей головой вдруг прозвучал очередной голос из ниоткуда, которые столь часто раздаются в голубой комнате, и, дернувшись от неожиданности, я набил себе на голове весьма болезненную шишку.

— Боже милостивый! — произнес голос, и, выплыв на свет из-под столика, словно соленый огурец на кончике вилки, я получил удовольствие убедиться, что мамаша Артроуз опять нанесла мне визит. Она смотрела на меня сверху вниз, и на ее энергичном лице можно было без труда прочесть: «Какого черта все это значит?» И ее можно понять: приходишь в спальню сына и вдруг видишь, что из-под туалетного столика торчит обтянутый незнакомыми брюками зад.

Дальше мы в хорошем темпе разыграли уже привычный дебют.

— Мистер Вустер!

— Здравствуйте.

— Это опять вы?

— А? Да, — ответил я, потому что, разумеется, это был именно я.

Она издала какой-то странный звук, не то чтобы икнула, но что-то вроде этого.

— Вы снова ищете мышь?

— Совершенно верно. Мне показалось, она шмыгнула под столик, и я решил разобраться с ней, невзирая на пол, возраст и общественное положение.

— Но с чего вы взяли, будто в комнате мышь?

— Так, знаете, вдруг пришло в голову.

— И часто вы охотитесь на мышей?

— Да, частенько.

Тут ее, видимо, озарило.

— Может быть, вы думаете, что вы — кот?

— Нет, я так не думаю. Тут у меня нет ни малейших сомнений.

— Но вы любите ловить мышей?

— Да.

— Что ж, все это очень любопытно. Надо будет поговорить с моим психоаналитиком, когда вернусь в Нью-Йорк. Уверена, что этому мышеловному комплексу соответствует какой-то символ в подсознании. А вы не чувствуете необычного ощущения в голове?

— Еще как чувствую, — сказал я, потому что башкой я приложился очень даже крепко, до сих пор в висках стучало.

— Так я и думала. Наверное, что-то вроде жжения. А теперь сделайте, как я скажу. Ступайте в свою комнату и прилягте. Расслабьтесь. Постарайтесь заснуть. Может быть, стоит выпить чашку крепкого чая. Потом… Господи, никак не вспомню фамилию этого знаменитого психиатра, его тут все еще нахваливали. Мисс Уикем про него вчера вспоминала. Боссом? Блоссом? Глоссоп! Да-да, сэр Родерик Глоссоп. Я думаю, вам нужно ему показаться. У него в клинике лежит моя приятельница, и она говорит, что он буквально творит чудеса. Вылечивает самые запущенные случаи. Сейчас главное для вас — покой. Идите и хорошенько отдохните.

Еще в самом начале нашего разговора я стал незаметно продвигаться к выходу и теперь бочком протискивался в дверь, точно перепуганный краб на песчаном пляже, который старается не привлекать к себе внимание ребенка с лопаткой. Но я не пошел отдыхать в свою комнату — весь кипя от ярости, я отправился на поиски Бобби. Мне не терпелось поднять вопрос об отсутствии наличия пения в коридоре. Поскольку даже двух тактов из любого шлягера было бы достаточно, чтобы уберечь меня от встречи, способной привести к преждевременной седине и разжижению костного мозга, я чувствовал себя вправе требовать объяснений, почему эти такты не прозвучали.

Я обнаружил ее у парадного входа за рулем своего автомобиля.

— А, привет, Берти, — с хладнокровием мороженой трески сказала она. — Нашел?

Я скрипнул зубами от ярости и негодующе всплеснул руками.

— Нет, — сказал я, оставив без ответа ее вопрос, почему я вдруг решил делать шведскую гимнастику в это время суток. — Нет, я ничего не нашел. Но вот мамаша Артроуз меня застукала.

Она широко раскрыла глаза и негромко охнула.

— Только не говори мне, что ты снова стоял на четвереньках!

— Именно так оно и было. Я выползал из-под туалетного столика. Вот она — твоя помощь. И твое пение! — сказал я и, кажется, добавил: «Черт бы тебя побрал!»

— Ах, Берти, какая досада.

— Да уж.

— Понимаешь, меня неожиданно позвали к телефону. Мама звонила. Хотела сказать мне, что ты олигофрен.

— Господи, где она только откапывает такие словечки.

— Думаю, черпает от своих друзей-литераторов. У нее масса знакомых в мире литературы.

— Теперь понятно, откуда у нее такой богатый словарный запас.

— Она очень обрадовалась, что я еду домой. Хочет со мной серьезно поговорить.

— Насчет меня, разумеется.

— Думаю, твое имя неминуемо всплывет в разговоре. Но мне некогда с тобой здесь болтать, Берти. Если я сию минуту не уеду, я и к завтрашнему утру не доберусь до родного гнезда. Жаль, что ты все испортил. Бедный мистер Траверс, представляю себе его горе. Впрочем, «в любую жизнь приходят дни ненастья», — сказала она и укатила прочь, разбрызгивая во все стороны гравий.

Был бы здесь Дживс, я бы пошел к нему и сказал: «Вот они, женщины, Дживс», и он ответил бы: «Да, сэр» или, может быть: «Уж это точно, сэр», и это немного уврачевало бы мою израненную душу, но его здесь не было, поэтому я лишь горько рассмеялся и пошел на лужайку. Я подумал, что глава-другая из волосодыбного романа мамаши Артроуз помогут успокоить мои расшатанные нервы.

Так и оказалось. Не успел я прочесть и двух страниц, как меня одолела дремота, усталые веки сомкнулись, и я начал погружаться в мир грез и заснул не менее крепко, чем кот Огастус. Когда я проснулся, оказалось, что я проспал около двух часов, и, разминая затекшие конечности, я вдруг вспомнил, что забыл послать телеграмму Селедке. Я пошел в спальню тетушки Далии и исправил эту оплошность, продиктовав текст телеграммы почтовому служащему, которому явно не мешало бы обратиться к специалисту по проблемам слуха. После этого я снова вышел на воздух, собираясь вернуться на лужайку и продолжить чтение, но тут услышал звук мотора и, к моему огромному удивлению, увидел у парадной двери выходящего из автомобиля Селедку.

Глава 9

От Лондона до Бринкли-Корта около ста миль, а телеграмму я послал всего две минуты назад, поэтому, увидев Селедку у дверей дома, я не мог не подумать про себя: «Быстрая доставка, ничего не скажешь!» Он побил рекорд того парня из шуточной сценки, которую любит исполнять Китекэт Поттер-Перебрайт на концертах для курящих в клубе «Трутни», где один говорит, что собирается поехать на машине в Глазго, а другой спрашивает: «А далеко это?», и тот ему отвечает: «Триста миль», а второй спрашивает: «И сколько же ты туда будешь ехать?», на что первый отвечает: «Полчаса, приятель, примерно полчаса». Вот почему, когда я окликнул Селедку, в моем голосе прозвучало неподдельное изумление.

Услышав голос старого друга, он повернулся ко мне с резвостью кота, которого бросили на раскаленную печку, и я увидел, что его физиономия, обычно сияющая радостью бытия, на этот раз искажена душевной мукой, словно он только что проглотил несвежую устрицу. Я сразу же догадался, в чем дело, и едва заметная улыбка заиграла на моем лице. Очень скоро, сказал я себе, я верну на его щеки румянец счастья.

Он сделал судорожное глотательное движение и произнес замогильным голосом, каким говорят духи во время спиритических сеансов:

— Привет, Берти.

— Привет.

— Стало быть, это ты.

— Стало быть, я.

— Я так и рассчитывал тебя здесь встретить.

— Твоя мечта сбылась.

— Ты сам мне сказал, что едешь сюда.

— Сам.

— Как жизнь?

— Грех жаловаться.

— Тетушка здорова?

— Вполне.

— А ты?

— Более или менее.

— Замечательно. Давненько я не был в Бринкли.

— Давненько.

— Здесь мало что изменилось.

— Да, не много.

— Вот, стало быть, такие дела…

Он опять судорожно сглотнул, и я понял, что мы приступаем к разговору по существу, а все, что было до этого, — лишь неофициальный предварительный обмен репликами. Я имею в виду ту чепуху, которой потчуют друг дружку политические деятели на встречах, проходящих в атмосфере дружбы и добросердечности, перед тем как вцепиться друг другу в волосы и перейти к делу.

Я оказался прав. Он скорчил такую гримасу, словно за первой несвежей устрицей последовала вторая, уже и вовсе тухлая.

— Я прочел объявление в «Таймс», — сказал он.

Я продолжал играть свою роль. Гуманнее было бы тотчас вернуть на его лицо румянец счастья, но мне захотелось еще немного помурыжить дуралея, и потому я не спешил снять маску.

— А, ну да. В «Таймс». Объявление. Понятно. Так ты его прочел?

— В клубе. После обеда. Я глазам своим не поверил.

Что ж, и я поначалу не поверил своим глазам, но не стал ему об этом рассказывать. До чего же это похоже на Бобби — придумать хитроумный план и не известить в первую очередь его. Наверное, у нее просто выскочило из головы, а может быть, она нарочно от него скрыла, по каким-то ей одной понятным соображениям. Никогда не знаешь, что от нее ждать.

— И я скажу тебе, почему я не мог в это поверить. Как ни дико это звучит, но еще два дня назад она была помолвлена со мной.

— Да что ты говоришь?

— Можешь мне поверить.

— Помолвлена с тобой, говоришь?

— Помолвленнее не бывает. И все это время она замышляла гнусное предательство.

— Да уж, признаюсь…

— Если ты когда-то слышал о предательстве более гнусном, поделись, буду рад. Вот что такое женщины. Это ужасные создания, Берти. Нужно издать закон. Надеюсь дожить до того дня, когда женщин запретят законом.

— А как же с продолжением рода человеческого?

— А зачем ему продолжаться?

— Что ж, понимаю. В чем-то ты прав.

Он в сердцах отбросил носком ботинка проползавшего мимо жука и задумчиво нахмурился.

— Больше всего меня поразила ее холодная, бесчувственная жестокость, — продолжал он. — Ни единого намека на то, что она собирается дать мне отставку. Не далее как на прошлой неделе, за обедом, она с величайшим увлечением обсуждала, где нам лучше провести медовый месяц. И вот, пожалуйста. Хоть бы предупредила! Естественно ожидать, что девушка, решившая растоптать твою жизнь с безжалостностью парового катка, черкнет на прощание пару строк, хотя бы на почтовой открытке. Видимо, ей такое и в голову не пришло. Предпочла, чтобы я узнал об этом из утренней газеты. Прямо как обухом по голове.

— Еще бы! Наверное, в глазах потемнело.

— Весь мир померк. До конца дня я обдумывал случившееся, а утром отпросился на работе, сел в машину и приехал, чтобы сказать тебе…

Он замолчал, не в силах побороть охватившие его чувства.

— Сказать мне — что?

— Сказать: что бы ни случилось, это не должно отразиться на нашей дружбе.

— Разумеется, нет. Как тебе такое могло прийти в голову!

— Такие старые друзья.

— Старее не бывает.

— Мы подружились еще мальчишками.

— В итонской форме и с прыщами на физиономиях.

— Точно. Мы были как братья. Я, бывало, отдавал тебе последнюю ириску, а ты по-братски делил со мной заветный пакетик леденцов. Когда ты болел свинкой, я подцеплял ее от тебя, а когда у меня была корь, ты заражался от меня корью. Каждый помогал другому, чем мог. Так что мы должны и дальше дружить, будто ничего не случилось.

— Именно.

— Иногда обедать вместе, как прежде.

— Ну, разумеется.

— Играть в гольф по субботам, а иногда в сквош. А когда ты женишься и обзаведешься собственным домом, я стану время от времени заходить к вам выпить пару коктейлей.

— Да, пожалуйста.

— Непременно. Хотя мне потребуется нечеловеческое самообладание, чтобы сдержаться и не треснуть шейкером по башке эту тупорылую притворщицу миссис Бертрам Вустер, урожденную Уикем.

— Неужели обязательно называть ее тупорылой притворщицей?

— А ты что, можешь придумать что-нибудь позабористее? — спросил он с видом человека, готового обсудить любые разумные предложения. — Слышал когда-нибудь про Томаса Оттуэя?

— Не припоминаю. Это твой приятель?

— Драматург семнадцатого века. Он написал «Сироту». Так вот, в этой пьесе есть такие строки: «Какое зло на свете не совершалось женщиной? Кто предал Капитолий? Женщина. Кто погубил Марка Антония? Женщина. Кто стал причиной бесконечных войн, повергших в прах славную Трою? Женщина. Вероломная, коварная, все разрушающая женщина». Оттуэй знал, что говорил. Он взглянул на женщин под верным углом. Можно подумать, что он лично был знаком с Робертой Уикем.

На моем лице снова заиграла едва заметная улыбка. Все это меня ужасно забавляло.

— Знаешь, Селедка, может быть, я заблуждаюсь, но мне что-то подсказывает, что на данный момент ты не слишком высокого мнения о Бобби.

Он пожал плечами:

— Нет, отчего же. Не считая того, что мне хочется задушить ее собственными руками, а потом поплясать на останках в подбитых гвоздями сапогах, я к ней вполне равнодушен. Она предпочла тебя мне, и больше здесь разговаривать не о чем. Самое главное, чтобы наша с тобой дружба не пострадала.

— И ты проделал столь длинный путь лишь для того, чтобы в этом убедиться? — растроганно спросил я.

— Честно говоря, я надеялся, что мне удастся получить приглашение на ужин и отведать кулинарных изысков Анатоля прежде, чем я сниму комнату в «Безрогом быке» в Маркет-Снодсбери. Анатоль готовит все так же восхитительно?

— Лучше прежнего.

— Могу себе представить — все, наверное, так и тает во рту. Прошло два года с тех пор, как я имел счастье приобщиться к его шедеврам, а я до сих пор не могу забыть их вкус. Великий артист!

— Что и говорить! — воскликнул я и с удовольствием обнажил бы в знак уважения голову, не окажись я без шляпы.

— Как ты считаешь, есть у меня шанс напроситься на ужин?

— Разумеется, мой дорогой друг. В этом доме никогда не откажут нищему и убогому.

— Вот и чудесно. А после ужина я сделаю предложение Филлис Миллс.

— Что?

— Я знаю, что тебя смутило. Она родственница Обри Апджона, подумал ты про себя. Но, с другой стороны, Берти, разве это ее вина?

— Пожалеть, а не осуждать?

— Именно. Нужно шире смотреть на вещи. Она милая, славная девушка, не то что некоторые медноволосые Далилы, не буду уточнять, кого я имею в виду. Мне она очень нравится.

— Мне казалось, вы едва знакомы.

— Вовсе нет, в Швейцарии мы много времени проводили вместе. Мы с ней большие друзья.

Тут я понял, что пора наконец открыть миру благую весть.

— На твоем месте, Селедка, я не стал бы делать предложение Филлис Миллс. Бобби это может не понравиться.

— Но в этом-то весь смысл — показать этой змее, что на ней свет клином не сошелся, и, если ей я не нужен, кое-кто думает иначе. Чего это ты ухмыляешься во весь рот?

На самом деле на моем лице играла едва заметная улыбка, но я решил не цепляться к мелочам.

— Слушай, Селедка, — сказал я. — Я расскажу тебе одну занимательную историю.

Не знаю, доводилось ли вам когда-либо принимать «Желчегонную микстуру доктора Гордона» — «дает мгновенное облегчение при расстройствах печени, обладает чудодейственным лечебным эффектом и вызывает приятное ощущение теплоты внутри». Самому мне не доводилось, потому что состояние моей печени всегда держится на одном и том же, пусть и не лучшем, уровне, но я видел рекламный плакат. На нем изображен печеночный страдалец до и после приема микстуры, сначала с перекошенным лицом и ввалившимися глазами, кажется, он вот-вот прилюдно продемонстрирует все, что съел за обедом, потом — весь излучающий энергию, довольство и то, что французы называют bien etre[72]. Я это все к тому, что занимательная история, которую я рассказал Селедке, произвела на него такое же действие, как суточная доза для взрослых. Он тотчас воспрянул духом, он весь пришел в движение, он снова ощущал струение жизни под килем и хотя вряд ли прибавил несколько фунтов, как было обещано в рекламе, но мне показалось, что он на глазах расправляется, точно резиновый утенок, которого надувают, прежде чем пустить в ванну.

— Чтоб мне сдохнуть! — воскликнул он, когда я выложил карты на стол. — Да я теперь… я просто не знаю, что готов сделать!

— Не сомневаюсь.

— Господи, ну что за умница! Много ли найдется девушек, у которых так варит серое мозговое?

— Считаные экземпляры.

— Да, это то, что я называю спутница жизни! В смысле служения друг другу и сотрудничества. Ну и как, по-твоему, план уже действует?

— По-моему, пока все идет как по писаному. Прочитав объявление в «Таймс», Уикем-старшая забилась в истерике, а потом грохнулась в обморок.

— Ты ей не нравишься?

— Такое у меня сложилось впечатление. Впоследствии оно было подкреплено адресованными Бобби телеграммами, где она называет меня дебилом и имбецилом. Кроме того, она считает, что я олигофрен.

— Но ведь это же прекрасно! Похоже, после тебя она примет меня, как… Господи, прямо вертится на языке…

— Как освежающий фруктовый десерт?

— Именно. Ставлю десять фунтов против пяти, что в финальных кадрах фильма мы увидим, как леди Уикем заключает меня в объятия, целует в лоб и выражает уверенность в том, что я сделаю ее девочку счастливой. Берти, Берти, как представлю себе, что она скоро станет моей — я имею в виду, конечно, Бобби, а не леди Уикем — и что сегодня после захода солнца я буду наворачивать за обе щеки яства Анатоля, мне хочется станцевать сарабанду. Кстати, как ты думаешь, у меня есть шанс получить здесь не только стол, но и кров? В «Путеводителе для автомобилистов» неплохо отзываются о «Безрогом быке», но я не очень доверяю этим деревенским трактирам. Я предпочел бы остаться в Бринкли-Корте, с которым у меня связано столько счастливых воспоминаний. Не мог бы ты замолвить за меня словечко перед тетушкой?

— Ее сейчас нет. Уехала ухаживать за Бонзо, он в школе заболел корью. Но она сегодня звонила и велела послать тебе телеграмму с просьбой приехать в Бринкли.

— Шутишь!

— Считай это официальным приглашением.

— Но с чего она вдруг обо мне вспомнила?

— Хочет тебя кое о чем просить.

— Она получит все, о чем просит, — хоть полцарства. А что, собственно… — Он умолк, и по его лицу пробежала тревожная тень. — Только не говори, что она просит меня вручать призы в местной школе, как некогда Гасси.

Он имел в виду нашего общего друга, Гасси Финк-Ноттла, на которого престарелая родственница возложила прошлым летом эту почетную миссию, а он назюзюкался в хлам и выставил себя во всей красе, подняв планку ораторского искусства на высоту, недостижимую для завистливых потомков.

— Нет, ничего похожего. Призы в этом году будет вручать Обри Апджон.

— Слава богу, прямо гора с плеч. Кстати, как он? Ты с ним уже виделся?

— Да, мы встречались. Я облил его чаем.

— И правильно сделал.

— Он отрастил усы.

— Это утешает. По крайней мере не придется смотреть на отвратительное голое пространство над его верхней губой. Помнишь, как мы все умирали со страху, когда он начинал подергивать верхней губой? Интересно, что он запоет, когда ему придется иметь дело не с одним бывшим учеником, а сразу с двумя, причем именно с теми, кто являлся ему в ночных кошмарах на протяжении последних пятнадцати лет. Я готов в бой хоть сейчас, скажи только слово.

— Его сейчас здесь нет.

— Ты же сказал, он в Бринкли.

— Правильно, он был здесь и снова будет, но сейчас он уехал в Лондон.

— Но кто-то же здесь остался?

— Конечно. Филлис Миллс…

— Милая барышня.

— …и миссис Хомер Артроуз из Нью-Йорка, штат Нью-Йорк, с сыном Уилбертом. И в этой связи я хочу рассказать, о чем тебя просит тетя Далия.

Я просветил его насчет проблемы Уилберт — Филлис и той роли, которую ему предстоит сыграть, и с облегчением отметил, что он, кажется, не собирается воспользоваться правом вето. Он внимательно выслушал мой рассказ и сказал, что будет рад сделать все, что в его силах. Совсем незначительная услуга для человека, столь глубоко уважающего тетю Далию; с тех самых пор, как она с таким гостеприимством принимала его в своем доме два года назад, он только и думал, чем бы ей отплатить.

— Можешь рассчитывать на меня, Берти, — сказал он. — Мы не допустим, чтобы Филлис связала свою судьбу с человеком, который на поверку может оказаться законченным шизиком. Я буду находиться рядом с Артроузом денно и нощно, буду следить за каждым его шагом. Всякий раз, когда он заманит несчастную девушку на Тенистую поляну, я уже буду там, притаюсь за лютиком или ромашкой, неожиданно выскочу из засады и прерву матч, как только увижу, что он готов перейти к телячьим нежностям. А теперь покажи мне, пожалуйста, мою комнату, чтобы я успел принять ванну, переодеться и предстать бодрым и свежим на сегодняшнем ужине. Скажи, Анатоль по-прежнему готовит биточки из телятины с рисом в кляре по-тулузски?

— И сильфиды с раками под взбитыми сливками.

— Никто не может с ним сравниться, — сказал Селедка, облизнувшись, как волк, заметивший на опушке леса русского мужика. — Нет ему равных…

Глава 10

Поскольку я понятия не имел, какие комнаты в доме свободны и где можно разместить Селедку, пришлось вызвать папашу Глоссопа. Я нажал кнопку звонка, он тотчас же явился и, едва войдя в комнату, бросил на меня заговорщический взгляд — так секретарь тайного общества глядит на приятеля, фамилию которого недавно обнаружил в членских списках.

— Это мистер Сельдинг, Макпалтус, — сказал я, в свою очередь бросая на него заговорщический взгляд, потому что привык отвечать любезностью на любезность. — Приехал посетить наши палестины.

Он поклонился в пояс, хотя определить, где именно у него пояс, не так-то просто.

— Добрый вечер, сэр.

— Он у нас погостит. Где мы его пристроим?

— Позволю себе предложить красную комнату, сэр.

— Решено, Селедка, ты будешь жить в красной комнате.

— Прекрасно.

— Я жил в этой комнате в прошлом году. «Колодцы глубже и церковные двери шире, но довольно и этой», — вспомнил я присказку Дживса. — Макпалтус, вы не проводите мистера Сельдинга?

— Хорошо, сэр.

— И не могли бы мы после этого переговорить с вами в буфетной? — сказал я и бросил на него заговорщический взгляд.

— Разумеется, сэр, — сказал он и послал мне еще более заговорщический взгляд в ответ. Это было похоже на конкурс заговорщических взглядов.

Мне не пришлось долго ждать, и, как только он появился в буфетной, я выразил свое восхищение тем, как прекрасно он играет свою роль. Я был покорен всеми этими его «хорошо, сэр», «разумеется, сэр» и поклонами в пояс. Я сказал, что даже Дживс не прочел бы текст с большей убедительностью, и он просиял от удовольствия и со скромным видом ответил, что перенял эти профессиональные ухватки от собственного дворецкого.

— Кстати, — спросил я, — где вы откопали эту фамилию — Макпалтус?

Он снисходительно усмехнулся:

— Это была идея мисс Уикем.

— Так я и думал.

— Она призналась мне, что всегда мечтала иметь дворецкого, которого зовут Макпалтус. Очаровательная юная леди. Такая веселая.

— Ей-то, может, и весело, — сказал я с горькой усмешкой. — А как насчет несчастных исполнителей ее гениальных планов, которым по ее воле выпадает судьба лягушки, раздавленной бороной? Позвольте мне рассказать вам, что произошло после того, как мы с вами расстались.

— Сгораю от нетерпения услышать.

— Тогда повесьте уши на ветви внимания и слушайте.

Могу вас заверить, что я мастерски описал все перипетии моих приключений, не упустил даже самых незначительных подробностей. Он сопровождал мой рассказ многочисленными «О боже мой!» и, когда я закончил, долго прицокивал языком и сказал, что для меня все это должно быть весьма неприятно, на что я ответил, что слово «неприятно» как нельзя более точно передает впечатление, оставшееся у меня после описанных мною событий.

— Но на вашем месте я постарался бы придумать более убедительное объяснение вашего присутствия в комнате, нежели поиски мыши.

— Например?

— Ну, так с ходу трудно сказать.

— Но мне-то нужно было сказать как раз с ходу, — не без горячности возразил я. — Тут уж не до шлифовки диалогов и состыковки сюжетных линий, когда дама с лицом Шерлока Холмса застукала вас в спальне своего сына в позе, вызывающей в памяти последние минуты гибели «Титаника» — задранная кверху корма торчит из-под туалетного столика.

— Совершенно с вами согласен. Вот только…

— Что?

— Мне бы не хотелось задеть ваши чувства…

— Выкладывайте. Мои чувства уже столько раз задевали, что, если заденут еще раз, это уже ничего не изменит.

— Вы позволите мне быть с вами откровенным?

— Да, пожалуйста.

— Видите ли, я спрашиваю себя, разумно ли было доверять эту деликатную миссию столь молодому человеку, как вы? Я мысленно возвращаюсь к тому аргументу, который вы привели, когда мы обсуждали наш план с мисс Уикем. Вы сказали, что для этого предприятия требуется человек зрелый и опытный, а не молодой и неоперившийся, который к тому же в детстве никогда не блистал в игре «Найди туфлю». Вряд ли вы станете оспаривать тот факт, что я человек зрелый, и к тому же в юные годы я отличался особенным искусством именно в этой игре. Помню, в одном из домов, куда я в детстве ходил во время рождественских праздников, хозяйка сравнила меня со щенком добермана-пинчера. Своеобразный комплимент, конечно, но именно так она выразилась.

Я взглянул на него «в немом оцепенении». Его слова можно было истолковать только одним-единственным образом.

— Вы что же, решили сами обыскать его комнату?

— Именно это я и собираюсь сделать, мистер Вустер.

— Вот так компот!

— Никогда не слышал этого выражения прежде, но, если я его правильно понял, вы считаете мое поведение эксцентричным.

— Нет, я бы так не сказал, но… вы отдаете себе отчет, какой опасности себя подвергаете? Вряд ли встреча с мамашей Артроуз доставит вам удовольствие. У нее взгляд, как у… как они называются, эти — со смертоносными взглядами? Василиски — вот как. У нее взгляд василиска. А вдруг она снова нагрянет в комнату и испепелит вас взглядом?

— Да, я учел такую возможность. Но, мистер Вустер, опасность как раз и придает моей миссии особую привлекательность. Кровь быстрее бежит в жилах.

— У меня так, наоборот, — стынет.

— Возможно, вы не поверите, но я думаю о предстоящем приключении с удовольствием.

— С удовольствием?!

— Да. Как ни странно это звучит, оно дает возможность вновь ощутить себя молодым. Как в те дни, когда я учился в приготовительной школе и частенько ночью тайком проникал в кабинет директора, чтобы полакомиться его печеньем.

Я вздрогнул и взглянул на него со жгучим интересом. Его слова вызвали глубокий отклик в моей душе, на сердце у меня потеплело.

— Печеньем?

— Он хранил его в жестянке на письменном столе.

— Вы в самом деле таскали печенье, когда учились в приготовительной школе?

— Это было много лет назад.

— Я делал то же самое, — сказал я и с трудом удержался, чтобы не воскликнуть: «Брат мой!»

Он поднял кустистую бровь, и было видно, что на сердце у него тоже потеплело.

— Нет, правда? Подумать только! Я полагал, что это моя оригинальная идея, но, вне всякого сомнения, сегодня по всей Англии поколение, идущее нам на смену, занимается тем же самым. Значит, и вам довелось жить в счастливой Аркадии? А какое там было печенье? Мне обычно попадалось «Ассорти».

— Присыпанное розовым и белым сахаром?

— Совершенно верно, хотя иногда бывало и простое.

— А мне обычно доставался «Имбирный орех».

— Тоже очень вкусное, но я все-таки больше люблю «Ассорти».

— Я тоже. Но тогда приходилось брать то, что есть. И вас ни разу не застукали?

— С гордостью могу сказать, что нет.

— А я один раз попался. До сих пор ноет перед ненастьем.

— Да, не повезло. Бывает. Кстати, возвращаясь к задуманному мной предприятию: меня поддерживает мысль, что, если случится худшее и меня обнаружат, мне, во всяком случае, не грозит полдюжины горячих по казенному месту, как это у нас тогда называлось. Так что можете смело доверить мне решение этой проблемы, мистер Вустер.

— Зовите меня просто Берти.

— С удовольствием, Берти.

— А можно, я буду звать вас Родериком?

— Был бы счастлив.

— Или Родди? А то Родерик натощак не выговоришь.

— Как вам больше нравится.

— И вы в самом деле пойдете искать туфлю?

— Непременно. Я глубоко уважаю и люблю вашего дядю и прекрасно сознаю, какое горе он испытает, узнав, что бесценный экспонат навсегда исчез из его коллекции. Никогда не прощу себе, если, принимая меры для возвращения принадлежащих ему ценностей, я не сделаю…

— …все от вас зависящее?

— Я собирался сказать «все, что в моих силах». Я напрягу все свои…

— …умственные способности?

— По-моему, «душевные силы» будет точнее.

— Да, вы правы. Вам надо улучить момент…

— Несомненно.

— Дождаться удобного случая…

— Именно.

— И тут уж не зевать!

— Я так и понял.

— Один совет, если позволите: не ищите на шкафу; там этой штуки нет.

— Спасибо, это полезно знать.

— Разве что он положил ее туда уже после моего ухода. Что ж, Родди, ни пуха ни пера.

— Спасибо, Берти.

Какое тепло разлилось у меня внутри, когда я возвращался на лужайку за книжкой мамаши Артроуз, чтобы поставить ее на полку в спальне тетушки Далии, — словно я принял двойную дозу желчегонной микстуры доктора Гордона. Я был до глубины души восхищен мужеством Родди. Он ведь уже в годах, ему никак не меньше пятидесяти, а сколько жизненной энергии, оказывается, еще бурлит в этом старикане, просто удивительно. Это свидетельствует о том, что… ну, не знаю о чем, но о чем-то свидетельствует. Я стал размышлять о старине Глоссопе, пытался представить, каким он был во времена ночных вылазок за печеньем. Но ничего вообразить не смог, вот разве что в ту пору он еще не был лыс, как репка. Так часто бывает, когда речь идет о людях намного тебя старше. Помню, я был потрясен, когда узнал, что дядя Перси, этот старый пень, в котором невозможно заподозрить ни малейшей искры человеческих чувств, был рекордсменом Лондона по числу скандалов и его регулярно выставляли из зала во время балов в «Ковент-Гарден».

Придя с книгой в берлогу тетушки Далии, я обнаружил, что у меня есть еще целых двадцать минут, прежде чем надо будет переодеваться к ужину, поэтому я уселся в кресло и продолжил чтение. Мне пришлось прерваться на той странице, где мамаша Артроуз, поплевав на ладони, уже готовилась повергнуть читателей в трепет ужаса. Не успел я дойти до первых улик и пятен запекшейся крови, как дверь распахнулась и предо мной предстал Селедка. И едва я на него взглянул, как действительно почувствовал трепет ужаса — лицо его пылало, как багряный закат перед ветреной погодой, и весь вид выражал полное смятение. Он выглядел как Джек Демпси в конце финального матча с Джином Танни — как вы, вероятно, помните, в тот раз он не успел «нырнуть», когда Джин выполнял свой коронный прямой правой.

— Берти, — завопил он с порога. — Я тебя по всему дому ищу!

— Я задержался с Макпалтусом в буфетной. А что стряслось?

— Что стряслось!

— Тебе не нравится красная комната?

— Красная комната!

По его виду я догадался, что он пришел не затем, чтобы выразить недовольство по поводу спальных апартаментов.

— Тогда в чем загвоздка?

— В чем загвоздка!

Тут я понял, что пора принимать решительные меры. Через десять минут переодеваться к ужину, а в эту игру можно играть часами.

— Послушай, дурья башка, — терпеливо сказал я. — Решай, да побыстрее: либо ты мой старый друг Реджинальд Сельдинг, либо эхо в Швейцарских Альпах. Если ты собираешься повторять за мной каждое слово…

Тут появился папаша Глоссоп с коктейлями, и нам пришлось прекратить обмен любезностями. Селедка залпом осушил свой бокал и немного успокоился. Когда дверь за Родди закрылась и мы смогли продолжить разговор, он заговорил уже нормально.

— Берти, — сказал он и взял второй бокал, — случилось нечто ужасное.

Должен признаться: у меня упало сердце. Вы, наверное, не забыли, как я в разговоре с Бобби сравнил Бринкли-Корт с усадьбой из рассказов покойного Эдгара Аллана По. Если вы знакомы с его произведениями, то, конечно, помните, как несладко приходилось у него тем, кто останавливался на ночь в загородном доме, — в любую минуту в комнату мог войти закутанный в окровавленный саван мертвец. В Бринкли до этого пока не доходило, но атмосфера становилась все более и более зловещей, а тут еще Селедка заявляет, что готов поведать нечто ужасное, и еще сильнее нагнетает ощущение надвигающейся беды.

— Что случилось? — спросил я.

— Я расскажу тебе, что случилось, — сказал он.

— Да, будь так добр, — попросил я.

И он рассказал.

— Берти, я думаю, ты понимаешь, что я был в полном отчаянии, когда прочитал это объявление в «Таймс»? — сказал он и взял третий бокал.

— Разумеется. Это вполне естественно.

— У меня голова шла кругом, и…

— Да, ты мне уже рассказывал. У тебя потемнело в глазах.

— Жаль, что ненадолго, — с горечью произнес он. — К сожалению, скоро это прошло. Через какое-то время тьма рассеялась, и меня охватила страшная ярость. Я буквально клокотал от злобы, а потом встал со стула и написал Бобби оскорбительное письмо.

— О господи!

— И уж постарался от души.

— Ах ты, черт!

— Открыто обвинил ее в том, что она дала мне от ворот поворот из корыстных побуждений, чтобы выйти замуж за более богатого претендента. Назвал ее распутной Иезавелью с морковными патлами и добавил, что очень рад, что наконец-то от нее избавился. Написал, что… не помню, что я еще там написал, но выдал ей по первому разряду.

— Но ты ни разу не упомянул про письмо.

— Я был вне себя от счастья, когда узнал, что объявление в «Таймс» — всего лишь уловка и что она меня по-прежнему любит, и напрочь забыл про злосчастное послание. А сейчас вдруг вспомнил — прямо как обухом по голове. Я даже по… по…

— Поперхнулся?

— Пошатнулся. Ноги стали как ватные. Но у меня все же хватило сил дотащиться до телефона. Я позвонил в Скелдингс-Холл — мне сказали, что она только что приехала.

— Видать, неслась, как поддавший автогонщик!

— Не сомневаюсь. Одно слово — слабый пол. Короче говоря, она уже была там. И жизнерадостным тоном сообщила, что обнаружила на столе в холле мое письмо. И что ей не терпится его поскорей прочесть. Я дрожащим голосом попросил ее не читать письмо.

— Значит, ты поспел как раз вовремя.

— Вовремя — черта с два. Берти, ты же не первый день живешь на свете, и тебе приходилось сталкиваться со многими представительницами противоположного пола. Что делает девушка, когда ей говорят не вскрывать письмо?

Я понял, к чему он клонит.

— Она его вскрывает.

— Совершенно верно. Я услышал звук разрываемого конверта, и… Нет, даже вспомнить жутко.

— Она что, приняла это так близко к сердцу?

— Вот именно, настолько, что мое сердце оказалось в пятках. Тебе никогда не доводилось плавать в Индийском океане во время тайфуна?

— Нет, ни разу не бывал в той части света.

— И я тоже. Но, судя по рассказам очевидцев, это очень похоже на то, что мне пришлось испытать минуту спустя. Она говорила без остановки четверть часа, не меньше.

— И что же она сказала?

— Не могу всего повторить, да и не хочу — даже если бы смог.

— А что ты сказал?

— Она мне слова не дала вставить.

— Очень знакомо.

— Женщины трещат, как пулемет.

— Уж я-то тебя понимаю. И чем закончился матч?

— Она сказала, что очень рада за меня, наконец-то я от нее избавлюсь, но еще больше она рада, что избавится от меня: теперь она свободна и сможет осуществить свое самое заветное желание и выйти за тебя замуж.

В душеледенящем романе мамаши Артроуз, который я начал читать, есть персонаж по имени Меченый Маккол — разумеется, гангстер, — который в одно прекрасное утро садится в свою машину, поворачивает ключ зажигания и разлетается на мелкие кусочки, потому что его конкурент подложил в двигатель бомбу. Когда я прочел это место, то подумал: интересно, а что Меченый в тот миг почувствовал? Теперь я это понял. Я вскочил и бросился к двери. Селедка взглянул на меня с удивлением.

— Тебе наскучило меня слушать? — сухо спросил он.

— Вовсе нет. Просто хочу выгнать машину из гаража.

— Собираешься прокатиться?

— Да.

— Но сейчас будет ужин.

— Я не голоден.

— Куда же ты едешь?

— В Херн-Бей.

— Почему именно в Херн-Бей?

— Потому что там сейчас Дживс, он должен взять это дело в свои руки, и немедленно.

— Но что может сделать Дживс?

— Этого я сказать не могу, — ответил я, — но он непременно что-нибудь придумает. Ведь он отдыхает на морском курорте и ест много рыбы, значит, его мозг сейчас в отличной форме; поэтому все, что требуется, это предоставить дело Дживсу и не путаться под ногами.

Глава 11

От Бринкли-Корта до Херн-Бея не рукой подать: один находится в центре Вустершира, другой — на побережье в Кенте, и даже при самых благоприятных обстоятельствах быстро не обернешься. А тут еще непредвиденная задержка: у моего арабского скакуна случился приступ меланхолии, пришлось его буксировать в гараж для незамедлительного лечения, так что я добрался до цели моего путешествия далеко за полночь. А наутро, когда я приехал по адресу, оставленному мне Дживсом, мне сказали, что он уже ушел и неизвестно когда вернется. Я оставил записку с просьбой позвонить мне в «Трутни