загрузка...

Дорога миров (fb2)

- Дорога миров (и.с. Звездный лабиринт: коллекция) 2.79 Мб, 720с. (скачать fb2) - Леонид Викторович Кудрявцев

Настройки текста:



Леонид Кудрявцев ДОРОГА МИРОВ

© Л.В. Кудрявцев, 2004

© ООО «Издательство АСТ», 2004


Черная стена

Предисловие

Я написал ее в 1990 году, и она не была моей первой повестью. До нее я написал еще пять штук и не сделал даже попытки их напечатать. Как я уже сообщил в одном из предыдущих предисловий, они просто были забыты при переезде. Думаю, это было правильно. Хотя одну из них мне почти жалко. Действие в ней развивалось сразу по двенадцати линиям, и на роль образца ученичества она вполне годилась.

Да, так вот, о «Черной стене»…

Она не была первой, но она была первой крупной вещью, написанной мной после цикла рассказов «Дорога миров». Это был переход. К тому времени, когда я сел ее писать, мне уже было понятно, что я в этом цикле наработал определенный стиль, лет через десять названный неким критиком «психоделической фантастикой»(!) и, не желая оказаться вечным пленником подобной манеры письма, я предпринял попытку написать обычную приключенческую повесть. Вот только, кажется, мне удалось в этой повести поведать о чем-то большем, чем просто приключения мертвого человека и его друга — крысиного короля.

Впрочем, об этом судить читателям.

Да, кстати, здесь крысиный король появляется впервые и мне бы хотелось, воспользовавшись оказией, поблагодарить Борю Завгороднего, вовремя подкинувшего мысль, благодаря которой у меня появился этот персонаж.



Солнце жарило вовсю. Посреди улицы танцевали два смерчика, и усталый водовоз, облокотившись на пустой кувшин, провожал их равнодушным взглядом.

А Эрику было холодно. Холод жил у него в затылке и теперь, проснувшись, расползался по всему телу, сковывая движения и наполняя голову странным гулом, из которого временами можно было выловить слова типа «черный воронок» и «приведение приговора». Ему не хотелось даже пытаться прикинуть размеры «черного воронка» и вспомнить, как выглядит эта птица, или же сообразить, куда приводит этот самый «приговор», потому что мысли сковывал холод, с которым надо было обязательно что-то сделать, и как можно скорее.

Эрик шел вдоль по улице, машинально поглядывая на единорогов, тащивших разукрашенные поникшими от жары цветами тележки мимо чайханы, где толстые бородачи в ватных халатах пили зеленый чай, мимо собак, которые подобно трупам лежали в пыли, свесив изо ртов красные тряпки языков. Он прошел мимо дома, на котором висело объявление: «Супердантист. Лечу зубы вампирам, василискам, драконам средних размеров. Стоимость лечения василисков (за риск!) увеличена на двадцать процентов».

Миновав этот дом, Эрик свернул в переулок, прошел его весь, мимо парочки суккубов, стоявших в раскованных позах возле дома, на котором белела вывеска «Хаза Хусейна. Здесь вы получите все!».

Остановившись возле невысокого забора и оглянувшись на суккубов, которые безразлично смотрели куда-то вверх, Эрик раздвинул доски. Проскользнув в образовавшийся лаз, он оказался на базаре.

Холод и не думал отпускать его тело. Поэтому Эрик вяло побрел сквозь многоцветье базарной толпы, мимо лотков с самыми различными товарами, потных, отчаянно зазывавших покупателей продавцов, не менее отчаянно торговавшихся покупателей, а также пыльных нищих.

Он шел через толпу, криво усмехаясь, правой рукой придерживая полы старого брезентового плаща, расталкивая тех, кто не уступал ему дорогу. Впрочем, таких было немного. Его деревянная походка безошибочно указывала на то, чем он является.

Какая-то бабенка упустила утку, и та, забив крыльями, попыталась взлететь, но не смогла и бестолково заметалась по базару, истошно крякая, роняя на утоптанную землю белые перья. Мужик в рваном армяке, проводив Эрика внимательным взглядом и вполголоса выматерившись, вытащил из кармана кисет. Ловко орудуя пальцами, он свернул цигарку и судорожно закурил. Два дюжих парня остановились за его спиной, и один из них сказал вслед Эрику:

— Ну ты, фраер…

Даже не обернувшись, тот снял с головы шапку, помахал ею перед лицом, словно ему было жарко, и у парней, когда они увидели его затылок, вытянулись лица.

— Зомби, — сказал торговавший финиками седой дедок.

Эрик даже бровью не повел, а все шел вперед, размеренно переставляя ноги, и лица людей, которые его видели, недовольно кривились, будто они неожиданно посреди яркого праздника цветов и жизни услышали заунывный звон кладбищенского колокола.

А солнце жарило немилосердно, и мутные ручейки пота промывали морщины на лицах пожилых крестьян и крестьянок.

— Господи Иисусе, спаси и сохрани… о великий бык Мордух и сын его, владыка подземного царства… О Один могучий, в шлеме наших отцов, защити меня своим огненным мечом… — едва слышно бормотала девчонка с васильковыми испуганными глазами.

А Эрик все шел через толпу, неторопливо и размеренно, зная, что стоит ему хоть на секунду остановиться, как это разорвет невидимую паутину, которая опустилась на людей, мешая им опомниться и броситься на него, чтобы наказать за святотатство.

(Пусть зомби будут в их городе, пусть они даже изредка появляются днем на улицах. Но не хватает еще, чтобы они шлялись по базару! Нет, это недопустимо!)

Чувствуя, как отступает холод, Эрик искренне наслаждался ситуацией, вдруг узнав, что это ему доступно. Ему даже на секунду показалось, что у него вот-вот забьется сердце. Наверное, в этот момент его лицо слегка дрогнуло. Что-то изменилось, с людей спали невидимые путы. Эрик услышал, как многие вокруг него едва слышно вздохнули, словно пробуждаясь от сна, и понял, что теперь у него осталось всего несколько секунд.

Впрочем, до выхода с базара тоже было совсем чуть-чуть. Эрик побежал. Он даже успел проскочить через ворота базара, возле которых стоял здоровенный дэв. Увидев Эрика, тот вздрогнул и, заморгав большими, слегка навыкате глазами, схватился за меч, но зомби успел проскользнуть мимо, похожий на серого призрака в своем брезентовом плаще, в правом кармане которого позвякивало золото, найденное в заброшенном пеликанском городе.

Базар взорвался гневными криками, потом послышался топот.

Вообще-то именно это Эрику и было нужно. Он припустил со всех ног. Кто-то из гнавшейся за ним толпы все же изловчился метнуть ему вслед огромный ржавый гвоздь, который воткнулся Эрику в плечо. Впрочем, это были пустяки, совершеннейшие пустяки. На бегу выдернув гвоздь, Эрик отшвырнул его далеко в сторону и поднажал.

Толпа сзади яростно взвыла.

Все-таки у него было преимущество. Он мог бежать сколько угодно долго и совершенно не бояться того, что не хватит воздуха в легких или что сердце, не справившись с бешеной гонкой, заставит его остановиться.

Оглянувшись, Эрик увидел, что его преследуют человек тридцать, и удовлетворенно улыбнулся.

Вот теперь-то побегаем! Сейчас вы растрясете свой жирок, господа благонадежные торговцы и не менее благонадежные покупатели. Вы, считающие меня совсем не человеком, попробуйте-ка догнать и покарать за дерзость. Мы славно повеселимся!

Злорадно улыбаясь, Эрик бежал по улице, хорошо представляя, каково приходится тем, кто за ним гонится. Он слышал сзади шумное дыхание потной, злобной толпы, вооруженной колами и огромными, прихваченными на рынке мясницкими ножами.

Правда, минут через пятнадцать она поредела, но все же оставалось еще человек двадцать самых упорных и выносливых, видимо, решивших догнать его во что бы то ни стало.

Сворачивая в узкий переулок, Эрик даже подумал, что такое упорство заслуживает уважения.

Хотя, если честно сказать, погоня ему уже надоела. Чувствуя, как отступает холод, Эрик решил, что пора с этим покончить, и, кроме того, ему просто стало жалко людей, с таким завидным упорством его преследовавших.

Он оглянулся.

Ближе всех к нему бежал молодой парень в шортах и расстегнутой красной рубахе. Маленькая иконка Матери-Спасительницы болталась на его волосатой груди. Дышал он широко и ровно.

Отделаться от него было трудно, но все же…

Те, кто бежал дальше, сливались в сплошную массу. Да, собственно, ему и не нужно было их разглядывать.

Пробежав еще полсотни шагов, он повернулся и резко остановился. Высоко вскинув над головой руки, Эрик оскалился и дико зарычал. Бежавший впереди парень по инерции едва не врезался в него.

Страшная рожа, которую скорчил Эрик, и вытянутые вверх руки сделали свое дело. Парень закричал от испуга и отпрянул назад. Этого было достаточно. В ту же секунду Эрик уцепился за торчащую из стены над его головой балку, на которой висел жестяной сапог, знак лавки сапожника, и мгновенно подтянулся. Сев на балку верхом, он вскочил и перепрыгнул на крышу. Обернувшись, он еще успел увидеть распаренную толпу, бледное лицо бежавшего впереди паренька, струйку, которая стекала по его ноге из-под шорт, и, помахав на прощание рукой, побежал прочь.

Кто-то выстрелил в него из окна ближайшей мансарды, и, посмотрев в ту сторону, Эрик увидел прекрасное девичье лицо, — обрамленное пушистыми светлыми волосами, а также толстое дуло мушкета, из которого вился дымок. Перепрыгивая на соседнюю крышу, он покачал головой.

Мушкет — плохо, очень плохо. Какая-нибудь магазинка была бы для него словно дробина слону, а вот мушкетная пуля способна, например, начисто снести голову.

Эрик миновал с пяток крыш, потом спрыгнул вниз, в пыльный переулок, в котором не было ни одной живой души. Он пробежал его до конца, выскочил на более широкую улицу, промчался через покрытый чахлой, съеденной зноем травой дворик. Коза, которая была привязана в нем и в этот момент пила воду из деревянного корыта, проводила его задумчивым, меланхоличным взглядом. Потом был еще один узкий и запутанный, как лабиринт, переулок.

Эрик с размаху нырнул под навес во дворе очередного заброшенного дома и остановился там, прислушиваясь к крикам и шуму погони, которая явно уходила левее. Точно, совсем неподалеку от него по крыше соседнего дома протопали чьи-то ноги. Потом шум погони стал удаляться.

Тогда Эрик огляделся.

Погоня его не интересовала, поскольку она должна была вот-вот прекратиться. Не могут же люди бегать за ним весь день?! Вот только нужно подождать с часок, чтобы все наверняка стихло.

Он огляделся и увидел, что здесь, под навесом, имелась дверь в подвальчик, в котором, наверное, когда-то хранили уголь. Вот она со скрипом отворилась, и из-за нее выглянул старик с пышными, тронутыми молью усами. Лицо у него было синюшное, какое бывает у тех, кто отравился газом.

— Развлекаешься? — угрюмо спросил старик. Было совершенно ясно, что ему просто скучно и он задал этот вопрос, надеясь втянуть Эрика в разговор.

— Ага! — идиотски улыбнувшись, сказал Эрик.

— Ну-ну, — осуждающе покачал головой старик. — Доиграешься когда-нибудь…

— Ага! — согласился с ним Эрик и вытаращил глаза.

Покачав головой, старик скрылся в подвальчике, но дверь за собой не закрыл. Эрик слышал, как он там завозился, видимо, устраиваясь поудобнее. Потом что-то заскрипело, и послышался недовольный женский голос:

— Ну и что там?

— Так, пустяки. Похоже, какой-то парень с людьми в догонялки играет.

— Неймется ему, мазурику. Допрыгается, накличет на себя беду, не попадет в Вингальв, а будет жить здесь вечно, и это ему только поделом.

— Помолчи, старая трещотка, — послышался недовольный голос старика. — В жизни мне не давала покоя и после смерти — тоже. Чума на тебя. Ну балуется паренек. Так это его дело, не наше. А на месте Господа Спасителя так я бы лучше в Вингальв не взял тебя. Или же взял, но сначала укоротил язык раза в три, не меньше.

— Все-то тебе бы зверствовать, старый хрыч. Уморил меня, а теперь еще что-то бормочешь. Кто тебе свою молодость отдал и красоту?

— Это я тебя уморил? — поразился старик. — Да ты же сама сказала, что так больше жить нельзя. Это когда меня лишили пенсии и осталось лишь умирать с голоду. Ведь ты сказала, будто хочешь уйти сама, чтобы этим гадам наша смерть аукнулась.

— А ты меня поддержал, хотя как любящий муж не должен был. Уж если хотел развязаться с жизнью, так и ушел бы один. Меня-то зачем прихватил?

— Действительно, зачем? — послышался вдруг задумчивый голос старика. — Тьфу на тебя, старая корова. Нет, это теперь получается, что только я и виноват?

— А кто же? Краник-то у газовой плиты отвернул ты!

— Но ты же сказала, что это должен сделать я.

— Сказать-то сказала, но мало ли что я говорю, а ты, конечно, рад стараться. Ты всегда был рад, всегда…

Из подвальчика послышались рыдания старухи, и Эрик представил, как старик, отвернувшись от нее, страдальчески морщится. А толстая старуха с синюшным лицом все плачет, вернее говоря, пытается плакать, поскольку слезы из ее глаз не льются, и говорит:

— Господи, господи, помоги мне с этим человеком! Зачем ты забрал нас одновременно? Боже, я думала, что царствие твое — это деревья и ангелы… арфы и благодать. О, как я хотела благодати, господи. А тут… Да полно, царствие ли это твое? Дай мне хоть один маленький знак, что это оно и таким должно быть. Тогда я успокоюсь и все приму. Только бы знать, что это по твоей воле, Господи, а не искушение врага рода человеческого.

Эрику вдруг стало неудобно подслушивать, и он вышел из-под навеса на солнце, а там, постояв некоторое время посреди дворика, махнул рукой, решив, что ждать больше не имеет смысла. Наверняка те, кто за ним гнался, пьют теперь чай в какой-нибудь чайхане и обсуждают достоинства военных фениксов. В конце концов, если что, он опять убежит по крышам или же придумает другой трюк, такой же успешный. А еще крысиный король наверняка его уже ждет в условленном месте.

Махнув рукой, Эрик быстрым шагом направился из дворика на улицу и на выходе из него чуть ли не лицом к лицу столкнулся с девчушкой лет девяти-десяти. Самая обыкновенная девчонка: копна волос, худые загорелые до черноты руки и ноги, капризно вздернутый нос, голубые глаза. Она стояла перед ним и держала резиновый мячик, а потом, неожиданно испугавшись, выпустила его из рук, и тот покатился к ногам Эрика.

Остановившись, он наклонился и, подобрав мячик, некоторое время любовался его разноцветными полосками. Потом протянул его девчонке. Та молча схватила мяч и прижалась спиной к стене, освобождая дорогу.

Эрик хотел сказать ей, что она напрасно боится, так как у него и в мыслях не было причинять ей зло, что он сам когда-то точно так же, как она, жил, дышал, и сердце его билось… если бы не пуля, которая разворотила затылок, то он бы сейчас даже помнил, кем он был, но лишь махнул рукой и пошел прочь.

Толстая женщина, высунувшись из окна соседнего дома, попыталась ошпарить его кипятком из большой кастрюли, но Эрик увернулся и, метнувшись, перескочил через заборчик, оказавшись в точно таком же дворике, как и предыдущий. Перемахнув через другой забор, он выскочил на широкую проезжую улицу.

Быстро прикинув, где находится, он уверенно двинулся в путь и через полчаса, свернув за угол знакомого глинобитного дома, увидел крысиного короля, который сидел у стенки и занимался тем, что чистил зубы. Делал он это так: крупная, с ухоженной белой шерстью крыса, устроившись у него на плече, быстро просовывала голову в его широко открытый рот и выгрызала застрявшие между зубами остатки пищи.

Увидев Эрика, крысиный король ему подмигнул, но рот не закрыл, и крыса не прекратила своей работы. Усевшись с ним рядом, Эрик тоже привалился спиной к глинобитной стене и стал слушать, как коготки крысы скребут по толстой шкуре крысиного короля.

И это царапанье странным образом заставило его вдруг вспомнить то, что он пытался вспомнить уже давно, но никак не мог, — улыбку. Да, это была именно та улыбка. Она появилась откуда-то из глубин его утраченной памяти и соединилась со всем, что удалось вспомнить до этого, с глазами, носом, волосами, черными бровями, в единое целое.

Эрик глухо охнул, потому что теперь перед ним было лицо. То самое, которое он так мучительно пытался вспомнить с тех пор, как оказался здесь, в этом странном мире. Оно снова возникло перед ним. И виной тому было царапанье коготков. Но почему?

Он закрыл глаза, и на него словно бы повеяло теплым забытым запахом. Он даже несколько раз вдохнул воздух. Это было излишне, так как ничего говорить он не собирался.

Весь окружающий мир уплыл в сторону, он снова падал в темноту и слышал чей-то неумолимый голос:

— Ничего, руки, руки ему крути посильнее!

И другой, девичий голос:

— Пустите его… зачем вы его… пустите.

А потом смертельный ужас и холод во всем теле, холод страха… Шум прибоя и шелест волн заслонили все это, и он был чайкой, летящей к своему видневшемуся на горизонте острову, устало махая крыльями, хорошо понимая, что не долетит. Волны пытались дотянуться до него своими жуткими синими пальцами. Горизонт кренился и снова выравнивался, а он летел, зная, что перестанет это делать, только когда умрет, да и то кто его знает, потому что там, на берегу острова, виднелась тоненькая бронзовая фигурка и махала ему рукой. Невыразимая тоска вдруг охватила его, рванула навстречу… Тоска и любовь… Любовь? Да, он вдруг понял, что такое любовь, она проснулась в нем, зашевелилась и наполнила тело странно забытой сладостью, а еще волнами, сотрясавшими его…

Он открыл глаза и понял, что это все… Он больше не может, не способен жить здесь, и наплевать ему на этот город, на этот мир и даже на всю цепь миров… Эрик вдруг понял, что не уйдет из этого города, потому что где-то здесь скрыта возможность вернуться обратно в тот мир, в котором он умер, и попробовать все сначала. Собственно, какой смысл идти куда-то, ведь все города мира похожи друг на друга, как близнецы, и точно так же окружены бесконечными песками?

Нет, он отсюда не уйдет. Не нужно ему Вингальва, где, говорят, все точно так, как описывается в Библии, — царство Божье… Нет, он должен вернуться.

Вот только как это сделать?

Кто-то тряс его за плечо, и, открыв глаза, Эрик увидел, что это крысиный король.

— Эй, ты что? Очнись!

— Нет, — сказал Эрик, пытаясь стряхнуть остатки овладевшего им дурмана. — Плевал я на холод и одновременно на жару, на эти пески и на этот второй мир.

— Ну-ну, — сказал король и убрал с его плеч лапы. — Значит, опять думал.

— Мне это свойственно, — сказал Эрик. — В отличие от некоторых.

Он обиделся на крысиного короля за то, что тот не дал ему досмотреть, не дал додумать. Может быть, он сумел бы придумать, как ему вернуться назад. Кто знает?

— Сам ты три дня не умывался, — обиделся крысиный король. — Что, философом заделался? Ну ты, философ, на «Летучий голландец» сегодня пойдешь?

«Хоть бы какой-нибудь дождичек», — с тоской подумал Эрик.

— Плевал я на твой «Летучий голландец», — сказал он крысиному королю.

— Так, — протянул тот. — Еще на что ты плевал?

— На все вообще…

— Может, и на меня?

— Может, и на тебя.

— Так, значит? Да ты кто такой?! — взорвался крысиный король.

— Кто надо, — буркнул Эрик.

— Нет, я тебе скажу, кто ты…

— Ну и кто?

— Нет, я тебе скажу, кто ты есть на самом деле!

— Кто? Кто? Кто?

— Ты паршивый зомби.

— Паршивый?

— Да! И к тому же холодный, как лягушка, и мерзкий, как…

Договорить он не успел.

Небритый тип в старом вельветовом пальто, с острым носиком и бегающими глазами, притиснулся к ним. Глаза у него бегали ритмично, словно были маятниками двух вделанных в череп метрономов.

Крысиный король хмыкнул, и по выражению его мордочки Эрик догадался, что тот пытается определить, с какой примерно частотой в минуту бегают глаза этого человека.

Некоторое время все трое молчали. Потом человек с бегающими глазами вплотную придвинулся к Эрику и прошептал:

— Частная фирма.

— Ну? — равнодушно сказал тот.

Представитель частной фирмы пугливо огляделся и со значением сообщил:

— Очень частная.

— Это хорошо, — промолвил Эрик, лихорадочно пытаясь сообразить, что же все это означает. Не слышал он раньше ни про какие частные фирмы.

— Услуги. — Незнакомец прокашлялся. — Частные услуги.

— Какого рода? — поинтересовался крысиный король.

Досадливо поморщившись, словно при нем сказали что-то неприличное, тип с бегающими глазами вопросительно посмотрел на Эрика, словно спрашивал у него разрешения говорить дальше. Тот машинально кивнул, и тотчас же нос представителя частной фирмы стал вращаться, постепенно увеличивая обороты.

— Самые разные… На вкус клиента… Можем последить за оставшейся там женой. Можем передать весточку. Берем на себя сведение счетов с оставшимися там врагами, но это по особому прейскуранту на двести восемьдесят названий. Понятно, что разные несчастные случаи тоже по нашей части. Безусловно, берем на себя охрану кладов и могил. Девиз нашей фирмы: «Все для клиента!» Любое, даже самое причудливое ваше желание будет исполнено.

— А деньги? — спросил Эрик.

— О, деньги, — доверительно сказал агент частной фирмы, нос которого уже вращался с частотой вентилятора. — Мы знаем, что вы совсем недавно ходили в заброшенный пеликанский город и взяли там столько золота, что у вас теперь… гы… его куры не клюют…

— Понятно, — сказал Эрик. — Нет, мне это не подходит.

— Вы подумайте, — не отставал представитель.

— Да не хочу я ничего обратно передавать, кроме себя самого.

— Это исключено.

— Тогда мне вообще ничего от вас не надо.

— Но вы подумайте, мы гарантируем вам полную надежность, мы гарантируем вам…

— Да не хочу я… — слабо сопротивлялся Эрик.

Но настырный представитель не унимался и, схватив Эрика цепкой рукой за полу плаща, забормотал:

— Мы ничего не требуем. Мы только с вами подпишем договор о намерениях и больше ничего, чтобы вы только с нами… если будет потребность.

— Вот что, милый. — Крысиный король положил лапу на плечо представителя. — Хочешь, я тебя с Мунькой познакомлю?

— С кем? — не понял тот и, повернувшись к нему, перестал вращать носом.

— А вот с кем, — сказал крысиный король и пронзительно свистнул. Тотчас же словно из-под земли вынырнула большая белая крыса и вскарабкалась на плечо представителя. Очевидно, он ей не совсем понравился, потому что она сразу, не раздумывая, цапнула его за нос.

— Иезус Мария! — завопил представитель частной фирмы и, сбросив Муньку на землю, резво кинулся наутек.

— Вот так-то, — удовлетворенно сказал крысиный король и, наклонившись, погладил очень довольную собой Муньку, которая как ни в чем не бывало деловито обнюхивала ботинки Эрика.

— Может, не стоило так? — спросил он.

— Стоило, — ответил крысиный король и вдруг закричал вслед убегавшему представителю: — Ату его, братцы, ату!

Услышав крик крысиного короля, представитель замахал руками, да так быстро, словно они были лопастями вертолета, и, оторвавшись от земли, полетел прочь.

— Шляются тут всякие, потом личные вещи пропадают, — удовлетворенно пробормотал крысиный король. — Так ты пойдешь сегодня на «Летучий голландец»?

— Не знаю, — сказал Эрик, плотнее запахивая полы плаща. — А впрочем… Только еще рано.

— Безусловно, рано, — согласился крысиный король. — Сейчас мы просто погуляем.

И они пошли по улице. Им почему-то было весело…

Они гуляли по городу до вечера, до тех пор, пока не стало темнеть и на небе не появился гигантский желтый глаз кометы. Хлопали ставни закрывавшихся на ночь окон. Какая-то гражданка спешно выкладывала на подоконник головки чеснока, скрежетали задвигаемые изнутри дверные засовы. Загорелось несколько фонарей. В дальнем конце улицы улепетывал, поджав хвост, молоденький дракончик, который их поджег.

Крысиный король покачал головой:

— Ну и ну. Шалости с огнем до добра не доводят.

Несколько балабошек кувыркались в огне одного из горящих фонарей, то ныряя в жаркие языки пламени, то снова появляясь из них с блаженно раскинутыми бесплотными руками и раскрытыми в радостном хохоте зубастыми ртами.

— А здорово ты их сегодня, этих людишек, — сказал крысиный король.

— Угу, — согласился с ним Эрик. — Здорово!

Тут на них наскочил дэв.

— Это кто? — свирепо оскалившись, спросил он и двинул своими чудовищно мускулистыми руками, словно откупоривая бутылку шампанского.

— Что — кто? — удивился Эрик.

— Поджег.

— Где?

— Да ну вас, — махнул рукой дэв и, внимательно на них посмотрев, запоминая на всякий случай, кинулся дальше вдоль улицы, очевидно, искать хулигана-дракончика.

— Фараон, — сказал ему вслед Эрик.

Проходивший мимо Тутмос Четвертый с разбитой боевой дубинкой головой, услышав эти слова, страшно обиделся, но, не желая терять достоинство — связываться с каким-то простым, а не коронованным зомби, — бросил на них свирепый взгляд.

— Скучно, — взмахнул лапой крысиный король. — Давай уйдем в другой мир, например, в третий.

— Но ты же знаешь, что приказом Ангро-майнью зомби запрещено путешествовать по мирам.

— Пустяки, — убежденно сказал крысиный король. — Все это — совершеннейшие пустяки.

— Да, но меня через ворота не пустит дэв-охранник.

— А мы пойдем не через ворота. Есть средство.

Крысиный король свистнул. Из норки в ближайшей стене выскочила Мунька. Она тащила серебряный медальон на цепочке.

— Вот он! — довольно воскликнул крысиный король и помахал медальоном в воздухе. Потом он надел его себе на шею. Эрик сумел только разглядеть, что он круглый и на нем изображено забавное, улыбающееся, толстое лицо.

— Ну что? — спросил крысиный король и положил лапу на медальон. — Значит, в третий мир?

Он опустил другую лапу на плечо Эрика, и тут медальон сработал.

Эрику на секунду показалось, что он летит в полной темноте в скоростном лифте, но уже в следующее мгновение вспыхнул свет, и они оказались в третьем мире.

— Как это получилось? — ошарашенно спросил Эрик.

— Это называется «транспортный амулет», — оглядываясь, самодовольно сообщил крысиный король. — У каждого дэва такой есть. А теперь надвинь-ка быстрее шляпу на затылок.

Торопливо надвинув шляпу, Эрик тоже огляделся. В третьем мире был день, и это был мир леса. Вокруг них вздымались к небу исполинские стволы гигантских деревьев. Впрочем, друзья находились в самом настоящем городе, только лесном.

Тут Эрик увидел дэва, который внимательно за ними наблюдал.

Так вот для чего надо было надвинуть шляпу — чтобы дэв по ране на затылке не опознал Эрика как зомби. Безмятежно улыбнувшись дэву, крысиный король подхватил Эрика под руку, и они чинно-благородно проследовали прочь, до тех пор, пока ствол огромного дерева их не заслонил.

— Чуть не влипли, — сказал крысиный король и облегченно засмеялся.

— Да уж, — согласился Эрик и, сняв шляпу, стал исследовать пальцем пулевое отверстие у себя на затылке.

Нет, все нормально, грязь в него не набилась. Надев шляпу обратно на голову и аккуратно надвинув ее на затылок, Эрик весело подмигнул крысиному королю:

— Ну что, пошли?

— Пошли. Только не забудь, что ты живой человек.

Эрик поморщился, но все же крысиный король был прав, и он добросовестно задышал. Это было непривычно, поскольку его легкие от подобного отвыкли. Собственно говоря, обычно он их использовал лишь для того, чтобы говорить.

— Не так энергично, — усмехнулся крысиный король.

Эрик постарался дышать тише и более ритмично.

— Вот так лучше.

Они пошли вдоль по улице, между стволами гигантских деревьев. Дома здесь представляли собой огромные дупла в этих стволах.

Эрик и крысиный король шли мимо дворцов с огромными входами, с веток над которыми свешивались зеленые флаги, мимо маленьких кафе, уютных и тихих, входы в которые прятались в складках толстой, отставшей от стволов коры, мимо жилых домов, испятнавших своими дверными и оконными отверстиями стволы аж на высоту десятиэтажного дома.

По дорогам катили самоходные стручки, вращая экранами, ловя просочившиеся сквозь листву лучики солнца и самодовольно поводя по сторонам зелеными палочками побегов. Серьезные, явно деревенские дяденьки, покуривая пенковые трубки, правили ими, неторопливо думая свои долгие думы, наверное, о видах на урожай сладких шишек, о том, что рисовые деревья в этом году могут покрыться гигантскими тлями, так как дождей выпало немного, а вот гречневые, конечно…

Временами мимо Эрика и крысиного короля проносились даже шустрые семена бамбуковых деревьев, на которых сидели верхом либо дэвы, либо правительственные агенты по сбору и взиманию налогов. Один раз мимо них проскакал, очевидно, на вызов, врач деревьев — странное, до невозможности худое, казалось, состоящее из одних палок и огромных ушей создание, которое держало на коленях клетку с похожими на дятлов птицами.

Пройдя мимо очередного кафе, Эрик спросил у крысиного короля:

— А мы не сильно рискуем? Ведь в этом мире, как правило, отдыхают после дежурства дэвы. Посмотри, как они часто встречаются.

Дэвов было действительно много.

— Пустяки, — отмахнулся от него крысиный король. — Ну вот хочешь, сейчас зайдем в одно кафе?

— Да мне, собственно, не очень… — начал было неуверенно Эрик. Ему казалось, что стоит им так поступить, как сейчас же какой-нибудь дэв сообразит, что они собой представляют, и тогда — пиши пропало. Могут послать, например, в десятый мир осушать болота. А как их осушить, если он весь состоит из болот?

— Войдем, — решительно сказал крысиный король и потянул Эрика вслед за собой. Тому не оставалось ничего иного, как последовать за ним.

Они ввалились в кафе, где сидели всего лишь несколько похожих на белок местных жителей и так, по мелочи, гостей из других миров. Стараясь казаться уверенными, они подошли к стойке. Похожий на хорька бармен, с такой же, как у того, острой мордочкой и треугольными ушками, сейчас же застыл перед ними по другую сторону стойки, ожидая заказа.

— Эй, по стаканчику «Лунной сонаты», — сказал крысиный король.

Бармен, не глядя, протянул длинную, тонкую и корявую, словно ветку, руку и налил им в высокие бокалы желтой с искринкой жидкости. Крысиный король взял свой бокал и с удовольствием из него отхлебнул. Мысленно поморщившись, Эрик взял свой.

Нет, не нужно было ему никакой «Лунной сонаты». Он бы с удовольствием вместо нее выкурил палочку дерева флю. Хотя, будь он по-прежнему живым, ни за что не отказался бы от выпивки.

«Спокойно, спокойно, — сказал он себе. — Тебе эта жидкость нравится, и ты с удовольствием ее пьешь».

Он заставил себя сделать глоток и поразился тому странному, непривычному и немного противному ощущению, которое возникло, когда жидкость попала в пищевод.

Крысиный король вопросительно посмотрел на него. Эрик вытащил из кармана плаща маленькую стертую золотую монету и положил на мокрую стойку.

Они забрали бокалы с собой и прошли к окну, откуда можно было наблюдать за улицей. Крысиный король явно наслаждался. Эрик попытался сделать вид, что неравнодушен к тому, что виднелось за окном, и, сев рядом с ним, стал пить напиток маленькими глотками, с неудовольствием чувствуя, как жидкость слегка жжет желудок.

Эх, сейчас бы палочку флю!

Неподалеку от них сидел дэв с блаженным выражением на клыкастой морде. За другим столиком, левее, расположился кто-то в плаще с капюшоном. Единственное, что можно было сказать с уверенностью, так это что хотя плащ и скрывал очертания его фигуры, а капюшон — лицо, все же откуда-то возникало ощущение, будто под ним человек.

Минуты через две дэв со шрамом через всю морду, забрав свой бокал, пересел к ним за столик.

— Это ничего, парни? — спросил он, непринужденно улыбнувшись.

Крысиный король и Эрик как по команде кивнули. Нет, с дэвом в таком положении мог поссориться только безумец.

— Ну вот и ладно. — Дэв вытащил из кармана портсигар из бегемотовой кожи и, раскрыв его, протянул. Эрику аж стало плохо, поскольку портсигар оказался набит до отказа палочками флю, но закурить хоть одну из них было бы для него непростительной ошибкой. Все знали, что палочки флю, кроме дэвов и зомби, не курил никто. На дэва он похож не был, значит…

Стоп, но зачем тогда дэв их ему предлагает?

— Нет, — твердо сказал крысиный король. — Этого мы не употребляем.

— Странно, — удивился дэв. — А мне показалось… Хотя, может быть, я и ошибся.

— Вот именно, — отрезал крысиный король.

А Эрику было не по себе. Он чувствовал, как у него внутри, в желудке, выпитая им жидкость бурлит и стремится вырваться наружу.

«Черт, палочка флю могла бы здорово помочь».

Закурив, дэв блаженно вдохнул зеленый дым и, удовлетворенно посмотрев на них, хлопнул крысиного короля по мохнатому плечу:

— Ну и как вам здесь нравится?

Мысленно пожалев, что согласился отправиться с крысиным королем в этот мир, Эрик как можно более жизнерадостнее улыбнулся и постарался дышать ровнее.

— О, конечно! — воскликнул крысиный король и залпом осушил свой стакан.

— Это хорошо, — удовлетворенно сообщил дэв и провел ладонью по шраму на морде. Тут ему в голову пришла новая мысль.

— А давайте-ка я вас угощу.

Он встал и направился к бару, по дороге случайно задев рукой человека в плаще, да так, что капюшон соскользнул с его головы. Человек мгновенно вернул его на место, но Эрик успел разглядеть странное, похожее на страшную маску лицо. Вполголоса извинившись и даже не взглянув на то, что скрывалось под капюшоном, дэв протопал к стойке.

Эрик переглянулся с крысиным королем.

— Нет, — сказал тот. — Если мы сейчас уйдем, то он нас заподозрит.

Эрик понимал, что король прав, но у него было ощущение, что сейчас им лучше было бы находиться как можно дальше от этого кафе. Он почувствовал, как по залу распространяются волны тревоги. Посмотрев в сторону стойки, он увидел, как дэв, наклонившись над ней, вроде бы что-то шепнул бармену. Впрочем, это ему могло и показаться, потому что мордочка бармена осталась бесстрастной.

Эрик посмотрел на человека в плаще и вдруг увидел, как тот опустил руку вниз, так что рукав плаща едва не коснулся пола. Потом из рукава выскользнул стеклянный шарик и медленно покатился в сторону Эрика. Совершенно машинально тот тоже опустил руку вниз. К счастью, стулья, на которых они сидели, были низкие, поэтому, чтобы достать до пола, ему не пришлось сильно наклоняться.

Быстро схватив шарик, Эрик сунул его в карман.

В кафе вошли два дэва. Один из них помахал рукой тому, который уже был здесь давно. Тот в свою очередь улыбнулся и энергично закивал.

Тотчас же человек в плаще прыгнул вверх. Столик, за которым он сидел, отлетел прочь, а человек метнулся к выходу. Дэв со шрамом на морде оказался далеко от места событий и ничего не успел предпринять, но двое у дверей действовали четко и заученно. Мгновенно выхватив из-за пояса электрические хлыстовники и взмахнув ими, чтобы пробудить их от спячки, дэвы приготовились отразить нападение.

Бегущий на них человек не казался таким уж и грозным, поскольку был раза в два их меньше. Но вот плащ отлетел в сторону, и Эрик, увидев того, кто скрывался под ним, ахнул.

Ничего человеческого в нем не было. Больше всего это существо напоминало кузнечика со странными многосуставчатыми лапками, на концах которых поблескивало по серпообразному клинку. Туловище его тускло поблескивало, словно было металлическое, а сильные задние ноги покрывала жесткая черная шерсть.

Увидев перед собой такого странного противника и ничуть не удивившись, дэвы приготовились к обороне, взяв своих хлыстовников за самые кончики хвостов.

Тут кузнечик на них напал, и в воздухе затрещали электрические разряды. Схватка длилась лишь несколько мгновений. «Кузнечик» был отброшен от двери, но и дэвам пришлось несладко. У обоих появилось по нескольку глубоких, кровоточащих ран. А «кузнечик» замер, казалось, прикидывая, стоит ли ему прорываться на улицу, и тут на него сзади обрушился удар столиком. Его нанес дэв со шрамом, наконец перешедший к решительным действиям. Столик разлетелся на кусочки, а «кузнечик» осел на пол.

— Неплохо сработано, — сказал один из защищавших дверь дэвов, подходя к лежащему «кузнечику». — Только кто мне объяснит, с чего это он так развоевался?

— Там видно будет, — сказал тот, который ударил столиком. Он шагнул было к «кузнечику», но тот вдруг подпрыгнул и, уцепившись своими лапами, на которых вместо клинков теперь поблескивали острые когти, за потолок, быстро помчался по нему к выходу. Оставшийся у двери дэв поспешно взмахнул хлыстовником, но «кузнечик», молниеносно от него увернувшись, выскочил вон и был таков.

— Ушел! — завопили все три дэва и бросились на улицу.

Некоторое время в кафе царила тишина, наконец крысиный король, который с интересом наблюдал, как похожие на белок создания вылезают из-под столиков, под которые они мгновенно спрятались, лишь только началась заварушка, положил лапу на плечо Эрика:

— Нам, пожалуй, пора, не так ли?

— Пожалуй, — согласился Эрик, и они поспешно вышли из кафе.

— Черт, — сказал крысиный король. — А ведь нам повезло. Тот дэв не зря к нам подсел. Еще немного — и стал бы проверять, откуда мы такие, а тогда… Вовремя этот кузнечикообразный…

Эрик его не слушал; хорошо понимая, что на этом их путешествие в третий мир закончилось, он старался напоследок увидеть как можно больше.

— Пошли, — сказал крысиный король, и они двинулись вдоль по улице, стремясь оказаться как можно дальше от злополучного кафе.

Друзья знали, что дэвы никогда ничего не забывают, а стало быть, рано или поздно про них вспомнят и тогда обязательно попытаются выяснить, куда они делись. К этому времени хорошо бы уже находиться в своем родном втором мире. Да и вообще здесь теперь опасно. Но для того чтобы использовать транспортный амулет, нужно было уединиться. Крысиный король и Эрик не хотели, чтобы кто-то видел, как они исчезают. Пусть лучше дэвы думают, что они все еще находятся здесь. Оставалось только найти подходящее дупло.

К сожалению, все, мимо которых они проходили, были заняты то магазинчиком одежды, которая росла тут же на дереве и возле которой обязательно сидела миловидная зеленокожая дриада, по мере надобности исполнявшая роль продавщицы, то бесконечными кафе и закусочными, то клубами «Дубового листа», «Первого цветка пшеничного дерева» или же «Общества покорителей вершин самых высоких, еще диких деревьев».

Эрик и крысиный король свернули в первый попавшийся переулок. Здесь расстояния между деревьями были поменьше, соответственно и сами они были потоньше и пониже.

Впрочем, друзей это занимало мало. Они искали свободное дупло, и неожиданно переулок вывел их к воротам, за которыми должна была быть перемычка со вторым миром.

Да только здесь было не пройти. Возле ворот стояли два дэва, хотя обычно хватало одного. Еще бы, так и должно было быть! Ведь в этом мире уже, несомненно, объявили треногу. Нет, убираться надо было отсюда как можно скорее.

Все же Эрик не мог не поглазеть на ворота хотя бы несколько секунд. Ему как зомби не часто приходилось их видеть. Он попытался представить ощущения, которые испытывал тот, кто проходил по скрывавшейся за ними перемычке, шириной, как говорят, всего шагов двадцать и длиной около сотни, соединявшей третий мир со вторым. Где-то здесь неподалеку должны были находиться еще одни ворота, в четвертый мир — мир дождя, за которым, безусловно, был еще один, и так далее, и так далее. Больше всего это напоминало огромную цепь, в которой каждый мир был звеном. Эрик не знал, какой она длины, да, впрочем, это его и не интересовало. Он знал только, что его второй мир соединялся с первым. А тот не соединялся больше ни с одним миром, поскольку на нем перемычка обрывалась черной стеной.

— Пошли, пошли, — поторопил его крысиный король.

Они побежали в сторону, и через несколько десятков метров крысиный король дернул его за рукав плаща и показал на расположенное неподалеку от них дупло. На нем была прибита покосившаяся вывеска «Общество любителей корневой системы».

Быстро оглянувшись, друзья убедились, что за ними никто не следит, и мгновенно юркнули в дупло. Здесь сильно пахло сыростью. Сидевший у самого входа паучок-сторож запротестовал было против их незаконного вторжения на охраняемую им территорию, но стоило Эрику сунуть ему в лапу золотую монету, как он, довольный, удалился в глубь дупла.

— Пора, — сказал крысиный король, поправляя у себя на груди амулет и смешно топорща длинные белые усы.

— Давай быстрее, — поторопил его Эрик, вдруг почувствовав, что холод снова стал растекаться по его телу. — Неудачно мы с тобой повеселились.

— Да уж, — сказал крысиный король и положил лапу на амулет. — Если бы не этот кузнечик…

А «кузнечик» в этот момент был совсем близко. Решив, что настал момент вернуть обратно свою вещь, он со всех ног несся к дуплу, в которое вошли приятели. И только оказавшись внутри, он понял, что опоздал. Эрика и крысиного короля в третьем мире уже не было.

Ангро-майнью проснулся поздно. Накануне он долго не мог уснуть, поскольку в драконниках ревели драконы, у которых как раз наступил период гона. Перед тем как заснуть, он дал себе клятву, что покончит со всеми этими крылатыми ящерицами, но сейчас, встав со своего роскошного ложа и выйдя на балкон, увидел двух парящих возле дворца в ожидании его приказаний драконов, услышал шум их крыльев и, конечно же, передумал. Тем более что ему все же удалось выспаться, и теперь у него было преотличное настроение.

Вернувшись с балкона в спальню, он позволил двум подхалимам третьего разряда помочь себе одеться, после чего важно прошествовал в обеденный зал, где для него был готов легкий завтрак. Попивая свой неизменный утренний кофе, он лениво размышлял о том, что надо бы дня на два слетать в шестой мир, мир джунглей и крупных ящеров. Там уже должны подрасти молодые дракончики, и неплохо бы выбрать несколько штук взамен ослабевших от старости, которых уже, право слово, пора отправлять на покой.

Так он и сделает. Только дня через три, никак не раньше. Хотя бы потому, что сейчас ему ничего вообще не хотелось, кроме покоя и тишины. Вчера он подавил в девятом мире восстание робооборотней и теперь хотел как следует отдохнуть.

Допивая кофе, Ангро-майнью подумал, что показал этим упрямым робооборотням кузькину мать. Ничего, пусть знают, кто в этих мирах хозяин! Теперь они, поди, надолго хвосты поджали! Вообще, если разобраться, ему достались самые хлопотные миры. Вот у других — тишь да гладь.

Ангро-майнью представил ту часть цепи, которую знал.

Значит, так: ему, собственно, принадлежало начало, потому что первый мир, с которого и велась нумерация, открывался черной стеной, и о том, что за ней находится, не знал никто, даже он сам.

С одной стороны, это было большим преимуществом, так как у него оказывался только один сосед. Правда, хоть и один, но довольно пакостный. Все время строит козни. И зовут этого соседа Ахумурадза, а принадлежат ему пятнадцать миров. Между прочим, Ангро-майнью владеет аж целыми двадцатью пятью. Кстати, может, поэтому сосед и строит свои козни? Впрочем, кто мешает ему приналечь на магические науки, увеличить свою мощь и отобрать у Ангро-майнью все его миры? Да никто! Только собственная лень.

Может быть, он хочет, чтобы Ангро-майнью отдал ему эти миры даром, за красивые глазки?

Удовлетворенно вздохнув, Ангро-майнью взял кусок булки и, намазывая его маслом, попытался вспомнить, кто же правит за Ахумурадзой.

Так, значит, дальнейшие двадцать три мира принадлежат некоему хитрецу Йима, следующие пять — Спитьюри. Кстати, Йима с этим Спитьюри тоже не ладили, даром что братья. В основном это было из-за того, что невоздержанный на язык Спитьюри как-то по пьяному делу пообещал распилить этого Йиму пополам. Стоп, не надо отвлекаться. Дальше, за этими милыми братьями, правит Вивахнанг, а потом… Кто же? Впрочем, это совершенно не важно. Вообще, все это не важно.

Откусив кусок булки, Ангро-майнью злорадно подумал, что уж его-то никто не только распиливать, но даже и подумать об этом не посмеет.

Стало быть, этот Спитьюри не слишком силен. Почему же тогда никто не отберет у него его несчастные пять миров? Вот к нему, Ангро-майнью, претенденты на его добро являются чуть ли не каждую неделю, а к этому Спитьюри… Черт-те что получается!

Позавтракав, Ангро-майнью хотел было выйти на балкон, чтобы с часок покататься на одном из драконов, но тут вошел с докладом верховный лизоблюд. Низко кланяясь, едва не касаясь своей заплетенной в косичку бородой паркетного пола, он приблизился и застыл в почтительном поклоне, ожидая, когда Ангро-майнью соблаговолит его заметить.

А тот не торопился, стоя у окна и рассматривая роскошный парк вокруг дворца, протекавшую за ним неглубокую речку, поля, небольшой лесок, в котором обитали ручные оборотни, а также горные пики на горизонте.

Наконец, насладившись таким привычным, но все равно интересным для него зрелищем, Ангро-майнью решил, что настала пора заняться государственными делами, повернулся и, взглянув на верховного лизоблюда, нахмурил брови.

— Ну, чем порадуешь?

Верховный лизоблюд изогнулся так, что казалось, у него вот-вот сломается позвоночник, и, почтительно завиляв хвостом, стал докладывать:

— О великий владыка, несравненный…

— Короче, — прервал его Ангро-майнью.

Верховный лизоблюд сейчас же поклонился и, облизнув губы розовым язычком, так что на секунду мелькнули белые остренькие зубки, продолжил:

— За истекшие сутки не произошло ничего замечательного, если не считать того, что к вашему двору прибыло посольство от племени кентавров из двадцать второго мира.

— Что им нужно?

— Жалуются, что их предводитель, ссылаясь на ваш приказ, заставляет носить панталоны, мотивируя это тем, что в противном случае они выглядят неприлично. А эти самые панталоны якобы сильно сковывают движения.

— Кто же там у них предводитель? — вслух подумал Ангро-майнью. — А, знаю я этого жулика! Но ведь когда я говорил о панталонах, то всего лишь шутил… Дьявол, скажи кентаврам, что принять их у меня нет времени, а панталоны они могут не носить.

Новая мысль пришла ему в голову, и Ангро-майнью хихикнул:

— Кстати, прежде чем они отправятся в свою страну, пусть один из них покажется мне. Никогда не видел кентавра в панталонах.

Почтительно оскалившись, верховный лизоблюд снова поклонился.

— Все? — нетерпеливо спросил Ангро-майнью.

— Почти все. Если не считать того, что три дэва утверждают, будто в третьем мире подверглись нападению странного разумного существа, определить которое они не могут. Есть подозрение, что ни в одном из подвластных вам миров такое не обитает. Поэтому возникло предположение, что это существо пробралось из неподвластных вам миров. К сожалению, схватить его не удалось.

— Ну-ну, — встревоженно сказал Ангро-майнью. — И как же оно выглядело?

Собственно говоря, все двадцать пять подвластных ему миров были наполнены таким количеством живых существ, что запомнить их не было никакой возможности, но разумные расы он был обязан знать все.

Верховный лизоблюд щелкнул пальцами, и мгновенно как из-под земли появившийся рядом с ним подхалим первой степени подал магический кубик. Осторожно взяв его, Ангро-майнью с минуту рассматривал находившееся внутри трехмерное изображение странного, похожего на кузнечика существа, составленное по воспоминаниям видевших его дэвов.

— Надеюсь, перемычки ко второму и четвертому миру перекрыты? — осведомился Ангро-майнью.

— О, ваша мудрость не знает границ, — залебезил верховный лизоблюд. — Все так и сделано. Смею вас уверить, что не пройдет и нескольких часов, как наши доблестные дэвы…

— Хватит, хватит, — остановил его Ангро-майнью, которому все это уже наскучило. — Что-нибудь действительно важное есть?

— Нет, все в лучшем виде. Все миры находятся в покое, а это потому, что нами правит самый…

— Все, все, — поморщился Ангро-майнью и махнул рукой, отсылая верховного лизоблюда, который сейчас же выскользнул из комнаты.

Взяв со стола оставленный им кубик, Ангро-майнью еще раз внимательно на него посмотрел и, немного помедлив, поставил обратно.

Где-то он кого-то подобного видел или, может быть, что-то про него слышал…

Не важно, все это не важно…

Не хотелось ему в это славное утро думать о делах, хотелось чего-то другого, простого и спокойного. Может, слетать, например, в шестой мир и устроить маленький пикничок с цыганками Ганками и шелкопрядущим философом из шестнадцатого мира? Нет, это потребовало бы от него определенных затрат энергии, а ему сегодня не хотелось вообще ничего, даже смотреть на кентавра в панталонах. Пусть посольство задержится и подождет до завтра. Может быть, завтра…

Он вдруг понял, что ему и в самом деле ничего не хочется делать. То есть вообще ничего. Лениво развалившись в мягком кресле, Ангро-майнью расслабленно думал о том, что хорошо было бы бросить все, выбрать себе мир получше, например, семнадцатый, и пожить в нем пару лет, никуда не высовывая носа.

Только так не получится. Как же — жди. Мгновенно налетят шустрые бродячие маги и растащат все двадцать пять миров, не успеешь даже моргнуть глазом. А потом начинай с самого начала, интригами, лестью, наконец, силой завоевывай по одному миру…

Нет, если уж он впрягся в этот воз, то надо его везти до конца, до самого конца… И вообще все, что происходит с ним сейчас, — ненадолго. Это всего лишь реакция на то дикое напряжение, которое он испытал, подавляя мятеж робооборотней.

Ничего, пройдет пара дней, и все будет как прежде. Вот только какое бы развлечение придумать именно сейчас?

Подхалим второго класса, изящно шагая на самых кончиках лап, вкатил тележку, на которой был поднос со свежим, еще кровоточащим мясом, и бесшумно удалился.

Вот именно! Это то, что он должен сделать именно сейчас. Покормить драконов.

Солнечный зайчик пробился сквозь шторы и кольнул глаза. Ангро-майнью зажмурился и неохотно отодвинул голову.

«Странное ощущение, — подумал он. — Мне не хочется делать даже это».

Тяжело вздохнув, Ангро-майнью вышел на балкон. Вновь появившийся подхалим второго класса выкатил вслед за ним тележку с мясом.

Теперь один из драконов парил совсем рядом с балконом, и, посмотрев на него, Ангро-майнью залюбовался его тяжелой, огромной головой, могучими перепончатыми крыльями и блестящей чешуей. Повернув голову к балкону, дракон открыл усеянную острыми зубами пасть и тоненько заверещал, выпрашивая лакомство.

— Умница, Страйк, — сказал Ангро-майнью и, взяв с подноса кусок мяса, швырнул его дракону. В стороне, там, где виднелись драконники, в небо поспешно взлетела стайка других любителей мяса.

Правда, к тому времени, когда они будут здесь, Страйку достанется львиная доля. Наверное, так и должно быть. Самые проворные и умные получают больше всего. Закон жизни.

Он стал азартно швырять кусок за куском в пасть Страйка. К тому времени, когда другие драконы достигли балкона, на подносе остался только один небольшой кусочек. Взяв его, Ангро-майнью задумчиво прищурился, потом, оглянувшись, увидел, что позади уже стоит наготове подхалим первого класса с полотенцем и тазиком, чтобы он после кормления мог вымыть руки. Вновь посмотрев на парившего неподалеку дракона, Ангро-майнью заглянул в его желтые, с вертикальными зрачками глаза, неожиданно поразившись тому, какие же они мудрые и спокойные, словно бы Страйк знал что-то, о чем он никогда даже и не сможет догадаться.

И вот тут-то Ангро-майнью вспомнил, кем был тот, чье изображение он пятнадцать минут назад разглядывал в магическом кубике.

Правитель двадцати пяти миров выронил кусок мяса, и тот, кувыркаясь, полетел вниз.

— Страйк, — обиженно сказал дракон и стрелой спикировал вслед за мясом. Но Ангро-майнью этого уже не видел, потому что, словно сомнамбула, ушел с балкона в комнату. Не замечая подхалима с тазиком и полотенцем, который суетился вокруг него, Ангро-майнью плюхнулся в кресло. Машинально, марая дорогую обивку, он положил руки на подлокотники и тут же потянулся к столику, на котором в хрустальной коробочке лежали сигареты. Он вытащил одну, но так и не закурил, мгновенно о ней забыв. В зеркальной стене напротив него отразился стоявший за его спиной подхалим. Вот он недоуменно дернул головой, что являлось грубейшим нарушением этикета. Впрочем, Ангро-майнью теперь было не до этого. Он лихорадочно копался в своей памяти, пытаясь установить, не ошибся ли он.

Нет, ошибки быть не могло. Напавшее на дэвов существо было стерхом и никем иным. Окончательно удостоверившись в этом, Ангро-майнью вздрогнул и почувствовал, как мурашки страха побежали по его спине…

Колеса телеги немилосердно скрипели.

«Смазать он их, что ли, не мог?» — раздраженно подумал Хару, зарывшись в сено за спиной возницы. Он чувствовал, что лежит на каких-то бутылках, ящичках, коробках.

Один глаз Хару выдвинулся на гибком стебельке вверх и, вынырнув из сена словно перископ, стал поворачиваться вправо и влево.

Так, все обстояло неплохо. По крайней мере он не ошибся, и телега действительно катила к перемычке между третьим и вторым мирами. Уже виднелись ворота и охранявшие их два дэва.

«Ого! — подумал Хару. — Это уже серьезно!»

Получается, что правитель этого участка цепи встревожился не на шутку. Выходит, пройти последние два мира будет труднее, чем все прочие. Подумать только, он миновал их семьдесят с лишним, и вот, когда до конца пути осталось совсем чуть-чуть, бездарно провалил все. Только даже это не было самым ужасным.

Потеря зерна священного дерева…

Хару стало грустно.

Он провел лапой по складке кожи на животе, которую использовал как сумку для зерна, и вздохнул.

Подумать только, он попался как глупый маленький червячок-дурак! Сейчас, спустя некоторое время после стычки в кафе, он понимал, что наделал много глупостей. Так ли все было на самом деле, как ему тогда казалось? Может быть, дэв задел его совершенно случайно? Может быть, он даже не обратил внимания на то, что под плащом скрывается совсем не человек? Тогда в кафе ему казалось, что он попал в хорошо подстроенную ловушку. Именно поэтому он поспешил избавиться от зерна священного дерева. Но так ли все было на самом деле?

Ладно, сейчас можно думать все что угодно, а факт остается фактом: проделав путь в семьдесят миров, он стал непростительно беспечен. За что и поплатился. А ведь мать священного дерева его предупреждала… Хотя, может быть, еще не все потеряно. Миров пятьдесят назад уже случилось нечто похожее. Для того чтобы не попасться, он спрятал зерно в стогу сушеных водорослей. Когда опасность миновала, он за ним вернулся… Правда, теперь был совсем другой случай. Более серьезный. Хотя бы потому, что зерном завладели разумные создания, которые могли догадаться о том, что оно собой представляет. Кроме того, на него самого велась планомерная, профессиональная охота.

Черт побери! За прошедшие пятьсот лет еще ни одному стерху не удавалось пробраться так далеко по цепи миров! Да, за большим везением всегда следует крупная неудача.

В том, что дэвы караулят именно его, он не сомневался. Ладно, дэвы так дэвы! В конце концов, надо же узнать, насколько они хорошие ищейки. Хотя тут ему, похоже, повезло. Влипни он в такую ситуацию в начале пути, в тех мирах, где привыкли вылавливать несущих семена священного дерева стерхов, все было бы значительно хуже. А в данном случае совершенно ясно, что эти дэвы уже по крайней мере пятьсот лет не сталкивались с подобным ему противником. Вот то ли дело, например, шурале из шестьдесят пятого мира! От них-то, пожалуй, он не смог бы так просто ускользнуть.

Хотя и здесь — не сахар. Взять, например, этих двоих, что завладели зерном. По тому, как они покинули третий мир, можно сказать, что у них есть транспортный амулет. На его удачу, они прыгнули во второй мир, а не в семьдесят пятый, например. Может быть, это даже упростило дело. По крайней мере поскольку он был носителем священного зерна, то его местоположение определял запросто. Теперь бы только оказалось, что эти двое живут во втором мире, и дело в шляпе. А ну как они станут прыгать по мирам почем зря? Ведь он же тогда за ними не поспеет.

Вот и получается, что ему оставалось надеяться только на голос везение. Даже для того, чтобы сейчас проскользнуть через ворота во второй мир.

А телега тем временем все катила и катила вперед. Когда до ворот осталось совсем немного, Хару втянул глаз и почти перестал дышать. Через некоторое время послышались низкие голоса дэвов, приказывавшие возничему остановиться.

С протяжным скрипом телега остановилась, и Хару услышал оживленный разговор между дэвами и возницей, происходивший едва ли не у него над головой.

— Значит, говоришь, это у тебя сено?

— Ну да. А что еще это может быть?

— Брось притворяться. Уж мы-то знаем, что у тебя под ним. Хочешь сказать, что там ничегошеньки не спрятано?

— Может, и спрятано, да только это не мое, и если от него хоть чуть-чуть убудет — хозяин с меня шкуру спустит.

— Прекрасно! Раз ты упорствуешь, то мы настаиваем на тщательном осмотре поклажи. Вываливай сено, сейчас определим, что у тебя на телеге подлежит провозу в другой мир, а что — нет.

Хару осторожно втянул когти на передних лапах и, выпустив взамен них длинные, острые лезвия, напружинился. Похоже, теперь единственным выходом для него было резко, пока дэвы этого не ожидают, выскочить из телеги и убежать. В конце концов, можно попытаться проникнуть во второй мир и другим путем. Например, украсть транспортный амулет. Хотя это еще опаснее. По этому амулету его найти будет — раз плюнуть. Однако если эта попытка не удастся, у него не остается выбора. Он не мог надолго оставить зерно священного дерева в руках чужих разумных.

На его счастье, возница обреченно сказал:

— Ну ладно, чего вы, на самом деле? Или я тут не езжу каждый день? Но только немного, а то хозяин и в самом деле задаст мне хорошую взбучку.

— Давай, давай, — обрадованно сказал один из дэвов. — Не томи душу.

Хару услышал, как возница зашуршал сеном, видимо, отыскивая то, что было под ним спрятано. Вдруг он коснулся его лапы и ошарашенно застыл. Хару мгновенно ее поджал и стал молиться священному дереву, чтобы все обошлось, и возница, понимая, как ему трудно будет доказать свою непричастность к тому, что Хару оказался в его телеге, не издал ни звука.

— Ну что ты застыл? Вытаскивай живее, — нетерпеливо сказал один из стражников.

Хару услышал, как возница сглотнул и стал поспешно копаться в сене, немного в стороне от того места, где лежал он. Потом шорох сена стих и послышались радостные голоса дэвов:

— Ну вот видишь, все очень просто. Давай сюда да побыстрее вытаскивай пробку. Думаешь, приятно торчать у ворот день-деньской и не иметь возможности даже промочить горло?

Послышалось бульканье, которое несколько раз прерывалось, когда один дэв передавал другому сосуд, из которого они пили.

Под это бульканье возничий спросил:

— А что это вас сегодня двое?

— Да ловим тут кое-кого, — крякнув, сказал один из дэвов. — Есть сведения, что он попытается пробраться во второй мир. Кстати, может, ты случайно видел? Из себя он серый, немного смахивает на кузнечика. Чертовски опасен, надо сказать. Так видел или нет?

— Нет, вроде не видел.

— То-то. Если увидишь — обязательно скажи. Впрочем, как же ты его увидишь, если уезжаешь во второй мир? Нет, забористое у тебя пойло. Где хоть его покупаешь?

— Да у старого кракена в «Гнилой лощине».

— А, знаем. После дежурства обязательно надо зайти и еще раз испробовать… Ну ладно, вот тебе твоя бутыль, и давай дуй по холодку.

Хару расслабился, поскольку понял, что теперь возница будет с ним заодно. Пожалуй, в данный момент это было для него единственным способом выбраться из создавшейся ситуации без неприятностей. Похоже, теперь можно и расслабиться.

Он услышал, как возница плюхнулся на телегу. Бутыль в сено он закапывать не стал, а небрежно бросил рядом с собой. Стало быть, она была пуста. В этом Хару окончательно убедился, потому что, отъехав от ворот, возница едва слышно пробормотал:

— Жадные морды.

«Это его проблемы», — подумал Хару.

До них ему не было совершенно никакого дела. Он хотел лишь перебраться во второй мир, а там этот возница пусть катится на все четыре стороны. Собственно говоря, можно уже считать, что он перебрался, поскольку первые ворота остались позади, а на вторых, как правило, совершенно не проверяют.

Между тем телега ехала по перемычке между двумя мирами. Она по-прежнему немилосердно скрипела, но Хару, уже притерпевшись, перестал обращать на это внимание. Неожиданно телега остановилась.

Хару подумал, что это очень странно, поскольку перемычка должна быть гораздо длиннее. А так выходило, что они остановились где-то на ее середине.

Возница слез с телеги и, сделав вид, что поправляет разворошенное сено, спросил:

— Ну, ты, ты кто?

— А тот самый, — ответил Хару. — Непонятно разве?

— Понятно, — сказал возница. — Когда же ты успел ко мне в телегу залезть?

— А когда ты кабачок «Гнилая лощина» навещал, за пойлом для этих…

Несколько секунд возница молча уминал сено, очевидно, размышляя, потом не очень уверенно сказал:

— Значит, так. Либо ты сейчас уберешься из моей телеги, либо я на вторых воротах мигну стражникам.

Вместо ответа Хару высунул из сена лапу и продемонстрировал вознице поблескивающее на ее конце длинное серпообразное лезвие.

— Ого! — ошарашенно произнес возница.

— Прежде чем меня схватят, я тебя на кусочки порежу, и даже пикнуть не успеешь. Понял?

— Понял, — упавшим голосом сказал возница.

— Хорошо понял?

— Хорошо.

— Ну то-то…

Хару услышал, как возница, вернувшись к передку телеги, вскарабкался на него. Потом телега тронулась, и снова заскрипели колеса.

Вообще же то, что произошло, было плохо. Теперь возница знает, что в его телеге едет кто-то, кого ищут, и будет бояться. Опытный дэв это заметит обязательно. Правда, есть надежда на то, что вторые ворота миновать легче. Хотя, если честно сказать, каких только неожиданностей не бывает на свете!

Лишь бы возница чего-нибудь не выкинул. Впрочем, насчет этого стерх волновался не сильно. То, что он сказал вознице, было отнюдь не пустой угрозой. В случае предательства…

Телега подъехала к воротам. Тут история с бутылкой повторилась. Здесь тоже было два дэва, и они, как и предыдущие, любили пойло. Когда телега тронулась дальше и дэвы закричали вслед, чтобы возница почаще проезжал мимо, Хару расслабился окончательно. Правда, как оказалось — преждевременно.

Не успела телега отъехать и пяти метров от ворот, как у нее отвалилось колесо. Она накренилась, и Хару вместе с сеном вывалился на дорогу.

Вскочив, он увидел, что во втором мире уже наступил вечер. До темноты оставалось полчаса, не больше. Потом он увидел двух дэвов, ржавших над извозчиком, который ошарашенно сидел возле перевернувшейся телеги.

Быстро оглянувшись, Хару прикинул, что до ближайших домов, за которыми можно укрыться, не менее ста шагов, и рванул к ним на максимальной скорости. Счет теперь шел на секунды. Хару хорошо понимал это, поскольку успел заметить, что хотя один из дэвов и вооружен всего лишь электрическим хлыстовником, который, повернув свою изящную головку, с удивлением рассматривал происшествие на дороге, зато у другого на боку висело гнездо смертоносных пчел.

Пробежав половину расстояния до домов, Хару оглянулся и увидел, что тот дэв, у которого было гнездо, уже вытаскивает из него затычку. Теперь только бы угадать нужный момент…

Ага, вот он вытащил затычку. Сейчас же из отверстия гнезда вырвались смертоносные пчелы. Вот они уже полетели к нему. Самое главное было так рассчитать свои действия, чтобы пчелы не успели изменить траекторию полета и пронеслись мимо.

Хару вовремя упал на землю, откатился в сторону и, снова вскакивая, успел заметить, как стена дома, к которому он бежал, вдруг покрылась десятками сквозных дыр и, дрогнув, рухнула.

Впрочем, игра была еще не сыграна. Он находился как раз на середине пути к спасительным домам, и надо было суметь угадать, когда дэв выпустит второй рой. Правда, был еще шанс достичь домов раньше, чем это случится.

Хару отчаянно понесся к домам.

Сзади ему что-то кричал возничий, но что именно, Хару не слышал. И все же дэв успел выпустить второй рой быстрее. Правда, Хару повезло и тут.

До домов оставалось шагов десять, когда он запнулся о валявшийся на его пути обломок доски и со всего маху покатился по земле, подняв тучу пыли. В этот момент у него над головой пронесся второй рой пчел, и другая стена все того же дома, развалившись на куски, рухнула.

Не обратив на это внимания, Хару мгновенно вскочил и, метнувшись к домам, до которых было уже рукой подать, с размаху влетел в переулок. Миновав его, он пробежал через полуразрушенный дворец, и только выскочив из него через широкий пролом в стене, сообразил, что все уже кончено. Он прорвался.

Тогда, остановившись, Хару прислонился к полуразрушенной стене дворца и, отдышавшись, стал оглядываться, вдруг осознав, что место, в которое он попал, было очень странное. Судя по всему, тот кусок города, в котором он оказался, был нежилой.

Хотя…

Неподалеку треснула под чьей-то ногой доска. Напружинившись, Хару приготовился, судя по обстоятельствам, либо задать стрекача, либо вступить в бой.

Шаги слышались все ближе… Что-то зашуршало, вроде бы битая черепица. Потом из-за угла вышел и неторопливо направился к Хару самый настоящий скелет в мушкетерской шляпе. Метрах в пяти от Хару он остановился и, лязгнув нижней челюстью, крикнул:

— Добро пожаловать во второй мир, о чужеземец!

Огни святого Эльма плясали на верхушках мачт «Летучего голландца». Сквозь дырявые паруса виднелись кровавый глаз кометы и усеянное точками звезд ночное небо. Оркестр состоял из медведя панды, игравшего на гитаре, горбатого гномика, прилежно дувшего в флейту, двух балабошек, вовсю наяривавших на старом разбитом пианино, а также большой морской черепахи, без устали колотившей по панцирям других черепах, поменьше.

Крысиный король и Эрик стояли неподалеку от оркестра. Крысиный король потягивал коктейль зеленого цвета, в который для вкуса была кинута живая пиявка, и меланхолично следил за тем, как нос корабля с сухим шелестом режет дюны, взметая в небо целые тучи песка. Повернувшись к нему боком и покуривая палочку флю, Эрик следил за двумя легкими изящными эльфами, танцевавшими какой-то старинный, до невозможности красивый танец.

— Слушай, а ведь если наш кораблик резко остановится, то его накроет огромное облако пыли, которое сейчас тянется за ним, словно шлейф за модницей, — пробормотал крысиный король. Он был уже «хорош».

— Угу, — отозвался Эрик. Под действием палочки дерева флю на его щеках появился румянец, словно он был живой, даже глаза немного заблестели, а движения, утратив угловатость и замедленность, стали быстрыми и точными.

— Может, попробуешь? — Крысиный король протянул ему свой бокал.

— А что? — усмехнулся Эрик. — Могу и попробовать. Вот только выкурю еще палочку, и почему бы мне не попробовать то, что пьешь ты…

Какая-то девица с перерезанным горлом на секунду прижалась своим крутым боком к руке Эрика и, задорно поводя плечами, бросила на него чарующий взгляд. Глаза ее неестественно ярко блестели. Очевидно, она накурилась палочками флю по самые уши.

— Ну что, красавчик, посеем рожь?

— А сожнешь?

— Сожну.

— Экая ты, право… — ласково проведя ладонью по страшной ране у нее на шее, усмехнулся Эрик. — Ну хорошо… я сейчас, вот только еще десять минут, и буду готов, как мартовский кот. Вот только десять минут, не больше. Ты не уходи далеко…

Чувствуя, что у него слегка закружилась голова, Эрик выкинул недокуренную палочку и, быстро достав из кармана новую, зажег спичку. Его несло. Ему сейчас все было нипочем. Лишь бы выкурить достаточное количество палочек, чтобы пусть на час, на пару часов снова поверить, что он живой, что стоит ему захотеть, и в груди у него забьется сердце и он сможет любить… Да, любить, это самое главное… Именно для этого…

— Я жду тебя, мужчинка, — ласково улыбнулась девица и, похлопав его по щеке, пошла прочь. А Эрик выкинул спичку, от которой прикуривал палочку, и, затянувшись как можно глубже, проводил ее красное платье долгим взглядом. Толкнув крысиного короля в бок, он глазами показал вслед девушке. Тот невозмутимо отхлебнул из своего бокала и мечтательно сказал:

— Да, у меня тоже была одна крыска, такая, понимаешь, серенькая, а хвостик у нее был длинный-длинный, начинался аж от самых ушей, наверное. Ах, какой же у нее был ровный, длинный хвостик…

Эрик его не слышал. Он вдыхал и выдыхал дым палочки флю и весь отдался этому занятию, поскольку при этом у него создавалась иллюзия, что он дышит, по-настоящему дышит… Что вот сейчас все свершится и он проснется завтра, чувствуя, как под кожей струится самая настоящая, взаправдашняя кровь.

— А вообще это проходит, — продолжал крысиный король. — Женщины не стоят того, чтобы на них тратить много времени. Махни на нее хвостом. В конце концов, все, что у нас с ними происходит, — неоправданно и глупо. А потом приходит протрезвление, и становится гадко.

— Ты старый циник, — блаженно улыбнулся Эрик и неожиданно даже для самого себя взъярился: — Глупо, говоришь? А что не глупо? Нет, ты мне скажи, что, по-твоему, не глупо? Шататься по этому выжженному дотла городу? Пытаться понять, кто ты есть такой, что с тобой случилось и как ты здесь оказался? Спрашивать у себя, та ли это загробная жизнь, о которой все так мечтали, все, кто верил в бога? Ну хорошо, я не знаю, верил ли я в бога, но ведь есть же масса других, которые верили, но все же, независимо от этого, попали сюда! И даже если это именно та загробная, будь ты трижды проклятая, жизнь, то что нам с ней делать? И к чему мне такое счастье? И кто я теперь? Зомби? Человек? Не знаю. Я живу, если это только можно назвать жизнью, я мыслю, но вот человек ли я?

— Брось, — сказал крысиный король. — Человек ты, конечно. Только человек может задавать такие глупые вопросы. И злишься ты чисто по-человечески. Стоило красивой бабенке состроить тебе глазки, как сейчас же ты, как истинный человек, захотел показать, насколько умен, или несчастлив, или глуп. Брось, не стоит все выеденного яйца.

— Может, ты и прав, — сказал Эрик и, попыхивая палочкой флю, побрел на корму. По дороге он то и дело перешагивал через ползущие из трюма, для того чтобы погреться в свете звезд, обрубки рук, похожие на больших пятиногих пауков. За ним полетел какой-то балабошка, то сжимаясь в лицо с бородавкой на носу и щеточкой рыжих усов под ним, то расплываясь в бесформенное облако. Он летел за Эриком и канючил, что ничуть не хуже его, что всю жизнь работал и много сделал, а оставил после себя такую память, что в этом мире может быть только балабошкой и не больше. И не мог бы Эрик, поскольку он материален, отправиться к самому Ангро-майнью и попросить сделать так, чтобы его имя занесли там, в жизни, в какой-нибудь документ. Тогда он, балабошка, станет таким же зомби, не хуже других, и отблагодарит так… будет ему пятки лизать… станет его рабом и прочее… прочее.

Эрик от него отмахнулся, и обиженный балабошка взлетел вверх, к самым мачтам, да так неудачно, что коснулся огонька святого Эльма, который прожег в его боку дыру. С протяжным стоном балабошка взлетел еще выше и исчез в ночном небе. А Эрик продолжал брести к корме, то и дело натыкаясь то на парочку брауни, уныло попивавших шотландское виски и судачивших о вересковых пустошах и искусстве игры на волынке, то на безмятежно попыхивавшего палочкой флю такого же, как и он, зомби, то на нескольких ведьмочек, сосредоточенно рассуждавших о пи-цепях сцепления и недостаточной тяге подъема.

Потом Эрик чуть не провалился в трюм через огромную дыру, но все же умудрился зацепиться за ее край и выползти обратно на палубу. Кстати, сделал он это вовремя. Через секунду из дыры появилось тяжелое щупальце, пошарило по сторонам и уползло обратно в трюм, из которого послышалось разочарованное уханье.

Все же он достиг кормы. Звуки оркестра едва долетали сюда, да и народу было значительно меньше, поскольку здесь уже чувствовалось следовавшее за «Летучим голландцем» пылевое облако. Впрочем, Эрику на это было наплевать. Правда, ко вкусу палочки флю теперь стал примешиваться вкус песка, который заскрипел у него на зубах, но Эрик решил не обращать на него внимания.

Теперь ему было уже легко, хорошо и весело. Ему хотелось поразвлечься. Он спрятался за стоявшую на корме телефонную будку и стал поджидать того, кто мимо нее пройдет. И конечно же, это оказался карликовый грифон. Эрик выпрыгнул из-за будки и, преградив ему дорогу, грозно спросил:

— Ты кто?

— Дед Пихто, — сказал грифон.

— Очень приятно познакомиться. А я старый идиот.

— Рад. — Грифон протянул лапу и с уважением пожал Эрику руку. Потом он слегка поклонился и, протопав мимо него к самому борту, расправил большие кожистые крылья. Немного помахав ими в воздухе, словно пытаясь взлететь, он сложил их и, сконфуженно пробормотав: «Я тут одну штуку забыл…» — поспешно побежал на нос корабля. Эрик посмотрел ему вслед и уныло подумал, что шутка не удалась. И вообще она была не самая лучшая. Но попробовать еще раз стоит.

Он снова спрятался за будку и через минуту, выскочив из-за нее, спросил у разыскивающего его крысиного короля:

— Ты кто?

— Хана твоя, вот кто я, — угрюмо сказал крысиный король. — Кончай ты это… вечер такой грустный, пить больше не хочется, а ты с дурацкими шутками.

Он отхлебнул из своего бокала, уселся на палубу и привалился спиной к телефонной будке. Эрик последовал его примеру, и минут десять они молча смотрели на исчезающие за кормой барханы, полузасыпанные песком, заброшенные города и почти уничтоженные временем могильники пеликанских королей и героев.

А потом зазвонил телефон в будке. Эрик, не глядя, протянул руку и, сняв трубку, приложил ее к уху. Из трубки высунулась крабья клешня и ущипнула его за мочку.

Боли он не почувствовал, поэтому, продолжая прижимать трубку к уху, сказал в нее:

— Алле, я слушаю.

— Слушаешь? — спросил из трубки старческий голос.

— Еще как.

— Ну тогда скажи мне… Тебе никогда не приходило в голову, что каждый человек — это два разумных существа в одном теле? Причем если представить жизнь как длинную железнодорожную колею, сознание каждого из них словно поезд. И эти поезда идут навстречу друг другу. Только для одного сознания все идет в нормальном времени, а для другого — в обратном. То есть для того, который движется от конца жизни к началу, все происходит наоборот, и это вполне логично.

— А если они встретятся? — заинтересовался Эрик.

— Вот в том-то и суть. Это будет момент встречи, когда на несколько секунд человек получает сверхспособности, потому что в нем соединяются два интеллекта. И такой момент бывает у каждого… Вот у тебя такой момент был?

— Не помню, — сказал Эрик. — Я вообще ничего из своей прежней жизни не помню, за исключением… ну вообще, это не важно.

— А жаль! Если такой момент подловить, то можно высчитать, сколько человеку осталось жить, поскольку эти два сознания встречаются точно на середине между рождением и смертью. А отсюда…

— Надоел ты мне, — сказал Эрик и, положив трубку на рычаг, спросил у крысиного короля: — Может, подадимся отсюда?

— Еще рано, — ответил тот. — Если нас засекли и теперь прочесывают город, то тут самое безопасное место. Сюда до утра ни один дэв не сунется.

— Твоя правда, — согласился с ним Эрик и, сняв трубку, снова приложил ее к уху. Из трубки плюнули. Это не понравилось Эрику, но он вытер ухо рукавом плаща и снова приложил к нему трубку.

— Мало? — спросил из нее все тот же старческий голос.

— Нет, вполне достаточно, — ответил Эрик и попросил: — Бросьте вы эти штуки, а?

— Какие?

— Ну, с плевками.

— Молодой человек, да за кого вы меня принимаете? Я не способен на такие пошлые вещи… Ну, там вылить в ухо порцию кипящей смолы или, на худой конец, серной кислоты, но плевать… Бр-р-р-р… Не за того вы меня принимаете.

— Ах, извините, — устало сказал Эрик и повесил трубку.

К этому времени крысиный король уже допил свой коктейль и швырнул бокал за борт. Через мгновение над бортом показалась голова одного из духов пустыни. Обругав крысиного короля, он покрутил пальцем у виска, давая понять, что считает его чокнутым, и исчез.

— А не подходи близко! — крикнул ему вслед крысиный король. — Нет, удивительно, какие недотепы встречаются среди духов. Ну просто удивительно!

Эрик рассеянно ему поддакнул и, прикинув, что надо бы сходить на нос и там подкупить еще палочек флю, вытащил очередную. Сделав первую затяжку, он ощутил, как в его голове становится все яснее и яснее. Это, конечно, была определенная стадия, которую следовало преодолеть стойко.

Кстати, что там крысиный король говорил насчет их маленького приключения? Приключения…

Эрик вытащил из кармана шарик, который получил от «кузнечика», и стал его рассматривать в неверном свете кометы.

— Что это у тебя? — спросил крысиный король.

Эрик объяснил, откуда взялся шарик, и тот заметно встревожился.

— Ну-ка, дай эту штуку поглядеть поближе.

Он забрал шарик у Эрика.

— Как ты думаешь, что у него внутри? — спросил крысиный король, вдоволь насмотревшись.

— Да какое это имеет значение?

— А все же?

— По-моему, это что-то похожее на дерево.

— Дерево, говоришь? Гм, действительно похоже. Что-то я про такие деревья не слышал. Хотя вру, где-то слышал, но так давно, очень давно. Дай бог вспомнить…

— Да какая разница? Все равно эта штука не наша, и надо бы ее вернуть владельцу.

— Как? — спросил крысиный король и, оскалив клыки, еще раз стал внимательно рассматривать шарик. — Найди его теперь в этом третьем мире…

— Не знаю, ничего не знаю, — раздраженно сказал Эрик. — Но надо вернуть и… может быть, слетаем в этот третий мир?

— Шутишь! Нас там только и ждут. Я уверен, что сейчас весь третий мир уже поставили на уши и планомерно перетряхивают. Кстати, точно так же, как и наш второй. А заодно, может быть, и четвертый.

— Почему?

— Какой ты глупый! Да потому! Первое, что они сделали, как только поднялась тревога, это сейчас же перекрыли ворота. И поскольку через них мы ускользнуть не могли, а в третьем мире нас не обнаружили, то они уже предположили, что нам удалось проскочить в один из соседних миров. Они могут даже догадываться, что у нас есть транспортный амулет. Понимаешь, они не могут допустить, чтобы кто-то, кроме дэвов, обладал такой штукой. Можешь не сомневаться, стоит нам использовать амулет, как нас махом засекут.

— И что нам остается? — рассеянно спросил Эрик. Сделал он это только для того, чтобы что-то сказать, так как чувствовал, как холод снова стал расползаться по телу.

— Не знаю… хотя… знаю… Нам надо утром, когда дэвы устанут искать, попытаться прыгнуть, например, в первый мир и там отсидеться, пока вся буза не кончится. Может, утром нас не засекут, хотя риск, конечно, большой. Но что делать?

Чувствуя, как деревенеют пальцы, Эрик поднял руку и стряхнул с затылка иней, успев мимоходом подумать о том, что подобных приступов ни у одного из его знакомых зомби не бывает. Может быть, это как-то связано с тем, что у него прострелен затылок?

Чтобы отвлечься, он снял с рычага трубку и спросил у крысиного короля:

— А как ты достал амулет?

— Как? — усмехнулся тот. — Стибрил давным-давно, понятное дело. Они тогда его долго искали, очень долго. Но то, что попало к крысам, вернуть невозможно. В принципе я бы сейчас мог спрятаться под землей, но там ты просто не поместишься. Там есть такие узкие щели, в которые могу проскользнуть только я.

— Ладно, в первый мир так в первый мир. Хоть на знаменитую черную стену поглядим, — сказал Эрик и приложил телефонную трубку к уху. А из нее все тот же старческий голос вещал:

— А теперь представьте себе мир, в который попадают люди, умершие только насильственным образом. Это объясняется, например, тем, что у погибших насильственным образом происходят определенные изменения в организме. Может быть, в момент смерти организм того, кто умирает насильственно, вырабатывает определенное вещество или какие-то волны. Этого достаточно, чтобы попасть в тот мир, где сложились данные условия. Более того, попав в этот мир, люди сохраняют свое тело, способное двигаться и мыслить, но не являются живыми. Как они воспринимают тот мир, в который попали? Может, им он кажется адом, раем? Скорее всего преддверием ада, из которого можно за определенные заслуги попасть в рай.

Кстати, одним из обязательных условий превращения в зомби служит то, что им оказывается только тот, после кого на Земле осталась определенная память, хоть в виде нескольких строчек на квитанции, в газете, архивном деле, справке. А тех, после кого этой памяти по тем или иным причинам не осталось, ждет другая форма жизни, полуматериальная. Они получают лишь самую малость энергии, которую должны восстанавливать за счет других живых существ. На языке того мира, в который они попали, такие создания могут называться, например, балабошками. Вопрос: какие выражения трансцендентности…

— Чтоб ты сдох, — сказал Эрик в трубку и повесил ее на место.

Он немного поерзал по палубе, стараясь устроиться поудобнее. Холод стремительно захватывал его тело. Вот он уже почувствовал, что может двигать лишь руками. Капельки воды побежали с его тела на палубу. Это таял выступивший на затылке иней. Чувствуя, как мысли, словно замерзая, становятся медленными и неповоротливыми, Эрик подумал о том, что с ним, наверное, неладно. Может быть, при его переносе в этот мир что-то сработало не так?

А мысли становились все медленнее. Естественно, движения того же крысиного короля все убыстрялись. На мгновение Эрику показалось, что он видит старинное кино. То, что говорил крысиный король, стало трудноразличимым, едва слышным визгом где-то на грани ультразвука, и тут раздался звонок телефона.

Никак на него не прореагировав, Эрик попробовал вспомнить хоть что-то из своей прошлой, настоящей жизни, но ничего путного из этого не получилось. В памяти мелькали лишь трудноразличимые обрывки. То залитое кровью лицо, то приземистая машина с черным кузовом, неторопливо едущая по булыжной мостовой, то черная ворона, которая с криком кружила в небе, постепенно снижаясь, словно огромный сгоревший бумажный лист. Он вдруг снова вернулся в свой теперешний мир и увидел собственную руку, которая независимо от его желания тянулась к трубке телефона, и даже успел вяло этому удивиться. И длилось это целое столетие, за которое вид тянувшейся к телефонной трубке руки показался ему опять чем-то знакомым. Он даже умудрился каким-то образом за это рассердиться на себя. А потом рука все так же медленно поползла назад и потащила за собой трубку. Вот она прижала ее к уху. Словно в кошмаре. Хотя какие уж тут кошмары? Не положено ему как мертвецу видеть сны. Он даже на секунду забыл о трубке в руке, так его заинтересовала эта мысль. Он стал ее обдумывать, и она ворочалась в его голове словно огромная ледяная глыба. А потом из трубки послышались длинные гудки, и он забыл про все, лишь успев подумать, сознавая все безумие своей мысли, что для того, чтобы услышать эти гудки, очевидно, надо было снять трубку именно во время приступа.

Тут гудки прекратились, сухо щелкнуло, и женский голос сказал ему в самое ухо:

— Алло.

Словно электрический ток пробежал по телу Эрика.

— Алло, кто там? — второй раз спросил все тот же голос, и Эрик глухо застонал. Это был ее голос. И теперь, вслушиваясь в него, он млел от странного, подступающего к горлу восторга, не в силах что-либо сделать или хотя бы сообразить, что можно сделать. А женский голос нетерпеливо сказал:

— Да алло же!

Эрик сумел выдавить из своего горла что-то вроде хрипа, который мгновенно смолк, потому что он тут же сообразил, что не может ничего сказать в эту трубку, поскольку та, на другом конце провода — живая, а он — нет. И она всерьез считает его мертвым, даже не подозревая, что со смертью кончается не все. И как же можно… да и не поверит она… кстати, так легко и напугать, а этого он совершенно не хотел. И поэтому, слыша такой теплый и родной голос, Эрик лишь млел, моля бога, если он есть, чтобы она не бросала трубку как можно дольше, не обрывала контакт и, может быть, догадавшись женским чутьем, кто именно ей звонит, сказала хоть что-то про себя, как она там, и самое главное — помнит ли его… Но нет, это попросту невозможно…

А потом та, которую он все еще любил, сказала:

— Ну, это уже надоело. Что за глупые шутки. Стыдно!

И положила трубку, а он, словно умирающий с голоду, у которого отобрали последний кусок хлеба, вслушивался в бесконечно длинный гудок, который постепенно, в соответствии с тем, как холод выходил из тела, становился все тише. Немного погодя сквозь гудок прорезался старческий голос:

— …а также, когда в этом мире наступает время прилива и волны гравитации захлестывают даже антимагнитные утесы, наблюдаются любопытные феномены типа возникновения кораблей, которые могут, не используя никаких механических движителей, передвигаться по любой поверхности, не обязательно водной…

Чувствуя, как то, что минуту назад делало его живым по-настоящему и без помощи палочек флю, умерло, Эрик повесил трубку и встал.

— Что-то ты на этот раз быстро, — сказал крысиный король. — Но все равно я рад. Значит, будем веселиться. Если бы ты знал, как скучно сидеть здесь.

— Скучно сидеть, — как эхо повторил за ним Эрик и посмотрел на быстро высыхающую лужицу воды, набежавшую с его тела, а уж потом на крысиного короля спокойным, задумчивым взглядом, да так, что тот аж поежился и пробормотал:

— Экие вы, право, — люди.

Наклонившись, Эрик взял из его лап шарик «кузнечика» и посмотрел туда, где на носу кружились легкие пары. Мгновенно овладев собой, крысиный король хихикнул и ткнул его лапой в живот:

— Ну что, пойдем? Вон посмотри, как та блондинка-троллиха мне улыбается. Пошли потанцуем!

— Сейчас, — задумчиво сказал Эрик и, снова усевшись на палубу, стал внимательно рассматривать шарик. — Сейчас, я только еще раз попытаюсь догадаться, что в нем находится.

Ангро-майнью взял с подноса подхалима второй степени высокий бокал, отпил из него глоток и, откинувшись на спинку кресла, стал в который уж раз смотреть на магический кубик, в котором проецировались воспоминания дэва, участвовавшего в заварушке в кафе.

Нет, тот, с кем они столкнулись, был, несомненно, стерх и никто другой. Причем совершенно ясно, что засветился он случайно. Подумать только, если бы не это, то через несколько часов стерх был бы уже в первом мире, а там ему оставалось только добраться до черной стены и… У Ангро-майнью вновь задрожали руки, когда он прикинул, что могло произойти. Он представил, как стерх прижимает зерно священного дерева к черной стене, оно исчезает, растворяется в ней, а через несколько минут чудовищная вспышка — и стена разваливается. А потом хаос ринется в первый мир, вслед за ним — во второй и третий… И остановить его не сможет никто, пока хаос не достигнет священного дерева, которое само станет черной стеной. Вот только все миры, которые хаос захватит по дороге к священному дереву, перестанут существовать, а где-то там, впереди, миров через семьдесят, появится новое священное дерево. И опять из него, когда придет время, выйдут стерхи. Они размножатся, и кто-то понесет к черной стене священное зерно. Интересно, что это такое: черная стена и священное дерево? Может, гак и должно быть и вслед за порядком всегда приходит хаос, чтобы потом смениться порядком? А может, эта черная стена — какая-то странная болезнь пространства, которая не успокоится до тех пор, пока не пожрет всю мировую цепь? Тогда, получается, они обречены все равно. Ну хорошо, поймает он стерха сейчас, но ведь через некоторое время в путь отправится новый, и рано или поздно черная стена двинется вперед. Впрочем, гадать можно до бесконечности. А сейчас надо действовать. Только прежде чем действовать, нужно все тщательно обдумать.

Ангро-майнью задел локтем бокал, и тот, упав на пол, с легким звоном разбился. Солнце, отразившись в одной из зеркальных стен, заставило кучку осколков засверкать так, как будто они были грудой бриллиантов.

— Ничего, — пробормотал сквозь зубы Ангро-майнью и хрустнул пальцами. — Ничего, все уладится, все очень скоро уладится. Мы не должны его упустить.

Он сделал знак рукой, и услужливый подхалим второго класса сейчас же возник возле него с подносом, на котором стоял другой бокал.

Но Ангро-майнью уже забыл о нем, поскольку в этот момент еще раз просматривал воспоминания дэва. Что-то в них ускользнуло от его внимания, он был в этом уверен. Что? Ну конечно же, те двое, которые сидели за столиком с дэвом. Крысиный король и человек. Человек?

Ангро-майнью заинтересованно хмыкнул.

Что касается крысиного короля, то с ним все просто. Он мог быть в этом мире, поскольку крысы живут везде. Но вот человек? Что-то в нем было не то. И тут Ангро-майнью понял, что его так настораживало в этом человеке. Да ведь это был зомби! Ну конечно же! Стоп, но каким образом зомби из второго мира оказался в третьем?

— Черт-те что, — пробормотал Ангро-майнью. — Стерх почти подобрался к черной стене, зомби разгуливают по мирам как по собственному дому… черт-те что…

Будь все проклято! И он управлял этими двадцатью пятью мирами уже тысячу лет, наводил здесь порядок, заботился о том, чтобы везде было спокойно! Нет, как только он покончит со стерхом, то наведет настоящий порядок и начнет, пожалуй, с дэвов, это уж как пить дать.

Интересно, появление этих двоих — совпадение или закономерность? Может быть, они — сообщники стерха? Может, именно благодаря им он сумел пробраться так далеко? Конечно, чтобы стерх имел сообщников — не случалось еще ни разу, но чем не шутит черт, когда бог спит?

Вызвав к себе главнокомандующего дэвами, Ангро-майнью приказал ему немедленно найти крысиного короля и зомби, которые были в кафе во время схватки стерха с дэвами. Тот сказал, что приказ будет исполнить легко, поскольку, как только подняли тревогу, ворота во второй и четвертый мир закрыли. Эти двое никак не могли ускользнуть, а значит, находятся в третьем мире.

Отпустив главнокомандующего дэвами, Ангро-майнью снова задел локтем бокал, который точно так же, как и первый, разбился вдребезги.

Ангро-майнью снова этого не заметил. Он сидел неподвижно, откинувшись на спинку кресла, и чувствовал, как покой и тишина этого дня входят в него. На секунду ему опять, как часто было в последнее время, захотелось наплевать на все и уйти, спрятаться в каком-нибудь мире.

Если бы не стерх!

Ангро-майнью тряхнул головой.

«Что-то нервы у меня стали ни к черту», — подумал он и решил, что теперь необходимо развлечься, поскольку все меры он уже принял. Вскоре стерха уничтожат, а этих двоих, крысиного короля и зомби, доставят к нему на суд. На это, конечно, потребуется время. А пока неплохо бы скинуть нервное напряжение.

Он приказал приготовить своего верхового дракона и уже через пять минут, услышав возле балкона шум огромных крыльев, стал переодеваться с помощью двух подхалимов в костюм для верховой езды.

Минут через десять, выйдя на балкон, он увидел парящего возле него дракона, осторожно махавшего крыльями, чтобы не причинить вреда лепным украшениям дворца. Уже успокаиваясь, Ангро-майнью прихватил с собой мешок с мясом, для того чтобы подкармливать дракона в полете, и ступил на его спину. В том месте, где начиналась шея, он шлепнул дракона по чешуе и приказал:

— Вперед!

Издав радостный писк, дракон взмыл в ярко-зеленое, темнеющее к горизонту небо…

Вернулся Ангро-майнью часа через три, заметно посвежевший и успокоенный. Полет на драконе произвел свое обычное действие.

«В конце концов, о чем беспокоиться? Ну поймаю я этого стерха. Никуда он из третьего мира не денется. Правда, чтобы его поймать, потребуется, конечно, много времени, поскольку третий мир немаленький, но все же рано или поздно дэвы его выловят», — думал Ангро-майнью, спрыгнув с дракона на балкон и взяв с подноса, который держал подхалим, бокал со своим любимым напитком из смородины.

Через пять минут главнокомандующий дэвами доложил ему, что стерху удалось прорваться из третьего мира во второй.

Кто-то сзади положил ему на плечо ладонь, на которой вместо пальцев были обрубки, и просипел в самое ухо:

— Все очень просто. Командир выезжает на белом коне и кричит: «Шашки наголо!» Тогда мы пришпориваем. Эскадрон скачет на пулеметы. Тут уж кто выжил — тому слава и водка, кто нет — тот добро пожаловать именно сюда. А пулеметы так и хлещут. Дай бог, если половина эскадрона выживет, а ведь запросто могут и всех покосить. И вот ты, награжденный тремя Георгиями, оказываешься здесь, в этом месте, больше всего смахивающем на ад, и не знаешь, что тебе делать, потому что воевать не с кем. Да и к чему? Кому ты нужен, умеющий только шашкой махать? И тебе надо срочно устраиваться. Ты цепляешь свои Георгии на пропитанный кровью китель и идешь просить милостыню. Самое главное — это осознание, что происходящее — на веки веков и никогда не кончится. Там ты мог умереть. А здесь? Как можно умереть в этом мире, если ты и так уже мертв?

Дернув плечом, Хару скинул с него руку зомби и быстро пошел прочь. Ему уже давно было положено забраться в какую-нибудь щель и отдохнуть, но он знал, что дэвы сейчас шерстят этот город, из которого ему уходить было попросту нельзя. Хотя бы потому, что тут находились ворота в первый мир, через которые он должен будет завтра проскочить. Только удастся ли ему это? Вот вопрос. Наверное, нет. Значит, нужно что-то придумать.

Вообще время работало против него. Чем дольше он останется в этом мире, тем больше шансов, что его схватят. Схватят? Пусть! Пусть попробуют! Его преимущество заключалось в том, что он безошибочно знал, когда его преследователи оказывались поблизости, и мог избежать с ними встречи. Да, именно так. Спасение его было в постоянном маневрировании. Стоит ему где-то остановиться, как шансы, что его рано или поздно обнаружат, резко повысятся. Хотя если бы ему удалось укрыться в одном из домов местных жителей…

Что-то расплывчатое и слегка светящееся, похожее очертаниями на человека, выплыло из стены соседнего полуразрушенного дома и, вполголоса напевая «Бывали дни веселые…», сделало над его головой круг. Потом оно пристроилось к Хару сзади и медленно полетело вслед за ним. Хару уже видел этой ночью подобные создания, поэтому не обратил на него никакого внимания.

— Это балабошка, — объяснил, одернув свою короткую кавалерийскую шинель, беспалый зомби, который, оказывается, тоже следовал за ним.

Ничего ему не ответив, Хару лишь кивнул.

Не желал он знать, как эта тварь называется. Сейчас он настраивался на зерно священного дерева. Оно было здесь, в этом мире. Правда, судя по всему, за пределами города. Собственно говоря, это не так и плохо. Насколько он понимал, у тех, кто им завладел, имелся транспортный амулет, и они могли в любой момент исчезнуть из этого мира. Вряд ли они так сделают. Сейчас, когда второй мир прочесывают отряды дэвов, пользоваться в нем транспортным амулетом было рискованно. Его вполне могли засечь. Да и вообще, как он узнал, эти двое были на каком-то транспортном средстве, называвшемся «Летучий голландец». Там они должны были чувствовать себя в безопасности, по крайней мере до утра, поскольку, как ему объяснили, этот «Летучий голландец» возвращался в город только утром. Оставалось лишь сделать засаду.

Забавно, может, эти двое и не подозревают, что у них в руках? Ну уж нет, этого просто не могло быть. Зачем же они так быстро исчезли из третьего мира? Да, но с другой стороны, самым логичным для них, если бы они знали, что завладели священным зерном, было отдать его здешнему правителю миров, этому Ангро-майнью. Впрочем, сейчас бесполезно гадать. Все выяснится утром. Надо только умудриться не встретиться с дэвами.

Оглянувшись, он увидел, что за ним летят уже три балабошки, и это Хару не понравилось. Им явно было что-то от него нужно. Что?

На минуту выдвинув усики и определив, что навстречу ему движется отряд дэвов, Хару прикинул расстановку других отрядов его преследователей и свернул влево, в узкий переулок. Зомби и тут не отстал, а балабошек стало уже штук шесть.

Хару насторожился.

Он что, теперь всегда будет ходить с таким эскортом?

Остановившись, он повернулся к тем, кто следовал за ним, и спросил:

— Вам чего?

Это балабошки — вампиры. Кушать им хочется, — меланхолично сообщил зомби.

Теперь, при свете пылавшей на небе кометы, Хару обратил внимание на лезвие большого ножа, которое торчало из груди зомби. Очевидно, нож был такой длины, что пробил кавалериста насквозь.

— Счас они за тебя возьмутся, — между тем невозмутимо объяснял зомби. — Так что можно сказать, тебе повезло.

Он замолчал и стал рассеянно водить одним из целых пальцев вокруг торчащего из груди лезвия.

А балабошек становилось все больше. Словно светящиеся медузы, выплывали они из стен заброшенных домов. Прислушавшись, Хару уловил, как отряд дэвов, из-за которого он и свернул в этот переулок, протопал мимо. Другой был еще далеко. Можно, собственно, и действовать.

Понимая, что время работает против него, Хару метнулся к ближайшему балабошке и, выдвинув из лапы лезвие, рубанул им по слабо светящемуся телу. Оно прошло сквозь балабошку, не причинив тому ни малейшего вреда.

В этот момент другой балабошка, мгновенно сжавшись в шарик размером с кулак, резко ударил его в плечо. Отпрыгнув к стене ближайшего дома и ощутив боль, Хару приложил лапу к тому месту, куда его ударил балабошка, и почувствовал что-то теплое. Мельком взглянув на лапу, он увидел, что она измазана зеленым. Это была его кровь.

Словно пелена упала с его глаз, и стерх вдруг понял, что попал в очень скверное положение. Оглянувшись, он установил, что помощи ждать неоткуда. Ближайшие дома выглядели нежилыми, и только в одном окне горел свет. Очевидно, там кто-то все еще не спал. Поперек окна, в котором горел свет, белой краской был нарисован крест и написаны странные иероглифы, может быть, магические. Кричать не имело смысла. От дэвов он уже не вырвется, а с балабошками можно еще и потягаться.

Значит, пора им показать одну из своих штучек.

— Счас их станет еще больше, и тогда они накинутся. Если хочешь умереть без мучений, просто ложись на мостовую и постарайся не сопротивляться. Они вообще-то не злые. Уверен, что сначала перекусят тебе сонную артерию, чтобы не мучился, — сказал зомби и снова осторожно потрогал торчащее из груди острие ножа.

— А ты что, предупредить не мог? — упрекнул его Хару.

— Зачем? — удивился зомби.

К этому времени балабошки, тихо завывая, уже взяли стерха в кольцо, которое постепенно сужалось.

Пожалуй, пора!

Мгновенно втянув лезвия и выпустив когти, Хару уцепился ими за стену соседнего дома и, быстро передвигая лапами, взбежал по ней на крышу. Балабошки метнулись вслед за ним, но несколько запоздало. Очевидно, они не ожидали, что их жертва окажется настолько прыткой.

Двое гревшихся в свете кометы возле печной трубы домовых, увидев бешено несущегося по крыше Хару, с визгом метнулись прочь. Тот мгновенно перепрыгнул на другую крышу, а там еще на другую… Он несся с такой скоростью, что даже в одном месте, не рассчитав прыжка, чуть не сорвался вниз, и только чудом зацепившись за самый край крыши, спасся. Стая балабошек не отставала. Двое даже изловчились его на ходу куснуть, но Хару не замедлил бега.

Перескочив на десятую крышу, он понял, что таким образом от погони не отделаться.

Значит, нужно попетлять!

Ринувшись вниз по стене, он через несколько секунд уже оказался на мостовой и там бросился прочь, петляя по переулкам. Летевшие за ним тесной кучкой балабошки рассеялись, и это уже было неплохо.

Ну и карусель он им устроил! Он прыгал с крыши на крышу, как безумный, выписывал по стенам невообразимые кренделя, петлял проходными дворами. И все это стараясь не попасться на глаза искавшим его дэвам. Вот где был высший пилотаж!

Через полчаса балабошки отстали, и, убедившись в этом, Хару остановился. Некоторое время он отдыхал, восстанавливая дыхание и поминутно оглядываясь.

Он хорошо понимал, что оторвался от балабошек только на время, и хотел использовать полученную передышку с максимальной пользой. Нет, если он не найдет укрытие, то до утра не доживет. Балабошки просто загонят его, как загоняет зимой лося стая волков. Да, но если он где-нибудь остановится, то возрастет опасность, что на его убежище рано или поздно наткнутся дэвы. Вот только балабошки, похоже, не менее опасны.

Осмотревшись, Хару вдруг понял, что находится именно в том месте, где его первый раз атаковали эти летающие вампиры. Окно с крестом и иероглифами все еще было освещено.

«А почему бы и нет, — подумал Хару. — Почему бы и не рискнуть?»

В конце концов, выхода у него не было.

Еще раз оглядевшись, Хару оторвался от стены и, серой тенью метнувшись к окну, постучал в него когтем. Почти тотчас же свет лампы в окне замигал, потом к стеклу придвинулось чье-то лицо. Внимательно осмотрев Хару, оно исчезло, и вскоре скрипнула дверь. Стерх уже стоял перед ней. Хорошо понимая, что ни в коем случае нельзя напугать хозяина дома, он заблаговременно втянул когти.

За дверью, сжимая в одной руке зажженную керосиновую лампу, а в другой — массивное распятие, стоял крепенький старичок с седенькой бородкой, в тяжелом парчовом халате, со странным приспособлением на носу, которое Хару знал, поскольку уже встречался с людьми. Оно называлось «пенсне».

— Откуда ты, прелестное создание? — удивленно спросил старичок.

— Да вот, — сказал Хару и нерешительно переступил с лапы на лапу.

— И чем обязан?

— Спрячь меня.

— Кто за вами гонится?

Сжавшись и стараясь казаться ниже ростом, Хару сказал:

— Такие расплывчатые…

— Слегка светящиеся?

— Да.

— Пожалуй, — покровительственно улыбнулся старичок. — Это веская причина. Проходите. Сюда они не сунутся.

Пропустив Хару в дом, он тщательно запер за ним дверь и повесил распятие на вбитый в стену гвоздик…

…За окном занимался рассвет. Хару сидел на мягком диване, прихлебывая уже остывший чай, и делал вид, что слушает старичка, который, покуривая папиросу с длинным мундштуком, говорил:

— Ну хорошо, все, что вы говорили, — верно, но все-таки, учитывая мое везение и то, что я много путешествовал по цепи…

Надо сказать, я добирался даже до сотого мира… Кстати, я был в вашем, хорошо его знаю, но все-таки этот второй мир — самый странный из всех, в которых я побывал. Именно поэтому я здесь и поселился…

— Чем же он странен? — спросил Хару и поставил пустую чашку на столик с тонкими изогнутыми ножками.

— Ну, представьте, что это единственный мир на изрядном куске цепи, в который вдруг проваливаются люди, до этого жившие в другом мире. Причем мне могут возразить, что это ничего не доказывает, но сколько я ни расспрашивал новоприбывших, все они как один утверждают, что их мир не является звеном в цепи других. Он сам по себе. Это означает, что, кроме миров цепи, есть и миры, так сказать, несоединенные. Впрочем, всегда есть вероятность, что мир, из которого появляются зомби, когда-то оторвался от вселенской цепи. Но как это произошло? Впрочем, я отвлекся. Главная мысль того, что я хотел сказать, звучит так: если есть один несоединенный мир, то почему не быть множеству?

— Ну и что?

— Как что? Но ведь тогда получается, что могут существовать и не только такие, как наш плоский мир. А круглые, как мир, из которого приходят зомби, треугольные, квадратные. Может быть, форма влияет на принадлежность мира к цепи? Таким образом, теория о бесконечной вселенской цепи терпит крах!

Но пойдем дальше. Я заметил, что все, кто появляется в нашем мире из этого самого круглого единичного мира, имеют какие-либо повреждения тела, из-за которых умерли. Поначалу я предположил, что там умирают так все, но в результате опросов выяснил, что есть и другие, которые умирают естественным, так сказать, путем. Например, от старости. Куда же попадают они?

— Понятно, — сказал Хару.

Он практически и не слушал старичка, потому что в этот момент проверял, находится ли все еще в этом мире зерно священного дерева. Нет, с этим все было в порядке. Оно теперь приближалось к городу. Очевидно, корабль, на котором находились те, в чьих руках оно было, возвращался. Через пару часов отсюда можно будет уйти и устроить на пристани засаду. Пусть только эти типы попробуют не отдать зерно!

А старичок вещал:

— …становится совершенно ясно, что умирающие насильственной смертью попадают, может быть, в один из других миров, в тот, где для этого сложились условия. Кстати, для того чтобы такой мир возник, нужно, чтобы совпало множество факторов, а это еще раз подтверждает мою теорию о невообразимом множестве разумных миров…

Хару налил себе новую чашку чаю и стал не спеша его попивать, мысленно вернувшись в свой родной мир. Он вновь почувствовал соленый запах моря, вновь, пройдя по песку, увидел, как волны выбрасывают на берег алмазных медуз, которые, полежав с полчаса на воздухе, превращались в настоящие алмазы. Из них потом можно было строить прекрасные изгороди для скота. Он снова увидел вечера, когда фиолетовое солнце, казалось, тонет в воде. Тогда старый фонарщик зажигает на берегу магические фонари, которые должны отпугнуть всплывавшие из глубин кошмары. Они похожи на туманные шары. Они отправляются на поиски объектов, к которым можно будет присосаться на ночь, чтобы к утру снова погрузиться в море. Там они отлежатся на самом дне в тишине и безмолвии, переваривая людские мысли и предвкушая следующую ночь. Хару вспомнил ежегодный праздник, когда на зов стручков великого священного дерева со всех островов съезжаются стерхи. Раскрывшись, стручки трубят что есть мочи, возвещая, что следующая ночь принадлежит празднику и все желающие могут приплыть на остров дерева, чтобы увидеть его уже почти созревшее зерно. Также они могут увидеть Хару, великого гонца, который должен доставить зерно к черной стене, чтобы она рухнула и пришел последний день, когда мир, в котором они живут, будет уничтожен, потому что слишком уж много накопилось в нем грехов, чтобы он был праведным. В этот день все сметающая волна хаоса пронесется также и по другим мирам, разделявшим священное зерно и черную стену, а черная стена возникнет снова, но только они уже будут за ней, в царстве добра и справедливости. И восстанут из праха только праведники, в первых рядах которых пойдут гонцы, а также он, Хару. Ради этого дня его выбрали среди многих и многих и всю его не слишком долгую жизнь готовили к тому, чтобы дойти до черной стены. Нет, он должен снова завладеть своим зерном и донести его куда нужно, хотя бы потому, что следующее созреет через сто лет. И еще сто лет над миром будет царствовать грех, а все потому, что он, немного не дойдя до своей цели, испугался. И, как оказалось, напрасно.

Нет, он дойдет во что бы то ни стало. Подумать только, ведь ему остался лишь один мир. Надо просто вернуть себе зерно, вернуть его, чего бы это ни стоило.

Да, он должен это сделать.

— Таким образом, напрашивается вопрос: а куда исчезают те, кто умирает во втором мире? Может быть, где-то там, в бесконечной вселенной, существует такая цепь миров, где есть и для них место? Вообще меня всегда мучил другой — более глупый вопрос: а кому это нужно? Ну ведь должен же быть кто-то, кому это нужно?

Хару вздрогнул. Недопитый чай выплеснулся из его чашки на ковер, но старичок этого даже не заметил. Он размышлял вслух.

А стерх в этот момент просто оцепенел от ужаса. Произошло это потому, что он почувствовал, как зерно священного дерева исчезло из этого мира и появилось в первом. Это значило, что те, у кого оно было, воспользовались транспортным амулетом.

Черт побери, он не успел!

Впрочем, то, что зерно оказалось в первом мире, было не так уж и плохо. Только бы те два идиота, у которых оно находится, не стали прыгать по мирам как оглашенные. Хотя бы амулет их сломался, что ли?

Стоп, а ведь теперь ему тоже придется обзавестись подобной штукой. Плохо было то, что за транспортным амулетом дэвы могли и проследить. Кстати, они наверняка тех, у кого зерно, засекли и вот-вот схватят. Это означает, что он должен опередить дэвов. И чего бояться? Ведь ему надо использовать его только один раз… Да, но где он возьмет амулет? Только у дэва. Он посмотрел в сторону окна. Уже светало. Ночью эту операцию провернуть было бы проще. Но деваться некуда, он должен действовать, и немедленно, иначе проиграет. Черт, это ставило его планы с ног на голову.

Выдвинув усики, Хару прозондировал окружающее пространство и обнаружил, что одна из групп дэвов развернулась и если будет и дальше идти в том же направлении, то окажется у дверей старичка через полчаса. Причем эта группа даже обыскивала все дома, мимо которых проходила, и опрашивала их хозяев. Значит, через полчаса они начнут задавать вопросы этому словоохотливому старичку. К этому времени Хару должен отсюда уйти. Вот интересно, расскажет ли дэвам старичок про своего недавнего визитера? Конечно, расскажет. По крайней мере Хару не может ничего сделать, чтобы заткнуть ему рот. Хотя может…

Хару уронил чашку, и она разбилась.

— Ох, извините, — виновато сказал он, показывая на черепки.

— …и тогда становится совершенно ясно, что те, кто умирает в нашем мире, — сказал старичок и вдруг замолчал, глядя на осколки чашки. — О, это ничего! Я потом уберу, когда кончу вам объяснять. Вы не находите, что мои рассуждения поразительны?

— Это не то слово. Они гениальны, — сказал Хару и, встав с кресла, убрал усики. — Но только я хотел бы еще чаю.

— Это сейчас, — засуетился старичок. — Сейчас будет вам новый чай, обязательно будет.

Он выскочил на кухню, а Хару, шагнув к окну и посмотрев в него, убедился, что на улице не видно еще никого: ни зомби, ни этих, черт бы их взял, балабошек. Хотя дэвы должны были вот-вот появиться, а стало быть, у него мало времени.

Старичок вернулся очень быстро, поставил пустую чашку на стол и снова, усевшись в кресло, стал что-то объяснять. Однако теперь он сидел спиной к стерху и беспокойно зашевелился, стараясь повернуться лицом к собеседнику.

— Ничего, ничего, — сказал Хару. — Сидите, я сейчас сяду на диван, только посмотрю еще немного в окно.

— …и таким образом, закрадывается дерзкая мысль: а не имеем ли мы дело с неким круговоротом мыслящих существ во Вселенной, — многозначительно подняв палец, сказал старичок.

В этот момент Хару, повернувшись, увидел его видневшийся над спинкой кресла затылок и понял, что пришла пора действовать. Времени уже почти не было.

Эх, двигайся отряд дэвов в другую сторону и будь у него уверенность, что, на худой конец, в ближайший час старику не зададут про него вопросов…

Да, иначе он поступить не может. Ему нужен этот час, чтобы спокойно, без спешки, обзавестись транспортным амулетом. А если дэвы убедятся, что он где-то поблизости, в чем они, кстати, пока совершенно не уверены, раздобыть амулет будет значительно труднее.

Подумав это, Хару шагнул от окна к креслу старичка и выдвинул из лапы лезвие…

Один за другим, с интервалом в несколько секунд, бродячие маги возникали возле его дворца.

На этот раз аж шестеро! Прикинув их объединенную магическую силу, Ангро-майнью тяжко вздохнул.

Она, конечно, была меньше его собственной, но ненамного. Произнося заклинания и ставя вокруг дворца защитный барьер, он даже на секунду засомневался, прикидывая, не лучше ли махнуть в один из отдаленных миров и отсидеться там хотя бы пару дней. Конечно, эти шесть идиотов решат, что прогнали его навеки, и сейчас же станут делить добычу. Вернувшись через пару дней, Ангро-майнью обнаружит шесть воюющих друг с другом не на жизнь, а на смерть болванов и шутя справится с каждым из них поодиночке.

Собственно говоря, в другое время он бы так и поступил, но только не сейчас. Стерх уже во втором мире. И хотя ворота в первый закрыли и их охранял мощный отряд дэвов, Ангро-майнью понимал, что со стерхом нужно покончить как можно скорее. А значит, нападение бродячих магов нужно отбить очень быстро. Дэвы, конечно, со своими повседневными обязанностями справляются неплохо, но стерх для них, право слово, слишком уж прыткое создание.

Нет, очевидно, стерха сможет выловить только он. И для этого потребуется магия. Но сейчас он может потратить ее всю — и тогда… Выбора у него действительно нет…

Надежно прикрыв дворец защитным куполом, Ангро-майнью примерился и швырнул в непрошеных визитеров для начала несколько молний. Они увернулись, правда, довольно неуклюже.

Вздохнув, Ангро-майнью подумал, что все эти бродячие маги — дураки. Если кто-то правит двадцатью пятью мирами тысячу лет, то свалить его не так уж и просто. Впрочем, не проходило и года, чтобы возле его дворца не появлялось двое-трое претендентов с намерением потягаться силой.

«Давайте, давайте, голубчики, — холодно думал Ангро-майнью. — Жаль, у меня нет времени, а то можно было бы неплохо повеселиться».

Между тем бродячие маги, действуя, очевидно, по ранее разработанному плану, разделились. Трое стали, кстати довольно энергично, подбирать заклинания для того, чтобы нейтрализовать защитный купол, а трое других занялись созданием из песка какого-то существа, похожего на чудовищных размеров краба.

Прикинув, что они не иначе как захотели пробраться в его дворец через подземный ход, который выкопает эта тварь, Ангро-майнью ехидно усмехнулся: «Ну-ну, давайте, субчики! Можно подумать, что вы первые».

С трудом поборов искушение наслать на них парочку драконов, поскольку эти увальни могли повредить у одного из них, например, крыло, он приказал отправить в подвал ящеропса, которого специально для борьбы с непрошеными гостями вывез из двадцать второго мира. А шестеро авантюристов не унимались. Трое все так же тупо пытались разрушить защитный экран, который, надо сказать, ему время от времени даже приходилось укреплять свежими заклинаниями. Между тем краб зашевелился и моментально зарылся в землю. Куда он метил, догадаться было нетрудно.

Через некоторое время после того как командовавшие крабом маги последовали за своим созданием, Ангро-майнью хотел было устроить им небольшой подземный обвал, но вдруг передумал, вспомнив, что ящеропес уже давно не был в деле и ему нужно подразмяться. Решив так, Ангро-майнью переключился на тех троих, которые все более и более вдохновенно творили заклинание за заклинанием, пытаясь разрушить защитный экран вокруг дворца.

Быстро сняв со стены висевший на нем ручной пулемет, Ангро-майнью вышел на балкон.

Увидев его, три мага обрадовались, очевидно, вообразив, что он сейчас будет сдаваться, поскольку они, дескать, такие крутые волшебники. Они даже не обратили внимания на пулемет, вероятно, не зная, что это такое. Прекратив бормотать заклинания, на что, собственно, Ангро-майнью и рассчитывал, они стали ждать, что будет дальше.

Кретины!

Прицелившись, он срезал всех троих одной очередью и приказал подхалиму второго класса выпустить драконов, чтобы те поживились свежим мясом. Полюбовавшись на взлетавших по направлению к дворцу рептилий, Ангро-майнью вернулся в комнату. Там он повесил пулемет на прежнее место, выпил, не торопясь, стаканчик морса и, придвинув кресло поближе к балкону, уселся в него. Рассеянно прикинув, какой будет в этом году урожай апельсинов, Ангро-майнью стал смотреть на подлетавших ко дворцу драконов.

Потом мысли его перескочили на стерха, и Ангро-майнью настолько задумался, что, увидев выбегавших из подкопа, будто за ними гнался сам дьявол, бродячих магов, не сразу вспомнил, кто они такие. Вслед за магами на поверхность вывалился гигантский краб, у которого не хватало одной клешни и половины ножек, истекающий льющейся из множества ран беловатой жидкостью.

С ящеропсом шутить не рекомендуется!

Понаблюдав еще пять минут, как ящеропес гоняется за магами, и удостоверившись, что он не собирается вернуться во дворец, пока с ними не расправится, Ангро-майнью отправился во второй мир, предварительно приказав верховному лизоблюду, чтобы, когда с магами будет покончено, ящеропса немедленно загнали в клетку, потому что он может сцепиться с драконами, что было бы нежелательно.

Подлетая ко второму миру, слегка прикрыв глаза, поскольку в них рябило от мелькания проносившихся под ним суши, морей, джунглей, гор и перемычек между мирами, Ангро-майнью вдруг уловил едва заметный сигнал транспортного амулета. Сориентировавшись, он определил, что амулет один и других возле него нет.

Что может делать в этом мире одинокий дэв? Ведь он строго-настрого наказал им передвигаться только группами.

Заинтересовавшись, Ангро-майнью определил направление и моментально спикировал. Песок второго мира рванулся ему навстречу. Потом Ангро-майнью увидел корабль с кривой надписью на борту «Летучий голландец». Сигнал транспортного амулета шел как раз с него.

Приземлившись на носу «Летучего голландца», Ангро-майнью подумал о том, что когда-то он на этой посудине уже был и с тех пор ничего на ней не изменилось. Сигнал транспортного амулета доносился с кормы. Он осторожно пошел туда.

Веселившиеся вокруг и попыхивавшие палочками дерева флю зомби и альфы его пока не узнали, и это было ему на руку. Пробираясь к корме, Ангро-майнью столкнулся с пьяной дриадой. Небрежно ее отстранив, он пошел дальше. Дриада обиделась и хотела было наслать на него проклятие, но оно, понятное дело, не подействовало. Даже не обратив на нее внимания, Ангро-майнью крался к корме. Вот он увидел стоявшую на ней телефонную будку и подивился тому, что она все еще цела. А ведь столько времени прошло!

Возле будки сидели двое. Один — зомби, а вот второй был, несомненно, крысиный король.

Ага, те двое, что были в кафе во время схватки дэвов со стерхом! Чудненько!

На секунду остановившись, Ангро-майнью стал прикидывать, что ему делать дальше. Магию использовать он не хотел, поскольку ее у него осталось мало и не было времени на восстановление, а для того, чтобы поймать стерха, она еще понадобится.

Заметив, как что-то блеснуло в руке зомби, он подумал, что этих двоих придется брать практически голыми руками. Это займет много времени, да к тому же чревато… поскольку крысиного короля схватить будет трудно. Уж больно увертлив, подлец.

Но все же именно на его шее поблескивал транспортный амулет, и с этим нельзя было примириться. Нет, если каждый будет шастать по его мирам куда захочет, какой же это порядок?

Досадуя на себя за то, что тратит время на что-то другое, кроме поисков стерха, Ангро-майнью сделал шаг вперед, на ходу выдергивая из ножен меч. Впрочем, в ту же секунду крысиный король повернулся и посмотрел на него.

Черт, как не повезло!

Немедленно, положив лапу на транспортный амулет, крысиный король схватил своего товарища за руку и был таков.

Разочарованно выругавшись, Ангро-майнью сунул меч в ножны.

Ничего, он до них доберется потом, когда покончит со стерхом. Ох уж этот стерх! Сколько из-за него он сделал сегодня не так, как нужно? Хотя хватит об этом, надо прикинуть, с чего начать поиски.

Он прошелся по палубе, едва не провалившись в пролом, из которого было взметнулось щупальце, но тут же испуганно спряталось. К этому времени его уже кое-кто узнал. Музыка стихла. Музыканты растерянно поглядывали на него, ожидая, что будет дальше.

Рассеянно махнув им рукой, чтобы продолжали, Ангро-майнью подумал, что ему сейчас надо бы быть в городе, принять рапорт от дэвов и организовать поиски стерха, но даже не двинулся с места. Что-то удерживало его на корабле. Может быть, те двое, которые только что исчезли, использовав транспортный амулет? Но они-то тут при чем? Рассеянно вернувшись на корму, Ангро-майнью подошел к телефонной будке и, небрежно сняв трубку, приложил ее к уху.

Сквозь шорох пробился старческий голос:

— …и таким образом, становится совершенно ясно, что при некотором опыте и в случае правильно истолкованного научного чутья можно рассчитывать на благоприятный результат, каковым и должно быть осознанное путешествие между мирами…

Старческий голос вдруг оборвался хрипом и смолк. Ангро-майнью почувствовал, как что-то теплое капнуло ему в ухо. Быстро опустив руку, он взглянул на трубку и вздрогнул. Из нее тонкой струйкой сочилась кровь.

— Черт-те что, — пробормотал Ангро-майнью и вытер кровь с руки о полу своего роскошного, шитого золотом кафтана. Осторожно повесив трубку на место, он прошел на нос, где уже играла флейта. Но вот к ней присоединилась гитара, черепаха ударила в панцири. Закружились танцующие пары. А Ангро-майнью стоял у борта, смотрел на барханы и пытался понять, что же с ним случилось.

Собственно говоря, им овладело странное ощущение, непонятно откуда появившееся, но все же четкое и непреодолимое, что он не может уйти с этого корабля, пока не вспомнит что-то очень важное.

Молоденькая ведьмочка остановилась перед ним и нахально пригласила на танец. Даже не взглянув на нее, Ангро-майнью отрицательно покачал головой, а сам все пытался вспомнить, что же он такое важное упустил.

Нет, ничего у него не выходило.

И тогда Ангро-майнью, неожиданно для самого себя, шагнул к ведьмочке. Его сильные руки обхватили ее стан. Оркестр ударил с новой силой. Он играл, играл как никогда, этот странный оркестр второго мира, а Ангро-майнью, могущественный правитель, которому в этот момент надо было спасать свои миры, впервые за многие столетия танцевал, сжав в объятиях бесстыжую, одуряюще красивую ведьмочку, и забыл обо всем. Да и как не забыть: ведь девчонка была хороша, а музыка наигрывала так весело! Потом кончился танец, вслед за ним последовал второй, а там и третий.

Небо уже посветлело. Вставало солнце, и в его свете огромная комета на небе потускнела, но по-прежнему была еще заметна. Вдали показались шпили и башни города, а Ангро-майнью все кружился, не в силах остановиться. И вдруг замер, с силой прижав к себе плутовку-ведьмочку, совершенно о ней забыв, как, впрочем, и об окружающем мире. Он вдруг почувствовал, как второй раз за эти сутки холодок страха пробежал по его спине, поскольку понял, что блеснуло в руке зомби, прежде чем он исчез, увлекаемый своим другом крысиным королем.

Зерно священного дерева!

Черт побери, куда же они теперь направились? Неужели в первый мир?

Чувствуя, как его все сильнее охватывает ужас, Ангро-майнью понял, что мог уже и опоздать. Отшвырнув ведьмочку, он взлетел с палубы «Летучего голландца», который как раз в это время стал швартоваться к источенной жучками-древоточцами покосившейся пристани, и метнулся в первый мир.

Ровно через полчаса после этого отряд дэвов наткнулся на одного из своих товарищей, который лежал в узком переулке с перерезанным горлом. Транспортного амулета при нем не было.

— Ну все, теперь мы влипли, — уныло сказал крысиный король и провел лапкой по своим длинным белым усам. Потом уселся так, как обычно садятся собаки. Его длинный голый хвост задел ногу Эрика.

Они находились на вершине небольшого поросшего лесом холма. Слева виднелось бесконечное море таких же, как и тот, на котором они сидели, холмов, справа, совсем неподалеку, оно обрывалось. Тут был край первого мира.

— А я шляпу на корабле забыл, — рассеянно сказал Эрик.

Мысленно он все еще был на «Летучем голландце».

— И вообще почему мы прыгнули сюда? Надо было еще потанцевать, в конце концов, это было бы славно.

— Славно? — удивленно посмотрел на него крысиный король. — Ты что, ничего не видел?

— Нет, а что?

— И Ангро-майнью?

— Это того, в роскошной одежде и с мечом в руке? Так это был Ангро-майнью? Тот самый?

— Господи, ну конечно. И он нас заметил. Хорошо, что я вовремя прыгнул сюда, а то с нами было бы уже покончено.

— Ну подумай, что он с нами может сделать? Тебя трогать он не станет. Кому охота ссориться с крысами? А что до меня, так ведь мертвого еще мертвее не сделаешь. Нет, ничего он бы с нами не сделал.

— Да все, что угодно, — сообщил крысиный король и хлопнул Эрика лапой по карману, в котором лежал полученный им от «кузнечика» шарик. — Я теперь вспомнил, что это такое. Зерно священного дерева. Собственно, сам я его до сих пор не видел, но как оно выглядит, мне рассказывали. Уж будь уверен, это именно оно. Да тут еще и Ангро-майнью. Он шел именно к нам, я знаю.

— А что такое это зерно священного дерева? — спросил Эрик.

— Ну да, откуда тебе знать? Понимаешь, это такая штука, которую можно прижать к черной стене, и та разрушится. Тогда в первый мир хлынет хаос, затопит его и двинется к другим мирам, по цепи. Вот такая штука. Ангро-майнью сейчас сделает все что угодно, чтобы ею завладеть. По идее, он должен был появиться почти сразу же вслед за нами, используя как ориентир мой транспортный амулет. И тогда он просто должен был стереть нас в порошок, хотя бы за то, что эта штука у нас некоторое время была. Почему же он за нами не прыгнул сразу? Кстати, это надо использовать…

Сняв с шеи транспортный амулет, крысиный король повесил его на ветку ближайшего дерева и, махнув лапой Эрику, бросился прочь. Тот последовал за ним.

На бегу крысиный король объяснял:

— Нам нужно как можно скорее добраться до черной стены. То, что мы прыгнули к ней так близко, не случайно. Наверное, это наш единственный шанс на спасение. Черт, вот ведь не повезло. Вляпались в такое, что, если подобру-поздорову унесем ноги, я поставлю богу свечку.

— А почему не подождать Ангро-майнью и не отдать ему это зерно, а также объяснить, как оно к нам попало?

— Ты думаешь, он нам поверит? А если и поверит, то все равно за то, что мы без разрешения были в третьем мире, он должен нас наказать. А тут еще и зерно. Нет, единственное спасение для нас в том, чтобы достигнуть черной стены раньше Ангро-майнью.

— А других способов нет?

— Ни одного. Правда, мы, конечно, могли попрыгать по мирам, но поверь мне, это было бы глупо. Нет, единственный шанс выпутаться из этого дела — добраться до черной стены раньше Ангро-майнью. Ну и в историю мы влипли, надо сказать!

— Ты что, хочешь разрушить черную стену?

— Нет, конечно, — отдуваясь на бегу, возмутился крысиный король. — Надо быть сумасшедшим, чтобы решиться на такое. Но немного поблефовать нам все же придется. Мы скажем, что если нас не отпустят с миром, то мы уничтожим черную стену. Тогда Ангро-майнью вынужден будет исполнить наши требования. Причем любые!

— А что, если мы просто выкинем это зерно?

— Даже если мы это и сделаем, нас все равно не оставят в покое, поскольку мы знаем слишком много. И кроме того, тот «кузнечик»-стерх тоже гоняется за этим зерном, как сумасшедший. Я уверен, он идет по нашим следам. Какое счастье, что мы сразу ушли на «Летучий голландец», а то бы стерх уже давно перерезал нам горло. Если мы выкинем зерно священного дерева, то он может добраться до него раньше Ангро-майнью и тогда разрушит черную стену не моргнув глазом. Собственно, для этого он его и нес.

— Он что, дурак?

— Нет, религия у него такая. Для него гибель всех миров — благо. Впрочем, не важно. Самое главное — добежать. Так что давай прибавь ходу.

— Это ты прибавь ходу, — усмехнулся Эрик, глядя на пыхтящего рядом с ним крысиного короля.

Тут они с треском и шумом продрались через малинник. Петляя между деревьями, они пронеслись мимо человека в одежде из шкур, который проводил их удивленным взглядом. На бегу Эрик успел заметить, что этот человек привязывал к странной удочке большой острый крючок, похоже, из серебра.

Через час крысиный король взмолился, и они устроили пятнадцатиминутный привал, чтобы он мог отдышаться. Во время привала Эрик стоял опершись на березку и рассеянно думал о том, что, собственно говоря, не стоит никуда бежать. Что хорошего в той странной псевдожизни, которой живет он? Может быть, ее и не надо? Может, не надо вообще ничего? Ведь есть же какой-то смысл во фразе «спи с миром»? И ни к чему воскрешать тех, кто умер. А если то, что с ним и с другими происходит, не чей-то злой умысел, а простое стечение обстоятельств, то, может быть, лучше их уничтожить? И дел-то, что пробежать еще немного и кинуть шарик в черную стену. А потом не будет уже ничего. И этого мира не будет, и страшного холода, который опять подкрадывается к нему с затылка, принося с собой забытые звуки и видения забавных, вроде бы чужих лиц, незнакомого города и чего-то мелкого, падающего с неба. Кажется, оно называется «снег»? Хотя откуда он может быть в этом уверен?

— Пошли, — крысиный король вскочил, — осталось не так уж и много.

— Пошли, — равнодушно пожал плечами Эрик.

И в этот момент метрах в десяти от них появился стерх. На шее у него поблескивал транспортный амулет.

— Беги! — крикнул Эрику крысиный король и встал между ним и стерхом, угрожающе оскалив свои длинные кривые зубы.

Мгновенно оценив обстановку, стерх выпустил из лап лезвия и стал, крадучись, приближаться.

— Беги! — еще раз крикнул крысиный король. — Тебе надо добраться до черной стены. Там ты придумаешь, что надо сделать. И помни, если к черной стене первым придет Ангро-майнью — блефуй из последних сил. Пусть обязательно даст слово… Теперь тебе нужно добраться до черной стены во что бы то ни стало. А я этого гада поучу уму-разуму! Не стой, беги!

Эрик рванул в том направлении, в котором они до этого бежали. Оглянувшись, он увидел, как крысиный король и стерх яростно кинулись друг на друга.

Эрик сидел на краю перемычки. Справа от него, на расстоянии полуметра, была черная стена, слева — край перемычки, за которым — бездна. Стоило ему протянуть правую руку — и он мог коснуться черной стены. Стоило ему наклониться влево — и он мог швырнуть зерно за край мира, откуда его уже не сможет достать никто. Зерно лежало у него на коленях. Черная стена слегка шевелилась, словно пытаясь подвинуться к нему ближе, но Эрик был начеку.

Он сидел и пытался угадать, кто же победит: крысиный король или стерх? Мимоходом он думал о том, что миры цепи, оказывается, плоские. Интересно, что у них находится с другой стороны?

Впрочем, теперь ему осталось только сидеть и ждать дальнейших событий. А еще его беспокоила судьба крысиного короля. Вдруг стерх окажется сильнее? Хотя нет такой ситуации, из которой крысиный король не смог бы выпутаться.

Еще раз осмотрев свою позицию, он убедился, что она действительно идеальная. Никто к нему незамеченным не подберется, потому что пространство от того места, где он сидел, до находящихся от него шагах в пятидесяти ворот с выломанными створками было абсолютно голое. Да уж, тут можно вить веревки из кого угодно. Стерха он будет пугать тем, что швырнет зерно за край мира, а Ангро-майнью — что ударит его о черную стену. Красота!

Вот только как там закончилось у крысиного короля? И еще, неплохо бы для удовольствия выкурить палочку флю.

А почему нет? Он вдруг нащупал в кармане целую палочку и закурил ее. Сразу холод, который скапливался в затылке, стал отступать. Эрику сделалось совсем хорошо, насколько это было возможно в его положении зомби.

Эх, только ничего бы не случилось с крысиным королем!

«А вдруг вообще никто не придет? Вдруг стерх и Ангро-майнью поняли, что я собираюсь их шантажировать? Ведь тогда мне придется сидеть на этом месте вечно. Хотя это не страшно, я могу сидеть действительно сколько угодно, — вяло подумал Эрик и сделал затяжку. — В конце концов, наверное, поэтому крысиный король и хотел, чтобы до черной стены добежал именно я. Потому что я могу сидеть здесь хоть сто лет. Мне ни жажда, ни голод нипочем. Пожалуй, только отсутствие палочек флю… но без них, в конце концов, можно и прожить».

Зеленый дымок уплывал вверх, а Эрик все сидел и сидел, глядя на полусгнившие ворота, которыми оканчивалась перемычка, на видневшиеся за ними деревья, по веткам которых скакали белки.

Он посмотрел за край мира, и у него закружилась голова. Ничего толком там рассмотреть было нельзя, кроме обрывавшихся в неизвестность каменных стен да сгущавшегося чем дальше, тем больше мрака.

Интересно, что же все-таки находится с другой стороны этого мира? Может быть, там такой же мир, точь-в-точь, и сейчас такой же Эрик вглядывается в то, что кажется ему бездной?

Какой-то зверек бежал к нему. Выпрямившись, Эрик попытался его рассмотреть. Он походил на крысу. Да это и на самом деле была крыса! Тут Эрик по-настоящему испугался за крысиного короля. Может быть, это его посланник? Тогда с ним что-то случилось.

А крыса между тем опрометью кинулась к Эрику и, вскарабкавшись к нему на колено, оглянулась. Потом она свистнула. Тотчас же из-за ворот потянулся ручеек крыс. Их было много, наверное, штук сто, не меньше.

Эрик с интересом смотрел, как они неподалеку сбились в кучу. Та, что сидела у него на колене, спрыгнула и присоединилась к своим товаркам. Потом в воздухе запахло озоном, на секунду Эрик увидел, как какая-то неведомая сила сдавливает всех крыс, сминает их в упругий шар, словно они были намагничены. Полыхнуло светом, и вот уже перед Эриком сидел вполне довольный собой крысиный король.

— А! — сказал Эрик. — Как тебе это удается?

— Пустяки, — ответил крысиный король. — Со стерхом схватиться было гораздо труднее. Вот, надо сказать, фрукт. Понятно теперь, почему он этих дэвов водил вокруг пальца, как детей. Ну и силен.

— Так ты его победил?

— Ага, победишь его. Еле ноги унес. Он теперь где-то в ближайших кустах затаился. Но сюда, подлец, выходить не хочет. Умный! Знает, что у нас тут идеальная позиция, чтобы сделать из него козью морду.

Осмотревшись, крысиный король удовлетворенно фыркнул и стал зализывать неглубокую рану на боку.

— А вдруг он все же решится? — спросил Эрик и, взяв зерно левой рукой, помахал им над краем бездны. Почувствовав, что зерно от нее отдалилось, черная стена чуть слышно зарычала.

— Вряд ли, — сказал крысиный король, с интересом прислушиваясь к этому рыку.

Тут из-за деревьев вышел Ангро-майнью и направился к ним. Он шел не спеша, с важным лицом, словно присутствовал на дворцовом приеме.

Увидев его, Эрик мгновенно переложил зерно из левой руки в правую. Теперь, чтобы прикоснуться им к стене, нужно было лишь чуть-чуть двинуть рукой. Черная стена довольно заурчала.

— Понятно, — сказал Ангро-майнью, останавливаясь в десяти шагах от них. — Я думаю, стоит мне сделать еще шаг — и…

— Безусловно, — подтвердил Эрик.

— А что тебе это даст? — спросил Ангро-майнью.

— Даст ист вас, — вдруг встрял крысиный король.

— Ты что? — потихоньку спросил его Эрик.

— Чем непонятнее, тем тебя больше уважают, — внушительно встопорщив усы, объяснил крысиный король.

— А все же, — невозмутимо сказал Ангро-майнью. — Ну уничтожишь ты стену, а дальше? Ведь вместе с ней и погибнешь.

— Гусарам наплевать, — гордо выпрямившись, сообщил крысиный король и даже важно сложил передние лапы на груди.

— Прекрати, — шепнул ему Эрик и громко сказал Ангро-майнью: — А нам нечего терять. Все равно это не жизнь.

— Конечно, не жизнь, — усмехнулся Ангро-майнью. — Какая это жизнь, если ты на самом деле не живешь.

— Но-но, — взъерепенился крысиный король. — Ты моего друга не трогай, а то будешь иметь дело лично со мной.

Бросив на него пренебрежительный взгляд, Ангро-майнью сказал, обращаясь к Эрику:

— Так что же ты в самом деле хочешь, мертвый человек?

— Мы, вдвоем с крысиным королем, — поправил его Эрик, который обиделся за своего друга. — О, у нас очень большие требования.

— А если я их не выполню?

— Тогда мы отдадим зерно черной стене.

— Отдайте. Я уверен, что вы блефуете.

— Мы! Блефуем! — вскричал тонким голосом крысиный король. — Ну так смотри же!

Он вырвал из руки Эрика зерно священного дерева и, замахнувшись, уже хотел ударить им о черную стену, но тут Ангро-майнью быстро-быстро сказал:

— Хватит, я вам верю.

Он был бледен. Теперь уже перед ними стоял не грозный властитель двадцати пяти миров, а усталый, стареющий, испуганный человек.

— Ладно, — произнес Ангро-майнью и вытер пот со лба. — Ваша взяла. Слушаю условия.

— Вот то-то же, — победно ухмыльнулся крысиный король и сунул зерно Эрику обратно в руки. — Нам нужно много… много…

— А именно?

— Много…

— Прежде всего нужны гарантии, что все обещанное тобой будет исполнено, — совершенно неожиданно для себя сказал Эрик.

Крысиный король посмотрел на него с уважением и, повернувшись к Ангро-майнью, энергично закивал:

— Да, нам нужны гарантии. И не смей даже попробовать прочитать хоть одно, пусть самое короткое заклинание.

— Да я бы уже давно пустил в ход магию, но, к несчастью, именно в этом месте она не действует. Возле черной стены магия бесполезна. Даже для того, чтобы прыгнуть в другой мир, мне нужно отойти от нее метров на пятьсот.

— Но все равно даже и не пытайся, — грозно сказал крысиный король.

— Хорошо, не буду, — покорно согласился Ангро-майнью и, наклонившись, сорвал травинку. Хмыкнув, он сунул ее в рот и стал жевать. — Так что вам надо?

— Мы должны подумать, — сообщил Эрик.

— Думайте, — разрешил Ангро-майнью.

Наступила тишина. Заметив, как возле ворот мелькнуло что-то серое, Эрик посмотрел в ту сторону. Он лихорадочно пытался сообразить, что же им потребовать.

Подумать только, они сумели взять за горло самого Ангро-майнью. Невероятно! Но это теперь не так и важно. Главное — что же с него потребовать?

Удивительно, но Эрик понял, что ему на самом деле ничего и не нужно. Разве что обещание, что их не будут наказывать за путешествия, зерно и шантаж?

Он открыл было рот, чтобы сказать об этом, но вдруг замер, сообразив, что ему нужно просить, и даже мысленно ахнул, насколько это было невероятно и невыполнимо, но все же…

— Попроси его, чтобы он приказал оставить нас в покое, а также пусть нам выдадут по транспортному амулету и разрешат путешествовать куда угодно, — подсказал крысиный король.

— И это все?

— Все, — сообщил крысиный король. — Мне больше ничего не надо. Как ты не понимаешь, что все остальное мы тогда получим запросто. Все, что пожелаем.

— Хорошо, — сказал ему Эрик и кашлянул, чтобы привлечь внимание Ангро-майнью, который в этот момент стоял к ним спиной и чутко прислушивался.

— Показалось, — пробормотал тот и повернулся к Эрику. — Я вас слушаю, дерзкий мертвый человек.

— Хорошо, вот наши условия. — Эрик постарался говорить как можно спокойнее. — Я хочу, чтобы крысиный король был доставлен в свой третий мир, чтобы ему вручили транспортный амулет и разрешили летать куда угодно, чтобы его никто не преследовал.

— Принято, — кивнул Ангро-майнью. — Для меня это просто. Но как же быть в отношении вас, мой юный друг?

— А я… — Эрик замялся, но потом, собравшись с духом, выпалил: — Кроме того, я хочу, чтобы то же самое сделали для меня, и еще… и еще я хочу снова стать живым.

Сказав это, он замер, пытаясь предугадать, как на его слова прореагирует Ангро-майнью. Крысиный король смотрел на Эрика, открыв рот.

Ангро-майнью усмехнулся:

— Нет, это невозможно. В этом мире живым человеком ты быть не можешь. В этом мире ты можешь быть только зомби.

— Понятно, — опустил голову Эрик. — Значит, я обречен быть вечно таким, какой есть?

— Да, — сказал Ангро-майнью и развел руками. — Увы!

— Не огорчайся, — хлопнул Эрика по плечу крысиный король. — Имея транспортные амулеты, мы сможем исколесить всю цепь вдоль и поперек. Все хорошо.

— Да, все хорошо, — машинально повторил за ним Эрик и вдруг встрепенулся. — Вы сказали — в этом мире?

Ангро-майнью кивнул.

— Значит, в моем мире вы можете сделать меня живым?

— Ну конечно, — сказал Ангро-майнью. — Твой родной мир… Я могу тебя вернуть в него и даже в тот год, в котором ты умер. Там ты станешь живым.

— Что?! — спросил Эрик.

Ему показалось, его сердце один раз стукнуло.

— Однако должен тебя предупредить, что мир, в который ты вернешься, жесток и там ты снова можешь погибнуть.

— Ты что, старик? — удивленно спросил крысиный король. — Хочешь променять всю цепь, все эти миры на тот, из которого явился? Разговаривал я с другими зомби, послушай, так ведь он — настоящая дыра.

— Да, но мне туда нужно.

— А, так ты имеешь в виду эту женщину, — надулся крысиный король. — Хочешь променять настоящего друга на какую-то самку?

— Извини, — тихо сказал Эрик. — Я должен уйти. Потому что она меня ждет.

— Вот таковы они всегда, эти люди! — горестно воскликнул его товарищ. — Стоит соблазнительной самке поманить их, как они…

Он осекся, посмотрев на лицо Эрика, и коснулся лапкой его руки.

— Ладно, я понимаю, что тебе нужно. Только если когда-нибудь надумаешь умирать, сделай так, чтобы погибнуть насильственным образом. Помни, во втором мире у тебя есть друг. Впрочем, чего это я… ты обязательно вернешься…

— Почему?

— Знаю я тебя. Такой, как ты, естественной смертью не умрет.

— Может, мы все-таки решим наши дела? — нетерпеливо сказал Ангро-майнью. — Мне за драконами надо присматривать. У них скоро начнется период линьки. И нам еще надо пройти до места, где будет действовать магия. Это недалеко, пошли.

— Пошли, — сунув зерно в карман, вскочил с земли Эрик.

— Стоп! — крикнул крысиный король. — А ваше слово? Где гарантии, что обещания будут выполнены?

— Ах, слово, — хитро улыбнулся Ангро-майнью. — Хорошо, я даю слово. Понимаете, стар я стал, совсем память пропадает. Даже про слово забыл. Ну, теперь вы удовлетворены?

— Вполне, — сурово сказал крысиный король. — Только признайся, что про слово ты не забыл, а хотел нас обмануть.

— Ах, если бы вы поуправляли за меня двадцатью пятью мирами… Впрочем, хватит об этом. Пошли!

Ангро-майнью шел за этими двумя такими непохожими друг на друга созданиями и завидовал.

Боже мой, ведь их двое и они могут дружить! А у зомби так и вообще в его дурацком мире есть кто-то, кого он любит. А у него? Драконы? Но это не то. Друг должен быть, настоящий друг. Зато они не так богаты. Только зачем им это? Нет, что-то тут не то. Надо этим заняться. Пожалуй, он так и сделает, когда вернется в свой дворец. Он отправится на поиски друга. Нет, даже не так. Он учредит у себя при дворце должность друга, и пусть ему подыщут самого настоящего, самого преданного, самого-самого дружественного, а уже за деньгами он не постоит.

Прошлогодние листья шуршали под ногами. Маленький лесовичок, тащивший на спине котомку яблок, увидев их, нырнул в ближайшее дупло — испугался. Ветер швырял за шиворот роскошного кафтана Ангро-майнью обломки веточек. Паутина то и дело липла к лицу и с едва слышным треском рвалась.

Те двое шли впереди, и зомби сжимал в руке зерно.

Они, эти двое, даже и не разговаривали, а просто шли.

Ангро-майнью чувствовал, как им грустно расставаться.

«Основным экзаменом, по которому будет отбираться друг, станет грусть при расставании», — решил про себя Ангро-майнью и, совершенно успокоившись, стал мысленно измерять волшебное поле вокруг, стараясь определить, не пора ли ему заняться выполнением своих обещаний.

Черт, а ведь если бы они не вспомнили о слове… Нет, все-таки они не дураки, вспомнили. А то он был бы вынужден с ними расправиться. Но, дав слово… может быть, это и к лучшему.

Шагов через сто он, почувствовав, что магия тут уже действует полностью, остановился. Те двое тоже. Зомби подошел к нему и протянул зерно священного дерева. Чувствуя, как радостно забилось сердце, Ангро-майнью опустил его в карман.

«Все, теперь надо быстрее закончить с этим делом и возвращаться».

Ему не терпелось издать поскорее указ насчет друга. А может, завести двух или трех друзей? И присвоить им разряды, как подхалимам?

Думая об этом, Ангро-майнью завистливо смотрел, как зомби протянул руку крысиному королю. Они даже не сказали друг другу ни слова, просто на секунду рука неживого человека и лапа крысиного короля сомкнулись. Потом зомби повернулся к Ангро-майнью, который в это время уже начал бормотать заклинание.

Оно было длинным, но Ангро-майнью добросовестно дочитал до конца, потом сделал заключительный пасс, и зомби исчез, отправившись в свой родной мир.

Так, теперь надо бы заняться крысиным королем.

Прочитав заклинание, Ангро-майнью создал транспортный амулет и, отдавая его крысиному королю, сказал:

— Вот, носи. Я думаю, что теперь для того, чтобы вернуться в свой мир, не нужно мое колдовство?

— Нет, не нужно, — обнажил тот в улыбке длинные зубы. — Я ухожу. Прощай. Помни про обещание.

— Слушай, а ты не хочешь занять у меня при дворе одну должность… — начал было Ангро-майнью и тут же замолчал, поскольку, не дослушав его, крысиный король исчез. — Нет, пожалуй, этот не согласится. Ладно, когда вернусь во дворец, то все обдумаю и найду выход.

Прислонившись к ближайшему дереву, Ангро-майнью сорвал листик и стал его задумчиво жевать.

Собственно говоря, ему надо было возвращаться. Вот только беда была в том, что на отправку зомби в его мир он потратил слишком много магической силы. Можно сказать, почти всю. И остаток угрохал на этого крысиного короля. Вообще он сегодня ее много тратил. Так что теперь даже для того, чтобы вернуться, ему придется ее накапливать с полчасика, не меньше.

Он вытащил из кармана зерно священного дерева и стал его рассматривать, пытаясь определить, что же все-таки у него внутри. Дерево не дерево, но что-то такое похожее.

Нет, надо будет за дэвов взяться. Подобный случай не должен повториться. Подумать только, судьба семидесяти миров держалась на волоске. Стоило стерху прорваться — и все. Кстати, надо поставить патруль дэвов у черной стены.

— Любуетесь? — раздался за его спиной вкрадчивый голос.

Резко повернувшись, Ангро-майнью сунул зерно в карман и схватился за рукоять меча.

Это был стерх.

— Только давайте договоримся, чтобы без всяких там колдовских штучек. В конце концов, я ведь мог запросто перерезать вам горло, — сказал стерх.

— Хорошо, никаких колдовских штучек в награду за то, что ты не перерезал мне горло, — едва заметно улыбнулся Ангро-майнью.

— Вот и отлично. — Стерх выдвинул из лапы лезвия. — Теперь, я думаю, мы немедленно решим в честном бою, кому из нас принадлежит одна маленькая штучка.

— Согласен.

Ангро-майнью вытащил из ножен меч, мимоходом подумав, что день сегодня все-таки интересный. Столько приключений!

На мгновение, прежде чем сойтись, они замерли, и в эту самую последнюю секунду, прежде чем схватиться со стерхом, Ангро-майнью понял, что это, наверное, его самый важный бой в жизни, проиграть который он просто не имеет права, поскольку обязан как властитель двадцати пяти миров быть их защитником. Странная, все захлестывающая ярость боя овладела им полностью, изгнав из головы все мысли, кроме желания убить стерха.

Хару прыгнул к нему, но, увернувшись от его вооруженной длинным серпообразным лезвием лапы, Ангро-майнью нанес удар, от которого стерх, впрочем, благополучно увернулся, чтобы полоснуть лапой воздух в том месте, где только что был Ангро-майнью. А тот, сделав шаг в сторону, уже готовился нанести еще один удар…

Какой-то зомби, голый по пояс, так что можно было хорошо рассмотреть его ужасные раны (похоже, его расстреливали в упор из крупнокалиберного пулемета), играл на губной гармонике. Маленький грустный балабошка висел над его головой и вполголоса тянул заунывную песню.

Увидев возникшего из пустоты крысиного короля, зомби протянул к нему обрубок руки и заканючил:

— Подайте пострадавшему на полях сражений хоть одну палочку дерева флю. О, бесконечно щедрый господин волшебник, я знаю, что для вас это совершеннейший пустяк.

— Пошел вон, — грубо сказал ему крысиный король. — Думаешь, я не отличу пулевые ранения от тех, которые ты сам себе сделал стамеской?

Не отвечая на ругательства, которыми его осыпал нищий, крысиный король зашагал прочь. Он хорошо знал этот район города. Миновав несколько кварталов, крысиный король свернул в проходной двор и остановился возле неприметной норы рядом со свалкой. Он свистнул.

Из норы сейчас же выглянула заспанная Мунька.

— Держи и храни как зеницу ока. Он мне скоро понадобится, — сказал крысиный король и, сняв с шеи транспортный амулет, положил его перед крысой на землю.

Мунька что-то пискнула и, схватив амулет, утащила его в норку.

— Вот так, — удовлетворенно сказал крысиный король. — Теперь можно и погулять.

Солнце жарило вовсю. Выйдя из проходного двора на улицу, он остановился, пытаясь прикинуть, чем бы заняться. Можно было, конечно, пойти на базар и немного поворовать. Можно было дож даться вечера и отправиться опять на «Летучем голландце» в плаванье. Можно было еще много. Но не хотелось. А хотелось просто пройтись по городу.

Неизвестно почему, но крысиному королю казалось, что город, который он покинул всего несколько часов назад, изменился, стал другим. Он и не догадывался, что на самом деле изменился сам, вдруг почувствовав после того, как расстался с Эриком, что у них была самая настоящая дружба, которая случается очень редко. У него, крысиного короля, она, например, была всего один раз. За всю жизнь. Осознав это, он подумал, что теперь у него дружбы уже нет, и ему стало грустно.

Крысиный король попробовал прикинуть, что будет, если он заведет такую же дружбу с другим зомби, и понял, что ничего из этого не выйдет. Правда, минут через пять он успокоился, сообразив, что ничего изменить уже не может и теперь остается только ждать и надеяться, что кто-то там, в том мире, куда вернулся Эрик, во второй раз выстрелит ему в затылок.

Собственно говоря, почему бы и нет? Судя по всему, такие вещи бывают там сплошь и рядом. Остается только подождать, может быть, совсем недолго.

Подумав это, крысиный король довольно хмыкнул и пригладил свои длинные белые усы. Весело что-то насвистывая, он пошел к базару, на ходу прикидывая, сколько ему придется ждать возвращения Эрика. В конце концов, может быть, год. А вдруг пять лет? Или больше? Значительно больше…

— Черт побери, эти люди такие живучие, — пробормотал крысиный король и вдруг подумал, что может и не увидеть Эрика вообще никогда.

Да, он может прожить еще лет двадцать или тридцать в своем мире и тихо скончаться от старости. Это было бы очень плохо.

Чувствуя, что ему становится опять грустно, крысиный король поплелся к базару и даже не попытался стянуть кошелек у зазевавшегося прохожего.

Эрик шел сквозь метель, которая лупила ему в лицо мокрым снегом. Сквозь завывание ветра послышался и тотчас же смолк шум автомобильного мотора. А Эрик все шел и шел, пока не наткнулся на какой-то дом.

В затылке у него стало горячо, будто туда плеснули кипятком. Потом это ощущение прошло, и, пощупав, Эрик убедился, что затылок у него целый — никаких следов от пули больше нет. Не осталось даже шрама.

Какой-то человек едва не натолкнулся на него и, вполголоса ругнувшись, потопал дальше. И тут Эрик обнаружил, что одежда на нем совсем другая. На нем была теплая шинель, на ногах сапоги, и только на голове не было ничего. Впрочем, для него это сейчас не имело значения… Хотя бы потому, что он вдруг почувствовал, как поначалу с перебоями, а потом совершенно ровно стало биться его сердце. Ощутив это, он усиленно задышал, и сейчас же ветер залепил ему рот снегом. Отплевываясь, Эрик вдруг почувствовал от этого процесса небывалое наслаждение.

Он пер через пургу, толком даже не представляя, куда идет, да это для него, собственно, не имело значения. Гораздо важнее было, например, что у него мерзли руки, и это происходило оттого, что он был живой, а под кожей струилась кровь. И это было здорово! Еще у него мерзли уши. Неожиданно вспомнив, что нужно делать в этом случае, он стал их тереть и засмеялся.

— Идиот, — сказал ему какой-то человек, вынырнувший возле него из пурги и почти тотчас же сгинувший в ней без следа.

Но Эрик не мог остановиться. Он смеялся.

Он еще не помнил, кто он и даже сколько ему лет, но знал, что со временем вспомнит и это, скоро вспомнит. Потому что все эти сведения уже были у него в мозгу, только еще не проявились. И никуда знания от него не денутся. Может быть, через минуту, может, через пять он вспомнит, кто он такой, как его зовут, сколько ему лет, чем, собственно, он занимался в этой жизни и самое главное — кто та женщина, о которой он мечтал там, во втором мире? Кто она ему? Где живет? И как ее найти?

Это было самое главное, и он верил, что вот-вот все вспомнит.

Он попытался рассмотреть надпись, которую зачем-то нанесли на стену дома, возле которого оказался. Надпись гласила: «Улица диктатуры пролетариата». Прочитав ее, он несколько минут пытался понять, что она означает, но тут же о ней забыл, поскольку неожиданно понял, что через секунду вспомнит все…

Мир крыльев

Предисловие

Эта повесть была потеряна и вновь найдена.

Впрочем, лучше по порядку…

Я дописал «Черную стену», убедился, что покончил с циклом «Дорога миров», и некоторое время пытался начать новую повесть, но у меня это никак не получалось. Потом я подсчитал, что написал около тридцати вариантов начала этой, новой повести, но дойдя до страницы двадцатой — тридцатой, словно наткнувшись на закрытую дверь, останавливался.

Ни в какую!

А потом наступил момент, когда я сел и очень холодно попытался прикинуть, что со мной происходит. И понял. Я вдруг осознал, что ушел с Дороги миров слишком рано, что ее история осталась недосказанной, что она требует еще одной вещи. И ее пришлось писать. Писалось удивительно легко и быстро, буквально на одном дыхании.

Шел 1991 год. Я написал «Мир крыльев» и сдал его в ВТО. Причем, о том, что в самом ближайшем будущем эта организация перестанет существовать, догадаться не мог никто. Кто мог предвидеть, что благодатный молдавский край, в который она совсем недавно переехала, очень скоро охватит пламя войны? Да никто.

А еще в то время у меня не было компьютера и мне приходилось печатать все тексты на машинке и размножить свою повесть я мог за один раз всего в трех экземплярах. Один я подал в ВТО, второй еще в одно издательство, третий дал знакомому издателю на прочтение. ВТО перестало существовать и разыскать рукопись в охваченной огнем Молдавии было невозможно, издательство обанкротилось, а адреса его редактора у меня не было, и достать его было невозможно, знакомый издатель, запутавшись в долгах, исчез в неизвестном направлении. Черновики повести пошли на нужды моего кота. В общем, достаточно скоро я обнаружил, что рукописи этой повести у меня нет и восстановить ее я не могу.

Все, повесть перестала существовать.

В 1993 году, когда стали собирать мою книгу «Черная стена», в нее попала написанная позже повесть «Лабиринт снов», а «Мир крыльев» — нет. Я твердо был уверен, что потерял ее безвозвратно.

В самом конце 1994 года, находясь на мероприятии «Белое пятно», устроенном великолепнейшим Михаилом Миркесом, я, прогуливаясь по фойе гостиницы, в которой это мероприятие проходило, заметил фэна, сидевшего на пуфе и внимательно читавшего книгу. Какое-то предчувствие (честное слово, это было именно оно) заставило меня заглянуть ему через плечо и прочитать несколько строчек из книги.

Оказалось, он читает «Мир крыльев»!

По-моему, я производил впечатление невменяемого, поскольку стал молча выдирать у него из пальцев эту книгу. Увидев мое лицо, он сдался и расстался со своей собственностью. Более он ее обратно не получил, а услышав рассказанную мной историю, с этим смирился. Мне в тот момент казалось, что если я выпущу книгу из рук, то она исчезнет и я, на этот раз уже точно окончательно, попрощаюсь со своим текстом.

Сборник, в котором она была напечатана, был, по-моему, самым последним ВТО-шным сборником, и моя повесть в него попала. И это ее спасло.

С «Дорогой миров», кстати, я так и не покончил. В 2000 году она вновь вернулась ко мне и заставила написать роман «Еретик», плотно привязать ее им к миру Ангро-майнью. Причем роман этот предусматривает продолжение и мне кажется, им история «дороги…» не закончилась.

Что ж, поживем — увидим.

А рукописи, кажется, действительно не горят.


Птиц проснулся и долго вслушивался в шелест сена, шебуршание парочки беспокойных мышей и непрерывный шепот земли, рассказывавшей забытые предания давно исчезнувших племен и народов. Немного погодя он повернулся на спину и стал слушать небо, но оно молчало, и это было хорошо, так как даже дети знают, что день, когда оно заговорит, будет для этого мира последним.

Птицу хотелось есть. Он пошарил в сумке у себя на животе, но не нашел там ничего подходящего. Сумка была хорошая. Самое главное — нельзя потерять. И кроме того, из-за нее он назывался сумчатым Птицем. Это ему нравилось. Вот только сейчас в ней ничего съедобного не было. Значит, надо выползать из стога.

Он так и сделал. А потом стал отряхиваться, подпрыгивая и хлопая себя по бокам длинными, покрытыми перьями руками, которые росли у него вместо крыльев.

Порядок!

Птиц внимательно огляделся, переступил с одной лапы на другую и вдруг побежал к видневшейся неподалеку деревне. Мелькнул покосившийся плакат «Вылезай из стога — отряхнись и оглянись», ржавый трактор с надписью на дверце кабины «Не подходите! Мины!». Из-под трактора виднелись кирзовые сапоги и доносился мощный, богатырский храп. Еще через несколько десятков метров Птиц проскочил бетонный столб с корявой надписью «Совбесхоз имени диктатуры буржуазии» и тут же столкнулся с длиннозубым шуршунчиком, спешившим на охоту. Увидев Птица, рыба-пила, которую шуршунчик вел на коротком поводке, аж застонала от удовольствия и бросилась в атаку.

Не желая связываться, Птиц просто перепрыгнул через нее и побежал дальше. Метров через сто он оглянулся и увидел, как шуршунчик, уцепившись за хвост рыбы-пилы передними лапами, задними крепко упершись в землю, пытался вырвать ее костяную пилу из ствола толстого дуба. Вот так-то!

Птиц радостно хлопнул в ладоши и взял курс на ближайший холм. На середине склона он остановился и стал внимательно осматривать змеившуюся поперек холма трещину. Здесь, у его ног, она была тоненькая и не очень глубокая, но дальше становилась все шире и глубже, пока наконец далеко-далеко на горизонте не сливалась с подножием черной стены. Про эту стену ходили слухи, будто она медленно и неумолимо движется вперед, захватывая все большие пространства. Но Птицу до этого не было никакого дела.

Он перепрыгнул через трещину и резво побежал к вершине. Трава так и летела во все стороны из-под его когтистых лап. Пугливые тигрокустики шарахались прочь. Бабочка-сороконожка-секретарь, мимо которой он пробегал, на секунду оторвалась от своих сверхважных дел и, проводив его рассеянным взором, записала в потрепанный блокнот, на обложке которого была нарисована птичка об одном крыле, длинную фразу о пользе долгих подъемов и спусков, которые, безусловно, благотворно действуют на гиперафтальмус.

Вершина холма встретила Птица ветром, двумя бродячими остротами и потрепанным журналом «Вокруг света, полусвета и темноты», забытым в прошлом году заезжим художником, рисовавшим там картину «Возбуждение малой зимы на цель и не…». Одна из бродячих острот повернула в сторону Птица длинную узкую морду и прокаркала, что никто не имеет права ходить по ее холму. Через секунду она резко взмыла вверх и, тяжело махая длинными черными крыльями, полетела прочь. Даже не обратив на ее слова внимания, Птиц ринулся дальше.

Ах, как ему хотелось есть!

Перепрыгнув через председателя совбесхоза, занимавшегося своим привычным делом, а именно, медленно, жалуясь на ревматизм, председавшего и предвстававшего, Птиц попытался вспомнить, когда он последний раз ел, и ужаснулся. Неделю, не меньше! Ну да, это было в тот день, когда он слопал трубу с дома бабки Матрены, а все население деревушки гонялось за ним с вилами и ручными пулеметами. Он тогда спрятался от них в камышах и, прикинувшись ветошью, умудрился не отсвечивать. Правда, ветошь посчитала себя оскорбленной и даже приходила выяснять отношения, но так как личность она несерьезная, дело обошлось одной руганью.

Да, но что же придумать сейчас?

А ноги уже несли его к дому Рахедона-очаровашки. Птиц им безропотно подчинился, давно убедившись, что в вопросе добывания съестного ноги всегда несли его туда, куда нужно.

Дом у Рахедона-очаровашки был стандартный — пятиугольный со входом и с выходом, что было очень удобно. К неудобствам же относились окна в форме сердечек. Наружу через них выскочить было совершенно невозможно. Кстати, пора действовать. Но что же придумать? А вот что…

Проскользнув в огород Рахедона-очаровашки, Птиц остановился возле стоявшего на его краю пугала. Сойдет! Сняв с пугала старую заячью шапку, Птиц нахлобучил ее себе на голову, потом завернулся в добытый таким же способом, усеянный бесчисленными дырами, из которых торчали клочки ваты, лапсердак.

Ну вот, теперь осталось только втянуть шею. Больно уж она длинная.

Птиц попробовал. Получилось! Ну что же — вперед.

Метнувшись к дому, он услышал, как кто-то из проходивших по улице людей истошно закричал. Но это уже не имело никакого значения. Рывком распахнув дверь, гулко топая, он пробежал через сени и, ворвавшись в кухню, увидел Рахедона-очаровашку.

— Пожар! Рятуйте! — громко закричал Птиц.

Рахедон побледнел и как был в одних только запорожских шароварах, которые он в прошлом году выменял у заезжего пилигрима на фонарик, бросился во двор.

Прекрасно!

Посвистывая от возбуждения, Птиц подскочил к занимавшей половину кухни печке и, выворотив из нее кирпич, проглотил.

Прелесть!

Он прищелкнул от удовольствия языком. Потом проглотил следующий, еще один.

Блеск! Вкуснотища! А ну-ка следующий…

— Ах ты, подлец! — пропыхтел вернувшийся со двора Рахедон-очаровашка, бросаясь на Птица с кочергой.

— А в чем дело? — спросил Птиц и, выхватив у него из рук кочергу, моментально ее слопал.

— Да я же тебя, стервеца! — ошалело прошипел Рахедон, кидаясь к стене, на которой висел старинный мушкетон.

— Фи, как вы дурно воспитаны, — произнес Птиц и, мгновенно скинув лапсердак, бросился к выходу. Выскочив на улицу, он с ужасом увидел бегущую ему навстречу толпу. Впереди, размахивая своей старой шашкой, несся дед Пахом. Увидев Птица, толпа взвыла:

— Вот он, подлец! Бей его, заразу! Всю деревню без печей оставил! А ну как зима?!

— Мне странно это с вашей стороны, — пробормотал Птиц и, сорвав с себя шапку, кинул ее деду Пахому в лицо. Дед споткнулся и упал. Те, кто бежал за ним, тоже споткнулись и упали. Получилась куча-мала. Воспользовавшись этим, Птиц бросился наутек.

На бегу он бормотал:

— Как же, оставил без печей. А мне с голоду помирать?

Сзади шумела нагонявшая толпа. Возле Птица засвистели камни, вилы и хомуты. А он бежал, мечтая только о том, чтоб добраться до леса. Там-то им его не взять. Вот и окраина. Птиц обрадованно подпрыгнул, и в этот момент из-за деревьев и домов хлынула другая толпа.

Засада! Попался!

Чувствуя, что теперь уже влип по-настоящему, Птиц заметался, пытаясь найти хоть малейшую лазейку, а вместе с ней шанс на спасение…

Бесполезно.

А люди, сообразив, что наконец-то его поймали, возликовали. Они кричали Птицу обидные слова, улюлюкая, показывали ему «козу», а потом кто-то предложил показать ему заодно еще и кузькину мать. За ней сейчас же побежали, а сам Кузька, стоявший неподалеку, застенчиво хлопнул себя по щекам фиолетовыми ушами и потупился.

Птиц был в полном отчаянии. Ему не хотелось глядеть кузькину мать, так как было известно, что увидевшие ее птицы или животные навсегда становились домашними. Нет, это Птицу ничуть не улыбалось. Люди к тому времени уже взяли его в плотный полукруг и прижали к ближайшему забору. Правда, слишком близко никто подходить не хотел. Уж больно здоровый и острый был у Птица клюв.

А он, затравленно озираясь, все пытался найти возможность ускользнуть и не мог. Толпа же тем временем веселилась, и больше всех радовался Рахедон-очаровашка, размахивавший над головой старым хомутом и всем и каждому объяснявший, что он сделает с этим пожирателем кирпичей. Он просто купит одноколесную тележку и будет запрягать в нее этого Птица, чтобы возить на нем по воскресеньям на местный базар приносящих сгущенку голубых жуков и свежие ростки консервированного перца.

— Фигушки, — отчаянно закричал Птиц. — Не будет этого!

— Будет, будет, — злорадно отвечала ему толпа. — Еще как будет!

А неподалеку уже слышалось пыхтение кузькиной матери. Чтобы оттянуть момент, когда на нее придется смотреть, Птиц повернулся клювом к забору и замер, не веря своим глазам… Тем временем кузькина мать остановилась за его спиной и весело затараторила:

— Ну что, попался, голубчик? Сейчас я тебе покажу себя, а если это не поможет, то — где раки зимуют. На них давно уже никто не смотрел, а неплохо бы — обленились. Даже на гору свистнуть взбираются раз в месяц, стервецы, хотя положено раз в день.

А Птиц этого не слышал. Он смотрел на пространственную дыру, ползущую перед самым его носом по забору. Только бы она не исчезла! Тщательно прицелившись, он ударил по дырке своим тяжелым клювом, и она расплеснулась, раскрылась, как цветок. Славно!

Птиц облегченно вздохнул.

— Пока, толпа, я еще вернусь! — не оборачиваясь, крикнул он и прыгнул вперед…

У входа в комплекс стояли три человека с транспарантами. Первый гласил: «Сегодня, когда наша переделка входит в заключительную фазу, не являются ли роскошью сомнительные, не приносящие никаких плодов исследования?» На втором было написано: «Ученые, у вас в распоряжении сотни миров. Неужели вы не можете накормить свой народ?» На третьем: «Берегитесь, народ не простит вам того, что вы оставили его во время очередной переделки!»

Велимир пожал плечами.

Ну правильно, они требуют, чтобы их пустили в другие миры. И это при том, что свой собственный они загадили, разграбили, довели до ручки. Теперь подавай им следующий — свеженький. Неужели не понятно, что, прежде чем соваться в чужой мир, надо научиться управлять хотя бы своим? И все же они требуют. Подай! Хорошо, если только эти. Вот пистолетчики — гораздо хуже. А они комплексом интересуются уже давно.

Мухобой на КПП был новенький и проверял документы так долго и тщательно, что у Велимира лопнуло терпение.

— И долго ты думаешь копаться? До будущего вторника? — спросил он, задумчиво разглядывая еще не обмятую форму мухобоя.

— Сколько надо, столько и буду, — ответил тот и посмотрел на Велимира белесыми, пустыми глазами. — И вообще, диспетчер Велимир Строкх, срок действия вашего пропуска заканчивается через три дня. Не забудьте продлить.

Козырнув, он вернул пропуск.

— Проходите!

— Понавезли вас тут, молокососов, — бормотал Велимир, миновав КПП и направляясь к главному корпусу. — От горшка два вершка и туда же… сопляк!

Белый песок успокаивающе шуршал под ногами. Опрокинутый полумесяц солнца висел точно в зените. На ближайшем газоне два голубеньких смерчика танцевали вальс-каприз. Саблезубый тигр охотился за пятном ржавой плесени, прятавшимся в кустах беленики.

Удивительно, надо сказать, живучая штука — ржавая плесень. Как ее ни уничтожали, что только не делали, а ей все хоть бы хны. Правда, когда завели саблезубого, стало немного легче. А то раньше — не успеешь опомниться, как она наскочила. Бах — и все железное рассыпается в прах.

Настроение у Велимира было паршивое. И не только из-за мальчишки с КПП.

Лето в разгаре! Сейчас самое время валяться где-нибудь на пляже. А вместо этого дежурство, салага-мухобой с амбициями… Кроме того, Инесса сказала, что с нее хватит. Завтра наверняка появится в ближайшем ресторане в обществе какого-нибудь седого пузана, увешанного золотом, как рождественская елка — игрушками. И от мамы писем нет уже вторую неделю. Вообще, будь его воля, он бы вернулся домой и, отключив телефон, набрался как последняя скотина.

А что?

На следующий день он бы проснулся в насквозь прокуренной квартире и, опохмелившись, сходив в душ, долго лежал бы на диване, чувствуя, как что-то в его душе отслаивается, снимается, как чешуйки слюды, обнажая оставшиеся в подсознании воспоминания детства и юности…

Вот только — дудки! Работать надо! Если все будут пить, то что же тогда получится?

Он повернул направо. Теперь комплекс был близко. Остроконечный, похожий на перевернутый цветок-колокольчик. У входа дежурили два мухобоя. Один, рыжий и веснушчатый, заинтересованно поглядывал на саблезубого, уничтожившего очередное пятно ржавой плесени и теперь обнюхивавшего старую газету с заголовком на первой странице: «Переделку во главу угла!» Другой мухобой, с тупым квадратным лицом, лениво глядя на Велимира, двигал нижней челюстью, что-то пережевывая.

Проходя мимо, диспетчер случайно коснулся мыслей жующего и прочитал: «Ну вот, еще один из этих бездельников. Обмундирование — высший сорт, жрут — хорошо, спят в свое удовольствие и к тому же получают кучу денег… сволочи!»

— От такого и слышу, — угрюмо сказал мухобою Велимир, открывая дверь в главный корпус.

Он шел по широкому коридору, мимо бесчисленных лабораторий, складов, кабинетов. Два дорожника тащили ему навстречу зачем-то взятый из архива реабилитационный аппарат. Один из них, поминая недобрым словом какого-то Зюзю, рассказывал товарищу, что имрики, будь они неладны, не получили розовых галет и из-за этого преждевременно облиняли. А так как синий цветок распустится еще не скоро, на кислородных станциях — полный завал. И теперь…

Они скрылись за поворотом. Велимир пошел быстрее. Он любил по дороге в диспетчерскую прощупывать мысли сменщика. Это позволяло быстрее входить в курс дела. Но сейчас он никак не мог настроиться. Ничего. Пустота. Куда же делся Лапоног? Вышел. Не должен бы.

Велимир даже не заглянул в комнату дороги миров, хотя обычно заходил перекинуться несколькими словами с ее стражем Мироном. Они уважали друг друга. Чем-то неуловимым их работа была похожа. Однако сейчас было не до разговоров.

Вот и лестница. Двадцать ступенек вверх, последняя дверь. Два мухобоя по бокам. Кастрюли на головах начищены, пуговицы сияют свежим лаком, ремни из чертовой кожи новейшие, у каждого в ухе парадная серьга, швабры с примкнутыми штыками плотно прижаты к груди.

Мимо них Велимир уже пробежал. Миновав дверь с цифровым замком, ввалился в следующий коридор. Вперед! Склад оружия, класс теоретической подготовки, класс тренажеров, комната отдыха дорожников, дежурка, за стеклянной дверью которой виднелся Сизоносен. Двери, двери, двери и в самом конце — диспетчерская.

Он ворвался в нее и сейчас же попал в густой, как кисель, временами вспыхивающий золотистыми искрами туман. Машинально сделав два шага вперед, Велимир остановился. С той стороны, где должны были быть экраны красных, оранжевых, желтых и зеленых миров, слышались странные звуки.

Скрип, хриплое дыхание, протяжный свист.

— Эй, что здесь происходит? — удивленно крикнул Велимир.

Он шагнул вправо. Туман перед ним расступился, и стали видны желтые квадратики паркета, ряд экранов, и под ними, в углу, лежало что-то длинное, свернувшееся кольцом. Пытаясь понять, что это такое, Велимир наклонился. Над клубком тела поднялась прозрачная головка на длинной, сверкающей шее.

Хрустальная гадюка! Не может быть!

Самурайский меч свистнул над головой Велимира. Второй удар должен был с ним покончить, но диспетчер успел отскочить вбок.

Похоже, попался!

В третий раз увернувшись от бешено размахивающего мечом и воющего, как разъяренный кот, самурая, Велимир метнулся к выходу. Но не тут-то было. С дверью происходило что-то странное. Она извивалась наподобие червяка и сворачивалась в спираль. Из получившегося свертка вдруг высунулись несколько десятков ножек, и дверь, оставив за собой чистую стену, убежала в туман. Где-то за спиной Велимира копошился потерявший его из виду самурай, а он, оцепенев, стоял и думал, что догонять дверь бессмысленно. Он знал, что попал в иллюзию гадюки. Для него она — реальность. И если его сейчас убьют, это будет по-настоящему. А учитывая, что гадюка создавала свои иллюзии на основе инстинктивных страхов жертвы, дело было — швах. Он понимал, что самурай только начало. Дальше будет хуже.

Слева послышалось рычание тигра.

Велимир прыгнул вправо, на непонятно откуда взявшийся лужок, и, споткнувшись о корень росшего на его краю дуба, покатился. Сделал он это удачно. Два получившихся ката были и в самом деле недурны. Мускулистые, с веселенькими сверкающими топориками в руках. Едва появившись на свет, они тотчас же двинулись к Велимиру.

— Чтоб вас комар забодал, — испуганно крикнул им Велимир. — Вы что, сдурели? Я же ваш катитель!

— А! — разочарованно сказали каты и, круто развернувшись, скрылись в тумане.

Велимир знал, что чем скорее он выберется из диспетчерской, тем будет лучше. Но как это сделать?

Хорошо же! Они его еще узнают!

Он смело пошел навстречу тигриному рыку. Стелившиеся по пластиковому полу лианы хватали его за ноги, справа слышалось зловещее щелканье зубов, а он все шел…

Плевать! Все равно он в это не верит. Не ве…

Морда у тигра была добродушная и чуть-чуть ехидная. Вот только клыки у него совсем не настраивали на шутливый лад. Серьезные были клыки.

— Я это… — сказал Велимир, пытаясь осторожно податься назад. — Я тут ошибся направлением, и, пожалуй, я вообще… передумал… собственно, надо сказать…

Щелкнул затвор винтовки, и холодное дуло уперлось ему в спину. Тигр изготовился к прыжку.

И вот тут-то на Велимира навалился настоящий страх. Он накрыл его, словно огромная волна, и понес, понес, оглушенного, захлебывающегося противной, не дающей дышать слюной. Его швыряло из стороны в сторону, тащило, тащило… а потом выкинуло…

Велимир приподнялся с четверенек и судорожно глотнул влажный воздух. Лицо у него болело, словно он получил несколько пощечин, на правом плече сочились кровью три параллельные линии — следы когтей, а на левом неизвестно откуда появился двадцатилетней давности шрам от пулевого ранения. Тщательно его ощупав, Велимир вздохнул и неожиданно понял, что ему все равно.

А действительно, чего бояться? Страшнее не будет!

Окончательно это осознав, он пошел дальше, потому хотя бы, что стоять на месте — тоже действие. Так какая разница?

И шагов через пять наткнулся на невидимый барьер. Иронически хмыкнув, Велимир стал его исследовать и неожиданно нащупал дверную ручку. Не испытывая ничего, он повернул ее и открыл дверь, за которой виднелся самый настоящий коридор. Чувствуя, как яркий свет ламп режет глаза, Велимир вышел, нажал видневшуюся неподалеку кнопку тревоги и сейчас же провалился в беспамятство…

Он очнулся. Все еще ревела сирена. Аварийщики в полиасбестовых костюмах тащили мимо огромную стиральную машину, из сливного шланга которой стекала желтая жидкость. Слышался крик: «Кран, перекрой кран! А, стерва, кусается!» Потом что-то взорвалось и зазвенело. Неожиданно сирена смолкла. Наступила тишина.

Велимир оглянулся. Он все еще сидел недалеко от диспетчерской, под аварийной кнопкой. Рядом перемазанный сажей аварийщик, чертыхаясь, обматывал бинтом пораненную руку. Закончив перевязку, он закурил и не без интереса стал рассматривать Велимира.

— Что, браток, ощутил? — почти злорадно поинтересовался аварийщик и со значением добавил: — Вот так-то, это тебе не мелочь по карманам тырить.

Он подумал и, выпустив идеальное колечко дыма, добавил:

— Иди, чего сидишь, там уже безопасно.

Опираясь рукой о стену, Велимир попробовал встать. К его удивлению, это удалось. Чувствуя в коленях противную слабость, он вошел в диспетчерскую и остановился.

Да, действительно, все было уже кончено.

Даже пульт не пострадал, хотя стены возле него так и лоснились от копоти. Пара аварийщиков сворачивала туман, словно бумагу, и складывала получившиеся рулоны в штабеля. Другая пара ползала по полу и деловито вынимала из него лиловые следы тигриных лап. Прежде чем взяться за новый след, они делали над ним несколько пассов, произносили вполголоса какие-то наговоры и только потом вынимали, для того чтобы тотчас же его спрятать в голубую сумку с красной надписью на боку «Адидаст». Еще один аварийщик, вооружившись совком и неторопливо орудуя веником, сметал в кучу рассыпанные по полу осколки хрустальной гадюки.

Простояв неподвижно минут десять, Велимир дернул правым плечом и все же направился к пульту, по которому бегали разноцветные огоньки. Впрочем, пульт Велимира сейчас не интересовал. Он шел посмотреть на сидевшего возле пульта, в кресле, диспетчера Лапонога. Мертвого.

Он был куском глины. Кто-то огромный мял его мозолистыми пальцами, тихо напевая песенку про Меры и ее веселого эпиорниса, раз в столетие несшего яйца, из которых появлялись новые галактики. А один раз даже вылупился старый эмалированный тазик, совершивший паломничество в Китай и ставший благодаря этому священным тазом на ста двух планетах. Потом песенка смолкла, руки поставили Птица на землю и, совершив над ним прощальное благословение, отправили побираться. Целыми днями он сидел в полутемной нише и, протягивая прохожим обрубок чьей-то руки, ловил в него мимолетные наслаждения, воспоминания о куске рождественского пирога, пять минут курения дорогой сигары, первый поцелуй с девушкой, теперь превратившейся в добропорядочную, в меру глупую жену. А мимо шли рабочие, возвращавшиеся с работы, их хозяева, предававшиеся веселью и праздности, иногда ради развлечения устраивавшие дуэли на языках, а также хорошенькие девушки, торговавшие в будни и праздники белозубыми соблазнительными улыбками.

Приходила ночь. Птиц засыпал тут же, в нише. Во сне он понимал, что все это чепуха. На самом деле он просто проваливается в пространственную дыру. Но когда начиналось утро, он просыпался и снова протягивал навстречу прохожим все тот же пятипалый обрубок…

Постепенно Птицу стало казаться, что так будет всегда, но однажды он понял, что может пролететь нужное ему место, и вскочил.

Времени действительно оставалось не так уж и много. Он подпрыгнул и ударил ногой по торчащему из асфальта перископу подводной лодки. Потом посмотрел на небо, где собирались стаями недельной давности котлеты, тревожно совещавшиеся с помощью азбуки Морзе, очевидно, составлявшие планы по захвату этого мира и созданию очередной котлетной диктатории.

Да, времени оставалось совсем немного.

И Птиц побежал.

Ему казалось, что он бежит по огромной цирковой арене. Она вращалась и медленно уносилась вверх. Пожалуй, это был конец пути. Птиц пожалел о том, что так долго нищенствовал, хотя мог заглянуть к бабушке, раз уж выпал такой случай. Она бы его напоила чаем с мятой и сидела напротив, подперев морщинистую щеку узкой, в пигментных пятнах рукой. Птиц бы у нее спросил, как она поживает. Бабушка бы вздохнула и ответила, что, собственно говоря, только после смерти, случившейся лет пять назад, стала жить по-настоящему.

И пока он это обдумывал, арена, на которой он был, все удлинялась, становилась золотистой полосой… все более узкой… узкой…

Птиц ошарашенно помотал головой.

Бр-р-р-р!

Чтоб он еще раз воспользовался пространственной дырой! Ни за какие коврижки! Хотя действительно, если подумать, положение у него было аховое…

Он огляделся.

Отлично!

Все та же старая, знакомая дорога миров. Она пружинила под лапами, и все было хорошо. Золотая лента, на которой он стоял, тянулась из бесконечности в бесконечность. И окна миров все так же заманчиво светились. Правда, сейчас ему не хотелось в другие миры, ему хотелось пройтись по этой дороге. Просто пройтись.

Иногда на Птица накатывали странные, вроде бы чужие мысли. Вот и сейчас он неожиданно подумал, что дорога действительно забавная штука. И так ли уж правильным было решение пройтись по ней? Чтобы понять?! Можно ли понять что-то необъяснимое и бесконечное? Особенно если никак не можешь понять даже себя? Ну хорошо: он идет по этой дороге три года. А раньше что было? Кто он такой и откуда взялся? Нет, были, конечно, какие-то воспоминания. Но являлись ли они истинными? Он в этом сомневался, особенно если учесть, что время от времени в его памяти неизвестно откуда появлялись странные слова: комплекс, дорожники, диспетчер… Что они означают, Птиц не знал.

— Вот так-то, — оглядываясь, сказал он себе. — Глупости!

Нет, район этот, похоже, ему совершенно незнаком. Ну ничего…

Справа, в угольной черноте, за кромкой дороги светилась надпись «туда». Соответственно слева — «оттуда». Что ж, теперь он знал направление. Можно было идти дальше. Вот только надо немного отдохнуть.

Птиц уселся на край дороги миров и свесил лапы. Поболтал. Ничего не произошло. Он вытащил из сумки на животе большой медный ключ и, недолго думая, швырнул его вниз. Через полминуты этот же ключ свалился сверху. Отлично!

А мимо ползли, оживленно разговаривая о преимуществах подсоленной воды перед пресной, усатые каракаты. За ними во главе двух десятков своих молодцов протопал граф де Ирбо. Его дружинники распевали песню о том, как молодой воин собрался на войну и что ему на это сказала родная матушка. А он ей на это ответил. И появившаяся неизвестно откуда невеста сказала, что он «сам такой!», перед тем как укатить в Большие Бобры к миленькому, одетому во все «сфирма». За последним дружинником, красивым рыжебородым молодцом, кралась тень его жены. Временами она доставала блокнот и записывала в него комплименты, которые он говорил встречным девушкам.

Птица одолела смертельная зависть.

Везет же людям! Вместе! Явно по делу! И не важно по какому: ловить раков или грабить фражских купцов. Главное — вместе. Эх!

Настроение у Птица сразу испортилось. А может, просто сказывалась усталость. Он встал на краю дороги, чуть пошире расставил ноги и, сунув голову под мышку, почти сразу же уснул…

…Проснувшись от того, что по его лапам водили чем-то твердым, Птиц ошарашенно огляделся по сторонам и только через некоторое время понял, что находится на краю дороги миров и перед ним стоит вооруженный метлой выворотень. Огромный, на толстых неуклюжих ногах, медленно и неумолимо надвигаясь на Птица, он подметал дорогу. Лицо у него было совершенно безмятежное, глаза пустые.

— Привет! — сказал Птиц и, обойдя выворотня кругом, наладился было еще поспать, даже глаза закрыл. Но тут же открыл, потому что выворотень резко повернулся и, ткнув ему в грудь пальцем, сказал:

— Про то, что дорога есть дорога, знают все, и тот, кто усомнится в этом, попадет прямиком в ад, то есть в самое ее начало.

После этого он отвернулся от Птица и принялся снова за подметание.

Птиц присвистнул.

Вот это да! Вот это заливает! А если правду говорит? Тогда получается, что с хождением вперед надо повременить. Да и миры вокруг неплохие, заманчивые. А вдруг действительно я уже и не живой вовсе и это та самая дорога, по которой души в ад идут?

Птицу стало страшно.

А вдруг я уже умер? И раньше жил в другой форме, о которой ничего не помню? И обречен на вечный путь по дороге миров. Три года… да-да, а почему три? Ведь смены дня и ночи здесь нет? Правильно, нет, но есть чувство времени, которое не подводило меня ни разу.

Итак, почти три года.

И что же я узнал за это время о дороге? Шел и шел, заглядывая в те миры, которые нравились. Море приключений и впечатлений… прочее… Но вот чтобы что-то узнать… А зачем? Не проще ли плюнуть на все и жить дорогой? Чем плохо? Да, в одном из миров меня чуть не съел муравьиный крокодил, а в другом я едва спасся от извержения вулкана. Чепуха, я же уцелел. Дорога мне по-прежнему нравится, и так хочется…

Птиц снова посмотрел на орудовавшего метлой выворотня и махнул рукой. Возле выворотня остановились две носатые прыгалки и стали оживленно обсуждать последние выкройки чехлов на нос из журнала «Поемник». Из ближайшего окна миров доносились глухие удары и позвякивание.

Птиц успокоился, подумав, что надо идти вперед. А если обращать внимание на слова каждого выворотня, то будет настоящий кошмар. Вот именно!

Через пару окон к Птицу привязался подвыпивший упырь. Он хватал его за руки и объяснял, как им, упырям, плохо живется и что всякое быдло норовит ударить святым крестом, а хулиганы улюлюкают и стреляют из мелкашек серебряными пульками. Да все стремятся попасть по заднему месту. И вообще, так дальше жить не стоит, потому что он санитар общества и выпивает только дурную кровь. Вот у него даже книжечка есть с красным крестом и оранжевой луной, а взносы он платит регулярно, несмотря на то что каждый встречный мальчишка кричит ему вслед «на кол его!». Хорошо бы всех мальчишек выпороли их собственные папаши. Тогда бы они, наверное, перестали травить бедного упыря, который лечился от алкоголизма два раза. Вот, есть справки…

Он еще много чего болтал, а сам, будто невзначай, проводил сухой холодной рукой по шее Птица, как бы нащупывая, куда удобнее укусить. Птицу это не нравилось, но он никак не мог придумать, как избавиться от прилипчивого упыря. Он уже начал терять терпение, но тут из ближайшего окна высунулось толстое, усеянное присосками щупальце и, схватив упыря за ногу, утащило…

Слава богу!

Птиц прибавил шагу. Через полчаса он все же не удержался и заглянул в ближайшее окно. Перед ним было сводчатое помещение, с высокими узкими бойницами в стенах, большое и пустое. В нем было гулко. Гулко сидело, слегка вытянув бледные бескостные ноги, и держало в лапе дымящуюся гаванскую сигару. Птицу поначалу показалось, что оно эту сигару курит, но, приглядевшись, он понял, что, наоборот, это сигара курит гулко.

Не переставая куриться сигарой, гулко стряхнуло с ушей пепел и, сурово рассматривая Птица, сказало:

— Ну, быстрее говори, что хочешь, и топай, у меня нет времени.

— Да я, собственно… — замялся Птиц.

— Понятно, — перебило его гулко и, почесав волосатую грудь, проникновенно заглянуло Птицу в глаза: — А тебе-то это зачем? Ну узнаешь ты код и программу, переиграешь игру, однако все останется по-старому. Потому что без программы нельзя. Выбирай.

Гулко пошарило по карманам и выложило на пол отвертку, два старинных дуэльных пистолета, пачку печенья «Имени двадцать второго съезда», медаль «Двадцать пять лет воздержания», женский шелковый чулок и старинный бронзовый подсвечник. Потом оно еще раз ощупало карманы и вытащило напоследок обрывок перфоленты.

— Ну же, ну, чего думаешь? Бери, что на тебя глядит.

— Зачем? — удивился Птиц.

— Бери, тебе говорят. — Гулко посмотрело на Птица злыми глазами.

— Извините, — робко сказал Птиц. — Мне тут ничего… и вообще дорога зовет… барабан гремит. Ой, что это я? Вообще…

— Ага, — сказало гулко. — Значит, увиливаешь?

Оно выросло до потолка. Огромное, страшное, зубатое. Мгновенно протянуло вооруженные кривыми когтями лапы и схватило Птица за горло.

— Ну, последний раз спрашиваю, берешь или нет?

— А зачем это мне? — спросил Птиц, чувствуя, что влип.

— Болван, да не тебе это нужно, а мне, — засмеялось гулко. — Для того чтобы определить, что ты за программа, и принять соответствующие меры, чтобы…

Кто-то из-за спины Птица швырнул заржавленный костыль, попавший гулко в лоб. Взвыв, оно выпустило Птица и отшатнулось.

Не замедлив этим воспользоваться, Птиц отпрыгнул в сторону от окна и, повернувшись, увидел того, кто его спас. Это был медвежонок коала. Тот самый, с которым они пол года назад пытались проникнуть в мир молочных рек и кисельных берегов, но напоролись у входа на Кощея Бессмертного и еле унесли ноги.

— Бежим! — крикнул медвежонок.

И они бросились наутек, слыша, как сзади, кряхтя и ругаясь, на дорогу миров вылазит гулко. Они улепетывали со всех ног. Они даже перегнали стаю плоскостопных прыгунов, двигавшихся в ту же сторону, что и они. А сзади ревело и скрежетало когтями гулко.

— Ты что, разве не знаешь про этот кусок дороги? — на бегу спросил медвежонок. — Тут пропадешь ни за грош. Это же невероятные миры. С ними шутки плохи! Тут даже ни одного стража дороги возле окон нет.

Между тем топот гулко слышался все ближе и ближе. В предвкушении, что их сейчас схватит, оно радостно заревело. Но не тут-то было. Надеясь, что участок невероятных миров уже кончился, медвежонок и Птиц нырнули в первое же попавшееся окно и, не разбирая дороги, ринулись дальше.

Разочарованный вой гулко за их спинами становился все тише, тише и наконец исчез. Тогда они остановились и оглянулись.

Мир как мир, лес как лес!

— Тебе еще повезло, — сказал, отдышавшись, медвежонок. — Вот если бы там было мрачно, одиноко или сыро — пиши пропало.

— Да уж, — покрутил головой Птиц. — На дорогу нам возвращаться пока нельзя. Держу пари, что гулко все еще караулит возле окна. Давай лучше отдохнем. Судя по всему, этот мир не так уж и плох.

— Пожалуй, — согласился медвежонок и, сорвав с ближайшего дерева лист, задумчиво его сжевал.

— И вообще, — сказал Птиц, — может быть, этот мир необитаем? Мы могли бы стать его правителями. Хотя, впрочем, так не бывает. Обязательно кто-нибудь вылезет и нападет. С ним надо будет воевать, побеждать, а потом только-только начнешь пожинать плоды своего труда, как вылезает кто-то другой — пожалуйте бриться.

Медвежонок сорвал новый лист. Потом почесал за ухом.

— Получается, нам надо все разведать?

Птиц кивнул.

— Ладно, — согласился медвежонок.

И они пошли.

Ветки кустарников так и норовили стегнуть их посильнее. В воздухе вились странные насекомые. На секунду в вершинах деревьев мелькнуло что-то длинное, продолговатое, зеленое, с огромными крыльями, издававшими хлопки, будто кто-то ритмично открывал и закрывал гигантский зонтик.

Через полчаса они вышли на тропинку. Еще через некоторое время она вывела их к усыпанной прелой листвой, мощенной брусчаткой дороге. Тут им пришлось остановиться.

— Направо или налево? — спросил медвежонок.

— А по-гусарски, — ответил Птиц и извлек из-под крыла медную монету. — Значит, так: орел — направо, решка — налево.

Он подкинул монету. Она упала орлом вверх…

Листья пружинили под их лапами, а медвежонок и Птиц шли не спеша, лениво разглядывая росшие по обочинам молоденькие сосенки, кривоватые березки и могучие дубы.

— А почему по-гусарски? — спросил медвежонок.

— Почему? — удивился Птиц. — Ну, есть такие гусары.

— А кто они?

— Кто? — покрутил головой Птиц. — Так на Рикле-3 называют полуразумных, мутировавших гусей. Они целыми днями ничего не делают, режутся в карты, пьют бургоньяк, шампаньяк и вообще ведут беспечный образ жизни. Веселый народ, этого у них не отнимешь. А монетку они кидают, когда не могут решить, что им делать — пить «горькую-76», а потом ехать к гусочкам или же, наоборот, сначала ехать к гусочкам, а потом уже пить «горькую-76»…

Спать они устроились в дупле гигантского дуба. Ночью пошел дождь.

Под утро Птиц проснулся и долго лежал, вспоминая что-то старое-старое, трудноуловимое, слушая, как шелестит мокрая трава и дождь барабанит по жестким листьям дуба.

Что-то с его воспоминаниями было неладно.

Он вздохнул и, повозившись, устроившись поудобнее, опять заснул.

Кормы двигались цепью. Их предводитель, трехметровый гигант в сверкающих, обшитых скальпами врагов латах, с тяжелым двуручным мечом за спиной и двумя по бокам, шел в середине. Справа от него, сгибаясь под тяжестью бердыша и сверкающего, как зеркало, щита, пыхтел оруженосец. Слева пылил красноватой гормской пылью хранитель священной трехглавой мухи. Сама муха копошилась и жужжала в узорчатом коробе за его плечами.

Предводитель кормов остановился и, наклонившись, стал рассматривать четко отпечатавшиеся в песке следы дорожников. Наконец он выпрямился и махнул рукой. Цепь воинов зашагала дальше.

Кормы не знали, что километрах в двух им навстречу движется отряд невысоких, но чудовищно широкоплечих кракеозов. Их предводитель, не подозревая, с кем вот-вот столкнется, шел во главе своих людей, медленно пережевывая наркотическую жвачку нух и рассеянно поигрывая длинным мечом.

Преследуемые кормами трое одетых в рваные беотийские хитоны дорожников находились между этими неумолимо сближавшимися отрядами. Провалились они на такой мелочи, как незнание имени любимой кошки беотийского автократора. Теперь, для того чтобы спрятаться, у них оставалось минут пятнадцать — двадцать, не больше.

Что ж, пора вмешаться.

Велимир взмахнул отливающими золотом крыльями, собственно говоря, супершпиону совершенно ненужными, но придававшими ему вид местного золотого орла, и передал старшему группы через микроприемничек, вживленный у него над ухом, что бежать надо строго на север. Там, за песчаными дюнами, начиналась спасительная для них сейчас великая топь. Теперь все зависело от быстроты ног дорожников.

Они не успели совсем чуть-чуть. Кормы заметили дорожников, когда они были метрах в тридцати от зарослей гигантской осоки и камыша, с которых, собственно, и начиналась великая топь. Засвистели стрелы…

Дорожников спасло то, что в этот момент из-за ближайшего холма с ревом и гиканьем посыпались кракеозы. Предводитель кормов выхватил двуручный меч и скрестил его с мечом предводителя кракеозов. Поле битвы заволокла пыль.

Велимир еще успел заметить, как верховный корм ловким ударом расколол щит предводителя кракеозов пополам, потом увидел одного из кракеозов, раскручивающего над головой дюжину соединенных стальной нитью, усеянных острыми шипами шаров. Неподалеку от него медленно оседал на землю с торчащей из горла черной стрелой хранитель священной мухи. Сделав изящный разворот, супершпион стал снижаться над великой топью.

Вовремя. Предупредив дорожников о том, что справа к ним подкрадывается болотный тигр, и выведя их на безопасную тропинку эльфов, Велимир переключился на другой мир.

Здесь его помощь была не нужна. Двое дорожников перед возвращением любовались заходом солнца. Одного звали Врад. Судя по профилю и цвету кожи, он был потомком индейцев. Второй, по имени Бангузун, на первый взгляд казался увальнем, но это впечатление было обманчиво. По крайней мере Велимир, видевший однажды, как Бангузун голыми руками задушил полосатую гориллу, знал, что по быстроте реакции и силе среди дорожников ему, пожалуй, не найдется равного.

А закат был действительно прекрасен. Велимир развернул супершпиона так, чтобы видеть его как можно лучше, и тоже залюбовался тем, как голубое в белую крапинку солнце, пуская изумрудные, бордовые и лазурные лучи, медленно тонуло в море, делая его темнее и загадочнее, словно растворяясь в безумии самых неожиданных цветов и оттенков.

Так, с этим все в порядке.

Он переключился на третий мир. Увидел, как работавшая в нем группа из трех человек выбралась на дорогу миров, и заставил супершпиона следовать за ней.

Посмотрев минут пятнадцать, как возвращаются дорожники, Велимир хотел было уже отключиться, но тут откуда ни возьмись появился квадратный гибарянец. Он шел по дороге, весело отдуваясь и выбирая случайного путника, на которого можно было плюнуть проклятым молочком. Понаблюдав за тем, как трое дорожников осторожно и профессионально обошли гибарянца стороной, Велимир напоследок глянул на его наспинный гарем, из которого высовывались маленькие, с изумрудными глазками и красивыми напомаженными усиками головки гибарянцевых жен. Прекрасно. Вернув супершпика в тот мир, из которого его взял, Велимир отключился.

Порядок!

Он снял с головы мнемошлем и блаженно откинулся в кресле.

А ведь было время, когда на дороге находилось до дюжины групп. Вот это была работа! Особенно если учесть, что большинство дорожников тогда были зелеными щенками и лезли в любой сомнительный и опасный мир. Только успевай им советовать, ободрять и выдавать нужные сведения. А чтобы правильно посоветовать, надо обладать опытом. Откуда же его взять, если сам — зеленый щенок? Да и аппаратура тогда была значительно хуже.

Кстати, когда же это было? Лет двадцать назад, никак не меньше. Ну да, дорогу открыли двадцать пять лет назад. Поначалу велась одиночная разведка и строился комплекс. Да, не менее двадцати. Именно тогда он и пришел в комплекс.

Подумать только — двадцать лет.

Велимир закурил.

Все-таки было что-то не совсем реальное в том, что он, сидя в диспетчерском кресле, мог побывать в любом из четырех десятков исследованных миров. Это давало ему странное могущество. Почему? Он обыкновенный, средних лет мужчина. Его не очень любят женщины. По воскресеньям он играет в гольф и пьет пиво. Любит хорошие сигареты и неохотно бреется. Башмаки у него всегда стоптанные и нет времени купить новые. Вот это — он.

Однако, надевая мнемошлем, Велимир становился диспетчером, отвечающим за все случившееся с дорожниками в исследуемых мирах. Со стороны может показаться, что работа у него легкая. Дорожники рискуют своими жизнями, он же не рискует ничем. Только наблюдает и вмешивается лишь в крайнем случае. Но кто другой сообщит о том, что вблизи от группы рыщут гигантские кентавры, что пурпурные мидии готовятся выползти на сушу или что нужная дорога находится левее? А еще он должен знать все исследованные миры как свои пять пальцев. И никогда ему не удастся попробовать сладкого дамайского сокограда, понюхать жемчужную орхидею, узнать, какова на ощупь вода великого безбрежного океана на Лорее. Только наблюдать, не более.

Кроме того, иногда дорожники гибнут. И даже он не может ничего сделать. Остается — запоминать. В следующий раз это знание спасет жизнь другим.

Велимир выпустил облачко дыма и вспомнил, что лет десять назад диспетчеров попытались заменить искусственным мозгом. Якобы у него реакция лучше. Но в этом деле главное не реакция, а интуиция. Через месяц, когда количество опасных происшествий с дорожниками возросло раз в десять, искусственный мозг убрали.

Ладно, пора за работу.

Выпив чашку кофе, он выкурил еще одну сигарету и надел мнемошлем.

Все шло хорошо. Две группы уже вернулись в комплекс, третья — с Гормы, за которую он сильно боялся, только что выбралась на дорогу миров. Превосходно! Диспетчер проследил эту группу до самого конца. Он наблюдал, как дорожники перешагивали через окно и, поприветствовав стража, шли в комнату отдыха. Стоило очередному дорожнику оказаться в комплексе, у него начинали исчезать последствия эффекта искажения. Кстати, это был один из самых странных эффектов дороги. Тела попавших на нее людей быстро изменялись. Причем некоторые вдруг приобретали третью руку или второй нос, у других лишь чуть-чуть изменялось лицо. Но стоило вернуться в комплекс, как этот эффект пропадал. Правда, чем дольше человек находился на дороге, тем медленнее исчезали его последствия. Из-за этого эффекта всех новичков-дорожников первым делом выводили ненадолго на дорогу миров. Оставляли только тех, кто изменялся в пределах определенной нормы.

Ученые, конечно, долго ломали над этой особенностью дороги головы, но более или менее логичного объяснения эффекту не нашли. Лишь страж дороги как-то по пьяному делу сказал, что таким образом дорога раскрывает внутренний облик попавшего на нее человека. Объяснение было неплохое. Только Велимир не мог понять, каким образом наличие третьей руки или обрастание черепашьим панцирем раскрывает внутренний мир?

Велимир снял шлем и опять закурил.

Да, объяснение стража ненаучное. Но что мы сделали до сих пор в науке? Ну, потратили на исследования двадцать лет. Ну, угробили чертову уйму людей, исписали горы бумаги, сделали целую кучу никому не нужных открытий. А что толку? Может, и не надо никаких исследований? Может, для того, чтобы понять дорогу, надо стать ее частью? Соединиться с ней? Почему мы воспринимаем ее как загадку? Загадочных вещей нет вообще, есть те, которые трудно понять со своей колокольни. Стало быть, для того, чтобы понять дорогу, надо отправиться по ней — куда глаза глядят?

Велимир потушил окурок и налил из термоса кофе. Отхлебнув первый глоток, он поставил чашку на пульт и вдруг подумал, что всего лишь пару часов назад в этом кресле сидел мертвый Лапоног.

Да, теперь можно посидеть и подумать о смерти Лапонога. За двадцать лет Велимир видел этого добра достаточно. Правда, через следящие камеры супершпиона. А вот эта была здесь. Хотя пять лет назад, когда они еще только начинали исследовать мир Горма, диспетчер Плащенос навел на засаду кракеозов группу из шести дорожников. Все они погибли. Никто не сказал Плащеносу ни слова, потому что на дороге бывает все, а диспетчер не всемогущ. Он судил себя сам и сам же привел приговор в исполнение. Но даже эта смерть была не здесь, а где-то там, на пригородной вилле.

Да, подобного еще не было.

Велимир снова попытался вспомнить лицо Лапонога, но лишь увидел, как два аварийщика снимают его тело с кресла. Вызывать реаниматоров смысла уже не было. Тело куда-то унесли. Сутулый особист быстро допросил Велимира. Очевидно, потом в диспетчерской еще что-то делали, может быть, измеряли, фотографировали, составляли протоколы, но диспетчер этого уже не видел. Он немедленно сел в кресло и надел мнемошлем. Вовремя. Тем троим, на Горме, пришлось бы без его помощи худо.

И все-таки откуда взялась гадюка? Не могла же она заползти сюда через окно дороги? Нет, это невозможно. Значит, ее кто-то принес. Кто?

Велимир отхлебнул из чашки. Кофе показался ему горьким.

А ведь действительно, чего проще? Небольшая, прозрачная, завернутая в целлофан лепешка. Пронести с дороги — раз плюнуть.

А потом, в удобный момент, неторопливо пройти по коридору, вынуть сверток, сорвать целлофан, продержать десять секунд в руках… И совсем уж просто распахнуть дверь, чтобы швырнуть гадюку внутрь. Остается только захлопнуть дверь — и дело сделано.

Кому же навредил Лапоног, что его решили убить таким способом? Жену отбил? Дочь опозорил? Сто рублей не отдал? Что именно?

Нет, никто из работников комплекса на это не способен. Нужно быть совершеннейшим идиотом, чтобы убить диспетчера во время работы. Это могло кончиться смертью нескольких дорожников. Нет, местью это быть не могло.

Велимир замер.

Какая тут, к черту, месть, если все было идеально рассчитано? Не поторопись он, и гадюка успела бы развернуться полностью. Тогда — смерть. Учитывая, что диспетчерскую посторонние не посещают, у мнемогадюки вполне хватало времени построить защитный кокон. В этом случае с ней не справились бы и недели за две. Соответственно на этот срок прекратилось бы и исследование дороги.

Те, кто спланировал эту акцию, не учли только, что он, Велимир, забеспокоится и придет раньше обычного. В самом деле, не обладай он способностью заглядывать в чужие мысли, все прошло бы без сучка без задоринки, по плану. Кстати, наверняка кто-то из комплекса подкуплен. Без этого они обойтись просто не могли.

Но все-таки кому это было нужно?

Солнце светило им в глаза. Медвежонок и Птиц проснулись. Они умылись в ближайшем ручье, а потом пошли по дороге и почти сразу же наткнулись на заросли спелой малины. Насытившись, приятели тронулись дальше.

В кронах деревьев пронзительно кричали невидимые птицы, а может, и не только они. Пухленькие зеленокожие дриады сидели на обочинах дороги и нарезали пробивавшиеся сквозь листву солнечные лучи на аккуратные дольки, чтобы ночью залить их лунным светом и, добавив травку-буратинку, получить на завтрак вкусный салат. Птичка-врушка, прыгая с ветки на ветку и смешно помахивая двумя головами, увязалась было за ним, но вдруг отстала для того, чтобы рассказать встречным белкам про старого медведя. Оказывается, он принимает по утрам ванны из малины, а пчелы из черного улья носят ему мед прямо в берлогу. И вообще…

Край дриад кончился. По сторонам дороги потянулись кривые, словно измазанные ржавчиной, кусты. Вскоре их сменили баодеды и баобабы. Из-за одного из них на дорогу вдруг выскользнула голубенькая, почти прозрачная русалка, за которой топал телеграфный столб.

Русалка посмотрела на Птица с медвежонком и улыбнулась. Остановившись неподалеку, она вытянула тоненькую руку и что-то сказала на языке ручьев.

Медвежонок и Птиц переглянулись и пожали плечами. Они не знали этого языка. Огорчившись, русалка топнула изящной ножкой, а телеграфный столб за ее спиной изогнулся, как кобра, и зашипел.

Птица осенило.

Он вытащил из сумки на животе неизвестно каким образом завалявшийся там кусок сахара и протянул его русалке. Она просияла и, приблизившись, жадно схватила белый ноздреватый кубик. Легкие, прохладные губы на секунду прижались ко лбу Птица. Потом русалка вернулась под баобаб и сунула сахар в рот. Телеграфный столб радостно затрубил, и Птиц с медвежонком поняли, что можно двигаться дальше.

Часа через два дорога привела их к замку. Вокруг него был выкопан ров, заполненный покрытой ряской водой, из которой кое-где торчали головки лилий. Очевидно, вечерами на берегах этого рва пели лягушки, широко разевая рты и сладостно щуря круглые глаза, мечтая о чем-то радостном и прекрасном, стремительном и веселом, как, например, вкусная-вкусная муха. Подъемный мост был опущен, так что путники могли свободно пройти к окованным железом воротам. Прежде чем это сделать, Птиц и медвежонок остановились полюбоваться сложенными из огромных блоков стенами, из-за которых торчали украшенные вымпелами шпили башен.

— Пойдем? — спросил медвежонок.

Птиц кивнул.

Они протопали по подъемному мосту и остановились перед воротами. Над ними из-за стены выглядывал часовой. При виде Птица и медвежонка он не издал ни звука, а стал с любопытством их рассматривать.

Некоторое время была тишина.

Наконец стражник взмахнул алебардой, которую держал в руках, и спросил:

— Вам чего?

Медвежонок толкнул Птица локтем в бок, и тот, прокашлявшись, начал:

— Благородные путешественники просят принять их согласно закону о гостеприимстве.

— Ну что же. — Стражник покрутил длинный ус и еще раз внимательно оглядел их с головы до ног. — А вы точно благородные?

— Благороднее не бывает, — хором уверили его друзья.

— Хм, — с сомнением сказал стражник. — Неужели?

— Вот тебе истинный крест! — воскликнул Птиц. Медвежонок в доказательство этого плюнул в сторону и три раза подпрыгнул.

— Ну ладно! — Стражник повернулся к друзьям спиной и громко объявил: — Благороднейшие путешественники просят крова!

И сейчас же два звонких голоса закричали:

— Пропустить, пропустить!

— Велено пропускать, — сообщил друзьям стражник и, нагнувшись, нажал расположенный под правой рукой рычаг. Створки ворот со скрипом распахнулись. Птиц и медвежонок увидели обширный мощеный двор, в центре которого находился колодец. Возле него стояли две девушки в розовых одинаковых платьях. Они были очень похожи, только одна была брюнетка, а другая блондинка.

Удивленные Птиц и медвежонок не могли оторвать от них глаз, а девушки тем временем подошли ближе и дружно улыбнулись. Так же синхронно они провели руками по пышным прическам, проверяя, все ли в порядке.

Птиц и медвежонок радостно переглянулись. А девушки уже кокетливо манили их за собой. Друзья пошли. Что им оставалось делать? Они пересекли двор и, поднявшись по высоким полустертым ступеням, вошли во дворец. Дальше была узкая сводчатая комната с увешанными саблями и мечами, тяжелыми, лоснящимися от масла кольчугами, блестящими шлемами, наколенниками, кривыми и прямыми кинжалами, длинными боевыми копьями стенами. А еще на них висели луки и колчаны, прекрасные, украшенные резьбой рога и еще много чего. Даже не дав осмотреть толком все это богатство, друзей провели через комнаты с высокими и низкими потолками, с узкими окнами и вообще без окон, освещаемые даже днем дрожащим светом факелов, со стенами, украшенными портретами давно умерших предков.

Уф, наконец-то они пришли.

Их привели в зал, где были удобные сиденья и низенький, уставленный кувшинами с вином и закусками стол. Девушки предложили им присесть и выпить. Птиц и медвежонок снова переглянулись.

Вино было отменное, закуска что надо, девушки красивые.

Эх, гуляй!

Через полчаса друзья осушили уже по третьему кубку, узнали, что прекрасные властительницы замка — сестры-близняшки, что их зовут Бланка и Бьянка, что они не замужем и вообще не прочь… но только с благородными путниками. Под действием вина Птиц и медвежонок расхрабрились. Медвежонок подсел поближе к блондинке Бьянке и стал ей нашептывать на ушко что-то интересное. А она весело смеялась и даже не стала протестовать, когда лапа медвежонка, как бы случайно, перекочевала с края стола на ее талию. В это время Бланка подсела поближе к Птицу и стала ему рассказывать историю своего рода. О том, как их великий предок граф дю Заоликан, тот самый, которого за победы над винными погребами и дамскими подвязками прозвали Неистовым, который в присутствии венценосного повелителя осмелился высказать некое суждение об одной части туалета данной особы, надо сказать, действительно небрежно застегнутой, за что и был лишен всех орденов, медалей и владений, остановил однажды своего разгоряченного быстрой ездой коня на крутом берегу реки, называемой местным населением, живущим в основном ничегонеделанием и сбиванием разными предметами груш, в честь какого-то из местных духов — Лаурой.

Спешившись, граф подошел к самому обрыву и долго глядел на бурные речные воды, на угрюмый лес на противоположном берегу, на изрезанное верхушками сосен и в агонии проваливавшееся за горизонт солнце. Неожиданно повернувшись к своим спутникам, разглядывая их недобрыми прищуренными глазами, подкручивая начинающие седеть усы, дю Заоликан вдруг сказал:

— Здесь! Именно здесь будут возвышаться гордые стены, за которыми взрастут мои потомки.

В подтверждение своих слов он топнул ногой. В ту же секунду кусок берега, на котором стоял дю Заоликан, обвалился. Даже неожиданное купание не изменило намерений графа, да и то сказать, не зря же его герб украшали слова «Стою на своем до самой смерти». Через пару лет на этом месте действительно вырос замок. Воды Лауры наполнили выкопанный вокруг него ров, и жизнь пошла своим ходом…

Птиц вынырнул из этого нежного, обволакивающего, вкрадчивого голоса. Какие-то мысли кружились у него в голове. Ему обязательно надо было понять, за что же мы так любим женщин? И не важно, как они выглядят. В роскошном открывающем точеные плечи платье или же они покрыты перьями и имеют прекрасную голову, с удивительно пропорциональным клювом и чудеснейшим на свете хохолком. Главное — они женщины…

А Бланка продолжала рассказывать про то, как местные жители, узнав, что с некоторых пор являются вассалами дю Заоликана, отнеслись к этому известию более или менее спокойно; правда, хотели было для порядка побунтовать и даже повесить парочку графских эмиссаров, но тут подошло время сшибать груши, а потом появились другие заботы, а потом предпринимать что-то было уже совершенно неприлично. Да и граф был непрост. С целью завоевания авторитета у местных жителей он научил их гнать грушевый самогон, пришедшийся, кстати, им по вкусу.

Так что в скором времени все устроилось, и наступила так называемая мирная жизнь, состоящая из множества привычных занятий, как-то: попойки, охота, турниры, рождение детей, ссоры с хамами соседями, утренние чаепития и так далее…

В жены граф взял дочку предводителя местных жителей, чем основательно укрепил свою власть. Свежеиспеченная графиня была молоденькая, красивая, а на супруга глядела с обожанием. Что еще надо для образцовой графской жены? Не прошло и десятка лет, как двор замка и все окрестные леса звенели и стонали от криков и неисчислимых проказ сыновей неукротимого дю Заоликана…

Чувство опасности.

Птиц с усилием вырвался из плена медового голоса Бланки и посмотрел на медвежонка, со странной улыбкой пытавшегося расстегнуть корсаж задорно хихикавшей и делавшей вид, что сопротивляется, Бьянки.

— Господи, а я-то!..

Птиц неожиданно обнаружил, что его собственные руки уже некоторое время довольно забавным образом блуждают в вырезе платья Бланки. Он испугался. Это было очень, очень странно. Птиц хотел вскочить, что-то сделать, но тут Бланка погладила его руку и, расстегнув верхнюю пуговицу своего корсажа, чтобы ему было удобнее, стала рассказывать дальше историю своих предков, пировавших и воевавших в полной уверенности, что все это будет вечно, по крайней мере пока мышь, в которую могущественный Ма-Хо-Ка превратил злого бога Рдуна, не перегрызет яшмовый столб, на котором покоится небо.

Чувствуя, что снова проваливается в розовый сироп ее голоса, Птиц хотел было вспомнить что-то важное, но не успел… А Бланка повысила голос и стала рассказывать о том, как девятый граф дю Заоликан по кличке Хромоногий, налакавшись грушевого самогона, проиграл своему соседу в нормандский пикет ползамка. Казалось, тут и пришел конец славному роду дю Заоликанов, так как гнусный сосед являлся за своей половиной замка чуть ли не каждую неделю и уже стал грозить судебным разбирательством. Но, к счастью, Хромоногий, вернувшись с ночной ловли раков, слег и в одночасье умер. К власти пришел его сын, десятый граф дю Заоликан по прозвищу Куриный Огузок. Это был суровый властитель. Он немедленно заявил, что за долги папаши он не в ответе, а если настырный сосед не прекратит своих смехотворных поползновений, то пустить ему «красного петуха» — плевое дело. Сосед подумал-подумал, прикинул, что Куриный Огузок выполнить свою угрозу вполне способен, да и отступился. И правильно сделал…

— Конечно!

Птиц резко встал и, словно пытаясь взлететь, взмахнул руками.

— Все, я сказал — все!

Он увидел медвежонка, который, оторвавшись от Бьянки, ошарашенно крутил головой. На мордочке у него было написано удивление.

А Птиц вдруг понял, что им нужно бежать, потому что тут опасно. В чем кроется опасность, Птиц не хотел знать. Но он был уверен, что бежать нужно немедленно.

Как?

Наверное, из замка их так просто не выпустят. Ну, это ничего, в первый раз, что ли? Надо схитрить. Краем глаза Птиц увидел, как у Бьянки во рту что-то блеснуло. Словно бы клык?

Так, теперь нужно вывернуться, сделать вид, что они ни о чем не догадываются.

Пытаясь пошутить, Птиц сморозил какую-то глупость. Поздно! Бьянка и Бланка вскочили. Платья у них снова были застегнуты на все пуговицы. Одновременно, словно роботы, близняшки достали широкие черные ленты и завязали себе глаза. Птиц и медвежонок остолбенели от удивления.

Между тем сестрички с повязками на глазах, широко расставив руки, приближались к друзьям.

— Ага! — крикнул Птиц. — Жмурки! Это уже лучше!

Они с медвежонком повернулись и побежали прочь. Бланка и Бьянка не отставали ни на шаг. Они бежали все теми же коридорами и переходами, где стояли цветочные горшки со странными растениями, широкими залами, со стен которых им улыбались бесконечные портреты дю Заоликанов. Казалось, портреты что-то шептали, словно хотели предупредить, но на то, чтобы их послушать, не было времени. Бланка и Бьянка наступали им на пятки.

Задыхаясь, медвежонок и Птиц выскочили во двор. Ворота замка были заперты. Мельком они посмотрели на стражника. Он показался им странным, каким-то не таким. Но главное было не в этом. Главное было в том, что выбраться из замка не представлялось никакой возможности. Не прыгать же с высокой стены вниз? И к этому добавлялось странное ощущение, что каждая стена замка смотрит на них, следит за каждым их шагом, как следит кот за беспечной мышкой. Похоже, на этот раз они действительно крепко влипли.

Птиц огляделся и, увидев раскрытую дверь погреба, бросился к ней. Медвежонок не отставал.

В лицо им пахнуло сыростью и плесенью. Гнилые ступени чуть не обломились под ними, а друзья, не замечая этого, стрелой летели вниз, чувствуя, что главное сейчас — выиграть во что бы то ни стало время.

Подвал был уставлен огромными, поросшими мхом бочками. Кран у одной был завернут неплотно, и на землю медленно сочились янтарные капли. На какую землю?

Птиц наклонился, чтобы лучше рассмотреть, и замер. Пол погреба был покрыт поникшей травой. Это была не хилая белесая, выросшая в темноте травка, а обыкновенная, сочная, знавшая солнце трава. Получалось, что в полутьме подвала она оказалась лишь несколько дней назад. Боже, а вон там виднеется придавленная стеной тоненькая березка!

Что это?

Медвежонок схватил его за руку и закричал:

— Прячься, они уже здесь! Надо запутать их среди бочек!

И тут Птиц очнулся. Две пары тонких, но, наверное, очень сильных рук уже тянулись к нему. Под черными повязками насмешливо улыбались похожие на кровавые раны рты. Медвежонок тянул Птица куда-то за бочки, но тот вдруг резко вырвался и шагнул навстречу близняшкам.

Какая разница?

Птиц резко метнулся в сторону, поднырнул под жадно нашаривавшие его руки и рванул по лестнице вверх. Сзади, тяжело пыхтя, ломился медвежонок. А внизу слышался разочарованный вой.

Быстрее, быстрее вверх!

Лестница кончилась. Друзья буквально вывалились на широкий двор замка и остановились. Ворота были по-прежнему закрыты, и страж, глядя на них, загадочно улыбался.

Что же делать?

Они слышали, как близняшки карабкались из подвала, и еще вместе с ними шел кто-то, скрипевший когтями по плитам стен, издававший глухое ворчание. Стражник нацелил на приятелей короткое, с широким наконечником копье. И тут только Птиц увидел, что у него нет ног. Стражник, словно цветок, рос из стены! Птицу стало ясно все.

— Смотри! — закричал он, показывая вверх.

Медвежонок поднял голову и обомлел. Шпили замка извивались и тянулись вверх, словно вставшие на хвост змеи. А навстречу им, возникая прямо из неба, падала огромная, усеянная сталактитами масса.

— Все, — едва слышно прошептал Птиц. — Это все.

Сомнений больше не было. Это был четырехмерный акулоид.

Птицу еще не приходилось с ним сталкиваться, но из рассказов других странников он знал, что акулоиду прикинуться замком ничего не стоит. Он еще и не на такое способен. Не было никаких сомнений, что сверху на них опускается его до поры до времени прятавшаяся в четвертом измерении часть.

— Что делать? — растерянно спросил медвежонок.

— Что? — озлился Птиц. — Все, отпрыгались, пришла пора помирать.

Копье стражника просвистело возле головы медвежонка. Птиц отчаянно погрозил кулаком опускавшейся на них массе и в очередной раз огляделся. Ворот уже не было, они стали стеной, а если вернее, то уже и стены не было. Вместо нее теперь колыхалось что-то мертвенно-бледное, живое, покрытое броневыми пластинками и бляшками. Между тем опускавшаяся часть акулоида закрыла небо. Сталактиты превратились в сверкающие зубы. Еще секунда…

— Мама! — тоненько закричал Птиц. Рядом с ним медвежонок, с искаженной от ужаса мордочкой, как зачарованный, смотрел вверх…

Что-то мягкое и цепкое опустилось им на спины. В следующую секунду лязгнули зубы. Поздно. Невидимая рука выдернула Птица и медвежонка из пасти акулоида и понесла над лесом, пытавшимся дотянуться до них остроконечными пальцами елей. Шиш с маслом!

Они летели все быстрее и быстрее. Неизвестно куда. Хотя почему неизвестно? Вот перед ними гостеприимно открылось окно, и они мягко приземлились на дорогу миров…

Велимир облокотился о пульт.

А ведь это же просто! Хрустальные гадюки водятся только в мире Алколь. В свернутом состоянии гадюку можно держать не более недели. Остается узнать имена дорожников, побывавших в этом мире за прошедшую неделю.

Дав компьютеру задание, он снял с пульта небольшого костяного крокодильчика и стал его рассматривать. Крокодильчик был толстенький, с короткими кривоватыми лапками и хитрой мордочкой.

Кто же его подарил? Вроде бы Абузар в благодарность за помощь в Хронской черной башне.

Компьютер выдал ответ минут через пять.

Итак, за прошлую неделю в мире Алколь была лишь одна группа дорожников из трех человек. Работала она там двое суток. Вполне достаточно, чтобы набрать хоть мешок хрустальных гадюк. Трое: Намгаджа, Ансаф, Дангнур. Безусловно, Велимир их знал. Намгаджа работал дорожником уже восемь лет, Ансаф — пять и Дангнур — три. Кто же из них подбросил гадюку? Но откуда он может знать? Да и его ли это дело?

В конце концов, можно побиться об заклад, что настоящее квалифицированное расследование этого происшествия уже идет. И занимается им бригада следователей, наверняка они уже получили кипу материалов, фотографий, описаний. Только какой им с этого толк? Внутрь комплекса-то их больше не пустят. А пока они докопаются, в чем дело, пройдет много времени. Велимир же чувствовал, что разобраться в этом деле надо именно сейчас. Вообще, по идее, он должен позвонить куда нужно и рассказать о своих догадках. Вот только не сделает он этого. Можно еще пойти к верховному друиду Мутру и переложить это дело на его плечи. Да нет, у него сейчас и своих забот полон рот. Ему сейчас нужно немедленно придумать, как сделать, чтобы на комплекс не наложили руку пистолетчики. Уж им-то этот случай на руку. Тем, кто будет решать судьбу комплекса, тоже. Вообще, если комплекс попадет им в руки, кое у кого гора упадет с плеч.

Нет, верховному друиду он, конечно, обо всем сообщит, поскольку он — главное в комплексе лицо, но только потом, когда дело немного прояснится.

Велимир задал компьютеру еще один вопрос и, получив ответ, что все трое интересующих его дорожников находятся в комплексе, удовлетворенно хмыкнул.

Придется прогуляться.

Выходя из диспетчерской, он оглянулся, проверяя, все ли обесточено. Все.

Коридор был пуст. Он прислушался. Тишина. Закурив, Велимир вдруг заметил, как в дальнем конце коридора возле двери с цифровым замком мелькнула бесформенная тень и тотчас же исчезла. Что это? Нет, похоже, показалось. Коридор был по-прежнему безмолвен и пуст.

Диспетчер двинулся вперед, мимо дверей кабинетов и служб. Он дошел до дежурки и возле ее стеклянной стены остановился. Находившийся за ней Сизоносен задумчиво и самоуглубленно тыкал пальцем в датчик пожарной сигнализации. Убедившись, что это не приносит никаких результатов, он вытащил из кармана коробок спичек, зажег одну и поднес к датчику.

Велимир заинтересовался.

Спичка догорела до конца, а датчик так и не сработал. Разочарованно махнув рукой, Сизоносен уселся в стоявшее неподалеку кресло и открыл книгу с нарисованным на обложке элегантным мужчиной в широкополой шляпе. Фамилию автора закрывал толстый палец Сизоносена, а вот название можно было прочитать довольно свободно: «Золотой вампир в стране зомби».

— Н-да, — сокрушенно покачал головой Велимир.

Должность дежурного была самой настоящей синекурой. В случае тревоги он обязан был набрать на пульте одну из пяти возможных комбинаций, и на этом его обязанности заканчивались. Учитывая это, можно понять, что проблема «свободного времени» была для Сизоносена первостепенной. Как правило, на этой работе долго не задерживались. Один Сизоносен продержался целых тринадцать месяцев, но это было уже что-то невероятное.

Велимир вздохнул. Пройдя дальше, к комнате дорожников, он прислушался.

Прекрасно. Оттуда доносился негромкий разговор. Рывком распахнув дверь, диспетчер вошел внутрь. Все дорожники были здесь. Впрочем, не все, Дангнура не хватало. Интересно, где он?

Комната отдыха благодаря усилиям декораторов походила на пещеру. С потолка свешивались сталактиты, из пола торчали сталагмиты, неровные, отделанные под мрамор стены белели известковыми потеками. Светильники походили на друзы драгоценных камней. О том, что это все-таки комната, напоминало лишь несколько вполне уютных, расставленных вдоль стен кресел и диванчиков. На них-то и сидели дорожники. Ближе всех ко входу был только что вернувшийся с дороги Берг. Уши у него уже приобрели нормальную форму, а вот нос укорачивался медленнее и все еще походил на штопор. Дальше сидел Свин, массировавший расположенный на лбу третий глаз, чтобы он исчезал быстрее. С другими из недавно вернувшихся дорожников все было в порядке, если не считать Мори, уныло разглядывавшего свою семипалую руку.

А Дангнура нет. Странно. Впрочем, можно начать и с двух других.

Замолчавший при появлении Велимира дорожник Крабут нервно дернул плечом и, продолжая прерванный рассказ, стал объяснять, на какие штуки способен водяной старх, если его неожиданно спугнуть. И что от него можно спастись лишь с помощью цветка пурпурной лилии.

Велимир уселся в ближайшее пустое кресло, на спинке которого висела чья-то куртка-ураганка, и закрыл глаза. Словно игрок, перед началом шахматной партии перебирающий собственные фигуры, он коснулся сознаний всех находившихся в комнате. Он почувствовал мысли Берка, беспокоившегося за свою приболевшую дочку. А вот Свин, хотя и знал наверняка, что третий глаз у него исчезнет, все же в глубине души побаивался остаться с ним навсегда. Потом Нломаль, Мори…

Медленно-медленно, осторожно-осторожно Велимир проник в сознания Намгаджи и Ансафа. Понимая, что нужно действовать как можно незаметнее, он затаился, вслушиваясь в их мысли и чувства. Ничего особенного.

Как же их проверить? Как сделать так, чтобы они подумали о хрустальной гадюке?

— …и самое главное, чтобы осминоха не укусила синеживотика, — говорил Нломаль. — Если укусит — все, можешь считать вечернюю кадриль несостоявшейся. Верховный герцог не подарит тебе жемчужную перчатку, а через сутки тебя вообще выкинут за крепостную стену. Так вот, а я как раз отвлекся на одну… впрочем, не важно, главное, что чуть не проморгал…

Придумал!

Велимир стукнул кулаком по подлокотнику кресла и громко, чтобы слышали все, сказал:

— Черт, ну кто же мог подбросить гадюку?

Гробовая тишина.

Ну же, ну… Чего же вы?.. Нет.

Велимир облегченно вздохнул. Реакция Намгаджи и Ансафа на его слова была обычной: удивление, сочувствие и больше ничего. Это были не они. Тогда кто же? Неужели Дангнур? Да, теперь остался только он. Кстати, забавно будет, если окажется, что и он тут ни при чем. А вот это еще надо доказать. Где он?

Можно было, конечно, пошарить по комплексу прямо отсюда, не поднимаясь с кресла, но диспетчер знал, что сейчас у него ничего не выйдет. Слишком уж много случилось с ним событий за последние несколько часов. Он чувствовал, как из глубин его сознания поднимается усталость и неуверенность. Да, в таком состоянии зондировать комплекс не стоит. В конце концов, можно обойтись и без этого. Комплекс небольшой, и Дангнуру деться из него некуда.

Кто-то передал ему бокал, и Велимир отхлебнул ледяного апельсинового сока. Дорожники молчали еще несколько секунд, потом стали тихо переговариваться.

— Да, так вот, — продолжал Нломаль. — Чувствую, осминоха его сейчас укусит. А этого никак нельзя допустить. Я еще герцогу шкатулку не подарил, ну помните, над которой наши техники целый месяц корпели. Ну тут я и…

Велимир снова задумался.

Дангнур. Ниже среднего роста, но чрезвычайно сильный. Глаза — неспокойные. И еще, судя по его рассказам, слишком много вокруг него увивается девушек. Хотя редкий мужик на словах не преувеличивает количество своих любовных приключений.

Ладно, хватит об этом. Надо подумать о чем-то другом. Велимир вспомнил свою квартиру. Четыре стены, в которые он возвращается после дежурств, где не знает, чем себя занять, чувствуя, как с каждым годом окружающий, не принадлежащий комплексу мир отдаляется, становится чужим. Может быть, и Смеяна ушла, распознав женским чутьем, что Велимир с каждым годом все более принадлежит не ей, а дороге? Женщины, они такие. Для них мужские занятия — чепуха по сравнению с домом, семьей. Может, они правы? Может, действительно все объяснения о том, что они работают в комплексе на благо народа (какого?), на благо планеты (зачем это ей?), на всеобщее благо (а нужно ли оно?), только слова? Может, они эти исследования проводят лишь для себя? И эта возня с комплексом что-то вроде детской игры-«войнушки» для взрослых? Конечно, на другом уровне, хотя бы потому, что в случае проигрыша катят своими и чужими жизнями, но игра?

Совершенно ясно, что еще лет сто из дороги ничего реального не выжмешь. Даже не стоит пытаться. Хуже будет. Потому что дорога — стихия, непонятная и неуправляемая. Они могут потратить на исследования сколько угодно времени, заполнить фактами горы бумаг и не продвинуться ни на шаг. Потому что не понимают главного — принципа, по которому существует дорога. Поймут ли они его когда-нибудь?

Скорее всего они исследуют неправильно. Нельзя понять что-то, наблюдая со стороны. Нужно умудриться стать частью этой дороги. Вот тогда можно что-то понять. Наверняка можно.

Вот он, диспетчер, потратил двадцать лет на то, чтобы вытаскивать из гиблых ситуаций дорожников, которые попадают в них потому, что ничего не знают о природе дороги. Это может продолжаться до бесконечности. И кому это нужно? Мне? Им? Людям?

Он допил сок и поставил бокал на пол.

Может, бросить эту работу к чертям собачьим? Вернется Смеяна. Наверное, она еще ждет и надеется. А если даже и не ждет, то на свете много женщин, только и мечтающих о таком, как он, отчаявшемся, сломанном жизнью мужчине, энергии которого, впрочем, вполне хватит на постройку маленького семейного рая для жены и детей. В конце концов, женщинам не так уж и важно, какие мы. Они любят в нас отцов своих будущих детей. И мы, кстати, любим женщин за то, что они похожи на детей. Они это знают и умело притворяются такими, какими мы их желаем видеть. И нет тут с их стороны никакой корысти. Это природа. Она управляет нашими поступками и желаниями. Даже легенды о загадочной женской логике не имеют под собой оснований. Женской логики нет. Есть логика природы. Разумен ли человек настолько, насколько он старается казаться? Ведь если подумать, то большую часть своих поступков мы делаем, повинуясь природе. Может быть…

Он очнулся и посмотрел по сторонам. Дорожники не хотели встречаться с ним глазами. Может быть, потому, что погиб не кто-то из них, а диспетчер. Наверное, для них в этом было что-то мистическое, вроде гибели бога-охранника. А боги не должны умирать. Они могут забыться и исчезнуть, но только не умереть.

Велимир откинулся на спинку кресла и вдруг почувствовал, что на ней что-то висит. Куртка-ураганка. Чья?

Дангнура, чья же еще? Отсутствует только он. Забавно, в этом кресле недавно сидел Дангнур. А потом ушел, забыв ураганку. Забавно!

Обдумывая это, Велимир аккуратно снял куртку с кресла и стал исследовать ее карманы. Он совершенно забыл о том, что это может кто-то увидеть. А вспомнить не успел, потому что почти сразу нащупал в правом кармане что-то мягкое и скользкое.

Целлофановый пакет. Пустой.

Да нет, не может быть. Не может быть…

Велимир осторожно понюхал пакет.

Да нет же, так не быва…

От пакета несло горьковатым, йодистым запахом. Его нельзя было перепутать ни с каким другим. Это был запах хрустальной гадюки.

Розовый жук теребил Птица за руку и нудно бормотал, что хотел бы познакомиться как можно ближе с такими прекрасными созданиями, как он и медвежонок. Рассеянно цыкнув на него, Птиц стал думать о том, что вот сидит он, Птиц, на этой самой дороге миров и вроде бы все прекрасно. Только как бы узнать, что же действительно с ними произошло. По идее, они должны были погибнуть и сейчас тихо-мирно перевариваться в животе четырехмерного акулоида, просматривая сладкие довоенные сны и напевая идиотскую песенку о том, как у Мэри был барашек, получивший эту кличку за любовь к барам и модному танцу шек.

Что за сила выдернула их из мира акулоида и вернула на дорогу? Почему это случилось? Хотя, впрочем, на дороге миров бывают вещи и более странные. Все же ему очень хотелось в этом разобраться. Может, из-за еще не потерянной надежды как-нибудь найти ответы на некоторые вопросы? Кто он такой? И зачем он? Как оказался на дороге? Куда идет? Что ищет?

Достоверно он знал только, что есть он, есть дорога и он по ней идет. Кроме того, были детские воспоминания, но с ними происходили странные вещи. Например, сейчас он знал о них только то, что они существуют, но какие они — вспомнить не мог. Когда же это произошло? Да перед самым нападением акулоида. Точно. Может быть, спасшая его сила одновременно их и прихватила? Как плату за спасение?

Он погладил ладонью голову и снова задумался…

А еще про дорогу миров говорят, будто бы по ней нельзя путешествовать больше трех лет. Якобы с теми, кто пересек трехлетний барьер, происходят ужасные вещи. Нет, это выдумка. Они с медвежонком идут по дороге больше трех лет, и до сих пор ничего страшного не случилось. Правда… А вдруг их спасла именно дорога миров? А ведь если так… То что же? Но все-таки…

Птиц разозлился.

Трусишь ты, братец. Испугался? Ну да, еще бы, такая знакомая и привычная дорога миров подкинула непонятную штуку? Что теперь делать? Сидеть и ждать у моря погоды? Не слишком ли шикарно? Дудки!

Встав, он резко взмахнул руками, да так, что от него испуганно шарахнулся пристроившийся рядом рыбокентавр. Сидевший неподалеку медвежонок оторвался от созерцания резвившихся на краю дороги хвойных лохов и бросил на него вопросительный взгляд.

— Пора! — сказал Птиц.

— Пора, — согласился с ним медвежонок и суетливо встал. Они поглядели друг другу в глаза, и Птиц со страхом понял, что медвежонок сейчас думал о том же самом, что и он.

Черт, какой в этом смысл?

Молча они пошли по дороге и почти сразу наткнулись на выворотня. Друзья остановились, не в силах оторваться от созерцания его безмятежного, абсолютно счастливого лица, пустых глаз и безостановочно двигавшейся метлы. Да уж, метлой он работал безупречно, аккуратно, сметая к краю дороги скопившийся на ней мусор. Неожиданно черты лица выворотня дрогнули. Словно плавящийся парафин, он потек вниз. Через секунду выворотень стал раза в два меньше ростом, утратил человеческие очертания, потом превратился в кучу белого, вяло шевелящегося студня.

— Ух ты! — произнес Птиц и, выдрав у себя из хвоста перышко, задумчиво его сжевал. Медвежонок же, напротив, смотрел на происходящее спокойно, будто видел подобное сотни раз.

— Видал? — возбужденно спросил Птиц, не в силах оторвать глаз от медленно исчезавшей, теперь уже небольшой белой лужицы.

— Ну конечно. — Медвежонок сел и неторопливо почесал у себя за ухом, точь-в-точь как это делают собаки. — А ты разве никогда до этого?..

Птиц отрицательно помотал головой.

— Это ты зря. — Медвежонок зевнул. — С годик назад я видел и не такое. Ты когда-нибудь о дорожных крестьянках слышал? Нет? Тогда тебе действительно повезло. Как ты думаешь, почему этих назвали выворотнями?

— Наверное, потому, что они словно бы вывернуты, словно бы постоянно смотрят внутрь себя.

— Ничего подобного. Их назвали выворотнями вот за это. Подметают, подметают, а потом как вывернутся наизнанку — и внутрь дороги. Вот они-то уж знают про нее все. Но не скажут.

— А-а-а! — протянул Птиц и опять озлился, подумав, как ему все это надоело. И дорога, и ее тайны, и вообще — все.

Ему захотелось чего-то своего: гнезда, пещеры, пристанища. Главное, чтобы он был там хозяином. Чтобы можно было вернуться и, отдыхая, знать — это твое. И вообще, плевал он с высокой колокольни. Нет у него больше охоты путешествовать. Вот только найдет подходящее местечко. Вот только найдет…

Птиц круто повернулся и пошел дальше, даже не проверив, следует ли за ним медвежонок. Сейчас было не до него. Однако чем дальше он уходил по дороге, тем лучше понимал, какими наивными мечтами были мысли о собственном доме. Ничего подобного никогда не будет. Будет дорога, ставшая для него сейчас, когда он потерял даже прошлое, всем: домом, пещерой, гнездом.

Тут он вспомнил про медвежонка и оглянулся. Тот был рядом. Наверное, он понял, что Птицу сейчас плохо, и оставил его в покое. Кстати, мудро.

Птиц улыбнулся медвежонку, а медвежонок улыбнулся Птицу, и дальше они шли уже рядом.

А дорога все тянулась вдаль, и где-то там, в бесконечной черноте, превращалась в золотистый, постепенно пропадающий волосок. Кто только по ней не шел! Мимо Птица с медвежонком то и дело пробегали ослоухие гримсы из мира, где огромное, вполнеба, солнце светит круглые сутки, шагали плоскостопные топотуны из мира, в котором настолько перепуталось прошлое и будущее, где время выкидывает поистине чудовищные штуки, куда-то спешили гоны в серо-зеленой одежде, с нашитыми на спине символами «инь» и «ян». На головах гонов задорно торчали треугольные шляпы, на боку у каждого висела здоровенная сумка из свинской кожи, украшенная замысловатым гербом.

Приятелям нужно было куда-то свернуть, выбрать подходящий мир. Впрочем, не все ли равно? Каждый мир по-своему хорош и интересен, точно так же, как и по-своему плох. Не бывает идеальных миров. А раз так, то и выбирать нечего. Сворачивай в первый же попавшийся.

Так они и сделали. Вернее говоря, это Птиц свернул в первый же попавшийся им мир, а медвежонок просто за ним последовал. Может быть, они это сделали зря. Может, нет. А может…


Вот это да! Да ведь подбросив гадюку, Дангнур, по идее, должен был первым делом избавиться от этого пакета. Почему же он этого не сделал? Не было времени? Хотя пакет ему могли и подбросить. Нет, вряд ли. Скорее всего это простая небрежность. Или же Дангнур был твердо уверен, что обыск в комплексе делать не будут. Почему? Может быть, он точно знал, что вслед за акцией с хрустальной гадюкой будут события, которые не оставят времени на обыск? Что же еще может стрястись?

Ладно, что будет, то будет. А пока надо отыскать самого Дангнура. В одиночку с ним не справиться. Значит, надо взять кого-то в помощь. Кого?

Он осмотрелся. Напротив Велимира сидел рыжеволосый, угрюмого вида дорожник — Нломаль. Человек надежный на сто два процента. Велимир наклонился к нему и вполголоса сказал:

— Слушай, мне пора в диспетчерскую. Проводи, есть дельце на пару минут.

Вставая, он незаметно сунул пресловутый пакет в карман.

— В обществе секретов нет, — буркнул было Нломаль, но, встретившись с Велимиром глазами и осознав, что дело нешуточное, тоже встал.

Когда они очутились в коридоре, диспетчер быстро оглянулся и вполголоса спросил у Нломаля:

— Ураганка, висевшая на спинке кресла, в котором я сидел, Дангнура?

Нломаль кивнул.

— Ну, тогда понюхай! Вот это я нашел в ее кармане.

Велимир протянул Нломалю пакет. Тот его осторожно понюхал и, ошарашенно шевельнув губами, спросил:

— Он?

— Похоже, — пожал плечами диспетчер. — Хотя… Пакет могли и подбросить. Как бы то ни было, но проверить это надо обязательно.

— Так. — Лицо Нломаля посуровело. — Мы это проверим. Сейчас. И не дай бог…

Руки его шевельнулись, как будто он отвинчивал колпачок у невидимой фляжки.

— Где он может быть?

— Да где угодно.

— Ладно. — Нломаль огляделся. — Пошли его искать. Из комплекса по крайней мере он выйти не мог.

— Но где?

— Где-то здесь. — Нломаль все еще задумчиво оглядывался. — Только держись ко мне поближе. Этот тип из тебя играючи отбивную сделает.

Глаза Нломаля потемнели. Сам он как-то подобрался, напружинился.

— Откуда начнем? — спросил диспетчер.

— От твоей резиденции, конечно. Только потише и осторожнее. Терять ему нечего, он будет драться до последнего. Значит, от диспетчерской и по порядку, до конца коридора.

Так они и сделали. Первая справа от диспетчерской дверь вела в аварийку. Это была большая, заставленная ящиками, коробками с едой и снаряжением, комната. Тут было все, что угодно, на любой аварийный случай. От спичек до последних моделей исследовательских роботов класса «супермен». Впрочем, памятуя историю с заменой диспетчеров искусственным мозгом, этих роботов никто на дорогу так и не решился выпустить.

Осматривали в строго определенном порядке. Нломаль обшаривал помещение. Диспетчер оставался возле двери, одновременно следя за комнатой и коридором.

В аварийке Дангнура не было.

— Ничего, — пробормотал, выходя из нее, Нломаль. — Никуда он не денется.

Они зашли в комнату слева, встретившую их пустотой и пылью. Когда-то здесь была комната отдыха. Но диспетчеры почти все время сидели в диспетчерской, а дорожники предпочитали отдыхать в своей комнате. Так как она пустовала, мебель из нее постепенно вывезли. Хотели, правда, приспособить ее под что-то другое, но за недостатком времени и средств так ничего и не сделали. Конечно же, Дангнура не было и здесь.

Следующей комнатой справа был архив, заставленный огромными шкафами с документами, папками и писчими кристаллами. Выходя из нее, Нломаль криво ухмыльнулся и, бережно прикрыв дверь, разочарованно развел руками.

Они безрезультатно обследовали еще шесть комнат, и Велимир прикинул, что больше половины коридора перед дверями с цифровым замком уже пройдено. А не мог ли Дангнур уйти в другую часть комплекса? Вряд ли. Кстати, тогда его должны были видеть стоявшие на страже возле двери с цифровым замком мухобои.

Теперь перед ними была дежурка.

Открыв стеклянную дверь, Нломаль спросил у Сизоносена, не видел ли он Дангнура. Дежурный посмотрел на них пустыми, ничего не выражающими глазами и, отрицательно мотнув головой, снова уткнулся в книгу.

Необследованными оставались еще только четыре комнаты. Комната отдыха дорожников, комната тренажеров, класс теоретической подготовки и склад оружия. Вернее, даже три, так как в комнате отдыха дорожников Дангнура не было. Негусто.

Диспетчер вздохнул и потопал вслед за Нломалем в класс тренажеров. По размерам он был не меньше средней руки спортзала и состоял из множества разделенных между собой узкими дорожками квадратов со стороной метров пять. В каждом из них была воссоздана определенная ситуация. Причем очень точно и достоверно. Нерадивый ученик здесь мог даже слегка пострадать.

Все время поглядывая в коридор, Велимир видел, как Нломаль бродил от одного квадрата к другому. Вот он отошел дальше и скрылся из глаз.

Диспетчер снова выглянул в коридор. Никого.

Пожалуй, Дангнура здесь тоже нет. Кстати, он вполне мог прорваться и на дорогу миров. А там ищи его свищи.

Велимир нервно зевнул, и тут его позвал Нломаль. Идя на его голос, Велимир прошел квадрат, где ползали огромные, страшные, покрытые пластинчатой броней, вооруженные когтями и рогами ящеры. В следующем квадрате лилась лава и полыхал огонь. Потом был странный ледяной мир, в котором бродили похожие на зайцев звери с рыжей шерстью и двумя головами.

Нломаль ждал его в квадрате рукопашного боя. Двух с половиной метровые гиганты полосовали друг друга мечами. И среди этой дикой резни, криков, стонов, свиста оружия, глухих ударов о щиты и воплей умирающих стоял Нломаль. В нерабочем состоянии все эти проекции совершенно безвредны, поэтому Нломаль не обращал внимания на происходившее вокруг него, а только рассматривал что-то возле своих ног. Подойдя и став рядом, Велимир увидел, что это тело какого-то воина.

Воина? Да не бывает воинов в костюмах дорожников. Это был Дангнур. Он лежал на боку, скрючившись в позе шестимесячного зародыша. А вокруг кипел яростный рукопашный бой.

Они стояли и молчали. Диспетчер думал о том, что наконец-то его нашли и теперь узнают все про хрустальную гадюку. А потом они, может быть, будут его судить судом дорожников. После всю эту историю можно будет забыть. Историю о том, как что-то материальное пересилило мужскую дружбу. И совершенно не важно, что было этому причиной: больная жена, угрозы, алчность или страх. Главное — все скоро кончится. И можно будет вернуться к дороге.

Кстати, а почему Дангнур лежит неподвижно? Наверное, он поджидал здесь Нломаля и, улучив момент, на него кинулся. И получил, наверное, хорошо получил. А если…

Неожиданно Нломаль нагнулся и повернул голову Дангнура так, что стал виден левый висок. Из небольшой дырочки в нем сочилась кровь.

Кто знает, был ли мир, в который они попали, именно таким, каким они его увидели? Может быть, его на самом деле и вовсе не существовало, а была лишь навеянная дорогой галлюцинация? Собственно, какая разница? Главное, они в этот мир вошли.

Он был очень странный. В такой они попадали впервые. Более всего он походил на составленную из других миров мозаику. Вернее, даже не так. Не мозаику, а лабиринт, в котором каждый мир был лишь коробочкой, в которой имелся еще один мир, а в том — другой, и так далее… до бесконечности…

Возвратиться назад они уже не могли, потому что их подхватило и понесло по воздуху, метрах в двух от поверхности через лиловый, грустный мир, где шел осенний, тусклый и безнадежный, как рассказы старика, дождь, падающий на заросли водянистой, блеклой растительности. Не зная, что это лишь первый мир и будут другие, Птиц и медвежонок затосковали. Он им совсем не понравился. В нем можно было получить насморк и, может быть, даже покрыться фиолетовой плесенью. А еще должны были водиться пиявки.

Бр-р-р-р…

Но тут первый мир кончился, и яркое солнце ударило им в глаза. Во втором мире было жарко. От шерсти медвежонка и перьев Птица сейчас же пошел пар. Далеко он, правда, не ушел, сказался застарелый ревматизм, и ему пришлось клубиться вокруг медвежонка и Птица. Что ж, для начала он организовал два клуба: «Клуб имени медвежонка» и «Клуб отчества Птица». Дальше — больше. Через пятнадцать минут пар создал этих клубов уже десятка три или четыре. Самый последний назывался «Клуб вечной и чистой любви медвежонка к эвкалиптовым листьям». Но тут солнце пригрело посильнее, и пар исчез. Впрочем, он всегда такой: чуть что — и исчезает.

Из-за этого пара Птиц и медвежонок даже не успели толком рассмотреть тот мир, через который их несло, но это было совершенно не важно. Их сейчас же закинуло в третий, сверкающий и переливающийся всеми национальными цветами мир, встретивший их заздравными тостами, обниманиями, поцелуями, танками, шампанским, саперными лопатками, фруктами, густыми бровями, полным соединением и полным отсоединением, выстрелами из-за угла, многотысячными митингами и черт знает чем еще. В этом мире Птиц получил палкой по ноге, а медвежонок — медаль «За успешное сворачивание межнациональной розни вручную». В этом мире они могли еще много чего получить, но тут их вынесло в следующий.

Птиц подумал, что все это неспроста. Не бывает миров, в которых за здорово живешь носит по воздуху. А еще он подумал, что это, очевидно, новые штучки дороги. Вот только зачем все это? Может быть, она им хочет что-то показать? Что?

А их несло уже через неизвестно какой по счету мир… Их? Птиц вдруг понял, что медвежонка рядом нет. Куда же он делся? Может быть, его оттащило в сторону? Надо было что-то предпринять, но Птиц никак не мог придумать, что именно, и вообще в голове у него слегка гудело, тело было странно вялым и непослушным. Делать что-либо расхотелось.

Его несло. В очередном мире он увидел, как зашивается с металлом директор какого-то предприятия. Несмотря на большой опыт в этом деле, стежки у него получались кривые, и это было не совсем хорошо. Металл представлял собой огромную железную балку, не без самодовольства вертевшую в разные стороны и выставлявшую на всеобщее обозрение табличку «За меня гибнут люди».

Вокруг директора и балки стояла толпа молча наблюдавших за тем, как директор зашивается, до ужаса худых существ. Кто они такие, Птиц не понял. В конце концов, это было не так уж и важно, потому что он влетел в следующий мир, потом еще в один, потом… Он погружался в эти миры, как ложка в сахарный сироп. Они мелькали и проносились мимо. Миры с двумя солнцами и миры с тремя лунами, миры без солнца и луны, погруженные в первобытную тьму, где на холодных, пронизываемых ветром равнинах трубили мамонты и ревели саблезубые тигры. Миры ядерных взрывов и миры жизни, покрытые копошащейся, растущей, хватающей и умирающей зеленой броней. Миры…

Птицу уже давно надоело смотреть по сторонам. Глаза его сами собой закрывались, а миры складывались в его голове в детскую считалочку, на каждое слово которой он проскакивал по одному:

— Эники — безбрежная вода. Веники — обжигающий холод. Чукете — разинутая зубастая пасть. Мэ — мертвая бабочка. Абуль — протяжный боевой крик. Фабуль — белоснежная, как кусок сахара, мечеть. Домине — голубой шарф и длинные волосы. Экс — скамейка. Пэке — дракон. Пулю — гадюка. Пуке — песок.

Пауль.

Он остановился и медленно-медленно, словно просыпаясь от долгого сна, огляделся по сторонам.

Перед ним был мир, к которому он шел всю жизнь, о котором, еще не зная, как он выглядит, мечтал. Мир широких долин и тихих, задумчивых, извилистых речушек. Мир сонных рощиц. Мир солнечных, пахнущих полднем и грибами полян, мир гигантских степных трав. Но самое главное — это был мир свежего ветра и крыльев.

Да, это был он. Мир рвущих воздух крыльев, больших и малых птиц, паривших у самой земли и выше, и еще выше, в бездонном поднебесье.

Птиц стоял посреди большой поляны, закинув голову вверх и жадно раскрыв клюв. Он смотрел. И ничего больше ему не хотелось. Он был счастлив тем, что этот мир оказался существующим. И поначалу этого хватало. Но потом внутри у Птица появилась уверенность, что вот сейчас, именно сейчас, удастся то, ради чего он искал этот мир.

С трудом передвигая длинные мозолистые лапы, он сделал пару шагов назад, а когда места для разбега оказалось достаточно, широко раскинул руки и поначалу неуклюже, а потом все быстрее побежал, чувствуя, как под его руками бьется ветер. Он бежал и верил, что еще немного, вот у того конца поляны случится чудо. Руки превратятся в крылья, и он взлетит. Высоко-высоко. Под самое небо. Вот сейчас.

Дудки!

Что-то невидимое мягко взяло его за плечи и со звонким чмоканьем, как пробку из бутылки с шампанским, выдернуло обратно на дорогу миров…

— Вот так, — сказал Нломаль.

Выпрямившись, он скрестил руки на груди и стал насвистывать какой-то легкомысленный мотивчик.

— А пистолет? — спросил диспетчер.

— Какой пистолет? — пожал плечами Нломаль. — В левый висок стреляют только левши. А он, насколько я знаю, левшой не был.

Они помолчали.

Чернобородый воин в сверкающих латах, пройдя Велимира насквозь, радостно хохоча, вонзил призрачный меч в грудь Нломаля.

Послышалось негромкое жужжание, и в воздухе появилась надпись «Вы проиграли».

Велимир закурил и подумал о том, что они, похоже, действительно проиграли. Кому? Кто такие эти пистолетчики? Люди в мундирах и с оружием? Вообще-то, чтобы понять случившееся здесь, их вовсе не обязательно знать. Очевидно, у кого-то из их высших бонз лопнуло в конце концов терпение и они перешли к реальным действиям. А это значит — они теперь способны на все, что угодно. Хрустальная гадюка — лишь начало. Будет и хуже. Наверняка сейчас уже куда надо представили доклад, где сказано, что этим высоколобым ни в коем случае нельзя доверять такую важную вещь, как комплекс. У них там свободно ползают по коридорам хрустальные гадюки. А до президентского дворца, между прочим, рукой подать! И вообще, вся эта расхлябанность может кончиться военным вторжением.

Что такое комплекс? Окно в бесконечное множество миров. Не может быть, чтобы оттуда, с дороги, не попытались на нас напасть. А ведь сделать это проще пареной репы. Кинуть подразделение десантников, и они вырежут этих ученых клопов в течение двух секунд. Через полчаса вражеская армия захватит президентский дворец, и пошло-поехало. А вот если на пути проклятых интервентов встанут наши доблестные пистолетчики…

Нет, положительно, такая вещь, как дорога миров, должна находиться в надежных руках…

Мы-то уж порядок наведем. И, кстати, исследуя дорогу, повысим обороноспособность страны. А то она последнее время что-то подгуляла. Того и гляди окажемся голыми и безоружными перед превосходящими силами противника. Вот соседи, например, новую бомбу придумали, другие создали такое, что и говорить страшно, а мы скоро будем на последнем месте по вооружению. Когда же на нас нападут, куда вы кинетесь? Конечно, к нам. Защитите! А защищать-то и нечем! Потому что мы, пистолетчики, вовремя не получили дорогу миров, на которой эти недоумки ученые сейчас занимаются саботажем и очковтирательством…

Велимир потушил окурок о подошву и, отбросив его в сторону, задумался.

Надпись «Вы проиграли» над его головой погасла, а в противоположном углу квадрата появилась другая — «Так вы будете играть или нет?».

— Будем, — сказал диспетчер. — Обязательно будем.

— Что? — удивился Нломаль.

— Ничего-ничего, — задумчиво сказал Велимир и вдруг спросил: — После того как Дангнур вышел из комнаты отдыха, кто-нибудь из нее отлучался?

— Никто, — подумав, ответил Нломаль.

Получается, застреливший Дангнура не был дорожником. А кем… человек, вооруженный пистолетом?.. Мухобой? Нет, мухобоев перед заступлением на пост тщательно проверяют. Таким образом, пистолет не пронесешь. Если только мухобой и их начальство не в сговоре. Нет, это невозможно. По идее, в такую операцию должно быть задействовано не более двух исполнителей. Если привлечь мухобоев, число посвященных в нее увеличится. Тем самым опасность, что кто-то проговорится, станет больше.

Начнем сначала. Исполнителей должно быть не более двух человек. Один дорожник и один… Кто? Как его найти и «расколоть»? Тогда все еще можно исправить. С чего начать?.. Не дорожник и не мухобой… Стоп, есть такой человек! Есть!

— Пошли! — крикнул Велимир и бросился к выходу из класса тренажеров…

Дернув стеклянную дверь, Нломаль ворвался в дежурку. Велимир следовал за ним по пятам. А в дежурке все было как обычно. Горел ровный, успокаивающий свет, и Сизоносен сидел все так же, спиной к ним.

— А ну-ка… — шагнув к креслу, схватил дежурного за плечо Нломаль. Он был страшен в этот момент. Но больше ничего сказать не успел, потому что Сизоносен медленно-медленно стал валиться вперед. По странному совпадению, упав на пол, он застыл в позе эмбриона.

Велимир почему-то подумал, что жизнь — безжалостная штука. Может, и правда существует рок, судьба? И если бы не повезло мне, я мог бы оказаться на его месте, а он на моем?

Нломаль перевернул Сизоносена на спину и, скривившись, некоторое время его рассматривал. Потом сказал:

— Медленно действующий яд. Гады, как они все рассчитали.

Точнее не бывает. Теперь у нас нет никаких доказательств. Профессионалы.

— И что же делать? — растерянно спросил Велимир.

— Что? — Нломаль пожал плечами. — Ждать. Я думаю, через пару дней мы станем безработными. А жаль. Мне эта работа нравилась.

Он взял с подлокотника кресла книжку, которую читал Сизоносен, не без иронии посмотрел на ее обложку и положил на место.

— Пойдем, надо рассказать нашим. А потом сообщить верховному друиду.

— Пойдем, — согласился с ним диспетчер. — Надо всех предупредить. Эти типы таких штучек могут приготовить гору и маленькую тележку. Судя по всему, фантазия у них богатая.

Они вышли в пустой коридор. Вообще, казалось, что комплекс вымер, и даже роботы-уборщики не сновали под ногами, охотясь за невидимым для людей, но заметным для них микромусором. Впрочем, Велимир припомнил, что в случае тревоги они автоматически отключаются. Значит, включить их забыли.

Они вернулись в комнату отдыха дорожников, и, пока Нломаль рассказывал про Дангнура и Сизоносена, Велимир опустился в ближайшее кресло и закрыл глаза.

Вот и все. Вот и доигрались. И скоро он останется без работы. Он вообще сплошной «без»: без семьи, без друзей, без личной жизни, а теперь еще и без работы. Нет, куда-нибудь он устроится, это точно. Только дороги у него больше не будет. А потом пройдет время, и он станет обыкновенным старпером (старым передовиком), и все «без» будут при нем, может, даже кое-какие прибавятся. И ему останется только по вечерам смотреть телевизор, пить чай, шататься по кабакам и рассказывать всяким пьянчужкам, шамкая беззубым ртом и обливаясь пьяными слезами, про свою никчемную жизнь. И широкоплечие парни с ледяными глазами в угоду приличным посетителям будут вышвыривать его на улицу, в грязь.

Да, перспективы радужные.

В конце концов, что такое дорога? Ненасытное чудовище, во имя какого-то абстрактного знания забирающее жизни таких славных парней, как Нломаль. Стоит ли ей посвящать жизнь? Может, лучше заняться чем-то более понятным? Чтобы все было, как у людей. Теплая, сонная, такая милая по утрам жена, нормальная работа, вечер, дети, которых надо вывести в люди, а потом баю-баю… И все путем, этак ладненько, чинно, не хуже, чем у других. Зато — обеспеченная, спокойная старость. Стоит ли менять это на дорогу? Нет, не так. Равняется ли это дороге, в придачу с твоей грязной, прокуренной, захламленной холостяцкой конурой?

Додумать он не успел. Хлопнула дверь.

Велимир поднял глаза и увидел стоящего возле нее верховного друида. Лицо его было угрюмо, волосы на голове стояли торчком, ослабленный галстук болтался, как овечий хвост. Как-то странно дернув плечом, он бухнулся на ближайший диванчик и обвел дорожников тяжелым, немигающим взглядом.

— Что случилось? — в полной тишине спросил Нломаль.

— Все, — глухим голосом сказал Слав Скалевский, верховный друид, почетный исследователь высшей степени, штабс-секретарь президентского научного общества, лауреат черт знает скольких премий, ученый с мировым именем. — Все пошло прахом…

Что это было? Сон, галлюцинации, временное помрачение рассудка? Вряд ли этот мир был реальностью. Скорее всего очередные козни дороги миров.

Птиц посмотрел по сторонам. Он сидел на том же самом месте, с которого они начали путешествие в многослойный мир. Вот и его окошечко виднеется совсем рядом. Его ли?

Сзади слышались странные звуки. Оглянувшись, Птиц увидел сидевшего рядом медвежонка. Тот размеренно мотал круглой башкой и монотонно бубнил, покачиваясь из стороны в сторону:

— О, эвкалипт! О, сладкие, сладкие эвкалиптовые листья! О, чудесные, восхитительные побеги! Неужели, неужели никогда я вас больше не увижу, не почувствую ваш запах, не узнаю вкус?! О! Это невыносимо!..

Птиц уныло вздохнул и, почистив клюв о перья, стал думать о дороге и о многослойном мире, а также о том, что его в действительности не существует. А еще Птиц никак не мог понять, зачем дороге понадобилось подсовывать им эту галлюцинацию. Может быть, зря он у них слопал половину священного памятника? Правда, памятник был сложен из какого-то необычайно вкусного кирпича. Кто тут удержится? А еще он вспоминал миры пятнистых сирен, гигантских пауков, разумных этажерок и этажерочных разумов.

Нет, все это чепуха. Главное то, что теперь он все равно будет искать мир крыльев и найдет, несмотря на все штучки дороги. А медвежонок, конечно же, не откажется от своего мира эвкалиптов.

Ему вдруг вспомнилось детство. Хотя воспоминания были недостоверные, словно кто-то назойливо нашептывал их на ухо. Бороться с ними у Птица уже не было сил, и, подчинившись, он вспомнил мир серых скал и опасного леса. Мир, где каждую секунду можно погибнуть, где постоянно надо быть начеку. А еще все его родственники и соплеменники имели крылья, пользоваться которыми боялись. Он вспомнил, как ночью его отец стоял на краю ветки и мучительно боролся со страхом, пытаясь заставить себя полететь. Как, наконец, хлебнув пьянящего сока гигантской акации, он оторвался от ветки и взлетел, стараясь хлопать крыльями как можно тише. И минуту спустя, сделав маленький круг, он снова сидел на спасительной ветке, где собрались родственники и друзья. Они хотели поздравить героя с совершенным подвигом. А отец дрожал, но не от радости полета, а от пережитого страха. Но все же оправился и в ответ на похвалы и славословия стал говорить, что в любой момент готов полететь опять. Вот только не сейчас, когда-нибудь…

Самое странное, что ему, бескрылому уроду, по идее, должно было быть в этом мире легче. Ведь он изначально не умел летать. Как бы не так! Слишком он не походил на других. Его травили за отсутствие крыльев! У других-то они были. И не важно, что они боялись ими пользоваться…

Травля длилась до тех пор, пока он не излупил очередного своего преследователя как Сидорову козу. Вот этими самыми руками, которые все считали уродством. Тогда они испугались. Его объявили преступником, хулиганом, и ему пришлось бежать на дорогу миров…

Он отвлекся от воспоминаний. Нет, что-то было в них фальшивое, неестественное, словно они были упаковкой, в которой скрывались настоящие воспоминания, как-то связанные с двумя словами: комплекс и дорожник. Правда, значения этих слов Птиц не знал.

Он так резко повернулся к медвежонку, что даже напугал проходившее мимо сухое дерево, которое уронило с верхушки старое воронье гнездо и в ужасе убежало. Гнездо упало на медвежонка. Некоторое время ничего не происходило. Потом куча старых веточек, листьев и земли зашевелилась.

— Так, — сказал медвежонок, высовывая из нее мордочку. — Теперь, значит, мою голову приспособили под это?

Он с шумом встал и отряхнулся. Рассеянно поглядел вслед убегавшему дереву.

— Пойдем? — спросил Птиц.

— Хорошо, — согласился медвежонок.

Они пошли. Вдруг им стало весело. Медвежонок даже затянул старинную походную песню:

Бей, барабан,
громче шах.
Врагов ураган
втопчем в прах!

Проходя мимо окна, в котором должен был быть многослойный мир, Птиц заглянул. Ну, конечно же, другой мир. Так он и знал.

На этом участке дороги окна встречались редко. Следующее было далеко, километрах в двух. Но что такое два километра для бывалых путешественников?

Они шагали и шагали, иногда от избытка чувств даже подпрыгивая. Немного погодя их остановила полутораметровая мышь, спросившая, не видели ли они мир, в котором все из колбасы и сыра. Птиц с сожалением сказал, что такой мир им не встречался, но пусть она не расстраивается, так как дорога длинная, а на ней чего только не бывает. Мышь заметно огорчилась и сейчас же побежала прочь. Кстати, «чь» загордилось, сообразив, что про него бегают гигантские мыши. Оно, конечно же, надулось и загородило двум друзьям дорогу. С другой стороны к нему подползали два гузяблика. «Чь» этим воспользовалось и попыталось их подбить на сотрудничество. Однако, увидев, как оно вытаскивает молоток и гвозди для подбивания, гузяблики кинулись наутек. Сотрудничество разочарованно вздохнуло и растворилось.

Тогда «чь» кинулось на Птица с медвежонком. Вообще-то зря. Медвежонок сейчас же скрутил его приемом «двойной нельсон». После этого друзья стали соображать, что с таким «сокровищем» делать. И придумали.

Птиц поймал пробегавшего мимо бамбучника и приготовился использовать его как самочинный аппарат. Медвежонок тем временем добавил в «чь» звездного эфира. С помощью бамбучника они перегнали получившееся в чифирь, который сейчас же тайком вылакал сам бамбучник. От этого он радостно позеленел, встрепенулся и, дружелюбно ткнув Птица в живот прямой, твердой, как слоновая кость, веткой, стал танцевать старинный танец «Крокодил пытается рассмотреть свой хвост», сменившийся танцем «Крокодил чешет затылок». Но самым лучшим был третий танец, называвшийся «Крокодил играет в ленту Мебиуса».

Бамбучник настолько разошелся, что вскочил на спину медленно ползущего мимо бронтозавра, который сейчас же небрежным щелчком хвоста свалил его на дорогу.

Вскочив, бамбучник страшно разозлился, закричал, что переломает этой твари все конечности, и, не переставая вопить, кинулся в погоню. Обернувшись и увидев своего преследователя, бронтозавр, очевидно, струхнул и побежал. Под тяжестью его туши по дороге миров заходили волны. Птица и медвежонка несколько раз ощутимо подкинуло.

Довольные шуткой, которую откололи, они весело посмеялись и тронулись дальше. До ближайшего окна оставалось меньше километра, но это не имело никакого значения.

Птиц тиснул медвежонка локтем в бок и закричал:

— Йо-хо-хо!

Медвежонок заулюлюкал. Они подпрыгнули на дороге, как на гигантском батуте. Дорога спружинила и швырнула их вперед. Вперед!

Они брели все дальше и дальше, подпрыгивая, издавая нечленораздельные звуки, с удовольствием распугивая стайки ненужных циркуляров, циркулировавших по дороге туда и обратно в поисках отбросов, которыми они, собственно, питались.

Потом им встретилась группа военных, стоявших возле ржавого танка и озабоченно оглядывавшихся по сторонам. Один из солдат неуверенно потребовал сказать пароль.

Птиц засмеялся и, ловко проскочив между двумя офицерами, побежал дальше, а медвежонок свернулся в тугой мохнатый шарик и прокатился под днищем танка. Военные что-то кричали им вслед, но друзьям было уже не до этого. Близко, рукой подать, светилось окно, и в него надо было обязательно заглянуть.

Лапы у медвежонка были короткие, не то что у Птица. Поэтому к окну Птиц прибежал первым. Оглянувшись на медвежонка, он насмешливо помахал ему рукой и бросился в окно, но, наткнувшись на невидимый барьер, тотчас же и вылетел обратно…

Скалевский нервно провел рукой по лицу, словно стирая с него невидимую паутину. Секунду помедлив, он вытащил из кармана сигару и закурил. Его всегда спокойное, несколько полноватое лицо сейчас было бледнее обычного.

— Что случилось? — спросил дорожник по имени Коррек.

Верховный друид выдохнул идеальное колечко дыма и стал смотреть, как оно медленно расплывается в воздухе. Вот от него осталось только сизое облачко. Тогда Скалевский сказал:

— Час назад направлявшийся в Тарзанию с дружественным визитом президент Тирен Бар погиб в авиакатастрофе. Причины выясняются.

Кто-то удивленно присвистнул.

Скалевский выпустил очередное облачко дыма и продолжал:

— Совершенно понятно, что следующим нашим президентом будет Сильвер Щерб, человек прогрессивных взглядов. Учитывая международную обстановку и ситуацию в стране, к исполнению президентских обязанностей он приступит с завтрашнего дня.

— А что же тут плохого?

— То, что комплекс пистолетчикам он не отдаст. И они это хорошо понимают. Таким образом, у них осталось чуть меньше суток на то, чтобы завладеть комплексом и поставить нового президента перед уже свершившимся фактом.

— Но как это можно сделать? — удивился высокий чернобородый дорожник Эллиот.

— Как угодно, — пожал плечами верховный друид. — Они могут, например, инсценировать вторжение с дороги миров. Причем сделают это убедительно. Собственно говоря, ничего трудного тут нет. Захватить комплекс. Пострелять внутри. Разложить по коридорам несколько убитых на дороге внеземлян, расправиться с нами — и дело в шляпе. В общем, операция несложная, но эффективная.

Насколько я знаю пистолетчиков, они это сделают. Вообще, ситуация интересная. Завтра комплексу ничего угрожать не будет. Вот только как до этого дожить? Кроме того, совершенно ясно, что происшествие с хрустальной гадюкой — тщательно подготовленная акция. Новый президент будет настаивать на расследовании, скорее всего с привлечением иностранных специалистов, которые вполне могут разобраться что к чему. Пистолетчики теперь, когда ситуация изменилась, кровно заинтересованы в забвении этого дела. Но как это сделать? Конечно же, получить в собственность комплекс. Это еще более повышает шанс того, что на нас в ближайшие часы нападут.

Некоторое время в комнате была тишина. Все молча переваривали сказанное Скалевским. Сам же он, закинув руки за голову, неожиданно продекламировал:

Молодой джентльмен из Бомбея влез на пальму, летать не умея.
С криком бросившись вниз, задавил десять крыс
Молодой хулиган из Бомбея.

Это у него было такое хобби. Время от времени он сочинял лимерики и к месту и не к месту их читал.

Тут Нломаль вздохнул и стал докладывать верховному друиду о случившемся с Сизоносеном и Дангнуром. А тем временем с Велимиром что-то происходило. Окружающий мир словно отстранился, стал полуреальным. Диспетчеру почему-то было на это совершенно наплевать. Он думал о своем. О том, как они, люди комплекса, боролись за знания и верили, что кому-то это нужно. А потом оказалось, что всем на это начхать. Им казалось — знания помогут окружающему миру, простым людям, даже и не слышавшим, быть может, про дорогу. Не нужны им знания. Хлеб им нужен, бензин, мясо, а знания — нет. На хлеб их не намажешь, на стенку не повесишь. А принесут ли они благие плоды, еще бабушка надвое сказала. Хотя, если у ученых есть такое желание, пусть они занимаются своими делами, исследуют дорогу или еще чего там, лишь бы не мешали, не приставали… До тех пор, пока эта дорога не понадобится…

И вот когда этим людям из большого мира понадобилась дорога — на их пути не становись. Сметут. Кто-то в расшитом золотом мундире ткнет пальцем в один из разработанных специалистами планов, и дело сделано.

Господи, да ведь это же так просто! Наметить двух нужных людей, взять их за горло, и все. Главное — действовать спокойно, неторопливо, в полной уверенности, что осечки быть не может. И действительно, осечки не было! Все прошло без сучка без задоринки, а исполнителей уничтожили, как ненужный мусор. Браво!

Самое жуткое в этой системе то, что в ней каждый человек лишь фигура на доске. Поиграли, а когда нужно, сняли с доски и выбросили. Свинство!

Диспетчер коротко вздохнул и закурил. Он видел, как спорили дорожники, как им отвечал Скалевский. Они обсуждали, планировали, но диспетчер знал, что это ни к чему. Против лома нет приема. Если раньше с ними поигрывали, то сейчас взялись по-настоящему. И остается только искать пути отступления получше.

Его вдруг охватила бессильная ярость.

А как же дорога? Тысячи расположенных на ней миров? Кстати, если такое происходит у нас, то почему этого не может быть в других мирах дороги? Почему она до сих пор не захвачена военными? В каждом мире их достаточно. Ан нет. Значит, в дороге есть что-то, мешающее ее захвату. Что это такое? И не самое ли время ему сработать?

У него внутри появилось странное, ранее не испытанное ощущение натянутой нити, каким-то образом связанной с дорогой. Она натянулась, и словно бы по ней пробежал сигнал, почти тотчас же исчезнувший. Можно было подумать, что все это Велимиру показалось, если бы через минуту не пришел ответ. Что-то наподобие сгустка энергии проскользнуло в его подсознание и там притаилось.

И тогда диспетчер успокоился. Он даже откинулся в кресле и снова вернулся в реальный мир, стал понимать происходящее вокруг, почувствовал запах сигарного дыма и услышал торопливый волнующийся голос Нломаля.

— Разоружить мухобоев и к чертовой матери из комплекса. Нечего им тут делать. Двух человек в радиоцентр, чтобы они его держали зубами и ногтями. Как только на нас нападут, они открытым текстом передадут об этом хоть всему миру. Лишь бы не успели заглушить передачу. Ну как? По-моему, это единственный выход.

Ого, да они тут зря времени не теряют!

Скалевский скрипнул диваном и стряхнул пепел в небольшую металлическую пепельницу. В этот момент заговорил Эллиот:

— Все это так. Но, разоружив мухобоев, мы сыграем противнику на руку. В конце концов, мухобои должны защищать комплекс.

— Да какие они, к черту, защитники. От них толку, как от козла молока! — горячился Нломаль.

— Слушайте, — сказал круглолицый, похожий на шаловливого амура Дрокель. — А ведь у верховного друида в кабинете есть прямой телефон к президенту. Достаточно снять трубку, рассказать все первому же попавшемуся секретарю президента и попросить принять меры.

— Не работает. — Верховный друид махнул рукой. — Полчаса назад мне позвонили и сообщили, что телефон из-за повреждения кабеля временно отключен. Исправят завтра.

— Да, — произнес Нломаль. — Значит, они уже действуют. И нападение будет. Тогда так — сейчас идем в оружейный склад. Потом двое наших объясняют мухобоям ситуацию, и пусть те катятся с богом. После чего эти двое остаются вести наблюдение. При малейшей опасности они скрываются в комплексе и баррикадируют двери. На счастье, окон здесь нет. Может быть, до завтра продержимся. Пошли, времени совсем не осталось.

— Ну уж нет. — Скалевский стоял у двери. Сигара в его руке дымилась, как только что выстреливший дуэльный пистолет. — Теперь послушайте меня. Я знаю, что вы ребята бедовые и в других мирах повидали такого, что другому на всю жизнь будет много. И все-то вы умеете. Но вас лишь пятнадцать, а их может быть сколько угодно. Пистолетчикам надо до завтра во что бы то ни стало захватить комплекс, и, будьте уверены, они это сделают. Они кинут против нас полторы сотни зеленоберетчиков, три, столько, сколько потребуется, и втопчут нас в грязь.

Не спасется никто. А проникнуть в комплекс с их техникой — сущие пустяки. Двери их не остановят, а потом они пожгут нас огнеметами, как крыс. Поэтому сейчас вы тихо и незаметно покинете комплекс, в котором останемся мы с диспетчером.

Он приятельски улыбнулся Велимиру и продолжил:

— Да, да, именно мы. По закону мы не имеем права покидать свои посты. А вы имеете. Я могу вас своей властью отпустить. Ну и уходите. Я думаю, с вашим опытом до завтрашнего дня вас никто не найдет. А завтра, если что-то с нами произойдет, поднимайте шум. Кстати, этим вы можете спасти все. Увидев, что пятнадцать человек ускользнули, пистолетчики вряд ли решатся на задуманную операцию. А мы с диспетчером не окажем им никакого сопротивления. Поймите, легче умереть героями, гораздо труднее сделать нужное дело.

Теперь голос у него был совершенно официальный:

— Итак, данной мне властью я приказываю вам покинуть комплекс немедленно. Уходите!

Скалевский снова затянулся сигарой и весело подмигнул Велимиру. Но тут вскочил Нломаль. Лицо у него было красное, а глаза лихорадочно блестели.

— Ребята, да что же это делается? Да ведь это же дезертирство. Мы уходим и оставляем за себя двух безоружных. Да пистолетчики шлепнут вас, не задумываясь. Нет, сейчас мы идем…

— Прошу прощения, но никуда вы сейчас не пойдете! — послышался грубоватый, уверенный голос.

Наступила полная тишина, и тут все увидели, что на пороге комнаты отдыха дорожников стоит высокий, широкоплечий тип в маскхалате. Глаза у него были словно бы подернутые льдом. Глаза убийцы. В руках он держал автомат, ствол которого глядел в живот Скалевскому.

— Теперь мы умрем? — спросил медвежонок.

Птиц ничего не ответил.

Они сидели посреди пустой дороги миров, спина к спине.

— Но почему? — спросил медвежонок.

Птиц даже не шевельнулся. Глаза его были полузакрыты. Он думал о том, что вот все и кончилось. А им-то казалось — это навсегда. Карнавал. Праздник жизни. Бесконечные миры. А оказывается — нет. Оказывается, есть срок, дольше которого находиться на дороге нельзя. Три года — и расплата. За веселье, за миры, и пружинящее золотистое полотнище под ногами, и встречавшиеся на пути невероятные создания. И даже за мир крыльев.

Вспомнив о нем, Птиц затосковал. Мир крыльев! Он так его и не нашел. А для медвежонка где-то есть мир эвкалиптов, мир сочных эвкалиптовых листьев. Но все же крылья — лучше. И свежий ветер высоты.

А теперь за все это надо платить, даже за мечту. Может быть, как раз за нее и идет основная расплата? Сколько же она может стоить? Сколько стоит мечта? Жизнь?

— Может, попробовать пройти дальше? — спросил медвежонок и даже попытался привстать. — Может, это нам просто попался участок с закрытыми окнами?

Птиц покачал головой.

Какой, к черту, участок? Нет, это система, и раз уж в нее попал — извольте бриться. Безудержная ярость поднималась в нем.

— Что, стерва, довольна? — спросил он у дороги и долбанул ее клювом.

Дорога ощутимо дернулась и даже, кажется, вскрикнула.

— Вали ее! — радостно закричал Птиц и заработал клювом, как дятел.

Дорога взвыла.

Тут медвежонок оскалился и вонзил свои длинные когти в дорогу, да так умело, что она охнула.

То-то они ей и задали! Птиц долбил и долбил, отчаянно, позабыв обо всем, с единственным желанием причинить как можно большую боль этой противной дороге, осмелившейся заманить их в ловушку. Рядом рычал и пыхтел отчаянно работавший обеими лапами медвежонок. А дорога ходила ходуном, тряслась мелкой дрожью, раскачивалась, словно гигантский висячий мост.

— Поддается, поддается, — радостно говорил медвежонок.

— Ага, ага, ага, — вторил ему, в такт ударам, Птиц.

А дорога охала, стонала, верещала и тихонько свистела.

Через полчаса они наконец выбились из сил и остановились.

— А здорово мы ее? — спросил медвежонок.

— Здорово, — согласился с ним Птиц и вдруг замер, разглядывая ставшее вдруг гладким и ровным полотно дороги. С него исчезли следы клюва Птица и следы когтей медвежонка. Оно снова было гладким и ровным.

— Так, — сказал Птиц и лег на дорогу. Некоторое время он смотрел, как по мордочке медвежонка текут слезы, а потом закрыл глаза и попытался уснуть.

Он лежал на дороге, вслушиваясь в то, как возится, устраивается и никак не может себе найти удобной позы медвежонок, и думал о том, что дорога — обыкновенная росянка. Она раскинула свои щупальца на многие миры и ждет добычу. Только реакция у нее замедленная. Для того, чтобы схватить дичь, ей нужно три года. И вот они попались.

Что-то слегка коснулось его снизу, словно пробуя на вкус, лизнуло шершавым, любопытным языком и сейчас же отпрянуло прочь.

— Нет, — крикнул Птиц. — Нет, не получишь!

Он вскочил, чувствуя странную раздвоенность, словно бы часть его так и осталась, постепенно истаивая и всасываясь в дорогу.

Нет, не будет он лежать, ожидая своей участи. Надо бороться!

Птиц растормошил медвежонка, и, повернувшись, они побежали. Куда — неизвестно. Лишь бы не стоять на месте, лишь бы не ждать то, что подкрадывалось к ним снизу и пробовало их, как сладкую утреннюю булочку.

Дыхание рвалось у них из легких, лапы отказывались служить. Мимо мелькали закрытые и недосягаемые окошки миров. А они болтали, надеясь, что рано или поздно им представится случай вырваться из ловушки.

— Нет, — скрежетал клювом Птиц. — Врешь, не выйдет.

Мимо проносились окна миров, и на бегу Птиц уже совершенно от отчаяния прыгнул в одно из них, хорошо понимая, что оно должно быть закрыто. Каково же было его удивление, когда окно его пропустило. Медвежонок метнулся за ним, и тут их опять подхватило, потащило вперед, навстречу все открывавшимся мирам. Потом их разделило, но Птицу было уже все равно. Его несло. Время странно сжалось и, помножившись на пройденные миры, сократилось, сместилось, затаиваясь тугими петлями, на которых так приятно было скакать, как на американских горках.

Под влиянием этого Птиц тоже изменялся, жадно разглядывая открывавшиеся по сторонам чудеса и одновременно понимая, что на самом деле он остался лежать на дороге и проплывавшие мимо миры не существуют. Они мешали ему осознать случившееся с ним, почувствовать, как дорога то всасывает его в себя, то выпускает на поверхность, ощутить в руках метлу и собственные, повернутые внутрь глаза…

Опоздали. Черт, дорожники не вооружены. А коридор наверняка полон зеленоберетчиками. Значит, пробиться к складу оружия шансов нет никаких. Кроме того, пистолетчики только и ждут повода начать стрельбу. Но одно дело — убивать нападающего противника, другое — взять и расстрелять безоружных, несопротивляющихся. Да, единственный выход — сдаться.

А пистолетчик, очень довольный произведенным эффектом, сказал:

— Вот так-то. Я вижу, вы люди разумные и не будете понапрасну подвергать свою жизнь опасности. Информирую: есть приказ при малейшем неподчинении стрелять. А теперь марш в коридор. Первым выходит верховный друид. Руки за голову. Как говорится: шаг вправо, шаг влево — побег, прыжок вверх — провокация.

Он даже улыбнулся. Еще бы, все так удачно получилось.

Велимир никак не мог сосредоточиться, чтобы прощупать мысли этого зеленоберетчика. Ничего, немного погодя он все же это сделает.

— Ну, что вы такие нерешительные, — усмехнулся зеленоберетчик. — Руки за голову и по одному. Диспетчер последним. Кстати, обмануть меня и не пытайтесь. Мне показывали фотографии, я знаю, кто из вас кто. А теперь выходите. Живо, живо. Интервал три метра.

Он взмахнул автоматом.

Верховный друид смерил его угрюмым взглядом и, закинув руки за голову, шагнул в коридор. Лицо у него было серое, усталое. За ним потянулись дорожники. Через пару минут последний из них вышел в коридор, и Велимир, тяжело вздохнув, направился к пистолетчику. Однако, поравнявшись с ним и прочитав его мысли, вздрогнул.

Тот совершенно спокойно думал о том, что как только дорожники минуют дверь с цифровым замком, их начнут расстреливать. А потом тела уложат в нужные позы и сунут в руки оружие. Даже убитые мухобои пойдут в дело. Вот такой у пистолетчиков был план. И он почти удался. Хотя можно еще что-то сделать…

От неожиданности Велимир задержался в мозгу зеленоберетчика на лишних полсекунды, и тот что-то почувствовал. Ствол автомата стал медленно подниматься…

Как бы не так!

Совершенно неожиданно для себя диспетчер пнул офицера в болезненное для любого мужчины место, потом добавил ему правой в челюсть и тут же левой рукой выхватил автомат. Никто не успел еще ничего сообразить, а он уже полоснул очередью в потолок, да так, что дождем брызнули осколки штукатурки и ламп дневного света.

И началось!

Коридор взорвался криками и выстрелами. Кто-то двинул диспетчера локтем в грудь. Отлетев к стене, он ударился головой. Наверное, к счастью, потому что первые секунды побоища были самыми жестокими. Дорожники нисколько не уступали зеленоберетчикам в рукопашном бою. Через полминуты метательный нож ударился о стенку перед лицом Велимира. Крошки штукатурки саданули его по щеке. Он очнулся и попытался встать. Вовремя, так как враг был смят и бежал по коридору, а по пятам за ним ломились дорожники.

Диспетчер все-таки встал и, запнувшись о труп Нломаля, перешагнув через зеленоберетчика со свернутой шеей, тело которого еще слабо подергивалось, поспешил к двери с цифровым замком. Автомат остался валяться где-то на полу, и искать его уже не было времени.

Он увидел, как свалка перекатилась через дверь с цифровым замком в другой коридор. Диспетчер добежал до нее самым последним. Дорожники побеждали и тут. Если им удастся захватить вход в комплекс…

Рванувшись вперед, он оказался в самой середине свалки, успел пнуть в лодыжку здоровяка в маскхалате, уклониться от удара другого десантника…

В конце коридора, там, где еще никого не было, появился вооруженный крупнокалиберным пулеметом солдат. Мгновенно его установив, он лег на пол и взялся за гашетки. Свист пуль, проклятия, несколько человек упало. Даже не пытаясь разобраться, где свои, а где чужие, пулеметчик садил широкими очередями. Грохот выстрелов и визг рикошета перекрыли все звуки.

И все же диспетчеру повезло. Он рванул влево и, чудом оставшись целым, буквально ввалился в комнату дороги миров. Отпрыгнув в сторону, чтобы не мешать, он стал ждать тех, кто последует за ним. Но нет. Не было больше никого.

А потом пулемет замолчал, и Велимир понял, что с теми, кто был в коридоре, покончено. Он представил, как пулеметчик разглядывает сплошь заваленный трупами коридор, а горячий ствол пулемета едва заметно движется из стороны в сторону, подстерегая малейшее движение в этой мешанине тел.

Чувствуя тяжесть в желудке, Велимир задвинул внутренний засов, непонятно кем и для чего установленный на двери. Как бы то ни было, но он пригодился.

Повернувшись, он привалился к стене и увидел стража дороги Мирона. В правой руке у него был длинный острый меч.

— А я поначалу подумал — ты один из них, — сказал Мирон и сунул меч в ножны. — Чуть было не рубанул.

— Кто-то из пистолетчиков здесь уже был? — устало спросил Велимир.

— Был, — кратко ответил Мирон и кивнул в угол, где из-под грязной дерюги торчали две пары десантных ботинок на толстой рифленой подошве.

Кто-то стучал в дверь снаружи. Диспетчер и страж переглянулись.

— Что случилось? — спросил Мирон, доставая из кармана сигареты.

— Все, — сообщил Велимир и вытащил из его пачки одну штуку. — Конец комплексу, исследованиям, вообще… Только что всех убили: верховного друида, дорожников — всех.

Он никак не мог совладать с руками. Спички одна за другой ломались в его пальцах. Мирон пожал плечами и дал ему прикурить.

Глубоко затянувшись, диспетчер опустился на стоявшее неподалеку кресло и, чувствуя, как по телу побежала дрожь, чудовищным усилием не выронив сигарету, выталкивая из себя слова, как будто они становились поперек горла, заговорил:

— Пистолетчики… всех под пулемет: и своих, и чужих. Никто не ушел… Почему?.. Ведь все же дорожники… Только я один… Но почему?.. И было известно заранее… А потом пулеметчик…

Он замолчал, неожиданно вспомнив то мгновение, когда рванулся к двери в комнату дороги миров, осознав, что никак не мог добраться до нее живым. Ну никак не мог он это сделать. Потому что стрелял из пулемета профессионал. А профессионал всегда всадит пулю, куда нужно, и никто у него не уйдет. А он ушел. Почему?

Неужели — дорога? Может быть, она вмешалась и пулеметчик его не увидел? Но почему? Зачем я нужен этой дьявольской, связавшей бесчисленное количество миров ленте?

— Значит, зря я Хрюндика отпустил на недельку к родственникам на свалку. Втроем бы сейчас было сподручнее.

— Бесполезно, — махнул рукой Велимир.

В дверь уже колотили, похоже, прикладами.

— А что, сдаваться? — угрюмо спросил Мирон. — Ну уж нет. Я думаю, надо уходить.

Он посмотрел в сторону окна дороги миров и прислушался. За дверью была тишина.

— Похоже, заряд прикрепляют, — сказал диспетчер и вскочил с кресла. — Сейчас дверь рвать будут. Надо уходить.

Мирон пожал плечами, поправил пояс и вслед за Велимиром пошел к окну дороги миров…

Золотистая поверхность слегка пружинила под их ногами.

Диспетчер усмехнулся.

— А ты знаешь, — сказал он Мирону, — я на дороге первый раз в жизни.

Надо было куда-то идти, а они топтались на месте, заглядывая в окно, словно не решаясь оборвать последнюю связь с миром, в котором жили. Этот мир стал для них сейчас небольшой комнатой, где стояло кресло, в одном углу были стол и остальная мебель Мирона, а в другом лежала дерюга, из-под которой торчали две пары десантских башмаков.

Диспетчер вдруг подумал, что происшедшее с ним за последние часы лишь вызванная хрустальной гадюкой иллюзия и он, так и не выбравшись из тумана, видит галлюцинации. Вот сейчас кто-то нажмет кнопку тревоги, спасательная команда уничтожит гадюку, и для него все кончится…

— А может быть, не будем уходить далеко, — спросил он у Мирона. — Кто-то же должен им помешать выбраться на дорогу?

— Кому? — удивился тот, машинально поглаживая седую бороду.

— Ну, пистолетчикам.

— Ах, пистолетчикам! — Мирон улыбнулся. — Нет, это не нужно. У меня кое-что на этот случай припасено.

Он вытащил из кармана рубиновую звездочку и, широко размахнувшись, швырнул ее в окно. Она вспыхнула, разлетелась огненными осколками, из которых мгновенно возник стального цвета экран.

— Все. — Мирон зачем-то вытер руки о штаны. — Теперь этот мир закрыт.

— Как ты это сделал? — удивился Велимир.

— Каждый страж дороги миров это умеет, — ответил Мирон. — Все, теперь можно отправляться дальше и об этом мире не беспокоиться.

— Он что, теперь будет закрыт навсегда?

— Почему? — усмехнулся Мирон. — Мы вернемся лет через пять и проверим. Может, там что-то изменится?

— А если не вернемся?

— Что ж, придет другой страж дороги и откроет окно. А если этот мир ему не понравится — снова закроет. И пусть будет так.

Честно сказать, мне всю жизнь хотелось немного попутешествовать. Пойдем.

И они пошли. Все дальше и дальше, по прямой, как стрела, и бесконечной, как смерть, дороге миров. С каждым пройденным метром им все труднее было помнить, кто они такие и зачем вышли на дорогу. А еще они изменялись. Страж миров все более походил на медвежонка коалу, а диспетчер превращался во что-то на сильных мускулистых лапах, с маленькой круглой головкой и длинными, покрытыми перьями руками по бокам туловища…

А дорога бежала вперед. То время, которое она потратила на наблюдение за Птицем и медвежонком, кончилось. В конце концов, как могли их крошечные мысли, чувства и желания сравниться с тем, чем обладала она? Однако все же что-то интересное в них было. Может быть, поэтому, когда они стали частью дороги, в одном из ее отростков возникли два новых мира. Мир высоких эвкалиптов и пьянящий свободой мир крыльев…

1990 г.

Лабиринт снов

Предисловие

Был 1993 год.

В страну хлынул вал англо-американской фантастики. Заграничных авторов издавать было выгоднее, их читатели, вырвавшиеся из-за «железного занавеса», расхватывали, как горячие пирожки. Кроме того, нашим авторам надо было платить гонорары, а для того чтобы издать иностранца, надо было всего лишь взять один из сотен накопившихся за годы Советской власти самиздатовских переводов и, не изменив в нем ни единой запятой, отнести в типографию.

В общем, возможности напечататься не было практически никакой. Мои коллеги приуныли. Я же говорил им, что не стоит отчаиваться. Читатели, наевшись за пару лет иностранщиной, снова потребуют своих, родных авторов. И не стоит терять время. Надо писать. Скоро наши рукописи понадобятся (так оно и случилось).

Сам же я в то время писал «Лабиринт снов», вдруг придумав новый мир, и вовсю игрался с ним, получая наслаждение, сходное с наслаждением ребенка, которому купили новую, яркую и интересную игрушку.

И написал и начал даже продолжение, но дописать его не успел, поскольку ко мне пришла вампирша Лисандра, и с этого начался мой цикл «Маги». Он заслонил все.

А повесть…

Мне кажется, она была чем-то вроде разминки перед тем, как я взялся за действительно крупные вещи. И еще, я повеселился как мог, хотя в этой повести нашлось место и грусти. Впрочем, веселья в ней больше.

И я об этом не жалею.



Всегда помни, кто ты, зачем пришел в этот сон, и не пропусти момент, когда из него нужно уходить.

Одна из заповедей инспекторов снов

«Фиг вам» — сказала Красная Шапочка, доедая Серого Волка

Народное присловье
1

В настоящей женщине должно быть что-то от волчицы. А эта…

Ну, не важно.

Может быть, именно поэтому она и ушла.

Я вытащил из ящика письменного стола пистолет и, положив его перед собой, закурил сигарету.

Вороны за окном орали как оглашенные.

Вот и все.

Я посмотрел на пистолет. Он казался гораздо тяжелее, массивнее, чем был на самом деле. Забавно. Пистолет. «Смит-Вессон», шестьсот пятьдесят граммов весом, с магазином на десять патронов.

Мне вспомнилась барахолка и запросивший за него полторы тысячи небритый, невзрачный мужичок. Тщательно пересчитав деньги, он пожал мне руку и растворился в толпе.

Значит, все это было не зря. Сейчас эта покупка пригодится.

Сигаретный дым вяло уплывал в форточку.

Мне хотелось закрыть глаза, расслабиться. Постепенно, кусочек за кусочком, забыть все, что я когда-либо знал, до тех пор, пока вместо памяти не останется лишь полная пустота. И тогда появится ощущение небывалой, никогда до того не случавшейся свободы. Я подпрыгну и, словно воздушный шарик, взлечу, выскользну в форточку…

Если бы это было возможно!

Я вылез из-за стола, прошелся по комнате и остановился у окна. Прижавшись лицом к стеклу, стал смотреть на улицу.

Там был грязный асфальт, и по нему куда-то катил на велосипеде мальчишка в драном трико, а также стоял, неловко приткнувшись к обочине, новенький «запорожец» с наклейкой на ветровом стекле «Патроль ниссан». Вот остановились две соседки, толстые, глупые и осатаневшие от жизни. Почти сразу же одна обозвала другую дурой и сейчас же услышала в ответ, что сама «больно умная». Они вяло, словно проговаривая давно надоевшую роль, стали ругаться. А мимо них тянулась нескончаемая вереница мужиков в фуфайках. Каждый держал в руках сетку, наполненную пустыми бутылками.

Тяжело хлопая крыльями, пролетела большая, можно сказать — огромная, ворона. Кажется, она мне подмигнула.

Я вспомнил птицу-лоцмана и затосковал.

Нет, никогда я ее больше не увижу, не услышу шума ее крыльев, никогда больше она не опустится на мое плечо.

Наверное, надо было тяжело вздохнуть, но вместо этого я повернулся спиной к окну и внимательно посмотрел на пистолет.

Теперь он казался маленьким спящим зверьком, готовым в любой момент проснуться и забрать жизнь того, кто до него дотронется. Впрочем, вполне возможно, он лишь делал вид, что спит, а на самом деле просто ждал. Меня. Он знал, что я никуда от него не денусь, сколько бы ни ходил, сколько бы ни смотрел в окно.

Я вернулся к столу, и пистолет послушно лег в мою руку.

В воздухе все еще чувствовался запах духов той, что ушла. Ничего, скоро он исчезнет.

Холодный ствол ткнулся в висок. Теперь осталось только сказать себе: «А слабо?..»

Кстати, надо встать так, чтобы пуля, не дай бог, не вылетела на улицу. Еще попадет в кого-нибудь.

Ну вот, теперь, собственно, можно и начинать.

Щелкнул предохранитель.

Интересно, когда найдут мое тело? Сейчас, днем, все на работе. Выстрел никто не услышит. А если и услышит, то пойти узнать, кто в кого стрелял, просто побоится. Этот мир жесток. Излишне любопытный может запросто получить в живот пулю. Просто так, за компанию.

Получается, мое тело найдут не скоро. Может быть, только тогда, когда запах из комнаты станет нестерпимым.

Я опустил пистолет.

Передо мной по стене бежала тоненькая горизонтальная линия, потом от нее отделилась вертикальная и опять горизонтальная. Они соединились.

Не может быть.

Вот линии очертили прямоугольник, он стал темнеть, по нему, словно по экрану испорченного телевизора, побежали полосы. На секунду линии исчезли, потом возникли вновь, став четче. И наконец передо мной появилась дверь.

Оставалось лишь ее открыть и куда-нибудь войти.

Сунув пистолет в карман, я достал из шкафа старую кожаную куртку. Надев ее, я открыл дверь. За ней была черная, безграничная пустота. Правда, сразу за порогом лежал круг света, словно приглашение, напечатанное на открытке с пошлой картинкой.

Похоже, змора придумала что-то новенькое. А может, ей не понравилось, что я хотел сбежать из статичного мира? Нет, в таком случае она бы просто вытащила меня в свой мир, а там мгновенно превратила бы мой пистолет в нечто совершенно безобидное.

Я выкинул окурок в форточку. Через несколько секунд с улицы послышался истошный женский крик:

— Хулиган! Посадить тебя, козла интеллигентного, надо, чтобы в честных людей окурки не бросал. Сейчас милицию вызову! Книжки поганец читает и нос задрал! Ну выгляни, выгляни, вонючка, я тебе зенки-то выдавлю!

Пожав плечами, я подумал, что фокус с неожиданным возникновением двери больше всего походил именно на вежливое приглашение. К чему бы это?

Я шагнул на круг света, и он спружинил подо мной, как хорошо натянутый батут.

Ну и что дальше?

С сухим бумажным треском круг разорвался, и, словно Алиса в кроличью норку, я полетел вниз.

Ударивший в спину ледяной ветер едва не перевернул меня на живот, но неожиданно стих. Я падал, падал и падал вниз. Длилось это до безобразия долго. Временами мне казалось, что я вовсе и не падаю, а неподвижно завис в пустоте и это никогда не кончится.

Потом я замерз и, чтобы согреться, стал дрыгать ногами и размахивать руками. Впрочем, через некоторое время опять потеплело, и я посчитал это благоприятным знаком.

Я даже посмотрел вниз, но там была лишь непроглядная темнота. Вот мимо меня пролетела широкая, усеянная голубыми звездочками огненная лента.

Откуда-то я знал, что она живая.

Интересно, каким меня видит это существо?

Я вздохнул.

Странное равнодушие и отрешенность постепенно овладевали мной. Не хотелось ничего, даже дышать стало трудно.

Вдруг у меня под ногами полыхнуло. Мимо меня пролетело облако сверкающих искр, и я ухнул в тяжелый, вязкий, словно кисель, голубой туман. Он неохотно расступался под моей тяжестью, но постепенно стал жиже, поредел. Теперь я падал все быстрее и быстрее. Сквозь туман стали проступать какие-то неясные контуры. Я стал прикидывать, на что они похожи, но вдруг упал на наклонную поверхность и стремительно покатился вниз.

Мир кружился вокруг меня. Я отчаянно пытался остановиться, но никак не мог. А потом склон кончился. Я приложился обо что-то головой, да так, что из глаз посыпались искры, и потерял сознание…

2

…Воздух пах миндалем.

Вынырнув из беспамятства, я долго лежал, даже не пытаясь открыть глаза, и со всхлипыванием, судорожно нюхал этот запах, пропускал его сквозь ноздри, наслаждался им.

Постепенно, придя в себя окончательно, я сообразил, что все же попал в мир зморы.

Ну еще бы, какой другой мир мог так пахнуть? В какой еще другой мир я мог попасть?

Голова у меня кружилась, слегка подташнивало. Видимо, я хорошо обо что-то приложился там, на склоне. Хотелось забыться и не думать ни о чем, совсем ни о чем. Или же нет, думать, но только о чем-нибудь постороннем, не имеющем никакого отношения к зморе и ее странному миру, о чем-нибудь давнем, давно забытом и вдруг, как бы без особой причины вспомнившемся…

Да, я вспомнил.

Мне почему-то вспомнился Гунлауг-учитель.

Именно он…

Теплая осенняя ночь. Костер, в котором потрескивают сырые смолистые веточки. Рассеянно подобрав с земли длинную обожженную палку, Гунлауг вонзает ее в костер, так что к небу взлетает целый рой искр, и продолжает рассказывать:

— …Защитники крепости один за другим умирали от голода. Кончились снаряды для больших баллист, и котлы, из которых в первые месяцы осады лили на головы штурмующих кипящий жир, опустели. Хоронить мертвых было некому. У тех, кто еще оставался в живых, не хватало на это сил.

Но никто из осажденных и не помышлял о сдаче. Все знали, что пощады не будет. А тем временем злобные тролли, предчувствуя победу, ликовали. Когда же из темных джингахарских лесов на подмогу к ним явились вооруженные кривыми тяжелыми мечами, в латах из кожи саламандр гоблины, тролли стали готовиться к последнему штурму.

Зная, что наутро их ждет неминуемая гибель, ночью, оставив на стенах лишь нескольких часовых, защитники крепости собрались на совет. На исходе ночи, когда большая кровавая луна Темисо поднялась на свой небесный трон, а маленькая — голубая, по имени Джамиран — стыдливо, как и каждую ночь, спрятала свое лицо за горизонтом, встал верховный жрец бога Гипноса.

Он сказал, что выслушал всех и понял, что никто не знает, как спастись от лютой смерти. Но он придумал, как ускользнуть из крепости и обмануть кровожадных троллей. Для этого надо уйти в странный и загадочный мир снов. Правда, добавил он, заканчивая свою речь, вернуться из мира снов обратно будет уже невозможно.

Задумались было дайны, но тут слабый ночной ветерок донес до них со стороны лагеря осаждающих скрип и стук. Это сколачивались штурмовые лестницы и щиты, чтобы защищаться от стрел.

И каждый посмотрел на небо родного мира, на стены родного города, каждый вспомнил о могилах славных предков. Но выхода не было. Мало кому хотелось умирать, и никто не желал зла своим женам и детям.

Когда же наступил рассвет и голубое солнце показалось над горизонтом, верховный жрец бога Гипноса пропел заклинание и возникла дверь в мир снов…

Через час солнце поднялось уже достаточно высоко и окрасило аквамариновым цветом покрытые жемчужными раковинами крыши домов города дайнов.

И начался штурм.

Не встретив ни малейшего сопротивления, тролли и гоблины ворвались в крепость и не обнаружили в ней ни одного человека. Все защитники исчезли неизвестно куда. Остались лишь покинутые дома и то имущество, которое дайны не смогли унести с собой.

Сообразив, что их провели, вожди гоблинов и троллей переругались. Каждый винил в неудаче другого. Наконец, собрав то, что осталось, а надо сказать, что дайны прихватили с собой наиболее ценные вещи, тролли и гоблины с позором вернулись, одни в свои джингахарские леса, другие — в мрачные теснины кромпонских гор. С тех пор отношения между этими двумя племенами испортились, и редко когда какой-нибудь гоблин, встретив на глухой лесной тропе тролля, отказывал себе в удовольствии вонзить ему кинжал в спину. Если в подобной ситуации оказывался гоблин, то тролль поступал точно так же.

Исчезновение же дайнов так и осталось великой тайной, поскольку никто в других племенах не мог определить, куда они исчезли. И только временами жрецы бога Гипноса, когда при них начинали обсуждать этот загадочный случай, понимающе переглядывались и едва заметно усмехались.

А дайны, попав в мир снов, увидели, что он странен и чужд. Многие поначалу погибли, поскольку не знали, как в этом мире жить и добывать себе пропитание. Если бы им не помогал верховный жрец бога Гипноса, они бы погибли все. А так уцелело несколько сотен самых сильных и умных.

Шло время. Народ дайнов выжил и все увеличивался. Поначалу находились безумцы, пытавшиеся искать путь обратно, в тот мир, из которого пришли. Ничего у них не вышло.

Сменялись поколения. Постепенно стерлись воспоминания о статичном мире, и мир снов стал для дайнов родным. Те, кто в нем родился, не могли уже представить, как можно жить в другом мире и каким он может быть, этот другой мир. Даже тогда, когда дайны подружились с птицами-лоцманами и научились не только путешествовать по снам, но и находить выходы в статичные миры, никто уже не мог определить, какой из них является им родным. Да и ни к чему это было. Потому что мир снов стал для них родным.

Дайны даже сменили имя. Теперь за то, что были они честны и храбры, всегда поступали по справедливости, а также не щадя живота боролись со всякой в изобилии населяющей сны нечистью — со зморами, паразитами снов, темными порождениями кошмаров и, конечно же, с черными магами, — их прозвали инспекторами снов. Неизвестно, из какого языка было взято это слово, но для многих жителей мира снов оно имело значение и воспринималось не только как имя.

Вот так в мире снов появились первые инспекторы снов.

С этого начинается их история…

Гунлауг-учитель задумался.

На мгновение из темноты вынырнула и, пролетев над костром, сгинула без следа птичка-врушка об одном крыле. Гунлауг кинул в огонь еще одну ветку. Взлетел рой золотистых ос и там, в бездонной синеве, медленно и беззвучно погас.

— Кстати, — задумчиво сказал Гунлауг, — те первые дайны, явившиеся из реального мира в мир снов, могли производить странное действие — спать. С каждым новым поколением это искусство встречалось все реже, пока и вовсе не утратилось. А жаль. Судя по всему, с помощью этого искусства первые дайны могли создавать сны. Если бы мы смогли вернуть это забытое искусство, то значительно бы увеличили свою власть.

Вздохнув, Гунлауг вытащил из костра уголек и, прикурив от него сигарету, швырнул обратно.

— Впрочем, жизнь слегка напоминает ненасытное чудовище. Больше всего она любит взимать дань, плату. И, как правило, всегда берет больше, чем дает. Так уж получается, такова жизнь, и ничего тут не поделаешь. Видимо, с дайнами произошло то же самое. За то, что попали в мир снов, они заплатили тем, что утратили дар эти сны видеть.

Иногда я спрашиваю себя, равноценный ли это обмен? Не знаю. Для того чтобы это определить, мне надо хотя бы один раз умудриться не провалиться в безвременье, а заснуть.

Кто знает, что я тогда почувствую и что со мной случится?

Да и вообще, так ли уж он неравноценен? Как это определить? Вот например: кто скажет, сколько стоят те пять минут, когда ты летом стоишь у окна, куришь и вдруг понимаешь, что вся вселенная, все окружающее вошло с тобой в странную мимолетную гармонию, и ощущаешь великий, безграничный, неописуемый покой? И стоит ли за эти пять минут заплатить несколькими седыми волосками? Кто знает? Кто определит? Кто оценит?

Он усмехнулся и добавил:

— Вот такие дела, мой нерадивый, ленивый, глупый ученик, из которого, если позволит великий Гипнос, выйдет действительно что-то стоящее…

Я открыл глаза и приподнял голову. Меня все еще слегка мутило. Я чуть было снова не рухнул на асфальт, но удержался и даже попытался сесть. Как ни странно, это мне удалось.

Через пять минут я настолько пришел в себя, что даже заметил и смахнул приставший к щеке окурок.

Ну конечно, это был мир зморы. Что же это еще могло быть? Над головой у меня висел огромный, раза в два больше, чем солнце, огненный шар. В его безжалостном свете медленно плавились унылые кирпичные трехэтажные дома с выбитыми стеклами. Они закрывали горизонт, но я знал, что в мире зморы до него недалеко — километров пять, не больше.

Неподалеку, на капоте насквозь проржавевшего автомобиля, сидел здоровенный стервятник и смотрел на меня неподвижными, похожими на оловянные пуговицы глазами. Вот он разочарованно покрутил головой и, развернув огромные крылья, с противным криком улетел.

А вдруг змора пригласила меня сюда для того, чтобы эта милая птичка не подохла от голода?

Встав, я посмотрел на свои руки и, увидев, что они почему-то испачканы мелом, вытер их о штаны.

В этот момент откуда-то из-за ближайших домов наплыл жуткий монотонный вой. Он звучал все громче и громче, пока не стал таким, что мне показалось, будто у меня вот-вот лопнут барабанные перепонки. Я хотел было заткнуть уши пальцами, но тут вой смолк. На мгновение воцарилась неестественная тишина, но вот в одном из полуразрушенных домов что-то скрипнуло, потом оттуда послышался грохот, словно по паркету прокатили большой булыжник.

Я подумал, что не был в мире зморы целых три года. Кстати, он ничуть за это время не изменился.

Все же интересно, зачем я ей понадобился?

Прикинув, в каком направлении находится черная стена, я двинулся в путь.

Под ногами шуршали выцветшие на солнце бумажки от конфет. Подошвы моих ботинок гулко шлепали по потрескавшемуся асфальту.

Метров через сто был перекресток, и, свернув направо, я увидел лежавшие возле стены высокого, со множеством мраморных колонн и просевшей крышей дома кучи золота. Мне показалось, что с тех пор, как я был здесь последний раз, их стало больше.

Интересно, зачем они зморе?

Из крайней кучи торчало нечто, смахивающее на кривую полуобугленную ветку. Заинтересовавшись, я подошел ближе и всмотрелся.

Великий Гипнос!

Это оказалась мумифицированная рука. На ее безымянном пальце виднелось кольцо с печаткой в форме странного рунического знака.

Так и не сумев вспомнить, на что этот знак похож, я пожал плечами и двинулся дальше.

По мере того как я удалялся от центра мира зморы, моя тень становилась все длиннее. Солнце уже не жарило так безжалостно, и даже подул легкий ветерок. Под подошвами похрустывали черепки глиняной посуды, каменные наконечники стрел и копий, косточки каких-то мелких животных. С каждым шагом этого мусора было все больше. Дома, мимо которых я шел, становились все ниже. Большей частью это были одноэтажные развалюхи. В их стенах то и дело попадались проломы. Затянувшая их паутина, казалось, охраняла скрытую за ними жирную, наполненную странной жизнью темноту. Временами паутина с влажным чмоканьем разрывалась, из пролома высовывался кончик толстого, масляно поблескивающего щупальца и начинал слепо шарить по улице. Вот одно из них метнулось было ко мне, но на полдороге остановилось и безвольно опало.

Из-за угла дома на противоположном конце улицы вышел зомби и остановился, засунув руки в карманы потертого, с засаленными рукавами пиджачка. На голове у него была фуражка-восьмиклинка, на ногах сапоги, причем на правом позвякивала здоровенная стальная шпора, а носок левого был перевязан бечевкой, чтобы укрепить отставшую подошву. Его вздувшееся, покрытое трупными пятнами лицо было неподвижно, словно страшная маска. Мертвые, пустые глаза смотрели прямо на меня.

Я подумал, что в прошлый раз, три года назад, зомби у зморы был другой. Значит, поменяла. Или прежний пришел в негодность. Хотя скорее всего поменяла. У них, у змор, считается хорошим тоном менять зомби как можно чаще.

Зомби ухмыльнулся и вытащил из висевших на поясе ножен шашку. Правда, нападать на меня он, похоже, не собирался. Просто стоял неподвижно, как статуя, и лишь солнце вспыхивало на блестящем, видимо, отлично заточенном клинке.

Я совершенно спокойно прошел мимо него, но шагов через двадцать все же не удержался и обернулся.

Зомби уже не было. Только на том месте, где он стоял, крутился пыльный смерчик да порхала неизвестно откуда взявшаяся банкнота, похоже, трехрублевка.

Ну и ладно.

Я свернул налево и наконец-то увидел черную стену. В высоту она имела не более трех-четырех метров, была абсолютно гладкая и действительно жутко черная. Метрах в пятидесяти от нее город заканчивался, и начинался небольшой, голый, без единой травинки, пустырь. Стены крайних домов усеивали пятна жирной копоти. Как будто время от времени со стороны черной стены кто-то ради развлечения стрелял по ним из огнемета.

Я остановился шагах в десяти от черной стены и стал ждать, когда из нее появится змора.

Она не торопилась.

Я посмотрел на черную стену, и в этот момент мир перевернулся, оказался вверху, а черная стена — внизу. Я словно бы парил над огромной черной расселиной. Ее чернота манила меня к себе, притягивала. Чувствовалось, что стоит исчезнуть той неведомой, не дающей мне упасть силе, и я рухну вниз, в темноту. Воздух вокруг меня заколебался. Вот-вот он меня отпустит, и тогда…

Тут из черной стены появилась змора, и наваждение исчезло. Она остановилась от меня шагах в пяти. Глаза у нее были странного фиолетового цвета. Вот они насмешливо вспыхнули, алый, прекрасно очерченный рот округлился, словно змора увидела нечто в высшей степени занимательное, например, очень умную собачку, способную выкидывать невероятно забавные штучки.

Неторопливо, до умопомрачения изящным жестом она вскинула руки и поправила волосы. При этом ее черное, в кружевах, платье поднялось на несколько сантиметров, давая возможность лучше рассмотреть стройные длинные ноги.

Вот только на такие штучки меня было не взять.

Неторопливо, стараясь не делать резких движений, я вытащил сигарету и закурил.

— Приветствую тебя, Сверир, — сказала змора. В голосе ее чувствовалась насмешка.

Я ничего не ответил. Стоял, курил и с тоской думал о том, что она могла бы не тянуть волынку, а просто сказать, что ей на этот раз от меня нужно, — и точка. Тошно мне было. Может, из-за того, что опять вспомнилась птица-лоцман, окровавленным, бесформенным комком падающая на землю.

— Ну же, инспектор снов без птицы-лоцмана, — продолжала змора. — Похоже, дела твои в статичном мире пошли не очень хорошо. Ты даже хотел ускользнуть. Причем совершенно варварским способом. Ай-ай, нехорошо, совсем нехорошо. Что же это? Насколько я знаю, за минувшие три года ты не пробовал уйти из статичного мира, и тут вдруг такая попытка… Сдался, что ль? Жаль, когда я тебя поймала, ты, честно сказать, выглядел вполне браво. И все же не прошло и трех лет, как попытался уйти в загробный мир. Почему?

— Не твое дело, — мрачно сказал я.

— Ай-ай-ай, какие мы гордые, — засмеялась она. Смех у нее был очень звонкий и красивый. — А все же в висок себе пальнуть ты хотел. Кстати, почему именно в голову, а не в сердце?

— Ладно, хватит болтать. Лучше скажи, зачем позвала.

— Ну, это от нас не уйдет. Это потом. Все же ответь, почему ты пытался уйти именно так? Там, на цепи миров, ты уже не смог бы быть инспектором снов.

Я вздохнул.

Спору нет, она была чертовски красива, но занудлива…

— Неужели ты струсил?

Я понял, что она не отстанет, и буркнул:

— Любой дурак знает, что из статичного мира в мир снов без помощи птицы-лоцмана не уйдешь. Что же мне оставалось? Только великая цепь.

Змора всплеснула руками и снова рассмеялась:

— Значит, ты решил действовать именно так? Что ж, совсем неплохо. Вот только я не получила того удовольствия, которое ожидала. Я-то думала поразвлечься, наблюдая за твоими попытками выбраться. А ты лишил меня этого удовольствия. Поэтому я делаю тебе предложение. Ты согласен меня выслушать?

Я сделал вид, что не слышу ее вопроса.

— Ну, что же ты, отвечай! Так как, Сверир, ты согласен?

— Ладно, я тебя слушаю, — сказал я, прикидывая разделявшее нас расстояние. Между нами было шагов пять, не больше. Вот только я почему-то знал, что сейчас пытаться ее убить не стоит. Ничего не получится.

— Вот и отлично. — Змора непринужденно уселась на большой, мгновенно, словно огромный цветок, выросший из земли диван и посмотрела на меня искоса, с иронией. — Давай-ка поговорим. Давно уже я с тобой не говорила, целых три года, и поскольку поболтать здесь не с кем… Честно сказать, соскучилась…

— Врешь ты все, — сказал я.

Змора кокетливо хихикнула и с глупым видом просюсюкала:

— Значит, взрослый дяденька не хочет иметь дел с маленькой девочкой? Не хочет ее развлечь, сказать какую-нибудь чепуху типа той, что говорил в прошлый раз… Да, вспомнила, ты говорил про честный бой, по правилам… Кстати, глупость страшная. Я здорово тогда позабавилась. Давай ты мне сегодня что-нибудь такое же скажешь. Только не сейчас, а под конец, по возможности неожиданно.

Она откинулась на спинку дивана и опять поправила прическу.

— Значит, так. — На лице у нее появилось мечтательное выражение. — Поскольку ты совсем не желаешь меня развлекать, пытаясь сбежать из статичного мира, я придумала совсем другую забаву. Предлагаю сыграть в игру…

— Игру?

— Ну, если хочешь — предлагаю тебе пари, сделку… Хотя мне почему-то нравится слово «игра». Итак, я делаю тебе предложение. Принимаешь ли ты его?

— Я не ослышался? — удивился я.

— Отнюдь. У тебя даже есть шансы выиграть. Ну как, согласен?

— А что за игра?

— Да очень простая. У меня тут есть небольшой лабиринтик снов. Он такой простой, что, будь у тебя птица-лоцман, ты ускользнул бы из него в два счета. К счастью, о твоей птице-лоцмане я позаботилась еще в нашу первую встречу… Итак, я отпускаю тебя в этот лабиринт, а ты должен найти из него выход в мир снов. Если ты его найдешь, то сумеешь уйти. Правда, ставить тебе палки в колеса я буду, это уж непременно, но ведь ты не так глуп, как кажешься. Не правда ли? Ну, ты согласен?

Я усмехнулся.

— Фи, вы не умеете обращаться с дамами. — Змора хихикнула. — Кстати, предупреждаю, от моего предложения отказываться нельзя. Если не будешь играть в эту игру, мне не останется ничего другого, как вернуть тебя в статичный мир и там оставить.

— Вот так?

— Да, именно так, — подтвердила она. — Я хочу поразвлечься, и ничего предосудительного в этом нет.

Во рту у нее на секунду мелькнули острые зубки.

— Значит, ты желаешь поразвлечься? — спросил я.

— А как же. Должна же я, в конце концов, получить свое удовольствие? Впрочем, тебе эта игра тоже должна понравиться. Подумай, ты будешь свободен и сможешь сколько душе угодно разгуливать по лабиринту. Он устроен очень просто, и ты легко с помощью соединительных туннелей сможешь переходить из сна в сон даже без птицы-лоцмана. Правда, если ты до конца игры попытаешься вернуться сюда или появиться на пустыре лабиринта, тебя встретят мои люди.

— Ну-ну, — сказал я. — С таким противником, как ты, стоит играть, лишь когда шансы равные. А в этой игре мои шансы не более одного к ста. Нет, лучше уж я вернусь в статичный мир и, может быть, если будет настроение, снова попробую поэкспериментировать со своим маленьким пистолетиком.

— Подумай, — убеждала змора. На ее алебастрово-белом лице, кажется, даже появился едва заметный румянец. — Если ты проиграешь, то всего лишь жизнь, а вот я-то проиграю гораздо больше. Я проиграю целый мир. Между прочим, создать его было не фунт изюма слопать. Я не говорю уже о тех снах, что наворовала для лабиринта. А самое главное — я проиграю свое будущее. Представляешь, какое оно у меня может быть? Ведь я вполне могу даже захватить кусок статичного мира, стать в нем чем-то важным и заметным, большим человеком. Там не знают, кто такие зморы и как с ними бороться. Кстати, многим до меня это удавалось. И еще, ты же знаешь, что с помощью снов можно управлять людьми — самыми обыкновенными, не вами, инспекторами снов. Нашепчешь во сне, смотришь, и человек просыпается совсем с другими мыслями, нежели те, с которыми он засыпал… Впрочем, сейчас это не важно, сейчас меня интересуешь ты и наша игра. Заруби на носу, я предлагаю тебе самые льготные из всех возможных условия.

— Ну да, конечно, — проворчал я.

Собственно, спорить с ней не имело смысла. Я уже понял, что соглашусь. Несмотря на то что выиграть предложенную ею игру скорее всего просто невозможно. Мне не хотелось обратно в статичный мир. А игра давала пусть призрачный, но все же шанс. Чем черт не шутит, когда бог спит? Конечно, пару часов назад я хотел покончить с собой, но вот смогу ли я это сделать вновь? Сомнительно. Хотя бы потому, что сейчас у меня был выбор: смерть против мизерного, но все же шанса спастись.

Вот забавно! Придворным увеселителем я еще не был. Шутом. И у кого? У жалкой, ничтожной зморы, которую, не попади я из-за идиотской беспечности в засаду, легко бы одолел.

Я тяжело вздохнул и тоскливо сказал:

— Ведь надуешь, обязательно надуешь.

Сказано это было, конечно же, для проформы.

Змора захихикала:

— Не увиливай, говори, что согласен, и нечего терять время. В общем, так: до лабиринта дойдешь без осложнений, а там — как знаешь. Все в твоих руках.

— И в твоих, — буркнул я.

— И в моих, — согласилась она.

— Ладно. — Я выплюнул окурок. — Только учти, никаких обещаний я не давал. Если сбегу, найду себе новую птицу-лоцмана и вернусь. Ты прекрасно знаешь, чем это для тебя закончится.

— Ладно, ладно, — улыбнулась змора, и у нее во рту снова блеснули острые, длинные зубки. — Игры без риска не бывает. Значит, мы договорились, и ты согласен?

— Согласен. А теперь… скажи-ка мне, в чем тут подвох. Насколько я тебя знаю, его просто не может не быть.

— Конечно, подвох есть, — невозмутимо сообщила змора. — Дело в том, что я могу и врать. Из моего мира в мир снов выхода может и не быть. В таком случае, согласившись на эту игру, ты сделал ошибку. Еще одну ошибку ты сделал, когда согласился, не поинтересовавшись всеми правилами игры. Поэтому предупреждаю — буду использовать любую возможность, чтобы помешать. Вот видишь, ты еще не начал игру, а наделал уже столько шибок! Но это не важно. Напоследок могу сообщить истинную ель этой игры. Я хочу знать, смогу ли я так тебе задурить голову, что ты не сможешь в конце концов с уверенностью сказать, в каком мире находишься. Я решила, что если мне это удастся, то стоит попробовать завоевать кусочек статичного мира, а там… ну, не важно. И еще, чтобы ты не задирал нос, я буду время от времени напоминать тебе о своем существовании, подавать знак, что за тобой наблюдаю, что ты все еще в моей власти. Каким образом? Придумаю.

Она радостно улыбнулась.

— Ну, теперь ты уже пожалел, что согласился?

Я сплюнул в ее сторону и закурил новую сигарету. Делая первую затяжку, я заметил, что пальцы у меня слегка подрагивают. Это меня разозлило, и я сказал:

— Все равно я от тебя убегу. А потом обязательно вернусь.

— Ах ты поросенок, — задумчиво сказала змора. — Значит, решил показать мне зубки? Надеюсь, ты понимаешь, что я с тобой сделаю, когда игра закончится?

— Только если она закончится в твою пользу.

— Уж я постараюсь, чтобы так и вышло. — Глаза зморы зловеще блеснули.

Я показал ей нос.

— Жаль, — покачала головой змора. — Очень жаль. Хорошо, ты сам этого хотел. Итак, игра началась, и не будем зря тратить время.

— А почему ты сказала «жаль»? — поинтересовался я.

— Тебе это интересно?

— Конечно.

— Мне действительно тебя жаль. Неужели ты надеешься, что у тебя на самом деле есть хотя бы шанс? Я бы лично на твоем месте сейчас же покончила бы с собой и не ввязывалась в эту игру.

— А я вот ввязался, — решительно сказал я.

— Действительно? — усмехнулась змора.

Из ее рта вдруг вырвался огненный шар и, потрескивая, стремительно полетел ко мне. Отскочив в сторону, я оглянулся и увидел, как он врезался в стену ближайшего дома. Вспыхнуло жаркое пламя и почти мгновенно погасло. Только на стене осталось свежее пятно жирной копоти.

— Пока, мой герой, — томно пропела змора и быстро сделала шаг назад. Черная стена дрогнула, мгновенно на нее надвинулась и, поглотив, отступила обратно.

Я сплюнул себе под ноги и тихо выругался. У меня было ощущение, что меня обвели вокруг пальца. Ну ничего, мы еще встретимся. Да и отступать поздно — игра уже началась. Ничего другого не оставалось, как идти к лабиринту.

Вдруг змора высунула из черной стены голову и сказала:

— Кстати, придумала — сигналом, напоминающим о том, что я за тобой слежу, будет скрип у тебя под ногами. Оригинально, правда? Он будет звучать независимо от того, пойдешь ли ты по песку, глине или траве. Он будет особенный, ни с чем другим ты его не перепутаешь. Ну, на этот раз действительно — все. К делу, мой глупенький смельчак!

Подмигнув мне, она исчезла в стене.

Я выкурил еще одну сигарету.

Змора больше не появлялась.

Чувствуя, что во рту у меня противно горчит, поскольку последняя сигарета была уже лишней, я двинулся в сторону лабиринта снов.

3

Город был по-прежнему пустынен, только в тех домах, внутри которых виднелись щупальца, слышалось чье-то тяжелое, прерывистое дыхание.

Миновав пару улиц, я подумал, что принять предложенную зморой игру мог только полный идиот. Такой, как я.

Эх, сюда бы Гунлауга-учителя. Уж он бы нашел какой-нибудь выход. Впрочем, он бы просто в такое положение не попал.

Ладно, хватит сожалеть. Ничего не изменишь!

Я шел и шел. Купол мира зморы поднимался над моей головой все выше и выше. Опять стало жарко. На несколько секунд асфальт у меня под ногами как-то странно заскрипел, и только когда скрип смолк, я догадался, что именно о нем мне и говорила змора.

Действительно, этот скрип ни с каким другим перепутать было нельзя. Ну и черт с ним.

Я прошел мимо куч золота. Из ближайшей по-прежнему торчала мумифицированная рука. Только теперь она была крепко сжата в кулак.

Остановившись, я несколько секунд смотрел на нее. Конечно, надо было бы подойти и узнать, что это за такая странная рука. Но я этого делать не стал. Почему-то мне этого не хотелось. Очень не хотелось.

В конце концов, пожав плечами, я все же двинулся дальше.

Не доходя до того места, в котором очнулся, вернувшись из статичного мира, я свернул направо. Теперь солнце у меня было за спиной, а жара стала просто невыносимой. Впрочем, впереди уже виднелся просвет между домами. Именно к нему я и шел.

Чем ближе он становился, тем больше поднималось мое настроение. Все-таки, несмотря ни на что, я вырвался из статичного мира. Да, я мог застрять там на бесконечно долгое время, а здесь… здесь был шанс что-то придумать.

Город кончился…

Передо мной до самого конца мира зморы простирался, кое-где покрытый вереском и зарослями полыни, пустырь лабиринта снов.

Посмотрев на дальний конец мира зморы, туда, где купол смыкался с землей и лежали длинные голубые тени, я в очередной раз поразился тому, что относительно небольшой, километра два с половиной в диаметре, пустырь скрывал под собой огромный, состоящий из сотен снов лабиринт.

Впрочем, когда имеешь дело со снами, бывает и не такое.

Весело насвистывая, я пошел по пустырю.

Сейчас мне не хотелось думать ни о зморе, ни о нашей с ней игре, я радовался, что снова попал в сны. И пусть меня ждет жуткая смерть. Она будет еще не скоро. Да и будет ли? А сны — вот они, можно прикоснуться.

Где-то неподалеку пересвистывались похожие на сурков зверьки.

Я вспомнил, как три года назад меня со связанными руками вели по этому пустырю серые рыцари. Впереди них шла змора. Она была горда и довольна. Еще бы, поймать инспектора снов.

Я поежился.

Воспоминание, конечно, было неприятное.

Завидев меня, пересвистывавшиеся зверьки высоко подпрыгивали и исчезали в норах.

Через несколько десятков шагов попался первый вход в сон. Он походил на туманный шар диаметром около метра. Я хотел было в него сразу прыгнуть, но передумал. Наверняка змора рассчитывала, что я прыгну именно в этот первый сон, и приготовила для меня в нем несколько неприятных сюрпризов. За кем угодно, а уж за ней по этой части не заржавеет. Нет, сразу приканчивать меня она не станет, но вот, например, скинуть в средней паршивости кошмар — это запросто. Будь у меня птица-лоцман, я бы рискнул. Атак…

Я обошел первый сон стороной, а вслед за ним и второй, третий…

У седьмого или восьмого я остановился и огляделся. Теперь вокруг меня виднелись десятки и десятки входов в сны. Какой же из них выбрать?

Я подумал, что в этот момент похож на буриданова осла.

Надо было делать выбор, и как можно скорее.

Я присел на корточки перед входом, возле которого стоял, и заглянул в него.

Вход как вход. Едва заметные голубые полоски по краям указывали на то, что он настоящий. Впрочем, иногда попадаются очень хорошо сделанные обманки. Бывают обманки, у которых в центре даже видны малиновые крапинки.

Прыгать или не прыгать в этот сон, я раздумывал минут пять и уже совсем было решил прыгать, как вдруг в траве мелькнул «сурок». Остановившись у входа, он деловито принюхался, а потом резво скакнул в сон.

Похоже, передо мной была не обманка. Животные всегда совершенно точно знают, где сон, а где его копия. Вот только уж слишком демонстративно в нее прыгнул этот зверек. Кстати.

Я решил подождать.

Если в течение ближайших пяти минут в этот сон прыгнет еще один «сурок», то можно будет не сомневаться — это штучки зморы. Зачем-то она хочет, чтобы я в этот сон попал.

Зверек появился. Так же как и первый, остановившись перед входом в сон, он принюхался, но, вместо того чтобы прыгать, стрелой бросился прочь.

Я почесал затылок.

Точно, чем это еще может быть, как не шуточками зморы?

Вот только мне-то что теперь делать?

Послышался топот копыт. Я оглянулся и вздрогнул.

Ко мне ехали пять серых рыцарей. Они были не так уж далеко и, увидев, что я их заметил, пришпорили коней.

Это мне не понравилось.

Один из рыцарей на скаку выстрелил из лука. Стрела пролетела в нескольких сантиметрах от моей головы.

Ого!

Я посмотрел на вход в сон.

Конечно, прыгнуть в него — проще пареной репы. Не слишком ли просто? Может быть, серые рыцари появились только для того, чтобы загнать меня именно в этот сон?

Вторая стрела вонзилась в землю в сантиметре от моего ботинка.

Вытащив из кармана пистолет, я неторопливо прицелился и выстрелил. В этот момент серый рыцарь уже готовился пустить третью стрелу. Пуля попала ему в грудь. Он откинулся на спину и стал медленно заваливаться на бок, а стрела, поблескивая наконечником, полетела вверх.

Я подумал, что она наверняка воткнется в купол, но сейчас было не до нее. Оставались еще четыре серых рыцаря. Они по-прежнему скакали ко мне. Нас разделяло метров сорок, не больше.

Вот они словно по команде выхватили из ножен мечи и наклонились к гривам лошадей. Теперь попасть в них будет труднее.

Все же я еще два раза выстрелил и, конечно, ни в кого не попал.

Теперь оставалось рассчитывать только на быстроту ног.

Я побежал к соседнему сну.

Топот копыт за моей спиной становился все громче. Когда до входа в сон осталась всего лишь пара шагов, над моей головой свистнул меч. Резко метнувшись в сторону, я увернулся от удара и в следующую секунду прыгнул в сон. Прежде чем его стенки сомкнулись у меня над головой, я умудрился выстрелить еще раз и даже вроде бы не промахнулся.

Впрочем, теперь это уже не имело никакого значения.

Я был уже в сне.

Меня подхватил нисходящий поток и осторожно, можно даже сказать — бережно, стал опускать вниз. Сунув пистолет в карман, я принюхался.

Сон, в который я попал, почему-то пах паутиной.

Это мне не понравилось. Хотя что-либо предпринимать было уже поздно. Даже если здесь меня ждала ловушка, избежать ее не было никакой возможности.

Обдумывая это, я между тем опускался все ниже и ниже. Окружавший меня туман был зеленым. Почему-то от него у меня защипало в носу. Я даже чуть не чихнул. А туман становился все гуще и гуще, собирался в струйки. Они гладили мне лицо, погружали в состояние приятной истомы. Поеживаясь от их прикосновений и, кажется, даже слегка хихикая, я подумал, что жизнь выкидывает довольно забавные штуки. Вот совсем недавно, казалось, со мной покончено, но появилась надежда. Она, безусловно, окажется ложной, и я опять решу, что со мной покончено.

Интересно, попытаюсь ли я еще когда-нибудь застрелиться? Вряд ли. Зачем повторяться? Это так неоригинально. Нет, в следующий раз надо попробовать веревку или, на худой конец, цианистый калий. Душевная, говорят, штука.

Туман поредел, потом, словно театральная кулиса, рванулся вверх, и я стукнулся ногами о пол мрачного, сырого, увешанного заплесневевшими гобеленами коридора. В конце его виднелась тяжелая, окованная железом дверь.

Кто-то за моей спиной кашлянул. Повернувшись, я увидел красноносого толстого бородача в кирасе, украшенной серебряными насечками, с алебардой в руке. Физиономия у него была жутко заспанная.

— Добрый день, — вежливо сказал я. — Мамонт здесь не пробегал?

— Что? — удивленно спросил толстяк и наморщил брови, пытаясь понять, что это я такое ему сказал. Чувствовалось, что интеллектом его не задавишь. Оставалось попробовать нечто старое, как сам мир.

— Птичка! — Я ткнул пальцем вверх.

— Где? — оживился он и задрал голову.

Я ударил его в челюсть.

Рухнув, бородач загремел так, словно уронили несколько жестяных тазов.

Теперь по крайней мере я увидел другую часть коридора. Ничего особенного в ней не было. Повернувшись, я снова посмотрел на окованную железом дверь. Очевидно, толстяк ее охранял. Взглянув на распростертое у моих ног тело, я заметил пристегнутую к поясу стражника связку ключей. Наверняка среди них был один от этой окованной железом двери, за которой скорее всего лежали несметные сокровища или же пара пустых, наполненных пылью сундуков.

Это нужно было проверить. Но только не сейчас. Попозже. Пока я падал в сон, мне пришел в голову изумительный план. Для того чтобы его претворить в жизнь, нужна была горсть-другая чего-нибудь ценного, например, бриллиантов или золота.

Вот только прежде чем пускать в ход золото, нужно было устроить небольшой переполох.

Я пошел в противоположную окованной железом двери сторону. За первым же поворотом, сладко причмокивая и пуская пузыри, спал стражник.

Некоторое время я задумчиво смотрел на его сонное, блаженное лицо. Честное слово, уж слишком сладко он спал. Грех было тревожить такой сон, но выхода не было.

Я вытащил у стражника из ножен меч и легонько уколол его острием в плечо. Тот вяло взмахнул рукой, словно отгоняя муху, но просыпаться и не думал.

Тогда я ударил по шлему стражника рукояткой меча. Это его пробудило. Он вскочил и забормотал:

— Осмелюсь доложить… что за время… хр-хр… когда проходит мое дежурство… хр… а также на вверенном мне посту…

— Вот я тебя! — гаркнул я. — Сейчас на куски разрублю и скормлю свиньям! Да я!..

Стражник подпрыгнул, повернулся и с неожиданной прытью бросился наутек. Убегая, он натыкался на стоявшие у стен покрытые плесенью большие кувшины. Они падали и с грохотом разлетались на куски.

Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. На бегу я методично разбивал рукояткой меча те кувшины, которые стражник пропустил.

Со следующим попавшимся мне стражником произошло то же самое. Со следующим — тоже. Короче, минут через десять впереди меня бежали уже три перепуганных, отчаянно работающих ногами, похожих друг на друга как две капли воды толстяка.

Чувствуя, как начинаю задыхаться, я подумал, что замок в этом сне очень странный. Похоже, расшевелить его обитателей не так-то просто. В любом другом месте на тот грохот, который производили я и трое моих подопечных, уже сбежалось бы уйма народу. В этом же замке никто даже не попытался открыть дверь в коридор, высунуть нос и поинтересоваться, что происходит.

Так, может, здесь никого, кроме стражников, и нет?

Я остановился и перевел дух.

Топот убегающих стражников становился все глуше и глуше.

Нет, надо узнать, живет ли здесь еще кто-нибудь, кроме этих толстяков.

Заметив неподалеку какую-то довольно узкую дверь, я распахнул ее и попал в просторную комнату с обтянутыми бархатом стенами и большой, под балдахином, кроватью. Возле нее стояла юная, одетая в платье с большим декольте девушка, судя по всему — придворная дама, может быть, даже фрейлина.

Увидев меня, она от удивления открыла рот, показав белейшие в мире зубки. Я подумал, что при большом переполохе женский визг просто необходим, и, сделав зверское лицо, гаркнул:

— А вот я тебя сейчас изнасилую!

Издав радостный вопль, она кинулась ко мне.

— Мадемуазель, — бормотал я, пытаясь освободиться от ее изящных, но удивительно сильных и цепких рук. — Нет, только не так… Что вы делаете?.. Мадемуазель, опомнитесь… Нет, нет…

Игриво хихикая, она стала подталкивать меня к кровати.

— Мадемуазель! — чувствуя, что слабею, простонал я. — Дело о жизни и смерти! Я должен спасти другую женщину, которую безумно люблю! Но если вы так уж хотите, я могу с вами поразвлечься… часок, не больше. А потом я отправлюсь спасать ту… ту… воздушную, неземную и божественно кра…

Она зашипела и, отскочив в сторону, отвесила мне звонкую пощечину. В течение нескольких секунд она вытолкала меня в коридор и с грохотом захлопнула за моей спиной дверь.

Прислушиваясь к скрежету закрываемого засова, я потер левую щеку и ошарашенно чертыхнулся.

Вот это да! Что же теперь делать?

Ничего не оставалось, как отправиться по коридору дальше.

Шагов через десять до меня дошло, что в замке почему-то тихо.

А где храбрецы-стражники?

Вытащив из кармана пистолет, я двинулся дальше. Впереди вполне могла быть засада.

Минут через пять, свернув за очередной угол казавшегося бесконечным коридора, я обнаружил всех трех стражников. Они спали как убитые. Сон, похоже, сморил их на бегу.

Чувствуя, что начинаю злиться, я закурил и посмотрел вверх.

Под самым потолком было узкое оконце. В него пробивался лучик света, в котором плясали золотистые пылинки. Я подумал, что у них своя, сложная, наполненная движением и тайным смыслом жизнь. Может быть, в ней даже имелось нечто роковое, трагическое.

Не то что у меня. Мне всего лишь было нужно разбудить трех сонных стражников.

Минуты через три окурок стал жечь мне пальцы, и я быстро сунул его за железный ворот кирасы ближайшего ко мне стражника. Через некоторое время оттуда стала подниматься тоненькая, но постепенно густеющая струйка дыма. Постучав по шлему стражника согнутым пальцем, я сказал ему в самое ухо:

— Пожар. А ну-ка вставай, соня, а то сгоришь.

Стражник беспокойно заворочался, потом открыл один глаз и спросил:

— Что, действительно пожар?

— Конечно, — сочувственно сказал я ему. — Между прочим, горишь именно ты.

— Ну и черт с ним, — пробормотал стражник.

Отцепив с пояса большую флягу, он поболтал ею возле уха. В ней явственно булькало. Отвинтив у фляги крышечку, стражник вылил ее содержимое себе за ворот. Дым исчез. Удовлетворенно хрюкнув, стражник уронил пустую фляжку на пол и, закрыв глаза, в ту же секунду захрапел.

Я тяжело вздохнул.

Действительно, устроить переполох в этом замке довольно мудрено. Может, рискнуть и попытать счастья снаружи? Только надо не забыть перед тем, как отсюда уйти, заглянуть в сокровищницу. А почему бы в нее не отправиться прямо сейчас?

Уходя, я думал об этих блаженно похрапывавших стражниках и слегка им завидовал.

Может, плюнуть на все и поступить на службу в этот замок? Хотя бы на недельку. Забыть о всяких там зморах и лабиринтах, целыми днями спать, есть и снова спать. Судя по тому, какие стражники упитанные, кормили их неплохо. И никаких забот, никаких хлопот…

Страж сокровищницы лежал в той же самой позе, в которой я его оставил. Судя по издаваемому им храпу, он тоже самым бессовестным образом спал.

Мне даже стало слегка страшно. Что-то совершенно неестественное было в этом сонном замке. Впрочем, во снах бывает еще и не такое.

Сняв с пояса стражника связку ключей, я подошел к окованной железом двери. С пятой попытки ключ подошел, замок открылся, и дверь со страшным скрипом распахнулась.

Войдя в сокровищницу, я огляделся.

Груды золотых и серебряных слитков, сундуки, набитые монетами, шкатулки с бриллиантами, кучи великолепно отделанного холодного оружия.

Да, сокровищница была что надо.

На куче платиновых слитков сидел зомби зморы и смотрел на меня неподвижными мертвыми глазами.

— Привет! — сказал я ему и направился к сундуку с золотыми монетами.

— Привет, — как эхо повторил за мной зомби. Голос у него был сиплый, словно у старого алкаша.

Я запустил руку в сундук, вытащил горсть монет и высыпал себе в карман.

— Так вот ты какой, инспектор снов Сверир. — Я мог бы поклясться, что голос у зомби был задумчивым. — А золото тебе зачем?

— Не твое собачье дело.

— Все-таки ты грубиян, — пробормотал зомби. — Одного не пойму… Зачем змора с тобой возится? Могла бы запросто шлепнуть. И все! Ни забот ни хлопот. Ну-ка, скажи мне, чем ты для нее так ценен?

— Да ты не поймешь, — сказал я, засовывая в карман вторую горсть золотых монет. — Где уж тебе…

— Ну да, где уж мне… — Зомби погладил рукоятку висевшей у него на боку шашки. — Только я ведь тоже когда-то был живым.

Эх, золотое было времечко! Я тогда в доме одном жил. Там еще по ночам собака выла и колдовство всякое происходило. Странный был дом… Это я помню хорошо… А может, этого всего со мной и не было, может, это еще будет? С нами, зомби, ведь знаешь как? Мы такие чудные не только потому, что помним свою прежнюю жизнь, но также и будущую. Мы ведь не люди, мы между ними, между двумя воплощениями, предыдущим и последующим. Мы…

Он замолчал и стал, словно африканский колдун, раскачиваться из стороны в сторону, все сильнее и сильнее. Потом он издал протяжный вопль, застыл и, ткнув в мою сторону пальцем, возвестил:

— Ты, ты пришел согнать меня с моего места! Большие неприятности ждут тебя. Очень большие! Тебя живьем сварят в смоле, пронзят серебряными иглами и разрежут на тысячи кусков. Откажись от этих мыслей! Откажись!

— Это что с тобой? — удивленно спросил я, продолжая наполнять карманы золотом.

— А? — Зомби опустил руку, некоторое время смотрел на нее, словно пытаясь вспомнить, для чего эта штука служит. Наконец он пожал плечами и, переместив на меня тяжелый, мертвый взгляд, спросил:

— А вот ты, что ты будешь делать, когда умрешь?

— Ну, уж во всяком случае, не докучать живым глупыми вопросами, — буркнул я. — Буду тихо лежать в могилке и прорастать травкой, а может быть, и кустиками чертополоха.

— Прорастать, конечно, здорово, — сказал зомби. — Если тебе дают это делать. А если нет? Кстати, без дурацких шуток, на полном серьезе, заруби на носу — когда змора тебя угробит, на мое место не рассчитывай.

— Да зачем оно мне? — удивился я. — Впрочем, меня еще сначала угробить надо. Это будет сделать не так-то уж и легко.

— Гораздо легче, чем ты думаешь. Хотя, по моим сведениям, под хорошее настроение ты вполне можешь покончить с собой и сам. Взять, например, и пальнуть себе в висок из пистолета.

— А вот это уже не твое дело. — Я начал злиться. — Таких, как ты…

— Ну да, — кивнул зомби. — Кстати, кроме тебя, в гробу меня видело еще очень много народу. Ты лучше скажи мне одну вещь. Не то чтобы я жаждал ее услышать, но вот все же мне немножко интересно. Скажи, а инспектором снов быть хорошо?

— Зачем это тебе?

Не хотелось мне с ним об этом разговаривать.

— А может, я в своей следующей жизни стану инспектором снов? Хочу знать, стоит ли быть таким, как ты? Я ведь кем только не был. Даже став зомби, не сидел без дел. Одно время подрабатывал призраком. По Европе шлялся. Кому-то это было выгодно, забыл его фамилию… вроде бы фамилия у него была Парвус и еще там кто-то, такой суетливый в движениях, такой из себя… Не важно это все. Кстати, жил я тогда припеваючи, платили мне совсем неплохо.

Он задумался и вдруг, обнажив в усмешке кривые зубы, сказал:

— Ладно, все это в прошлом. Лучше расскажи мне, как ты стал инспектором снов.

— Как? Да очень просто. Я им родился. Мои отец и мать тоже были инспекторами снов. Так что, если, родившись, не обнаружишь у себя способностей инспектора снов, будь уверен, стать им тебе не грозит.

— И где ты жил, пока не вырос?

— В одном очень красивом сне. Его нашел папа. Там было здорово. Там стоял наш замок. Шпили, высокие крепостные стены, ров.

— Здорово, — сказал зомби. — Я тоже как-то в одном замке побывал. Это в прежней жизни. Мы этот замок штурмом брали. А потом, когда всех его обитателей развесили по крепостным стенам, выяснилось, что у них в подвале хранилось недурное винцо. Нам бы, прежде чем вешать хозяина замка, с ним надо было хорошо потолковать, а мы поторопились. Короче, этого вина попробовали немногие, да и то наспех. Замок-то к тому времени уже вовсю полыхал… Да, золотое времечко. Это когда я воевал под знаменем железного барона… А что, твой замок еще цел?

— Нет, — помотал головой я. — И родители погибли. Тогда было нашествие робооборотней. Они блокировали сон, в котором стоял наш замок. Отец с матерью все же умудрились выкинуть меня в другой сон, а сами прорваться уже не смогли. Так они там, в том сне, и остались, погибли.

— Вот оно что, значит, ты сирота? Побираться небось пошел?

— Нет, — сказал я. — Меня забрал к себе инспектор снов Гунлауг. Он сделал меня своим учеником и действительно многому научил, да только, как получается, зря потратил на меня время.

— Да уж, — посочувствовал зомби. — Как тебя в этот мир-то занесло? Неужели не знал, что он принадлежит зморе?

— Да откуда? Я думал, это просто такой странный сон. Поэтому в него и завернул. Хотел все получше узнать.

— Да, тут тебе, братец, не повезло. Только ты все равно запомни, заруби на носу — на мое место рассчитывать нечего.

У меня мелькнула надежда.

— А ты, чтобы избавиться от конкурента, взял бы и помог мне. Что тебе стоит помочь мне бежать? А то ведь змора спрашивать тебя не будет. Смотри, того и гляди без места останешься.

Лицо у зомби стало испуганным. Некоторое время он сидел неподвижно, потом дернулся, так что с вершины кучи, на которой он сидел, посыпались платиновые слитки, и зашептал:

— Темно, темно, ничего не вижу… темно… нельзя это делать… Я просто бедный, глупый зомби… нельзя, понимаешь… И вообще не говори больше на эту тему… я никто, я пыль под ее ногами, я прах, который она попирает… Она узнает, обязательно узнает о моем предательстве, накажет, накажет… Котлы с кипящей водой по сравнению с ее наказанием… Нет, не могу я это, не могу…

— Понятно, — сказал я. — Значит, ты боишься. А я-то думал, что мертвых напугать уже нельзя.

— Что ты знаешь о мертвых? — презрительно спросил зомби. — Нет, я лучше сделаю так, чтобы она тебя не взяла. Уж можешь мне поверить, зомби ты окажешься совсем никудышным, попросту плохим. Нет, никогда тебе не стать таким, как я. Я предан, а ты никогда преданным не будешь. Это талант, ты его лишен.

— Да, — сказал я. — Жаль, что у меня нет такого замечательного таланта.

— А! — просиял зомби. — Вот видишь, значит, ты понимаешь, что я выше и гораздо круче? Я крутой в этом, я очень крутой.

— Может быть, — согласился я. — Только сейчас мне нужно идти. Дела тут у меня. Сейчас мне надо в одном месте устроить небольшой тарарам. Думаю, на это у меня таланта хватит…

Выходя, я услышал, как зомби сказал:

— Дурак какой-то.

Может быть, он при этом даже пожал плечами.

Хотя какое это имело значение?

Я захлопнул за собой дверь сокровищницы. Шагов через двадцать мне пришло в голову, что зомби наверняка прав. Может быть, змора действительно рассчитывает сделать из меня ему замену? Вот только тут она явно ошиблась. Ни один инспектор снов, каким бы неумехой он ни был, никогда, даже под страхом нечеловеческих пыток, не станет служить ни одной зморе. Никогда. Кроме того, я знал, что выберусь, обязательно выберусь, вернусь с новой птицей-лоцманом и отомщу.

В кармане у меня масляно позвякивали монеты, и я подумал, что сейчас устрою вполне неплохой тарарам. Вот только сначала надо найти из этого замка выход…

Через час я обнаружил коридор, в котором висели гобелены поновее, стояли очень изящные кувшины, а спящие стражники валялись прямо кучами. Скорее всего это было именно то, что нужно.

Осторожно продвигаясь вперед, я попытался прикинуть, что буду делать, если фокус с золотыми монетами не получится. В конце концов, можно было, например, пальнуть в купол сна из пистолета. Да, решено, если монеты не подействуют, так и сделаю. Вот только мало патронов осталось, всего шесть штук.

Коридорчик закончился обитой тонкими серебряными листами дверью, закрытой на чудовищных размеров засов. Ничем иным, кроме как выходом, она быть не могла. С трудом отодвинув тяжелый засов, я рванул дверь. Она стала открываться, и в этот момент у меня под ногами провалился каменный пол.

Ой-ей-ей!

Падая, я все же умудрился ухватиться за край пола, то есть нижней стенки сна. Он обломился, и я, сжимая в руках его порядочный кусок, рухнул в темноту. Она была совсем не похожа на ту, в которую я падал, прежде чем попал в мир зморы. Нет, эта темнота была холодной и какой-то пустой, бесконечно пустой. Некоторое время на меня еще падал свет, сочившийся сквозь дыру, в которую я провалился. Однако постепенно он становился все слабее и слабее. Наконец исчез и вовсе. В полной кромешной темноте лишь слабо светился оставшийся у меня в руках кусок нижней стенки сна.

Великий Гипнос, куда это я провалился?

Кусок стенки сна в моей руке стал крошиться. Его осколки просачивались у меня между пальцами и светящимися каплями падали вниз, в черноту. Через некоторое время у меня в ладони не осталось ничего. Только на пальцах слабо светилось несколько голубоватых пятнышек.

Я машинально скрестил на груди руки.

Этакий падающий в черную бездну Чайльд-Гарольд.

Но все-таки куда же это я провалился?

В очередной раз посмотрев вниз, я вдруг заметил красные вспышки, словно где-то там, далеко внизу, работала электросварка. Это меня несколько приободрило. Я даже стал надеяться, что провалился все-таки в сон.

Вот только как же это получилось? Нет, то, что я угодил в хорошо подготовленную ловушку, не вызывало сомнений. Но кто же ее соорудил? Кому было нужно именно у выхода из замка так ослабить структуру нижней стенки сна, чтобы она порвалась под тяжестью первого же ступившего на нее человека? А может, это сделал сам хозяин замка, не доверявший, и правильно делавший, своей вечно спящей страже? Ну, ловушка для грабителей. Хотя, чтобы ее сделать, нужно достать травку-бессонку из статичного мира. Нет, владельцу замка в обыкновенном сне это не по зубам. Кто же тогда? Может быть, это ловушка зморы? Но зачем? Бред какой-то.

Ладно, это не главное. Гораздо важнее сейчас определить, куда это я попал. Чем может быть эта чернота, если не сном или статичным миром?

Дьявол, слишком уж долго я не был в снах. А ведь будь со мной птица-лоцман, она бы меня об этой ловушке предупредила.

Но все же куда я попал? Не лучше ли начать с самого начала?

Значит, так: материя бывает трех видов. Статичная — например, статичный мир, полувероятная — например, цепь миров и собственно сами сны. Даже мир зморы, несмотря на то что в нем находится лабиринт, — самый обыкновенный, просто очень большой сон. А то, куда я падаю, очевидно, сном не является, тем более оно не является статичным миром и уж ни в коем случае цепью миров. Значит, нечто четвертое…

Я должен знать. Должен знать…

И все-таки я вспомнил!

Это было давно…

Гунлауг-учитель покуривает длинную коричневую сигарету и рассказывает:

— …И тогда он прогнал свою птицу-лоцмана. Она забыла про него и улетела туда, где за огненными горами лежат озера мира и покоя.

На берегах этих озер растут деревья познания наслаждений. Их плоды никогда не насыщают до конца. Там, в этой стране, живут лишь птицы-лоцманы. Они порхают между деревьями и пьют чудеснейший в мире нектар.

Джавин же плюнул вслед своей птице, проклял ее и поклялся никогда больше не путешествовать по снам. Он сказал, что сны ему опротивели, что он желает жить лишь в статичном мире.

И только когда птица улетела, до Джавина вдруг дошло, какую ошибку он допустил. Он поругался с птицей, находясь во сне, и теперь ему предстояло самостоятельно вернуться в статичный мир.

Впрочем, Джавин считал себя умнее всех.

Может быть, это произошло случайно, а может, так было предопределено судьбой, но, почти уже выйдя из сна, он умудрился наступить на тот его участок, где когда-то давно случайно пролили несколько капель травки-бессонки. И не было птицы-лоцмана, чтобы его предупредить. Нижняя часть сна под тяжестью Джавина провалилась, и он рухнул, но не в сон, не в статичный мир, а в пустоту, называемую безвременьем.

Очень редко, но на самых границах мира снов безвременье все еще встречается. По мере того как возникают новые сны, его становится все меньше, но оно все же есть.

Кстати, я часто спрашиваю себя, что будет, когда сны заполнят все безвременье? Оно огромно, но не бесконечно. Что будет, когда оно заполнится целиком?

Ну да ладно, давайте вернемся к Джавину.

Итак, он провалился в безвременье. А надо сказать, что в безвременье умирает всякое движение. Выбраться из него невозможно. Разве только тебе поможет кто-то из мира снов. Поэтому Джавин так и остался в нем. До сих пор он падает, падает и зовет свою птицу-лоцмана в надежде, что она вернется и его спасет.

Вот только всем известно, что из-за огненных гор птицы-лоцманы не возвращаются…

Я снова посмотрел вниз. Красные сполохи ничуть не приблизились, да и ощущение падения пропало.

Вот тут-то я испугался по-настоящему.

Будь проклят тот, кто сделал эту ловушку!

Получалось, я буду висеть в этой пустоте, пока не умру. Постепенно мой труп превратится в мумию. Она с течением времени рассыплется в прах, и через несколько веков в безвременье будет висеть лишь облачко.

Чувствуя, как от ужаса у меня на голове встали дыбом волосы, а по спине обильно потек холодный пот, я закричал. Наверное, именно так кричит попавший в трясину зверь, понимающий, что из нее уже не выбраться…

4

Через некоторое время, определить его в окружавшей темноте было трудно, я вдруг понял, что кричать бесполезно, и замолчал. Меня сковало странное оцепенение. Не хотелось ничего, совсем ничего. Мне показалось, что медленно и неуловимо темнота растворяет мое тело, размягчает мои кости, пьет из меня жизнь, не позволяя ни думать, ни чувствовать, ни даже дышать. Навалилось безразличие. Хотелось лишь покоя, тишины, забвения…

Что-то зацепилось за ворот моей куртки. Меня слегка развернуло и потащило. Осторожно подняв руку, я нащупал толстую леску. Очевидно, за воротник зацепился привязанный к ней крючок. Посмотрев вниз, я заметил, что красные сполохи постепенно тускнеют.

Потом вокруг меня вроде бы посветлело. Вот свечение усилилось, и вскоре я уже плыл в луче яркого, падающего сверху света. Через некоторое время я ударился головой обо что-то мягкое. Это оказался край дыры в нижней стенке сна, небольшой, но вполне достаточной, чтобы я в нее пролез.

Судорожно вцепившись в нее, я подтянулся и через мгновение оказался на поверхности пустыря лабиринта снов.

Великий Гипнос!

Я откатился от дыры и замер, не в силах осознать, что я спасен. Через несколько минут до меня это все же дошло.

Спасся! Вот так-то!

Но кто?..

Я сел и тут только увидел своего спасителя.

Это был зомби.

С совершенно бесстрастным лицом он отцепил от воротника моей куртки крючок и стал деловито сматывать леску спиннинга, которым, собственно, и вытащил меня из безвременья.

Спиннинга!

— Че вылупился? — спросил зомби и пробормотал: — Нет мне до тебя дела. Если бы не змора… Короче, она сказала, что в следующий раз оставит тебя там навечно. В назидание. Так что внимательно смотри себе под ноги.

— Спасибо, — ошалело пробормотал я и заглянул в быстро зараставшую дыру в нижней стенке сна. Ничего, кроме черноты, в ней разглядеть было нельзя. Меня передернуло.

— Дурак ты, — бросил зомби и, кончив сматывать леску, закинул на плечо спиннинг. Гордо вскинув голову, он пошлепал прочь.

А я смотрел ему вслед и чувствовал, что начинаю злиться. Ну хорошо, он меня вытащил. За это ему большое гран-мерси. Но зачем вести-то себя по-хамски? В конце концов, змора приказала ему спасти меня отнюдь не из жалости. Просто ей не хотелось бросать только что начатую игру.

Ладно, теперь это не имело абсолютно никакого значения. По правде сказать, сейчас мне больше всего хотелось просто полежать на травке, отдохнуть. Ноги у меня были словно ватные, а руки ощутимо подрагивали.

Я уже было хотел действительно плюхнуться на траву, как вдруг заметил скачущего ко мне во весь опор серого рыцаря.

Красивое было зрелище. Конь у него был что надо, доспехи поблескивали на солнце, на шлеме виднелись витые турьи рога. И меч у него на боку был не простой. Рукоятка и ножны так и искрились от драгоценных камней.

Когда до меня осталось шагов десять, он потянул из ножен этот свой замечательный меч и стал крутить его над головой. Делал он это мастерски.

Ну-ну. Жаль, патронов у меня осталось маловато.

Хорошо понимая, что рискую, я все же не стал вытаскивать из кармана пистолет, а пошире расставил ноги и напружинился. В итоге, когда его конь поравнялся со мной и в воздухе свистнул опускающийся на мою голову меч, я умудрился отскочить в сторону. Клинок просвистел в дюйме от моего носа.

В ту же секунду я прыгнул, уцепился за ногу рыцаря, рванул ее, и тот кубарем скатился со своего коня. Он, конечно, сейчас же попытался вскочить, но поскольку во время падения потерял шлем, получил от меня хлесткий удар в челюсть и потерял сознание.

Некоторое время я стоял над ним, разглядывая разбитые в кровь костяшки пальцев.

Ну ничего. Главное, он теперь придет в себя не очень скоро.

Вздохнув, я подобрал с земли меч серого рыцаря. Клинок у него оказался довольно паршивым. Я попробовал переломить его об колено, и мне это удалось. А ручка была действительно красивая и дорогая. Вот только… зачем?..

Швырнув на траву обломки меча, я вытащил из кармана сигарету.

Пролетавший у меня над головой здоровенный стервятник крикнул:

— Дурак!

Ну вот, еще и этот.

Сев на траву, я с наслаждением закурил.

Вообще-то сигареты у меня кончались. Значит, в одном из снов надо будет их запас пополнить.

Выкурив пол сигареты, я посмотрел в сторону города и увидел, что ко мне скачут еще несколько серых рыцарей. Правда, они были пока довольно далеко. Можно было совершенно спокойно попытаться обдумать свое положение.

Блестящим его назвать было нельзя.

Теперь, после того как я попал в столь примитивную ловушку, змора наверняка считает меня полным идиотом.

Снова прилетел стервятник и, сделав над моей головой круг, сел рядом со мной, на поросший короткой травкой холмик. Некоторое время он смотрел на скакавших во весь опор серых рыцарей, потом щелкнул клювом.

Иронически хмыкнув, я стряхнул в его сторону пепел. Покачав головой, стервятник посмотрел мне в глаза и спросил:

— Ну и чего ты тут расселся?

— А твое какое дело? — удивился я.

— Да вот, спрашиваю. — Стервятник склонил голову набок и задумчиво посмотрел на меня одним глазом. — Кстати, ты мой должник.

— Это как?

— Да вот так. Если бы не я, так бы ты и сгинул в безвременье. Ловушку на тебя устроил зомби. Да только он не выдержал и проболтался об этом мне. А я шепнул об этом одному знакомому серому рыцарю. Тот доложил зморе. Она, конечно же, пришла в ярость и пообещала зомби, в случае если он тебя не вытащит, прогнать его прочь и взять на его место старого, живущего где-то в середине лабиринта суккуба. Зомби, понятное дело, перепугался… Ну и вот.

Он покрутил головой и снова щелкнул клювом. Потом ожесточенно, так что в воздух взвилось облачко пыли, поскреб землю тяжелой когтистой лапой.

— А тебе с этого какая корысть? — поинтересовался я.

— Самая прямая, — ответил стервятник. — В этом безвременье ты бы точно пропал. А между прочим, я нахожу, что ты хорош собой и даже упитан. И вообще в благодарность за спасение ты мне должен сказать, только как на духу, собираешься ли ты умирать. Если ты решил дождаться вон тех всадников, то скажи об этом сразу. Я никуда не полечу, подожду. А если ты решил от них улизнуть, тоже скажи, не стесняйся. Я тогда полечу дальше. А то они могут запросто, от огорчения, что тебя упустили, угостить меня каленой стрелой.

— А если не скажу?

— Как не скажешь? Нечестно это будет с твоей стороны. Так что давай выкладывай о своих намерениях, а то я уже третий день в клюве ничего не держал. Скоро от голодухи крыльями махать не смогу.

— Значит, ты хочешь непременно знать?

— Да, только без обмана.

— Ну хорошо. Могу сказать, что я пока еще не решил. Думаю.

— Понятно, — сочувственно сказал стервятник. — У тебя что, проблемы?

— Еще какие.

— Обидел кто?

— Хуже.

— Это как?

— Птицу я потерял. Птицу-лоцмана.

— Что значит потерял? — удивился стервятник. — Птица — не кошелек, какая бы завалящая она ни была. Вы что, разругались?

— Да нет, убили ее.

— Вот и я думаю, что не должны вы были разругаться. Человек ты хороший, только мог бы быть поупитаннее. Кто ее убил?

— Змора, — вздохнул я. — Попался я ей по-дурному. Не посмотрел толком, куда попал. А она сразу меня заметила и, выбрав подходящий момент, напала. Конечно же, первым делом она убила птицу-лоцмана. А куда я без нее?

— Вот оно что! Я давно хотел узнать одну штуку, да все никак не решался спросить. А у тебя можно, ты не серый рыцарь, и вообще, как я понял, дела твои обстоят плохо, так что ты не станешь надо мной смеяться. Скажи-ка, а как становятся такими, как змора, как получают свои собственные миры? Ну, ведь не родилась же она владелицей стольких снов? Где-то она их достала. Наверняка придумала. Я, может, тоже хочу быть таким и владеть снами. Я бы тогда целыми днями сидел на золотом насесте, ел бы только тухлых, не меньше недели назад убитых рябчиков и развлекался бы, ух как бы я развлекался. Ну так скажи, где она эти сны достала? Потом, когда обзаведусь своим миром, я тебя отблагодарю. Хочешь, будешь сидеть лишь чуть-чуть ниже меня, на серебряном насесте и каждые три дня будешь получать тухлого кролика?

Я пожал плечами.

— Нет, боюсь, к такой роскоши я не привык. А со зморой все очень просто. Она украла свои сны. Сделала она только один, но, правда, такой большой, что он смог вместить в себя все остальные, которые она, конечно же, наворовала из мира снов. Сделать это было просто. Кстати, а ты умеешь воровать сны?

— Где уж мне, — признался стервятник. — Я даже передвигаться из сна в сон не могу.

— Ну вот видишь, — с некоторой долей злорадства сказал я. — Не быть тебе владельцем собственного мира.

— А ты, ты можешь? — зло спросил стервятник.

— По крайней мере сейчас не могу, — вынужден признать я. — Понимаешь, когда змора убила птицу-лоцмана, она отняла у меня часть моего умения управлять снами. Птица-лоцман — это не просто товарищ, это часть инспектора снов. Именно часть, такая же, как рука или нога, она позволяет ему путешествовать по снам и повелевать ими. Конечно, кое-что во мне осталось, некое умение, потому что птица отвечала больше за передвижения, но, чтобы сразиться со зморой или же от нее удрать, этого недостаточно.

— Ладно, — примирительным тоном сказал стервятник. — Ты не сердись. И вообще зря я этот разговор завел. Ведь и без того знал, что ничего путного из меня не получится. Ладно, давай забудем.

Он помолчал и вдруг сказал:

— А змора, стало быть, эти сны наворовала… Вот как… А мне она даже нравилась. По крайней мере в ее мире время от времени можно поживиться. Это, знаешь ли, большое дело — иметь возможность время от времени поживиться и, таким образом, не умереть с голоду. С голоду умирать противно. Хотя у меня к ней тоже есть кое-какой счет. Понимаешь, нас тут поначалу было двое, я и мой приятель. Мы вдвоем промышляли. По правде сказать, именно он умел передвигаться по снам и меня сюда затащил. Ну так вот. Мой приятель по неосторожности оказался к городу ближе, чем нужно. Вернее, он влетел в него. Есть хотел почему-то сильнее обычного.

Стервятник медленно и важно, словно выполняя какую-то невероятно сложную работу, два раза хлопнул левым крылом и продолжил:

— А там, в городе, лежал один очень аппетитный труп человека. Кстати, удивительно походил на тебя… Да, такой, значит, симпатичный, похожий на тебя, очень аппетитный трупик. У него даже уже глаза вытекли, а пах он на целую милю. Короче, именно этот аппетитный запах моего товарища и доконал.

На секунду его глаза остановились на чем-то за моей спиной и удовлетворенно блеснули.

— Я говорил ему, чтобы он не залетал в город, но он все равно полетел, а я остался снаружи ждать, чем все кончится. И точно, словно в воду глядел. Не успел он подлететь к трупу, как из дома выскочило большое щупальце. Раз — и нет моего приятеля. Вот такие дела.

Оглянувшись, я увидел, что серые рыцари уже близко.

Похоже, стервятник просто мне заговаривает зубы, тянет время. Еще бы, кушать-то хочется.

— Прекрасно! — бодро воскликнул я. — А теперь мне пора. Время не ждет, время не терпит, оно неумолимо.

— А куда торопиться, давай еще поговорим… ну еще немного… тут я тебя хотел спросить одну забавную штуку… она давно меня интересовала… Штуку… Какую… в общем, скажи-ка мне…

Он судорожно задумался.

— Да ладно, — пожалел его я. — Чего там, давай все же я пойду.

Я сделал шаг к ближайшему сну, и вдруг стервятник встрепенулся.

— Эй! — крикнул он мне. — Вот что я хотел спросить… Может, я это… может, на место птицы-лоцмана сгожусь?

— Но ты же ничего не понимаешь в снах.

— Не понимаю, — уныло пробормотал стервятник. — Я просто подумал, что так тебе будет веселее.

— А ты знаешь, что идти со мной опасно? Змора, она ведь, если что, не пожалеет.

— Это точно, — неохотно признался стервятник. — Нет, не пойду я с тобой. Могу только сказать, что выход, который ты ищешь, он где-то есть. Мы ведь с приятелем как-то сюда попали.

Возле моей головы просвистела стрела. Пригнувшись, я бросился к ближайшему сну.

— Эй, а чем она питалась? — крикнул мне вслед стервятник.

— Кто?

Я остановился у входа в сон. Всадники были от меня в нескольких десятках метров. Вторая стрела пролетела возле моего правого плеча.

— Эта птица-лоцман.

— Энергией своего хозяина. Собственно, она действительно является как бы его частью тела… Э, да что там объяснять!

— А эта энергия, она вкуснее, чем недельной тухлости черепаха?

Я увидел, как передний рыцарь наложил на тетиву третью стрелу.

— Ничуть не вкуснее, — крикнул я стервятнику и прыгнул в он.

Прежде чем вокруг меня сомкнулись стенки сна, я услышал, как стервятник разочарованно пробормотал:

— Ну-у-у… И нечего тогда было голову морочить. Надо было сказать сразу, что ты умирать не собираешься. Я бы сэкономил массу времени. Баламут.

Я хотел было сказать стервятнику все, что о нем думаю, но голубой туман уже сомкнулся над моей головой, а нисходящий поток мягко потащил вниз.

Этот сон пах пылью, потом, пряностями. Запахи были четкими, свежими.

Я подумал, что он наверняка совсем новый. Может быть, змора украла его всего лишь несколько дней назад. А для этого ей надо было выйти в мир снов. То есть еще несколько дней назад проход в мир снов был открыт.

Ну-ну.

Теперь снизу до меня долетал шум толпы. Прислушавшись к нему, я подумал, что попал в сон-базар.

Так оно на самом деле и оказалось.

Когда туман разошелся, а до нижней стенки оставалось совсем немного, я увидел, что весь сон занимает огромный многолюдный базар.

Мягко приземлившись, я быстро прошмыгнул между двумя оживленно торговавшимися рыжебородыми купцами, проскочил палатку, в которой продавали сладких жуков, потом лоток с веселящими улитками, за которым стояла невообразимо толстая женщина, и направился дальше, дальше, в глубь базара.

Я чувствовал: этот сон, как никакой другой, подходит для того, что я задумал. Вот и здорово! Осталось лишь найти удобное место, и можно начинать.

Мне наступили на ногу, но я даже не обратил на это внимания. Я торопился. Мне нужно было как можно скорее претворить в жизнь недавно придуманный план. Пока змора не сообразила что к чему.

Я шел мимо выставленных на лотках и прилавках седел для единорогов, старых, потерявших свою силу, но еще пригодных для обычной рукопашной схватки волшебных мечей, груд оранжевых, квадратных, покрытых нежной полосатой кожицей фруктов, отливающих чистейшим изумрудным цветом перышек Хойхо. Кроме этих диковин, на базаре также торговали и вполне обычным чаем, а также кофе, сигаретами, мясом, яблоками, рыбой, консервами. Приглядевшись, я увидел, что расплачиваются в основном серебряными и медными монетами. Золотые мелькали редко, да и то при покупке чего-то очень ценного.

Ну и прекрасно!

Теперь оставалось лишь убедиться, что этот сон придуман не шизоидом. Но нет, минут через двадцать я убедился, что сон вполне нормальный. Единственной его особенностью было то, что ближе к центру за товар платили более щедро, не торгуясь. Ничего страшного в этом не было.

Я подумал, что сон совсем неплохой, можно сказать — хороший. А значит, змора, прежде чем украсть сон, его тщательно выбирает. Наверняка она долго присматривается к понравившемуся ей сну, изучает его и лишь потом, удостоверившись, что он хорошего качества, крадет.

Между прочим, в этом сне было довольно жарко. Большое желтое солнце немилосердно жгло мою непокрытую голову. Жутко хотелось пить. Однако вместо того чтобы остановиться и найти лоток с прохладительными напитками, я торопливо продвигался в глубь базара. Уж больно мне хотелось избавиться от слежки зморы.

То, что мне было нужно, я обнаружил лишь в самом его конце.

Это был довольно обширный загончик для скота. Сейчас он почему-то был пуст, но огораживавшая его деревянная ограда подходила для моих целей идеально. Ее высокие, толстые, крепко врытые в землю столбики меня вполне устраивали.

Морщась, поскольку из загончика довольно явственно пахло тем, что воспитанные люди называют гуано, я взобрался на один из столбиков изгороди. Выпрямившись, я повернулся лицом к заполнявшей базар толпе.

Вот, сейчас начнется!

— Эй, вы! — крикнул я. — Рожденные божьим попустительством, каракатицы безмозглые, осквернители праха своих предков!.. Вы думаете, я не смогу расстаться со своим богатством, со своим золотом, накопленным мной за многие годы? Так вот, вы ошибаетесь! Держите же его, я швыряю его вам. Можете забрать!

Я стал вытаскивать из кармана золотые монеты и яростно швырять их в толпу.

Мой план состоял в том, чтобы вызвать как можно большую суматоху и под ее прикрытием избавиться от наблюдения зморы. Чего-чего, а уж суматоху я создал довольно изрядную.

Как только в толпу полетели первые монеты, в воздух взметнулись десятки рук, пытавшиеся поймать их на лету. Пронзительно завизжали женщины. Толпа взревела и придвинулась к изгороди. Грязный конопатый мальчишка вскочил на плечи стоявшего почти у самой изгороди лысого толстяка и ловил золотые монеты, словно бабочек, соломенной шляпой. В задних рядах напиравшей на изгородь толпы шла оживленная потасовка. Какой-то худой, одетый в рваный медицинский халат воришка стал быстро опустошать прилавки зазевавшихся торговцев. Те подняли крик, подзывая стражей порядка, которые, впрочем, и не думали выполнять свои обязанности, поскольку отчаянно пробивались в передние ряды, туда, где золотой дождь был гуще.

Через пару минут большая часть базара стала напоминать кипящий котел.

Оглянувшись, я убедился, что за загончиком простирается совершенно голый пустырь. Стало быть, путь к отступлению был свободен.

Теперь только бы успеть найти соединительный туннель!

Швырнув последнюю горсть монет, я прыгнул внутрь загончика для скота и… провалился в скрывавшуюся под тоненькой корочкой нанесенного ветром песка вонючую жижу по пояс…

5

Вот так номер!

Оказывается, это был не загончик для скота, а самое настоящее болото, трясина. Чтобы никто в него не провалился, его огородили. Очень мило. Однако мне-то сейчас что делать?

Чувствуя, как меня потихоньку начинает засасывать, я затрепыхался, пытаясь выбраться.

Тщетно. Отпускать свою жертву это болото не хотело.

Откуда же оно взялось в этом сне? Может, его сюда поместила змора? Но тогда получается, она может предвидеть будущее? Нет, это невозможно. Штучки зомби? Нет, и этого быть не может. Собственно, да какое мне сейчас до этого дело? Выбираться надо.

Я попробовал еще немного потрепыхаться и в результате глубже погрузился в жижу. Между прочим, пахла она отнюдь не райской амброзией. Более того, через пару минут в воздухе возле моего лица уже закружился десяток здоровенных, как быки, противных синих навозных мух. Они норовили усесться мне на лицо. Чем-то оно их привлекало.

Я посмотрел в сторону изгороди. Возле нее шла ожесточенная драка за золотые монеты. Вообще, похоже, желаемого эффекта я достиг. Вот только зачем он мне теперь нужен?

Кстати, именно до тех пор, пока золото не поделят, на помощь из-за ограды рассчитывать нечего. Вполне возможно, что к тому времени, когда кто-то догадается ее оказать, я уже утону.

Так что спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

И я стал спасаться.

В результате после очередной попытки дотянуться до изгороди я обнаружил, что погрузился в жижу уже по грудь.

Я понял, что сопротивление бесполезно, и перестал трепыхаться.

Все-таки у меня была надежда.

Если этот сон — не кошмар, а то, что он не кошмар, было видно невооруженным глазом, то, как и водится в таких снах, мне должен был представиться шанс спастись. Главное — его не упустить.

И шанс мне представился!

На поверхности трясины вздулся огромный пузырь. Вот он лопнул, и показалась огромная, похожая на крокодилью морда. Возле нее вынырнуло чудовищное, усеянное присосками величиной с блюдце щупальце. Оно потянулось ко мне.

— О великий Гипнос, — пробормотал я. — Ну не надо. Ну ты же хороший, монстрик, ты меня не тронешь, ты не будешь такого, как я, хорошего дяденьку… Ой!

Щупальце опустилось мне на плечи, и под его тяжестью я погрузился в трясину по самую шею. Желтые круглые немигающие глаза чудовища смотрели прямо на меня.

Это мне не понравилось.

Похоже, зверюга что-то замышляла.

Чудовище открыло усеянную похожими на малайские крисы зубами пасть и заверещало. Толпа за изгородью притихла.

Обхватившее мои плечи щупальце сжалось сильнее, дернуло меня вниз, так что я едва не хлебнул зловонной жижи, и вслед за этим резко рвануло вверх.

Отпуская меня, жижа вроде бы даже застонала. Через секунду я уже висел в воздухе. И все.

Пауза.

Все замерло.

Щупальце тоже не шевелилось. Только в почти полной тишине было слышно, как с моего тела отваливаются и с плеском падают вниз комки грязи.

А чудовище, казалось, задумчиво меня изучало. Потом до чего-то додумалось, и щупальце очень медленно потащило меня к огромной, похожей на ковш гигантского экскаватора пасти. Вот она раскрылась еще больше. В лицо мне пахнуло таким зловонием, что по сравнению с ним запах жижи показался действительно райским ароматом.

Хорошо понимая, что этому зверю мой пистолет что дробина слону, я все же попытался вытащить его из кармана. Ничего не вышло. Видимо, он за что-то там зацепился.

Огромная, похожая на пещеру пасть была теперь от меня не дальше метра. Чувствуя, как у меня по спине пробежал стремительный, словно электрический ток, холодок, я замер.

Еще секунда…

У меня за спиной послышался громкий треск изгороди. Щупальце снова остановилось.

Повернуться и посмотреть, что происходит с изгородью, я не мог. Впрочем, это мне и не было нужно. Шестым, обострившимся в минуту опасности чувством я определил, что этот треск означает. Очевидно, на изгородь наперла толпа зевак. Наверняка те, кто находился сзади, пытались пробиться вперед, чтобы лучше увидеть, как эта тварь мной позавтракает, а передним деваться было некуда. Они навалились на изгородь.

Что-нибудь предпринять я не мог. Оставалось лишь ждать.

Снова послышался скрип. Теперь он был громче.

Чувствуя в груди холод, словно вместо сердца у меня был кусок льда, я закрыл глаза. Почему-то в этот момент у меня в голове зазвучала старая идиотская песенка про Мэри и ее барашка. Не успел этот барашек в пятый раз увязаться за Мэри, как щупальце дрогнуло и закачалось.

В ужасе открыв глаза, я увидел в полуметре от своего лица кривые, покрытые желтым налетом и белыми копошащимися насекомыми клыки.

Ничего, кроме отвращения, это зрелище во мне не вызвало.

Я уже было хотел снова закрыть глаза и мысленно попрощаться со всем, что мне дорого, а также любимо, и в этот момент за моей спиной послышался ужасающий треск. Раздался многоголосый вопль ужаса и вслед за ним плеск, словно в жижу один за другим плюхнулось около десятка больших, тяжелых предметов.

Так и есть!

Очевидно, изгородь не выдержала напора толпы и рухнула. При этом несколько зевак упали в трясину.

Эта мысль меня несколько утешила. В коллективе умирать всегда веселее.

Чувствуя даже некоторое душевное умиротворение, я хотел уже было все-таки закрыть глаза, и в этот момент щупальце распрямилось и отшвырнуло меня прочь.

Падая, я подумал, что чудовище поступило совершенно логично. Видимо, оно сообразило, что, занявшись мной, может упустить упавших в жижу зевак. Кроме того, они отчаянно барахтались, а я был неподвижен. Чудовище вполне могло посчитать, будто я умер от страха, а стало быть, никуда не удеру.

Как бы то ни было, но оно меня отшвырнуло.

Я снова плюхнулся в жижу, но, к счастью, попал на твердое место и погрузился всего лишь по колено. Это было спасением. Бросив взгляд на зевак, которых хватали появлявшиеся одно за другим из жижи щупальца чудовища, я прыгнул к изгороди, до которой была всего лишь пара метров. Я не допрыгнул до нее всего лишь с полметра, но это теперь уже не имело значения. Оставалось лишь схватиться руками за один из столбиков и подтянуться.

Через секунду я поднырнул под изгородь и бросился наутек.

Пробиться через толпу было очень легко, частью из-за того, что до всех уже дошло, что происходит, частью из-за исходившего от меня жуткого запаха.

Мокрая одежда прилипала к телу, а в ботинках противно хлюпало. Оказавшись на приличном расстоянии от загона, я стал оглядываться, отыскивая что-нибудь похожее на колодец. Ничего подходящего не было видно, и я машинально сделал еще несколько шагов.

Земля под ногами у меня заскрипела. Почему-то мне показалось, что в этом скрипе слышится злорадство.

Ну еще бы.

Ах, стерва!

Впрочем, сейчас мне было вовсе не до зморы с ее садистским юмором.

Оглянувшись, я увидел, что возле загона не осталось уже никого, если не считать двух бродячих магов в высоких черных колпаках. Они горстями швыряли в сторону быстро погружавшегося в жижу монстра слегка поблескивающий сиреневый порошок. Возле рухнувшего куска изгороди в жиже плавала большая соломенная шляпа.

Вот так-то.

Я вздохнул.

Любовь к золоту до добра не доводит.

А поскольку изменить сейчас уже ничего нельзя, оставалось лишь надеяться, что мальчишке, чья шляпа плавала в трясине, удалось все же уцелеть, а шляпу он просто выронил. Тем более что такая вероятность действительно существовала.

Вот змора действительно стерва.

Ну ничего, мы с ней еще посчитаемся… Сейчас бы где-нибудь отмыться.

Я пах, как тысяча дюжин тухлых яиц.

Одетая в выцветшее сари старушка с зажатым под мышкой маленьким дракончиком махнула рукой вправо и посоветовала:

— Эй, тебе лучше туда.

Ее дракончик задумчиво посмотрел в мою сторону, потом зевнул. Когда он открыл пасть, я увидел, что на кончике его языка трепещет крохотное, словно у газовой горелки, пламя.

— Спасибо, у вас очень доброе сердце, — от души поблагодарил я старушку. — Когда зять решит вас придушить, пусть ему на голову рухнет балкон.

— А если даже и придушит, — весело воскликнула старушка и хлопнула дракончика по плоской голове, — так в будущей жизни попадет в тело старой, паршивой, блохастой собаки.

От ее шлепка дракончик, с задумчивым видом рассматривавший ученого на вид человека с толстой книгой в руках и явно собиравшийся плюнуть в него огнем, поперхнулся и обиженно заскулил.

Наверняка ему просто жутко хотелось узнать, как горит бумага. Может быть, он этого никогда не видел.

Я двинулся в указанном старушкой направлении и вскоре действительно увидел покрытую пятнами ржавчины водяную колонку.

Не раздеваясь, я обмылся холодной водой и наконец-то избавился от запаха жижи. Минут через пятнадцать жаркое солнце снабазара высушило мою одежду.

Почувствовав, что проголодался, я обшарил карманы и обнаружил несколько завалявшихся золотых монет. Теперь оставалось только купить у торговца с бородавкой на носу завернутый в пергамент кусок жареной баранины.

В стороне от толпы, в тупичке, образованном задними стенками трех лавок, лежал здоровенный камень. На нем я и устроился. Есть хотелось просто неимоверно.

Короче, баранину я слопал почти мгновенно. Она оказалась чертовски вкусной. Вытерев руки куском пергамента, я вдруг вспомнил о пистолете и сигаретах.

Вот балда-то! Ими надо было заняться в первую очередь.

Я вынул из нагрудного кармана еще влажную пачку и разложил сигареты на камне — сушиться. Потом я испробовал газовую зажигалку и убедился, что она работает. Остался пистолет. С ним было сложнее всего. Я разобрал пистолет и тщательно протер каждую его деталь все тем же оставшимся от баранины кусочком пергамента. Больше ничего сделать я не мог. Оставалось лишь надеяться, что этого будет достаточно.

Снаряжая обойму оставшимися патронами, я подумал, что надо было прихватить и запасную, но ничего теперь уже поделать было нельзя. Разве что в каком-нибудь сне попадутся подходящие для моего пистолета патроны. Вот только вряд ли. Да и будет ли ими стрелять пистолет из статичного мира? Хотя ем же я запросто пищу как статичного мира, так и мира снов?

Ладно, когда придет время, будет видно.

Я сунул пистолет в карман, потрогал сигареты и убедился, что они уже высохли. Выбрав ту, что казалась посуше, я закурил. Дым, конечно, слегка припахивал жижей, но сейчас это для меня не имело никакого значения.

Под жарким солнцем, после сытной еды, меня слегка разморило. Чувствуя, как мной овладевает приятная истома, я вяло размышлял о том, как веселится, безусловно, видевшая, что со мной в этом сне случилось, змора. Ничего, будет и на нашей улице праздник.

А вообще интересно было бы узнать, как она умудряется следить за подвластными ей снами? Наверняка она все это делает через протянутые к каждому сну коммуникационные нити. Эх, будь у меня птица-лоцман, я бы их махом оборвал, а там ускользнуть из этого лабиринта было бы проще пареной репы. Ладно, проехали…

Выкинув окурок, я стал оглядываться, прикидывая, что бы такое сейчас предпринять. Тут со мной стала заигрывать красотка с усталым, сильно накрашенным лицом. Пришлось вежливо объяснить, что в ее услугах я в данный момент не нуждаюсь. Разочарованно покрутив головой, она с достоинством удалилась, а я решил все же прикинуть свое положение.

Итак, первый раунд игры со зморой я совершенно блестяще проиграл. Грустно, но факт. Сдаваться я не собирался. Значит, оставалось только попробовать уйти от наблюдения зморы с помощью способа номер два. Правда, мне он не очень нравился, но, великий Гипнос свидетель, выхода у меня не было.

Я хлопнул по руке рыжего воришку, пытавшегося стянуть мои сигареты, и тот, зашипев, как рассерженный кот, отпрыгнул в сторону.

Эге, да в этом сне щелкать клювом не рекомендуется.

Я собрал уже сухие сигареты в пачку и сунул ее в карман. Тотчас же несколько подозрительной внешности парней, отиравшихся поблизости от меня, разочарованно сплюнули себе под ноги и отправились восвояси.

Вот так-то вернее.

Теперь оставалось лишь прикинуть, где находится ведущий в нужном мне направлении соединительный туннель. А какое направление является для меня нужным?

Я закурил новую сигарету.

Итак, три года назад первый сон, в который я попал, оказавшись в мире зморы, был шпионский. Правда, попал я в него через стенку, с помощью птицы-лоцмана. Значит, проход в мир снов запросто может быть в любом другом месте. Все это верно, если бы не одна маленькая деталь. Слишком уж быстро на меня напала змора. Причем, похоже, она засекла меня еще в том самом шпионском сне.

Я выкинул окурок и, поерзав, привалился спиной к стенке одного из ларьков.

Вот теперь можно начать сначала.

Итак, в лабиринте зморы сотни снов. Она не может следить за ними всеми одновременно. Вернее, она может следить только за одним из них. Потом переключается с него на другой и так далее, и так далее… Так почему же она следила за шпионским сном именно в тот момент, когда я в него попал? Совпадение? Слишком уж большое. Нет, объяснение может быть только одно. Змора следит за этим сном чаще, чем за всеми другими. А почему? Уж не потому ли, что в нем выход в мир снов?

Конечно, я вполне мог ошибаться. А вдруг нет?

За моей спиной за тонкой фанерной стенкой ларька о чем-то оживленно спорили покупатель и продавец. Похоже, покупателя, у которого был тонкий, визгливый голос, не устраивало качество товара, а продавец клялся и божился, что товар на самом деле отменный.

Я поморщился. Они меня отвлекали.

Итак, у меня есть догадка, где находится проход в мир снов. Это лучше, чем ничего. И потом, змора допустила еще одну ошибку.

Да, она уничтожила мою птицу-лоцмана. Но у меня осталось присущее каждому инспектору снов чувство направления. Так что в ее лабиринте я заблудиться не мог. И конечно, определить, в какую сторону мне идти, чтобы попасть в этот пресловутый шпионский сон, труда не составит.

Великий Гипнос, так что же я медлю?

Действовать нужно.

Я вытащил из пачки третью сигарету, но закуривать ее не стал, мял в пальцах. Во рту от никотина уже горчило.

Итак, госпожа змора, первый тур я проиграл. Посмотрим, кто возьмет верх во втором.

Мимо меня тек нескончаемый поток покупателей. Коренных обитателей этого сна от тех, кто явился в него из других, отличить было проще пареной репы. У коренных обитателей этого сна-базара на лицах лежала едва заметная печать усталости и скуки. И еще все, что они покупали, почти тотчас же у них из рук исчезало. Впрочем, это их не удивляло. Механически, словно роботы, они доставали и доставали из карманов деньги и снова что-то покупали, похоже, совсем не заботясь о том, что именно.

Я помотал головой.

Чем они занимаются? А что им, собственно, еще делать? Они обречены. Это их жизнь. Вечно толкаться по базару и что-то покупать, покупать, а также ждать того человека, которому этот сон приснится.

Это случается нечасто. Конечно, не каждый сон, который снится человеку из статичного мира, придуман им самим. Довольно часто он попадает в сны, придуманные кем-то другим. Но их так много! Кроме того, что каждый человек за свою жизнь создает их несколько сотен, там, в мире снов, существуют еще сны лошадей, кошек, собак, волков, медведей, медленные, тягучие, словно патока, сны деревьев и короткие, словно обрывки кинопленки, сны трав. Их много там, в стране снов.

Со мной что-то случилось, и я, на секунду став рядовым обитателем сна, всей кожей почувствовал то же, что чувствует он, понял и ощутил ту владевшую им неизбывную тоску, осознание обреченности и невозможности хоть что-то изменить. Они, эти создания снов, обречены на вечность и ничего изменить не могут.

Например, жители этого сна обречены вечно, пока этот сон существует, торговать и покупать. А ведь сны существуют очень долго. По меркам статичного мира — сотни и тысячи лет. Мне случалось попадать в сны древних египтян, а пару раз даже пещерных людей. До меня вдруг с беспощадной ясностью дошло, что я рано или поздно умру, придет время, умрут и мои потомки, а жители этого сна все так же будут без конца продавать и покупать, продавать и покупать.

Ужас!

Я очнулся.

Нет, об этом думать не стоило. Так недолго и рехнуться. И вообще надо идти, торопиться, действовать… Все же я почему-то медлил, никак не мог заставить себя хотя бы встать.

Дьявол, и угораздило же меня подумать об этих обитателях снов!

Из толпы на секунду вынырнул зомби, хотел было что-то мне сказать, но сейчас же нырнул обратно.

Что ему было нужно? Да какая разница?

Мои пальцы медленно мяли сигарету. Крошки табака сыпались на утоптанную землю.

Мне нужно было что-то сделать. Что?

Неожиданно я вспомнил.

Ну конечно… Там, в статичном мире, это не имело смысла, а здесь до сих пор не было времени. И вот оно у меня есть.

И можно…

Да, я должен попрощаться со своей птицей-лоцманом. Ее убили три года назад, но тогда попрощаться с ней я не успел, и вот сейчас, когда прошло столько времени, настал момент для прощания.

Так почему бы и нет?

Я попытался ее вспомнить, и это мне удалось. Вот она летит и, взмыв вверх, превращается в белое, слегка размытое пятно. Вот она садится ко мне на плечо, чтобы отдохнуть, и поводит при этом по сторонам круглой головкой с острым клювом. И еще… еще…

Я вспомнил ее, так было положено, я вспомнил ее и забормотал старую как мир формулу, которую когда-то давно заставил меня выучить Гунлауг-учитель, поскольку ее должен знать каждый инспектор снов, формулу прощания с птицей-лоцманом:

— …вечность и покой. Там тебе будет хорошо. Прости, что уйду из этого мира позже тебя. Мы встретимся в новой жизни и опять будем вместе. Лети, а когда настанет срок — возвращайся.

Я говорил и говорил, пока слова прощания не кончились. Несколько секунд в соответствии с ритуалом я сидел неподвижно, чувствуя странную отрешенность и грусть. Потом это прошло, я встал, чтобы идти к переходному туннелю, и вдруг увидел зомби.

Он стоял совсем рядом, в метре, и неприятно улыбался.

— Знаешь что, — сказал я ему. — А не пошел бы ты куда-нибудь… погулять, например?

— Значит, обиделся? — спросил зомби.

Вот это уже было наглостью. Я угрюмо проговорил:

— Тут ларек я один приметил. В нем топорами торгуют. Хорошими такими, на прочной рукоятке. Сейчас куплю один, и если ты к тому времени не исчезнешь, развалю твою гнилую башку на мелкие кусочки.

— Понятно, — грустно произнес зомби. — Я тут одной птице при случае все перья из хвоста выдеру. Короче, послушай, что тебе скажет такой старик, как я. Плюнь на все. Да, сделал я на тебя ловушку. Такова жизнь, так было нужно. Кстати, лично против тебя я не имею ничего.

— Значит, уходить ты не желаешь? — устало спросил я. — Тупой, злобный, подлый кусок гниющей плоти.

— А! — радостно воскликнул он. — Так ты ненавидишь меня не за ловушку? Я понял. Ты зомбифоб. Ну скажи же, скажи, что ненавидишь всех зомби без исключения.

— Да плевать мне на всех зомби и на тебя в том числе, — заявил я. — Просто оставьте меня в покое.

— Врешь! — прокурорским тоном заявил зомби. — Ты зомбифоб. И доказать это можно запросто. Есть способ.

Он с хрустом отломил у себя на левой руке указательный палец и протянул его мне.

— Зачем это? — опешил я.

— Как зачем? Вот возьми, подержи в руках, чтобы доказать свою непричастность к зомбифобам. Не хочешь, так ведь? Да не бойся, червяков я с себя сегодня уже обобрал. В конце концов, зомби я чистоплотный. Ну же…

— Да не буду я брать этот палец, — вскипел я. — Вот еще…

Повернувшись к зомби спиной, я сделал вид, что рассматриваю базар.

— Так я и думал, — угрюмо сообщил зомби. — Значит, ты и есть…

Вот тут я взорвался и, резко к нему повернувшись, крикнул:

— Да, да, да!!! Все, доволен? Ну, доволен? А теперь, когда ты получил что хотел, я с тобой разделаюсь.

Я сделал несколько шагов в сторону палатки, в которой продавали топоры. Зомби ловко нырнул в толпу и исчез.

Я остановился.

Великий сон, что это со мной? Никогда я так не заводился. Нервишки стали пошаливать? В этот момент из-за ближайшего ларька высунул голову зомби и прошипел:

— Кстати, когда умрешь, на мою помощь и заступничество не рассчитывай. Придется тебе, братец, гнить в полном одиночестве. И никто к тебе погнить на пару не придет. Ты даже не представляешь, чего сейчас лишился, но придет время — поймешь.

Медленно, стараясь делать это как можно незаметнее, я сунул правую руку в карман.

Зомби это все же заметил и спрятался.

Я вытащил пистолет и приготовился стрелять.

Высунись, давай, еще разок высунись.

Прошло пять минут. Зомби так и не показался.

Тогда я сунул пистолет обратно в карман и пошел в сторону нужного мне соединительного туннеля.

Меня словно река подхватила толпа покупателей. Толстый неопрятный купец вцепился в полу моей куртки и попытался мне всучить старые портянки. В это время чьи-то ловкие пальцы нырнули в мой карман. Не оглядываясь, я шлепнул по ним ладонью. Пальцы сейчас же исчезли, а продавец портянок потерял ко мне всякий интерес.

Между тем толпа несла меня и несла. Как и в реке, в ней были быстрины и тихие заводи. Минуя их, я чувствовал запах жареного мяса, верблюжьей шерсти, дубленых кож, изысканных притираний и пряностей.

К счастью, несло меня в нужном направлении, и я совсем перестал трепыхаться, подчинившись ритму толпы, лишь переставлял ноги, стараясь не наступить никому на пятки.

Нельзя сказать, что это путешествие прошло для меня без инцидентов. Пару раз мне отдавили ногу и даже один раз саданули локтем под ребра. Стерпел я это вполне безропотно и вскоре был вознагражден тем, что толпа стала редеть. Еще через несколько минут я оказался на другом краю базара, совсем недалеко от соединительного туннеля, к которому, собственно, и стремился.

Передо мной была прямая, как логарифмическая линейка, улица. Метров через триста, на это указывало особенное едва заметное дрожание воздуха, она упиралась в боковую стенку сна и становилась всего лишь проекцией.

Некоторое время я стоял, привыкая после шума и сутолоки базара к тишине и покою. Жары тут в отличие от центра сна не было и воздух был попрохладнее. Улица состояла из небольших уютных коттеджей, похожих друг на друга, окруженных невысокими аккуратными заборчиками. Во дворе у каждого коттеджа виднелся небольшой фонтанчик, в центре которого обязательно стояли фигурки целующихся амуров.

Временами амуры переставали целоваться и заинтересованно поглядывали на меня.

Теперь я находился на краю сна, а поскольку любой сон к краям становится менее четким, очертания амуров временами слегка изменялись. Вдруг то у одного, то у другого откуда-то появлялись рожки или длинный коровий хвост, а то и внушительный пятачок.

Ну-ну, очень миленькие амуры. Вот только чего это они на меня так заинтересованно поглядывают? Может, приняли за человека, которому этот сон снится? Неужели у меня такое глупое лицо?

Я задумчиво посмотрел себе под ноги.

На покрывавшем улицу асфальте четко виднелись волчьи следы.

Очень мило, можно сказать — даже забавно.

Цепочка довольно свежих следов вела от базара в направлении переходного туннеля.

Я пошел вдоль по улице.

Следы тянулись точно по ее середине.

Откуда в этом сне взялся волк? И каким образом его следы отпечатались на асфальте?

Дичь какая-то.

Наконец улица кончилась, и я остановился перед стенкой сна, в которой совершенно четко виднелось отверстие переходного туннеля. Похоже, следы уходили в него.

Интересно, значит, где-то впереди меня волк, судя по всему — очень крупный. Откуда он взялся? Из кошмара? Но жители кошмаров, как правило, в другие сны выходят очень редко.

Я сделал еще несколько шагов и, остановившись почти рядом с входом в туннель, вдруг заметил одну любопытную вещь. Следы волка уходили не в туннель, а в проекцию.

Вот так уж вовсе не бывает.

Я вгляделся.

Следы уходили в проекцию всего в полуметре от входа в туннель. Но ведь все-таки уходили!

Великий Гипнос, этого еще на мою голову не хватало.

Следы уходили в проекцию так, словно она была не изображением, предназначенным для того, чтобы создавать иллюзию бесконечности сна, а самым настоящим, реальным миром.

Совершенно машинально я прикоснулся к стенке сна пальцем. Стенка как стенка. Упругая. На ней обычная проекция. Ничего особенного.

Все это было жутко загадочно.

Пожав плечами, я вошел в туннель. Он оказался не очень широким, метра три в диаметре. Шагая по нему, я все пытался сообразить, откуда могли взяться эти волчьи следы.

Фокусы зморы? Но зачем ей это?

Нет, тут что-то другое.

Примерно на середине туннеля я остановился и, опершись рукой о его стенку, задумался.

Получалось, я столкнулся с самым настоящим парадоксом. Ни с чем подобным не встречался ни один инспектор снов.

Неужели в снах существует еще одна реальность — мир проекций? Так ли уж нереальны проекции снов? Может быть, в них можно путешествовать? Но тогда получается, мы, инспекторы снов, воспринимаем сны не такими, какими они являются? И то, что кажется нам стенками сна, на самом деле является непреодолимой преградой лишь только для нас? Значит, мы в отличие от других жителей снов воспринимаем лишь небольшую их часть. А как же тогда птицы-лоцманы? Может быть, они безошибочно приводят нас в любой сон и легко проникают через его стенки лишь потому, что знают о проекциях что-то такое, о чем мы и не подозреваем? Ах если бы во всем этом можно было разобраться именно сейчас. Кто знает, может быть, это оказалось бы ключом к моей свободе? Может быть, мне и не надо было бы искать выход в мир снов?

Вот только я твердо знал, что в одиночку у меня ничего не получится. А чтобы сообщить об этом другим инспекторам снов, я должен обыграть змору.

Ну вот, еще одна причина. Как будто недостаточно других.

Пытаясь прикинуть, каким будет следующий сон, я оттолкнулся от стенки туннеля и пошел дальше.

6

Он оказался довольно большим, но не очень четким. Особенно это было заметно здесь, на краю сна, по размытым проекциям на стенках и обитателям, почти прозрачным и двигавшимся замедленно, словно они находились под водой.

Нет, этот сон явно приснился человеку со слаборазвитым воображением.

Ну и бог с ним. Может, это даже к лучшему. Особенно если учитывать, что я задумал с этим сном сделать. Вернее, что мне придется с ним сделать.

Жуть.

Я поежился.

Такое мне до сих пор проделывать не приходилось. Правда, другого выхода не было вовсе. Или проиграть какой-то зморе, или выиграть. Но какой ценой?

Ценой?

Дьявол, опять…

Я чертыхнулся.

Да какое все это имеет значение? Я должен выиграть эту игру — и все. Хватит. И больше не о чем думать.

А сон был действительно не очень удачным. Настолько, что были прозрачными даже стены некоторых домов. Сквозь них можно было без труда рассмотреть вяло, словно снулые рыбы, копошившихся в своих квартирах жильцов.

Я не спеша двинулся к центру сна.

Почти тотчас же у меня под ногами заскрипел асфальт.

Я усмехнулся.

Через минуту, как будто змора подслушала мои мысли, скрип прекратился.

Вот так-то лучше.

Итак, для начала я должен был убедиться, что в этом сне нет элементов кошмара. Со снами, которые имели элементы кошмара, работать без магического жезла невозможно. А где я его возьму?

Пройдя метров двести, я уже знал, что кошмаром здесь и не пахнет. Вообще сон оказался старым и поэтому должен был обладать большим инуа. Это меня устраивало.

Итак, похоже, никаких причин отказаться от задуманного не было.

Значит, с богом.

Думая об этом, я шел мимо странных, похожих на готические соборы домов. На венчавших их крыши шпилях развевались голубенькие вымпелы. Окна в домах были узкими, словно бойницы. Во многих вместо обычных стекол поблескивали витражи.

Метров через триста от края сна тротуар у меня под ногами сменился на крупную брусчатку.

Потом я пересек какую-то невидимую границу, и сразу же окружающий меня мир заполнился звуками.

Теперь до меня доносился шелест листвы невысоких, стоявших почти у каждого дома раскидистых деревьев, радостные крики и смех игравших возле одного из домов детей, а также громкий лай ненадолго привязавшейся ко мне маленькой, грязной, очень агрессивной собачонки. Впрочем, вскоре это развлечение ей надоело. Она утратила ко мне всякий интерес и деловито побежала куда-то прочь.

Это был очень спокойный, удивительно мирный сон.

Может быть, он прельстил змору именно этим?

Вообще этот сон имел редкое свойство расслаблять, заставлял не думать ни о чем.

Вот только со мной этот номер не пройдет.

Интересно, переделывает ли змора украденные сны? Вряд ли. Хотя, по идее, зморы на такое способны. И еще… кому такой сон мог принадлежать? Начитавшейся сентиментальных романов четырнадцатилетней девчонке? Или же старой, уставшей от жизни шлюхе?

Обдумывая все это, я между тем постепенно приближался к центру сна.

Прохожих на улице становилось все больше. Один из них, усатый мужчина в тирольской шапочке, двинулся было ко мне, но вдруг, словно передумав, повернул в другую сторону. Вот он обнял за талию только что просочившуюся сквозь стену ближайшего дома и теперь поправлявшую шляпку девушку. Я миновал их в тот момент, когда его рука нырнула в вырез ее платья. Не моргнув глазом девчонка отвесила зарвавшемуся наглецу звонкую пощечину.

Я подумал, что она все-таки молодец, и пошел дальше.

Через пару кварталов меня остановил старик в ботфортах и шотландской клетчатой юбке. Он спросил:

— Никак человек из статичного мира? Я не ошибся? Послушайте, а вы-то хоть уверены, что живы?

— Уверен, — буркнул я.

— Точно? — не унимался старик.

— Точно. Однако почему это вас…

— Нет, — перебил он меня. — Вы лучше, если знаете, не скрывайте. Так прямо и скажите, что мертвы. И нечего мне голову морочить. А может, вы о своей смерти и не подозреваете? Это бывает, ничего страшного. Может, вы умерли во сне? Случается и так. Бедняга, теперь вы никак не сможете вернуться в статичный мир и будете жить здесь вечно.

— В чем дело? — медленно закипая, спросил я и попытался пройти мимо, но прыткий старичок загородил мне дорогу.

— Ни в чем. Просто если вы точно знаете, что живы, — моя теория не верна.

— Какая теория? — ледяным тоном поинтересовался я.

— Она состоит в том, что статичный мир давно уже погиб. А мы живем лишь потому, что находимся в мире снов. От всего статичного мира остались только сны. Скажите, вы давно из статичного мира?

Я облегченно вздохнул.

— Да успокойтесь, — заверил я старичка. — Ничего с вашим статичным миром не произошло. Я только что оттуда.

Его глаза хитро блеснули. Он схватил меня за отвороты куртки и быстро-быстро забормотал:

— Это вам только казалось. Откуда вы узнали, что были именно в статичном мире? Может быть, это был лишь большой, тщательно сделанный сон? Ах, так вы в этом уверены! Разве можно хоть в чем-то быть уверенным? Нет, нет…

Он отпустил мою куртку и, покачивая головой, побрел прочь, но, пройдя всего лишь несколько шагов, вдруг скорчился, стал бледнеть и через несколько секунд исчез.

Я ошарашенно сплюнул на мостовую, еще раз посмотрел на то место, где он только что был, и двинулся дальше.

Чудак какой-то. Таких в снах мне еще не встречалось. Хотя кого только в них не бывает.

Мимо меня проехало несколько карет. В них сидели дамы в соломенных шляпках и солидные господа в высоких цилиндрах. Пробежал мальчишка. Он размахивал пачкой газет и выкрикивал:

— Покупайте газету «Свежий кусок»! Новости о человеке-пауке! Паника на биржах Пети-гада! Крушение в одном из соседних снов. Подробности спасения малолетнего мальчика, упавшего в болото чудовища!

Брусчатка у меня под ногами опять заскрипела, через минуту перестала, снова заскрипела и опять перестала.

Похоже, змора слегка нервничает. Ну-ну, то ли еще ей предстоит!

Я зашел в сигаретную лавку, купил пачку «Мальборо» и вышел.

Теперь нужно осмотреться.

Похоже, я находился почти в самом центре сна. Да, почти.

Легкий ветерок принес откуда-то запах роз. Из табачной лавки вышел бородатый мужчина, на ходу раскуривая здоровенную сигару. Вот он выпустил огромный клуб дыма и неторопливо пошел прочь. Стоявший неподалеку морщинистый, как старая перчатка, шарманщик стал размеренно, словно робот, крутить ручку облезлой шарманки, и девушка в красном трико, расстелив потертый коврик, сделала на нем стойку на руках. Потом она стала крутить сальто. Прохожие кричали ей «Браво!» и бросали серебряные монеты. Мужчины в замшевых жилетах подкручивали завитые колечками усики и бесцеремонно разглядывали остановившихся поглазеть на циркачку дам. А те смотрели на нее в лорнеты, и их стекла полыхали на солнце, словно прицелы орудий. Куда-то деловито спешившая болонка вдруг остановилась и попробовала использовать мою ногу вместо столбика. Я пнул ее, и она убежала.

Странные собаки в этом сне, очень странные. А вообще он не так уж и плох. Жаль, что я не могу отказаться от своей затеи.

Нет, можно было, конечно, пойти дальше и попытаться найти другой сон. Но там все повторится вновь. А если у меня не хватит духу сделать что задумал в одном сне, то почему должно хватить в другом? Даже если следующий сон будет хуже этого. Ну и что? И прекрасная девушка, и беззубая старуха хотят жить одинаково. Старуха, может быть, даже больше.

Так уж получилось, что мне попался именно этот сон, и искать другой не имело смысла.

Я еще постоял, стараясь успокоиться и сосредоточиться.

Наконец это мне удалось.

И вместе со спокойствием пришло четкое осознание, что я не смогу сделать то, что задумал. Просто не смогу, и все. Не смогу, не хватит сил. Я не могу уничтожить сон. И на секунду замер, поддавшись панике, решив, что проиграл. А потом вдруг успокоился.

Прекрасно, раз я не смогу этого сделать, то это сделает мое тело. Старый, давно, очень давно известный способ. Вспомнив его, я подумал, что все-таки Гунлауг научил меня многому, очень многому. Ценой адского труда, но научил. Впрочем, думать об этом было некогда, нужно было действовать.

Медленно, очень осторожно я попытался выйти из своего тела.

На меня оборачивались прохожие, и даже стала лорнировать какая-то дама.

А у меня ничего не получалось, и когда я уже почти отчаялся, оно пришло — ощущение.

Чувствуя, как каждый удар сердца наполняет тело странным, полузабытым, похожим на слабый электрический ток покалыванием, я несколько раз глубоко и с силой вздохнул. Мое тело наполнилось странной, готовой от малейшего неверного движения взорваться мощью.

Исчезли все запахи. Воздух стал сухим, как в давно непроветриваемом помещении.

А потом случилось нечто, и я выскользнул из своего тела, повис над ним, да так, что мог его видеть сверху.

Теперь я был спокоен, чудовищно спокоен, настолько спокоен, что даже не мог вспомнить, что такое страх или удивление. Я не удивился даже тогда, когда мое тело само, поскольку я уже не мог его контролировать, двинулось в сторону небольшой площади, являвшейся центром сна.

Вот оно вышло на площадь, миновало старуху, торговавшую какими-то странными цилиндрическими фруктами. Возле нее стояла небольшая очередь озабоченных женщин с цветастыми кошелками. Потом оно прошло мимо двух мальчишек, игравших пистолетами. Вылетавшие из их стволов пули, не пролетев и десяти сантиметров, падали на землю.

Дальше был гражданин в лаптях и мятом смокинге. Взобравшись на деревянную скамеечку, он трудолюбиво писал мелом на стене «Все на учредительное сто двадцать седьмое заседание всеобщего совета по обсуждению очень важных законов. Сегодня будут обсуждать наиважнейший закон о том, в каком порядке снимать носки, перед тем как ложиться спать».

Миновав его, мое тело повернуло голову и посмотрело на противоположную сторону площади, где какой-то тип, завернутый в белую больничную простыню, увешанный добрым десятком березовых крестов, приклеивал на афишную тумбу написанное от руки на листочке в клеточку объявление «С нами Бог, Вера, Наташа, Мара и мысленно сам товарищ…»

Мое тело наконец-то остановилось и покрутило головой из стороны в сторону, видимо, отыскивая те невидимые энергетические нити, на которых держался этот сон. Вот оно, кажется, их определило.

Я подумал, что сейчас начнется.

И действительно — началось!

Мое тело вскинуло вверх руки и резко их опустило, словно рвало невидимую паутину.

По-видимому, так оно и было. Я понял, что оно порвало скреплявшие этот сон энергетические линии. Видимо, они проходили как раз в центре.

Теперь оставалось только сделать так, чтобы они не восстановились.

И мое тело не подкачало.

Рванувшись вперед, оно резким, точным движением выбило скамеечку из-под ног писавшего на стене типа. Все еще водя в воздухе мелом, тот рухнул на мостовую.

— Чтоб ты сдох! — крикнуло ему мое тело.

Все, кто находился на площади, выпучили глаза и ошарашенно застыли. И только пузатый дядька с кирпичного цвета лицом, в строгом черном пиджаке, из кармана которого выглядывала здоровенная красная книга, удовлетворенно отметил:

— Прекрасно спланированная политическая акция! Так держать!

Мое тело шагнуло к нему и крикнуло:

— Бу-у-у-у!

— Ой, — сказал пузан и упал в обморок.

Удовлетворенно хмыкнув, мое тело строевым шагом промаршировало в другой конец площади. По дороге оно сорвало с человека в больших дымчатых очках шляпу и напялило ее на седые космы стоявшей рядом с ним старухи.

В конце площади оно развернулось и крикнуло ошарашенной толпе:

— Эй вы, немедленно ущипните друг друга! Я аннулирую вас! Слышите, вас уже давно своровали и держат там, куда люди из статичного мира не могут попасть. Никогда, слышите, никогда вы никому больше не приснитесь!

Этого оказалось достаточно.

Стоявшие на площади люди буквально взревели. Несколько человек так разозлились, что мгновенно надулись, взмыли вверх, как большие надувные шары, и с треском лопнули.

Тип в больничной простыне кинул в мое тело камень и закричал:

— Мерзавец! На кол его!

Еще на лету камень превратился в сладкую ватрушку. Она попала моему телу в плечо.

Что-то затрещало, я словно бы куда-то провалился и через секунду снова был в своем теле.

И слава Гипносу!

Все, что нужно, было уже сделано.

Я почувствовал, как по всему сну прокатилась судорожная дрожь.

Неподалеку от меня разошлась мостовая, и из-под нее выглянула уродливая морда инуа — духа сна. Посмотрев в мою сторону и моментально определив, что перед ним не житель сна, он спрятался обратно.

Ничего, долго он там не просидит.

А толпа уже бушевала. Вот она двинулась на меня… И тут мостовая у меня под ногами заходила ходуном. Послышался страшный скрип. Я увидел, как на верхней стенке сна прогнулась и покрылась трещинами проекция неба.

К моим ногам рухнула наполовину ощипанная ворона и, прежде чем расползтись пятном жирной сажи, спросила:

— Сосисочек не желаете?

А сон уже разбухал, раздувался.

Я представил, как змора сейчас мечется по своему логову, пытаясь понять, что же с этим сном случилось, и захохотал. Безусловно, она уже давно потеряла меня из виду, и, конечно же, пора удирать.

Я бросился со всех ног в сторону ведущего в нужную мне сторону соединительного туннеля. Мостовая под ногами вставала дыбом, так и норовя сбить меня с ног. То и дело попадались ошарашенные, ничего не понимающие обитатели сна. А я несся сломя голову к соединительному туннелю.

А вот и он.

Я ворвался в туннель и по инерции пробежал еще несколько десятков шагов. Потом остановился и отдышался.

Великий сон, неужели все удалось так, как я и рассчитывал? Во всяком случае, для меня еще ничего не кончилось. Для меня еще все начиналось. Теперь предстояло самое главное — замести за собой следы.

Я бежал и бежал, а туннель все не кончался. Он оказался очень длинным. Это было некстати, поскольку мне позарез нужно было попасть в следующий сон как можно быстрее.

Змора — она ведь не дура. Наверняка она очень скоро сообразит, что произошло. И тогда она плюнет на погибающий сон и сосредоточится на соседних, чтобы поймать тот момент, когда я в одном из них появлюсь.

Теперь все решали секунды.

Наконец туннель кончился.

Выскочив из него, я сделал шаг в сторону от выхода из туннеля и остановился.

Оставалось лишь ждать и надеяться, что все получится так, как я и рассчитывал. Кстати, змора вполне уже может вот-вот заглянуть в этот сон. Если я буду стоять неподвижно, то она может меня и не заметить.

У меня, конечно, был соблазн рискнуть и перебежать в следующий туннель, но я не рискнул. Вдруг змора уже наблюдает за этим сном? Тогда она меня легко засечет. Нет, я уж лучше постою и подожду. Так вернее.

Между тем вибрация за моей спиной, там, где был переходной туннель, усилилась.

Ну еще бы!

Я представил, как сон, в котором я только что был, схлопывается, сминается, проваливается в безвременье, и поежился.

Великий Гипнос! Остается только надеяться, что большинство его жителей все-таки сообразят удрать в другие сны по соединительным туннелям.

Совесть мне шепнула, что во всем виноват я. Боже, да, я виноват. Но что я мог сделать без птицы-лоцмана?

Мне почему-то нестерпимо захотелось сесть.

Нет, этого делать не стоит.

Я постарался расслабиться и приготовился ждать. Все усиливающаяся пульсация за мой спиной подсказывала, что осталось совсем немного.

Конечно, будь у меня птица-лоцман, я бы все сделал по-другому. Для начала я бы оборвал энергетическую нить, соединявшую этот сон с логовом зморы. Таким образом, она утратила бы над этим сном всякую власть. Потом я бы оборвал и закупорил соединительные туннели, увеличил толщину стенок сна и превратил его в неприступный бастион. После этого мне осталось бы лишь медленно, но совершенно неотвратимо продвигать этот сон к границе мира зморы.

У меня зачесалась нога.

Ну вот, начинается.

Очень осторожно, как можно медленнее, я наклонился и почесал ее. Потом, так же медленно, я выпрямился.

Скорее бы, что ли…

Сон, в котором я оказался, был довольно шизоидным, но ничего особенного собой не представлял.

Передо мной простирались покрытые короткой травкой холмы, по которым бродили люди с квадратными головами. Они походили друг на друга, как близнецы. А может, мне это только казалось? Очень трудно отличить друг от друга людей с одинаковыми квадратными головами.

Вот один из них остановился и истошно закричал:

— Ах, где ты, мой любимый Гессе! Ночами и днями я жду, когда ты ко мне придешь! Я мечтаю о тебе! Я преклоняюсь перед тобой! Я хочу быть твоим рабом. Я буду переписывать твои произведения, я буду их заучивать и воспитаю в духе гессеизма своих детей!

Пока он кричал, все квадратноголовые уселись на травку и, достав из карманов по горсти голубого песка, стали посыпать им головы. Через некоторое время на небе вспыхнула розовая полоса, и на ней зажглась золотая надпись «Зрите!». Вскоре ее сменила другая — «Думайте!». Потом появилось «Говорите!». И наконец, как итог, вспыхнула мертвенно-бледная «Подыхайте!».

Увидев эту надпись, все квадратноголовые упали на спину и, задрав ноги вверх, истошно завопили.

Туннель за моей спиной бился и дрожал, словно живой. Он вибрировал настолько сильно, что затрясся даже сон квадратноголовых. Почувствовав опасность, они с криками бросились в дальний конец своего сна.

А я все ждал. Вот-вот из туннеля должны были повалить спасающиеся бегством обитатели погибающего сна. Я надеялся, что мне удастся проскочить этот сон вместе с ними.

Вот-вот они должны были появиться.

Я переступил с ноги на ногу.

И тут из туннеля действительно повалили обитатели сна. Впереди всех спешил пузан в черном костюме. Я уже хотел было присоединиться к их толпе, но вдруг они рассыпались в стороны, и из туннеля выскочил инуа.

Вот это везение!

Он походил на здоровенную, метров пяти длиной, гусеницу, а толщиной был не менее метра. Видимо, инуа был очень старый. К его бокам присосалось не менее десятка белых червей-паразитов.

Выскочив из туннеля, он замер, видимо, пытаясь оценить обстановку. И тут я не оплошал. Прыгнув ему на спину, я схватился за жесткие, росшие возле головы наподобие гривы волосы.

Надо сказать, вовремя.

Через мгновение инуа подпрыгнул и понесся со скоростью скаковой лошади.

Йо-хо-хо!

Вот на инуа я еще не ездил!

Йо-хо-хо!

Ничего, змора, мы с тобой еще потягаемся. Ты еще поймешь, что с инспекторами снов связываться не стоит. Ой не стоит.

Когда я вернусь с новой птицей-лоцманом, мы с тобой сразимся. Но это будет честный бой, а не нападение из засады.

А пока можно считать, что от зморы я ускользнул. Значит, все было не зря. Инуа наверняка пробежит несколько снов, и в каком-нибудь из них я спрыгну. Змора в это время все еще будет обшаривать сны рядом с тем, который я уничтожил. А я буду уже на пути к шпионскому сну.

Йо-хо-хо!

7

Инуа несся огромными скачками. Каким-то чудом я умудрялся удержаться на его спине, но меня мотало из стороны в сторону, как мешок с отрубями.

Теперь, лишившись логова, дух сна будет бежать до тех пор, пока не наткнется на такой сон, инуа которого либо умер, либо сильно ослабел от старости. Поскольку змора отбирала свои сны довольно тщательно, искать ему придется долго.

Мимо меня проносились холмы сна квадратноголовых. Иногда инуа делал просто чудовищные прыжки, и мне приходилось напрягать все силы, чтобы с него не свалиться.

Мотаясь на его спине, я думал о том, что пока мне самым настоящим образом везет. Самой большой удачей было то, что зомби вытащил меня из безвременья. Не должен был он это делать, никак не должен.

Стоп, а вдруг змора мне подыгрывает? Но зачем? Может, она не хотела, чтобы игра закончилась так быстро? Ничего, теперь захочет. Даже если она мне слегка и подыгрывала, то сейчас обеспокоится не на шутку и сделает все, чтобы меня найти и уничтожить.

Поздно, милая. Теперь это не так-то легко сделать.

Кстати, что она сделает, когда убедится, что я от нее все же ускользнул? Станет разыскивать меня по всему лабиринту? Вряд ли. Да и трудно ей будет это сделать, очень трудно. Все-таки снов несколько сотен. Осмотреть все займет слишком много времени. Да и есть риск, что, пока она будет обыскивать весь лабиринт, я найду лазейку в мир снов. Нет, скорее всего она возьмет под наблюдение тот сон, где выход, и будет меня в нем поджидать.

Вот и прекрасно.

Значит, выход в том сне, в котором я с ней встречусь.

Держу пари, это будет в шпионском сне.

А пока я должен найти место, в котором можно отдохнуть. Слишком уж много за минувшие сутки на мою долю выпало приключений. Короче, силы мои были на исходе. Сейчас бы часов на восемь уйти в небытие.

Не сбавляя скорости, инуа влетел в соединительный туннель, оказавшийся настолько высоким, что мне даже не пришлось нагибать голову.

От избытка чувств я закричал:

— Эге-гей-го!

Следующий сон оказался сном человека, мучимого угрызениями совести. Поскольку инуа бежал очень быстро, я так и не понял, за что он себя так мучил, что человек, которому этот сон приснился, натворил. Мимо меня мелькали какие-то толстые, перекошенные ужасом лица, я успел расслышать, как кто-то прокурорским голосом извещает: «И тем самым суд установил…» Перед самым соединительным туннелем мелькнуло сооружение, жутко похожее на гильотину. Вообще сон оказался довольно небольшим.

Ведущий из него туннель был очень узким, так что мне пришлось, чтобы не упасть, очень плотно прижаться к спине инуа.

Наконец туннель кончился, я облегченно выпрямился и увидел, что въехал в самый настоящий кошмар.

Честно сказать, я испугался. Чего мне меньше всего хотелось, так это оказаться в кошмаре. Я сильнее сжал коленями бока инуа и вцепился в его гриву так, что побелели пальцы.

А кошмар был самый настоящий, почти классический.

Естественно, в нем была ночь. На небе светила большая, неправдоподобно белая луна, которую то и дело закрывали темные облака. Инуа скакал через огромное, наверняка занимавшее все пространство кошмара кладбище. Я проносился мимо покрытых мхом памятников, увитых плющом здоровенных каменных крестов, облицованных потрескавшимся мрамором склепов и просто самых обыкновенных свежезарытых могил. Земля на многих из них шевелилась.

Короче, это был самый настоящий, добротный, опасный кошмар из тех, что пользовались успехом лет десять назад. Скольких людей из статичного мира такие кошмары довели до психушки — уму непостижимо.

Вдруг инуа как-то странно всхрапнул и заметно снизил ход.

Этого еще не хватало! Уж не задумал ли сразиться мой скакун с духом сна этого кошмара? А может, он просто устал?

Я отчаянно гикнул и вдавил в бока инуа каблуки ботинок.

Ну же, не спи, давай, давай ходу! Я понимаю, что ты привык мирно полеживать в своей норке в нижней стенке сна и эта скачка тебе не по нутру. Но все же вывози, вывози, хотя бы до следующего сна!

Все было напрасно. Инуа катастрофически снижал ход.

Теперь он бежал так медленно, что из некоторых могил даже успевали выбраться мертвецы.

Они совсем не походили на зомби зморы. Эти мертвецы были злобные, как гиены, и голодные, словно нищие в ненастный день. Скаля длинные острые зубы, они, как водится, тянули ко мне полугнилые руки, обтянутые усеянной белыми червями кожей.

Нет, к чистоплотным зомби они отнюдь не принадлежали.

До соединительного туннеля оставалось совсем недалеко, но и инуа теперь бежал так медленно, что один мертвец даже успел загородить дорогу. Он стоял, слегка покачиваясь, раскинув крестом руки, и что-то кричал, может быть, предлагал нам остановиться. Не знаю, вслушиваться в его слова мне было некогда. Я лихорадочно пытался придумать, как заставить инуа бежать быстрее.

Ничего особенного я не придумал и тогда, понимая, что вот-вот погибну, не своим голосом взвыл и ударил духа сна по бокам каблуками.

Словно очнувшись, тот сделал длинный прыжок.

— Гы-гы-гы! — завыл мертвец и шагнул вперед, но тут на него с размаху налетел инуа, сшиб его и снова как бешеный рванул к соединительному туннелю.

Трясясь на его спине, чувствуя, как по телу у меня бегут струйки холодного пота, я вяло чертыхался и ждал, когда кончится туннель. Нет, решено, если следующий сон приличный, останусь в нем.

Туннель кончился.

Сон-мечта. Я понял это сразу.

Великий Гипнос, то что нужно! Только бы не проскочить…

Мои пальцы разжались, я скатился со спины инуа и упал на мягкий песок.

А теперь можно и расслабиться.

Я сел и осмотрелся.

В этом сне был вечер, и большое багровое солнце висело над самым горизонтом, так что на спокойной воде большого, неправдоподобно синего озера лежала золотая дорожка. Где-то недалеко кричала озерная чайка. Мягкий теплый ветерок обдувал мне волосы.

И был покой. Не верилось, что где-то в этом сне может прятаться опасность. И куда-то ушло дикое напряжение этого невероятно длинного и насыщенного приключениями дня.

Я снял ботинки и повесил их на ближайший куст, прошелся по песку, чувствуя, как он покалывает ноги и скрипит. Нет, совсем не так, как по желанию зморы скрипел под моими ногами асфальт. Сейчас это был самый обычный скрип. Скрип песка под босыми подошвами. И слава богу.

Я посмотрел в ту сторону, куда убежал инуа. Его уже не было видно. Очевидно, он нырнул в расположенный там, на противоположном конце этого сна-мечты, соединительный туннель.

Счастливого пути, моя чудная лошадка. Желаю тебе найти подходящий сон. Прости, если это возможно, за то, что я уничтожил твой. Поверь, у меня не было выхода.

Я сплюнул на песок.

Великий Гипнос! Не хватало мне еще расчувствоваться.

У меня не было выхода. Любой другой инспектор снов на моем месте поступил бы точно так же.

А теперь я должен отдохнуть и хотя бы на время забыть обо всем. Можно даже искупаться. Кстати, почему бы и нет?

Я разделся и развесил одежду на кустах. Слабый ветерок колыхал ее, играл рукавами моей куртки, штанинами брюк. Будь моя одежда белой, получилось бы, что я развесил флаги капитуляции.

А если и так? Разве что-нибудь от этого изменится?

Вода была теплой. Она подхватила меня, понесла, словно ласковые ладони матери.

Я отплыл от берега метров на сто и, перевернувшись на спину, раскинув руки, замер, отдавшись, доверившись воде, став ее частью, растворившись в ее покое.

И тут опять закричала озерная чайка. Что-то тупое и холодное ткнулось мне в бок. Я вздрогнул, перевернулся на живот, нырнул и увидел большую рыбу с круглыми, похожими на серебряные блюдца глазами. Видимо, я ее испугал, потому что рыба ударила хвостом и ушла на глубину. Я смотрел, как медленно, грациозно она растворяется в зеленоватой, скрывавшей дно дымке. А потом у меня кончился воздух, и я вынырнул на поверхность.

Через некоторое время, выходя из воды, я подумал, что так всегда и бывает. Стоит увидеть нечто интересное, как кончается воздух и пора выныривать.

Я оделся и стал прикидывать, где бы можно было лечь. Почему-то мне не хотелось уходить далеко от воды. Может быть, потому, что где-то там, в ее глубине, плавала рыба. Чем-то она мне понравилась. А может быть, дело было вовсе и не в этом?

Наконец я решился и плюхнулся как был в одежде на песок. И только тут почувствовал, насколько устал, ощутил, что каждая клеточка моего тела ноет и просит Об отдыхе. Глаза мои слипались. Медленно, но неотвратимо я соскользнул в небытие…

Вернувшись из небытия, я долго лежал на спине и смотрел в вечное, неизменное, как египетские пирамиды, вечернее небо. Наверное, целых полчаса. Потом я сел и посмотрел в сторону озера. Золотая дорожка на нем не сдвинулась ни на миллиметр.

И это было здорово. Это рождало спокойную, твердую как гранит уверенность.

В конце концов, здесь можно жить сколько угодно долго. Очень долго. Просто жить. Никуда не спешить. Ничего не делать. Вернее, не так: делать только то, что хочется.

Сколько угодно долго.

Конечно, была опасность, что меня найдет змора. Вот только уж слишком малы были на это шансы. Нет, она очень терпеливая, она будет ждать меня в том сне, где выход. День за днем, месяц за месяцем. Рано или поздно, но все же она устанет, и тогда я смогу прокрасться в шпионский сон и незамеченным ускользнуть в мир снов.

Вот так.

Чем не план?

Самое главное — не торопиться, не пороть горячку. Нужно просто остаться в этом сне на некоторое время, осмотреться и подумать. Я уверен, что рано или поздно, но я додумаюсь до чего-то лучшего. Да и чем плох тот план, который я только что придумал?

Великий Гипнос, а ведь и правда.

Я представил, как целыми днями буду лежать на песке и ничего не делать. Потому что это сон-мечта, и, по идее, он должен даже снабжать тех, кто в него попал, пищей. Я буду купаться, устраивать пикники и сам себе говорить тосты, поднимать бокалы шампанского за собственное здоровье и самому себе говорить речи. Может быть, мне даже удастся приручить большую рыбу, и, когда я захочу, она будет приплывать ко мне из глубины и брать с моих рук корм.

А кто сказал, что я должен находиться в этом сне в одиночестве? Да никто. Я вполне могу пригласить к себе кого-нибудь из соседних снов. Конечно, не из кошмара, но неужели вокруг одни только кошмары? Нет, я приглашу жительницу какого-нибудь сексуального сна, и, уверяю вас, со скуки мы с ней не помрем.

И главное, ничего мне не будет нужно. Ничего и никого. А еще тем самым я смогу обезопасить других мастеров снов. Ведь стоит мне проиграть эту игру, как змора меня уничтожит и немедленно заманит в ловушку другого инспектора снов. А так, пока я нахожусь где-то в лабиринте, попытаться поймать нового инспектора она не рискнет.

Потому что тогда в ее мире окажутся два инспектора снов. А это уже чертовски опасно. Нет, на такой риск она не пойдет. А стало быть, оставшись в этом сне, я спасу нескольких таких же, как и я, инспекторов снов.

Честь мне за это и хвала.

Я обрадовался.

Потому что это был выход, самый настоящий выход, пусть парадоксальный, но правильный и, самое главное, мудрый.

Не делать ничего. Абсолютно ничего. Так я выиграю.

Очень просто.

Принцип одной из философий статичного мира: поддаться, чтобы победить.

Я сходил к озеру и ополоснул лицо. Потом жадно закурил и, подумав о том, что неплохо бы сейчас что-нибудь съесть, лег прямо там, неподалеку от воды, сосредоточился, представил роскошный, сочащийся жиром бифштекс. На серебряной тарелке. Поскольку это сон-мечта, я согласен только на серебряную и никак не на деревянную.

Бифштекс, конечно, сейчас же передо мной возник, и тогда, обрадовавшись, поскольку все получалось как нельзя лучше, я заказал фрукты, хлеб, вилку и нож, бутылку кларенского, а также хрустальный бокал.

Расправляясь с бифштексом, я подумал, что спать на берегу все же неудобно.

А почему бы не придумать себе небольшой, очень уютный замок. Чтобы в камине трещал огонь и чтобы была необъятная кровать. И почему я должен курить сигареты? В конце концов, кто мне запрещает обзавестись длинной трубкой и ящиком самого лучшего табака. А также какой же это замок, если не будет горничных, и поваров, и этих… как его… лакеев. Ну да, лакеев.

А на змору плевать.

Я выпил бокал кларенского и нашел, что оно превосходно. Оно и должно было таким быть. И все было отлично, все было очень хорошо.

Я лег на бок. Закурил сигарету.

Где-то опять закричала озерная чайка, и моя рука с зажатой в ней сигаретой дрогнула. Невесомый столбик пепла упал на песок, и его тотчас же сдуло ветром. А я прислушался к крику озерной чайки. Нет, все-таки что-то в нем было тоскливое, что-то такое, берущее за душу, что-то напоминающее. Напоминающее…

Я выкинул окурок и встал.

Да, конечно. А еще было бы неплохо, чтобы в замке были канделябры. Такие старинные, тяжелые, украшенные фигурками — дриадами, наядами… не важно. Главное — никакого электричества.

Вот именно. Все зло на этом свете от электричества.

Я зачем-то очень аккуратно вымыл в озере тарелку и вилку, потом положил их поблизости от воды.

А еще в моем замке будет библиотека. Обязательно. Конечно, для этого мне придется сделать несколько экспедиций, и не только в соседние сны, а значительно дальше. В одном из них, я уверен, найдутся нужные мне книги. Что только людям не снится.

Сняв с куста куртку, я надел ее и очень аккуратно застегнул пуговицы.

Собственно говоря, а почему я не могу приступить к этому сейчас? И для начала обязательно нужно пригласить какую-нибудь девушку. Чтобы у нее было миловидное личико, длинные ноги и обязательно большой бюст. Это так возбуждает.

Чего откладывать? Прямо сейчас и приглашу.

Она придет вместе со мной, и я ее влюблю в себя. А как это можно сделать? Да очень просто. Одна из особенностей девушек, на которую их чаще всего ловят, — любопытство.

Да, так и будет.

Я приглашу ее и построю перед ней замок, а потом мы вместе с ней все обсудим и решим, где что будет лежать, и висеть, и стоять.

А иначе все равно она потом заставит все переделать.

Это тоже характерно для женщин. Они любит все переделывать.

А зачем мне этим заниматься? Так можно потерять много времени, которое иначе я бы посвятил благородному ничегонеделанью.

Я направился прочь от озера, к соединительному туннелю.

Итак, решено: первое, что я сделаю, это приведу сюда девушку. Именно с этого и стоит начать. Конечно, можно было пойти и в противоположную сторону, но там кошмар. А вот здесь, именно в соседнем сне, я это чувствовал, подходящих девушек сколько угодно…

Я успел буквально в последний момент.

Сон стал схлопываться, когда я был еще метрах в пяти от соединительного туннеля. Меня спас прыжок, которому позавидовал бы мастер спорта по легкой атлетике.

Я с размаху влетел в соединительный туннель и смог остановиться и оглянуться лишь метров через пять. И сделал это вовремя, потому что уже через секунду, метнувшись в сторону и врезавшись в мягкую стенку, сумел увернуться от чего-то, больше всего напоминающего китобойный гарпун на длинной толстой веревке.

Не обернись я, он вонзился бы мне в спину и самым тривиальным образом пронзил насквозь. Потом веревка бы натянулась, и мое тело втащили бы обратно, прямо в пасть сна-росянки, которая как раз сейчас в бессильной злобе кусала край переходного туннеля.

Ничего, злись, злись. До меня ты уже не доберешься.

Я не то чтобы присел, а просто бухнулся на мягкий пол туннеля и все смотрел и смотрел, никак не мог оторвать взгляд от этой красной, огромной, закрывающей весь вход в туннель, вооруженной острыми длинными зубами пасти.

Черт возьми, как же это я свалял такого белого медведя? Спутать росянку со сном-мечтой? Да за такое Гунлауг-учитель меня бы просто-напросто выпорол. Чтобы на всю жизнь запомнил, чем отличается сон-росянка от сна-мечты. Собственно, мелочами, но любой опытный инспектор снов видит их буквально с порога. Я же, как идиот, даже переночевал в этом сне и понял что к чему лишь в самый последний момент.

Нет, объяснить это можно лишь тем, что я был в статичном мире очень долго.

Но все-таки перепутать сон-мечту и росянку!

Я засмеялся.

Там, снаружи, совершенно взбесившаяся оттого, что от нее ускользнула добыча, росянка все еще пыталась разгрызть соединительный туннель, ее гарпун все еще был здесь, в метре от меня, и медленно втягивался обратно, чтобы вскоре снова полететь в меня и, может быть, на этот раз не промахнуться, а я хохотал. Я буквально катался от хохота по полу туннеля и даже попытался схватиться за гарпун, чтобы поддразнить, чтобы не дать ему ускользнуть, этому страшному, зазубренному оружию.

Потому что я все-таки одурачил эту росянку, ускользнул, сделав вид, что поддался ее внушению, ушел. И теперь она меня не достанет, никогда-никогда, как бы ни бушевала, как бы ни злилась. Я хохотал потому, что до конца понял — я вернулся и никогда уже больше не попаду в статичный мир, независимо от того, проиграю эту игру или выиграю. Может быть, только сейчас до меня окончательно дошло, что я нахожусь в снах и должен держать ухо востро, все время быть готовым к каверзам, неприятностям, хитрым ловушкам, многому другому.

А еще, наверное, я смеялся потому, что мир снов жесток, несправедлив и опасен, но все равно, несмотря на это, он мой, родной. В нем можно погибнуть, но никогда, никогда в нем не будет той безысходности и тоски, как в статичном мире. И кроме того, он меняется. Он все время становится другим. Как и положено. Как правильно.

Я отсмеялся. И вытер слезы. Встал. Я даже пнул этот самый пресловутый гарпун росянки туда, где его древко переходило в желтую, покрытую вязкой жидкостью веревку.

Росянка там, снаружи, возмущенно заревела и стала втягивать гарпун быстрее.

Я понял, что пора уходить. И ушел. Дальше. К новому сну на другом конце соединительного туннеля.

Он оказался хрустальным и пах йодом. Это было странно, потому что случалось мне встречать пару-другую хрустальных снов, но ни один из них йодом не пах. Правда, один из тех, встреченных мной ранее хрустальных снов, тоже пах нестандартно, а именно — гниющими персиками. Но запах йода!

Сон был очень чистым, без малейших вкраплений других снов. Я подумал, что змора, похоже, отбирала в свой лабиринт только очень чистые сны. Такие встречаются редко. Обычно средний сон включает в себя пусть не очень большую, но все же часть какого-то другого. Ориентироваться в таких снах, конечно, труднее, но зато и идти по ним интереснее. А сны из лабиринта зморы были слишком стерильны, что ли.

Ну не знаю. Короче, хрустальный сон был слишком чистым.

Все же я в него вошел.

Как и положено, он искрился и сверкал. Вообще, по-хорошему, в нем что-нибудь рассмотреть было чрезвычайно трудно, поскольку то и дело слепили глаза многочисленные блики, зайчики, тонкие жгучие лучики всех цветов радуги. Жители этого сна были, как им и положено, прозрачными. Судя по содержимому их желудков, питались они какими-то красноватыми червями, очевидно, выменивая их в одном из соседних снов. У тех, кто недавно пообедал, червяки в желудках все еще вяло шевелились.

Бр-р-р…

Впрочем, вопреки моим ожиданиям, ничего плохого в этом сне со мной не случилось.

В следующем сне жили мальбы. Состоял он из большой горы, а проекции на его стенках создавали видимость, будто она является частью огромного горного хребта. Увидев это, я насторожился. И как оказалось, не зря. К счастью, на засаду мальб я напоролся уже тогда, когда преодолел вершину и начал спуск.

Вылетевшая из ближайших кустов стрела была с медным наконечником. Она воткнулась в сосну, совсем недалеко от моей головы, а уже через мгновение из кустов, как горох, посыпались косматые, обезьяноподобные, вооруженные огромными шипастыми дубинками мальбы.

К счастью, до переходного туннеля оставалось метров триста, а мои преследователи по причине коротких ног были не ахти какие бегуны.

Вбежав в туннель, я подумал, что, если следующий сон окажется кошмаром, я довольно прилично влипну. Уж кого-кого, а мальб я знал хорошо. Можно было поставить серебряную монету против гнилого желудя, что они выставят возле входа в туннель пост и будут караулить меня не меньше недели.

Кошмаром следующий сон не был. Он оказался хуже кошмара. Это был сон про драконов.

Поразмыслив, я понял, что другого выхода у меня нет, и, проклиная все и вся, очень осторожно вошел в него.

Была в этом и выгода. Я прикинул, что даже если змора сейчас ищет меня по снам своего лабиринта, то вряд ли ей в голову придет, что я пойду таким трудным и опасным маршрутом.

Вот только драконы…

К счастью, все закончилось вполне благополучно, но без приключений не обошлось. Меня углядел один из юных дракончиков. Будь это старый и опытный дракон, живым бы мне было не уйти, а так, когда это юное, чешуйчатое, всего лишь пятиметровое создание открыло на меня сезон охоты, я умудрился спрятаться в очень кстати мне подвернувшуюся нору инуа.

В ней я просидел часа три, чувствуя, как подо мной ворочается большое, толстое, покрытое жесткими волосками тело духа сна. Когда же инуа заворочался сильнее, я решил рискнуть, выглянул и, не увидев своего преследователя, бросился со всех ног к туннелю в следующий сон.

Возле самого туннеля я все же не удержался и, поскольку погони не было, остановился полюбоваться драконами. Особенно великолепны были старые самцы. Огромные, покрытые сверкающей чешуей, они парили у самой верхней стенки сна. Ниже виднелись более мелкие, но зато и более грациозные самки. Чешуя у них переливалась всеми цветами радуги. А еще ниже, почти у самой земли, кувыркались в воздухе и резвились детеныши.

Вот именно.

Я невольно поежился. Что-то сейчас поделывает тот, который, словно лиса зайца, гонял меня по этому сну.

И вообще пора было уходить.

Следующим был, если я только не ошибся в определении, а мне кажется, что я не ошибся, сон наркомана. Его я прошел вполне спокойно. Только сильно досаждали красные крокодилы и голубые слоны. Все время приходилось от них уворачиваться.

Потом я влетел в эротический сон. К концу его у меня заболело горло, потому что приходилось все время говорить:

— Нет, мадам, вы мне не подходите… Нет, нет, вы тоже… Негритянки не в моем вкусе… Нет, и этого я с вами делать не буду… У меня другие интересы… Пардон, вас, мсье, я в виду не имел… Адью, мне пора… Нет, собачка ваша мне тоже не нравится… Нет, я не импотент… Прощайте, прощайте… Мадам, обратитесь к вон той женщине. Ей я уже все объяснил… А сейчас я тороплюсь…

Преодолев еще пять снов, я понял, что силы мои на исходе, и, свернув в сторону, попал в простой как трехлинейка сон прапорщика. Часов через десять, хорошо отдохнувший, поскольку обнаружил на огромном складе, который, собственно, и занимал весь сон, чудесный мягкий-мягкий матрац, со вкусом закусив офицерским сухпайком и набив карманы сигаретами, я двинулся дальше…

До шпионского сна оставалось перехода три…

8

Я стоял, привалившись к стенке соединительного туннеля, и курил. До шпионского сна оставался в полном смысле один шаг.

Выкинув окурок, я выглянул из туннеля.

Сон был довольно крупный. Всю его центральную часть занимал город, состоящий из узких, вытянутых вверх домов с плоскими, снабженными парапетами крышами. Вокруг города, вплоть до стенок сна, простирался обширный, поросший вереском и дроком пустырь.

Бесспорно, это был именно он, шпионский сон.

Итак, я дошел.

Очень мило…

Я сел и чисто машинально потянулся за следующей сигаретой. Может быть — пятой. Во рту немилосердно горчило.

Накурился я, конечно, до одури.

Вот так.

Дошел.

Где-то в этом сне — выход. То есть через несколько часов станет ясно, кто из нас победил. Я или змора? Почему-то теперь у меня не было никакой уверенности, что именно в этом сне выход.

Я вспомнил те сны, что миновал по дороге сюда, и тяжко вздохнул.

Все-таки эта змора слегка чокнутая.

Особенно шикарными были самые последние.

Например, кошмар о городе золотых василисков или совершенно пустой сон, в центре которого стояла гигантская статуя откуда-то смутно знакомого мне человека в кепке и с вытянутой вперед рукой. На цоколе статуи сверкали золотом корявые буквы: «Здесь был Вася». Милый сон. Всех проходивших мимо эта статуя колотила своей каменной рукой по голове. Я увернулся чудом.

Я снова потянулся за сигаретой. И опять не стал ее брать.

Нет, курить хватит. И вообще пора встать и идти. В шпионском сне день и ночь сменялись, и, судя по всему, вот-вот должен был наступить вечер. Пора идти.

Подумав об этом, я не сделал даже попытки встать. Сидел, думал о лежавших в кармане куртки сигаретах.

Может, еще покурить?

Если без дураков, не хотелось мне идти в этот шпионский сон. Просто не хотелось, и все. Предчувствие, что ли? Не знаю.

Да и какое это имело значение? Не хотелось, и все.

Что значит не хочется? А ну встать!

Во мне что-то лопнуло, как гитарная струна. Я вскочил и, стараясь шагать как можно спокойнее, зашел в шпионский сон.

Почти сразу же у меня под ногами заскрипела земля.

Я чуть не засмеялся. Все было именно так, как я и рассчитывал. Именно так. Даже слишком.

Не важно, все это не важно. Главное — выход именно здесь. И я его найду. А там…

Я понимал, что выход находится скорее всего где-то в стенках сна, но решил не спешить, сначала осмотреться. Кроме того, скоро должна была наступить ночь. Я сомневался, что смогу за оставшееся время найти туннель. Значит, надо было позаботиться о ночлеге. А вот завтра…

Пустырь я преодолел минут за двадцать и вошел в город.

Его население состояло из одетых в серые плащи и серые же шляпы шпионов, а также шпионок — шикарно разодетых умопомрачительных красоток. Шпионы по большей части сосредоточенно вышагивали по мощенным брусчаткой мостовым, и лишь некоторые из них разъезжали в больших черных снабженных пуленепробиваемыми стеклами автомобилях. Шпионки, наоборот, почти всегда, кидая по сторонам профессионально томные взгляды, сидели в открытых, шикарных, богато отделанных лимузинах.

Время от времени кто-нибудь из прогуливавшихся по улицам шпионов демонстративно вытаскивал из кармана портативную рацию или толстую пачку документов с большим красным грифом «Совершенно секретно» и тотчас же прятал их обратно.

Господи, древность-то какая! Интересно, где она этот сон откопала?

Поначалу на меня не обратили внимания, а когда все же заметили и осознали, что я похож на человека из статичного мира, — началось.

Передо мной остановилась одна из черных машин, и из нее выскочили три каких-то типа в кожаных куртках. Схватив под руки одного из прогуливавшихся по мостовой шпионов, они стали заталкивать его в машину. Тот отчаянно сопротивлялся и даже укусил с криком «кия!» одного из противников за палец.

Укушенный истошно завопил, но в этот момент его товарищ опустил на голову шпиона рукоять пистолета. Тот обмяк, выкатил глаза и захрипел. Бестолково суетясь и злобно ругаясь, троица запихнула его в машину. Взревел мотор, взвизгнули покрышки. Машина рванула с места и в считанные секунды исчезла за углом.

Я покачал головой.

Похоже, у них тут круто.

Вот интересно, не могла же змора не приготовить здесь для меня каких-нибудь ловушек? А может, и нет? Может, она просто выжидает? Догадаюсь я, где выход, она что-нибудь предпримет. А так будет ждать. Все-таки не исключен вариант, что я ничего особенного не найду и поползу обратно — сдаваться.

Один из шпионов, остановившись возле меня, вроде бы что-то углядел на крыше, деловито вытащил из кармана здоровенный пистолет и выстрелил вверх. Через мгновение разгорелась самая настоящая перестрелка.

Похоже, этот сон был украден зморой давно и, конечно же, с этого момента никому сниться не мог. Встречали меня воистину по-королевски.

Один из шпионов даже подбежал поближе, чтобы мне было лучше видно, и зашатался. В груди у него появилась страшная рана, как будто в нее попала пуля. Обильно текла кровь. Театрально взмахнув руками, шпион рухнул мне под ноги и, несколько раз содрогнувшись, умер.

Пожав плечами, я перешагнул через него и пошел дальше.

Шагов через двадцать я оглянулся и увидел, что минуту назад упавший к моим ногам шпион уже встал. Лицо у него было донельзя довольное, рана в груди исчезла, а на одежде не осталось и пятнышка крови.

Вот таким образом.

Все на свете не более чем иллюзия.

Я двинулся дальше. Постепенно перестрелка за моей спиной стихала. Напоследок кто-то из шпионов рванул парочку гранат. Их осколки высекли искры из стен дома, мимо которого я шел.

Ну, это уж перебор.

Я пошел быстрее, свернул за угол и почти сразу же увидел вывеску небольшой, но уютной гостиницы. Называлась она «Проваленная явка». Хозяин гостиницы, лысый жизнерадостный толстяк, был настолько вежлив и деликатен, что только один раз предложил мне купить у него чертеж «Последней сверхсекретной резиновой бомбы», а когда я отказался, даже не стал настаивать.

Учитывая это, я решил в гостинице остановиться.

Денег с меня хозяин брать не стал. Вместо платы за проживание мне пришлось подписать обязательство, что я буду работать на какую-то там разведку. Какую, я не уточнял. Подозреваю, это не имело никакого значения.

Уладив дела с жильем, я вышел на улицу осмотреться и прогуляться.

Смеркалось. Из окна соседнего дома слышался звон посуды и хриплые голоса, требовавшие от кого-то, чтобы он «раскололся». Одна за другой, образуя длинную вереницу, по улице проезжали машины с пеленгаторными антеннами на крышах.

А мне хотелось чашечку кофе. Или кружку пива. Либо того, либо другого.

Я отправился на поиски какого-нибудь кафе и почти сразу же его нашел. Называлось оно коротко и выразительно — «Удачная акция». Свободных столиков было хоть отбавляй. Редкие посетители пили пиво и вели оживленный разговор о засадах, вариантах «альфа» и «бета», планах, резидентах и прочей муре.

Ко мне подскочил официант. Я попросил принести что-нибудь типа жаркого. Он записал заказ в свой шифровальный блокнот и убежал.

Я стал без особого интереса рассматривать сидевших за соседними столиками шпионов, потом мое внимание привлекла стоявшая на столе хрустальная пепельница. Изящная штучка. Я крутанул ее пальцами.

На мое плечо опустилась рука.

Я вздрогнул.

Это оказался один из шпионов, почти ничем не отличавшийся от своих товарищей, разве что кривым рваным шрамом через левую щеку. Он по-приятельски подмигнул, непринужденно уселся за мой столик и, вынув из кармана большую черную сигару, положил ее перед собой, словно она была удостоверением, знаком тайного шифра, который я, по его мнению, должен был знать.

Ну-ну. Посмотрим.

Шпион ухмыльнулся так, как будто слегка стеснялся, и вдруг, решившись, выпалил:

— Ну так как, будем вербоваться или нет?

— Будем, — с энтузиазмом воскликнул я.

Он ошарашенно уставился на меня. Похоже, он рассчитывал, что я буду долго отнекиваться, а он, как и положено, будет меня уговаривать, подкупать, льстить, запугивать… А тут…

— Только знаешь что, — по-приятельски в свою очередь подмигнул ему я. — Вы там у себя решите, к кому из вас я завербуюсь. Чтобы раз навсегда покончить с этим делом и к нему не возвращаться. Понятно?

— Понятно, — сказал шпион. Лицо у него стало озабоченным. Выгрузившись из-за моего столика, он вернулся к своим товарищам. Тут мне принесли пиво.

Оно оказалось вполне приемлемым, и, попивая его, я стал не без интереса наблюдать за жаркой дискуссией, разгоревшейся за соседними столиками.

Похоже, задачку я им подкинул действительно непростую.

Кстати, тот, кому этот сон приснился, похоже, неплохо разбирался в пиве. Оно было необыкновенно свежим и очень вкусным.

Я уже доедал принесенное мне жаркое, когда шпион со шрамом на левой щеке снова подсел к моему столику.

— Ну?.. — спросил я.

— Мы договорились! — выпалил он.

— О?

— Мы решили, что ты завербуешься нам всем.

— Это как? — искренне удивился я.

— А вот так… — Шпион вытащил из кармана большой клетчатый носовой платок, вытер им лоб и продолжил: — Очень просто. Ты подпишешь обязательство работать с нами со всеми.

— А-а-а… — сказал я. — Вот так, значит.

— Вот так.

— Ну хорошо, — улыбнулся я. — Тащите ваши бумажки. Я подпишу их. Все.

И тут шпион взревел.

— Оба-на! — крикнул он, сорвал с головы шляпу и швырнул ее на пол. Через секунду вокруг моего столика толпились уже все посетители кафе. Они подсовывали мне одну за одной какие-то бумажки. Я не глядя их подписывал. Официант вспотел, таская к моему столику кружки с пивом, потому что каждый хотел выпить со мной. Меня хлопали по плечу, предлагали «на брудершафт», мне совали в карманы толстые и не очень толстые пачки каких-то причудливых денег. А я подписывал, пил пиво, выслушивал замечания типа: «Я сразу понял, что он отличный парень!», «Нет, это я его подкупил, когда так ловко рухнул к его ногам», «Пива, еще пива», «Пожалуйте, вот гаванские сигары», «У меня тут одна резидентка есть… глазки… а ножки-то какие… я тебя с ней обязательно познакомлю…»

Я улыбался, пожимал руки, подписывал бумаги, пока не онемели пальцы. После пятой кружки в голове у меня зашумело, и я вдруг как-то сразу понял, что попал в совершенно великолепный сон, понял, какие отличные парни эти шпионы, и вообще… вдруг понял, что жить на свете стоит.

Ко мне подсел какой-то маленький горбатый шпион и стал объяснять преимущество кайенского шифра над всеми прочими. Куда-то сбегали и привели нескольких шпионок. Они вовсю кокетничали и спорили, чья очередь сидеть у меня на коленях. А вокруг творилось такое…

Больше всего это напоминало большой мексиканский карнавал. И я забылся, мне хотелось пива и общения. Я согласен был даже обзавестись портативной рацией, чтобы передавать по ней через каждые полчаса кодовую фразу «Яд в подкладке пиджака».

Веселье продолжалось долго, очень долго. И вдруг, выпив очередную кружку пива, я понял, что это — все, мне пора уходить. Подскочил официант и торжественным голосом объявил, что в ознаменование такой большой, можно сказать, небывалой вербовки все угощение за счет заведения. А я целовал руки шпионкам, жал пятерни шпионам, все вытаскивал из кармана деньги и предлагал официанту. И уходил, уходил. Меня останавливали и не пускали, меня соблазняли и подкупали. А я уходил… и наконец-то ушел.

Снаружи была ночь. И еще — шел дождь.

Я отошел от двери кафе всего лишь на пару шагов и остановился. Струи воды текли у меня по лицу. И стоило закрыть глаза, как можно было представить, что это слезы. Они текли по моим щекам, непостижимым образом смывая возникающие в голове мысли и поэтому состоящие теперь из странных, не совсем понятных обрывков.

Вот и все… любимое ело… А завтра… ну, господи, что еще может быть это зав… ждь, самый странный дождь за все… след волка… Проекция… Выход где-то здесь… что, если он не в стенке сна, а спрятан в городе… исключено… нет, здесь слишком много шпионов… Они следят… а змора должна держать его в тайне… чтобы я не нашел… или другой…

Неожиданно у меня возникло ощущение, жутко меня напугавшее, — ощущение, что сон вокруг является реальностью. А как же иначе? Хотя бы потому, что я в нем нахожусь и могу умереть. Теперь я знал это точно. Где-то внутри меня жило еще воспоминание, страх перед происходящим, некое понимание, что если я поверю во все это до конца, то никогда уже не стану инспектором снов, превращусь в обитателя. Да, тогда все будет по-другому. Кто знает, может быть, для меня даже исчезнут границы этого сна, и он станет безбрежным, станет настоящим миром, по которому можно идти до бесконечности. Вот только в другие миры я тогда путешествовать не смогу.

Дождь сек меня по лицу, но я этого не замечал. Я брел куда-то по залитому потоками воды тротуару. Может быть, я шел к переходному туннелю. Может быть, я хотел уйти из этого мира прочь. Пока еще не поздно.

И вдруг остановился, вспомнив о проходе в мир снов, об игре, навязанной мне зморой, о том, что я…

Великий Гипнос.

Наверное, я заплакал. Хотя, кто его знает, может, это мне тогда только показалось спьяну? Как бы то ни было, но даже если я и плакал, то милосердный дождь смыл все слезы. И этим меня спас. Вернее, этим спас остатки моего самоуважения.

Кончено.

Я не поддамся.

Вместе со слезами дождь слегка смыл хмель, и, слегка протрезвев, я почувствовал гнев. И как водится, еще раз сказал себе, что не сдамся. И должен же я… Неужели я… И вообще…

Я все еще пытался спорить сам с собой, сам себе что-то доказывал, а ноги уже несли меня неизвестно куда. Мимо проплывали дома, двери, окна, окна, окна… И за каждым был по крайней мере один шпион. Они составляли идиотские, никому не нужные шифровки, чистили оружие, из которого не могли никого застрелить, обменивались кодами, воровали никому не нужные секретные документы. А я был здесь, снаружи, как и положено. Я мог сто раз завербоваться к ним и все равно остался бы по-прежнему снаружи. Потому что был инспектором снов. Вот так-то. Вот таким образом.

Мелькнула дверь, над которой висела знакомая вывеска.

Чисто машинально я остановился и долго смотрел на нее, пока до меня не дошло, что это вывеска той гостиницы, в которой я остановился.

Я вошел в вестибюль. Текло с меня немилосердно. Хозяин был за стойкой и что-то сосредоточенно выстукивал на портативной рации. Увидев меня, он моментально спрятал рацию и удивленно вздернул брови. Я прошлепал прямо к барьеру, за которым он сидел. И тут хозяин гостиницы проявил просто чудовищную ловкость. Он куда-то исчез, а через мгновение вернулся вместе с полотенцем и большим махровым халатом. Не знаю, как это получилось, но он провел меня в небольшую подсобную комнатушку, находившуюся рядом с вестибюлем, заставил раздеться и вытереться полотенцем. Через некоторое время на мне уже оказался махровый халат. Я сидел на кушетке с игривой голубой обивкой и большими глотками пил из огромной чашки горячий кофе.

Хозяин куда-то унес мою одежду, вернулся и сообщил, что к утру она высохнет. Потом я допил кофе и почувствовал, что почти протрезвел. Мне даже стало стыдно за то, что со мной так возятся. Я начал было извиняться, но хозяин гостиницы сказал, что все это «совершеннейшие пустяки, ну просто совершеннейшие пустяки». Он даже проводил меня до лифта. Я поднялся на восьмой этаж и, слегка покачиваясь, пошел к своему номеру.

Войдя в него, я увидел зомби.

Он лежал, вольготно развалившись у меня на кровати, совершенно неподвижно и в этот момент удивительно напоминал страшную восковую куклу из музея мадам Тюссо.

Я плюхнулся в стоявшее у двери кресло и спросил:

— Ну?

Зомби молчал. Он даже не шевельнулся, словно и вправду был всего лишь восковой куклой.

Я закинул ногу на ногу и стал его рассматривать.

Вид у него, конечно, был не из приятных.

Этакий вполне готовый к погребению мертвец. Мне показалось, что трупное пятно на его левой щеке слегка увеличилось. Хотя откуда? Должно быть, зомби был мертв по крайней мере уже лет пятьдесят-шестьдесят. Если бы что-то в нем действительно гнило, столько он бы не протянул. Весь этот гной, все эти сыплющиеся с него червячки на самом деле свидетельствовали не о гниении, а о том, что они вырабатываются его организмом. Он так функционировал. Вообще какой-нибудь медик из статичного мира отдал бы за возможность сделать вскрытие этого зомби правую руку. Никак не меньше.

Итак, что же ему от меня надо?

Зомби шевельнулся, повернул ко мне голову.

— Ну? — снова сказал я.

— Баранки гну, — пробормотал зомби.

Глаза у него сегодня были совсем белые, без зрачков, как у мраморной статуи.

— Значит, добрался? — спросил он.

— Да, добрался, — с вызовом сказал я. — А что, кому-то это не нравится?

Зомби молчал.

Великий Гипнос, этому-то что от меня надо?

— Теперь выход будешь искать?

— Нет, утром станцую ламбаду и отправлюсь обратно.

— Понятно.

Зомби рывком, словно марионетка, которую дернули за привязанные к конечностям веревочки, сел на кровати.

— Значит, все-таки рассчитываешь эту игру выиграть?

— Может, и рассчитываю, — сказал я.

— Это хорошо, — хихикнул зомби. — А вот скажи-ка мне, что ты будешь делать, когда найдешь выход?

— А ты как думаешь? — Я усмехнулся.

— Правильно. Я думаю, ты в мир снов уйдешь и вернешься из него как можно скорее, с подмогой. Своих товарищей, инспекторов снов приведешь. Тогда вы зморе и покажете.

— Может быть. — Я насторожился.

Удовлетворенно кивнув, зомби снова растянулся на моей кровати. Минуту спустя он пошарил по карманам, вытащил какую-то довольно толстую серую палочку и сунул ее в рот.

Я заинтересованно наблюдал.

Зомби взял со стола коробок спичек, как ни в чем не бывало поджег эту палочку и выпустил клуб зеленого дыма.

Ого, а я-то думал, что зомби не курят! Но зачем ему это, ведь зомби дышать ни к чему?

— Веточка дерева флю, — заметив мой недоуменный взгляд, объяснил зомби. — Когда-то давно я жил на великой цепи миров. Славное было времечко. Был там один мир, куда попадают те, кто умер насильственным образом в статичном мире… В общем, там я к этим палочкам и пристрастился. Иногда, когда змора в хорошем настроении, она меня ими снабжает. Иногда.

По мере того как он вдыхал дым палочки флю, движения его становились более плавными. Мне показалось даже, что на щеках у него выступило что-то похожее на легкий румянец.

Выдохнув в очередной раз зеленый дым, зомби спросил:

— Значит, ты решил не сдаваться?

Я промолчал.

— Правильно делаешь. Потому что уже поздно. Змора могла еще передумать, пока ты не ушел из-под ее наблюдения, попутно уничтожив один из снов лабиринта. Когда это случилось, она сообразила, что тебя недооценила, и слегка испугалась. А змора никогда не прощает того, кого она испугалась хоть на секунду.

Он выпустил новый клуб дыма и продолжил:

— Так что теперь ты даже не можешь сдаться. Она тебя просто уничтожит, на всякий случай.

— Ну что ж, моя игра еще не проиграна.

Я слегка разозлился. Какой-то ходячий труп лежит на моей кровати и меня же учит жизни.

— Какая игра? — крикнул зомби. — Кретин! О какой игре может идти речь? Не было никакой игры, не было! Были слова, а игры не было. Понял?

— Понял, — сказал я. — Ты только успокойся, не надо нервничать. Ну, проиграю я… Тебе-то какое дело?

— Дело… — хмыкнул он и положил палочку флю в девственно чистую пепельницу. — Дело… Есть у меня дело. Я ведь тоже здесь не по своей воле. Змора меня из мира-цепи выкрала — точно так же, как и стащила все эти сны. У меня тоже, может, своя гордость есть. Мне-то что? Ну, прикончите вы змору, я себе другого хозяина найду. Это просто. Вот только никогда тебе ее не победить. Послушай совета, плюнь на все и беги отсюда, потому что тебе ее не обыграть. Уходи. Спрячься в снах. Потом она о тебе забудет, и ты выберешься в свой мир. Но только уходи сейчас, пока она еще не отрезала этот сон от других. Если она заподозрит, что ты собрался сделать, то отрежет как пить дать. Уходи.

— Значит, — я взял со стола оставленную несколько часов назад пачку сигарет, вынул одну штуку и тоже закурил, — значит, ты советуешь мне уйти. А если я твоему совету не последую?

— Тогда ты умрешь.

— Ну да, глядя на тебя, начинаешь понимать, что это действительно не очень хороший вариант.

— Вариант? — горько усмехнулся он и вдруг, вскочив с кровати, прошел мимо меня к двери. Уже взявшись за ручку, он обернулся и презрительно сказал: — Я тебя предупредил. Время у тебя, чтобы убраться, — до рассвета. Потом будет поздно. Все, шутки кончились. Подумай, хорошо подумай.

— А чего думать-то? — буркнул я ему в спину. — Завтра я этот выход найду, расшибусь, но найду.

Зомби открыл дверь, шагнул прочь из номера, но на пороге все же обернулся и, смерив меня с головы до ног тяжелым взглядом, медленно, чеканя каждое слово, сказал:

— Когда попадешь в мир-цепь, передай там от меня другим зомби привет.

Дверь он закрыл со страшным грохотом.

Вот так. Стало быть, не у одного меня есть нервы. Оказывается, они есть еще и у зомби. Очень забавно.

Я медленно, неторопливо докурил сигарету, потом встал, прошел к окну и отдернул штору.

Снаружи все еще был дождь. Время от времени по мостовой с ревом проносились большие черные машины; неторопливо, съежившись под своими серыми плащами, брели по тротуару шпионы. Откуда-то с окраин, постепенно нарастая, доносились звуки перестрелки.

Интересно, а как это — чувствовать себя мертвым, быть зомби?

Я повернулся к окну спиной и потушил окурок.

Где-то под кроватью едва слышно потрескивал плохо настроенный микрофон. Я представил, какой фурор в стане шпионов вызвала эта моя беседа с зомби, и усмехнулся. Еще бы, судя по всему, этот разговор записывало не менее двух десятков замаскированных микрофонов и снимало по крайней мере, если глаза меня не обманывали, штук пять портативных кинокамер.

А все-таки зачем он приходил?

И вообще, судя по всему, он легко проходил через стенки снов, неплохо ориентировался в этом лабиринте — и все это без помощи птицы-лоцмана. Колдовство зморы? Может быть, оно сродни тому, которое позволило тому волку уйти в проекцию? Вот только ничего больше узнать сейчас не удастся. А разобраться в этом надо. Но только потом. Если выберусь.

Я подошел к кровати, внимательно ее осмотрел и огорченно вздохнул.

Мои предположения подтвердились.

Бедный хозяин гостиницы.

Теперь ему придется еще и менять постельное белье.

Конечно, оставшиеся от зомби червячки были не совсем настоящими, то есть не такими, что появляются на полуразложившемся мясе, но все же спать на усеянной ими кровати я заставить себя не мог.

Ничего не оставалось, как отправиться к хозяину гостиницы и попросить заменить постельное белье.

Что я и сделал.

Уже спускаясь в лифте, я подумал, что неплохо было бы еще попросить хозяина отрегулировать микрофон под моей кроватью. Сплю я чутко, а день мне завтра предстоял очень трудный.

9

Утром, проснувшись, я обнаружил возле кровати, на стуле, свою вычищенную и даже отглаженную одежду.

Неплохо.

Голова довольно ощутимо болела, во рту как будто справили малую нужду кошки. Ничего себе пивка попил!

Надо было встать, одеться, в конце концов, пойти опохмелиться…

Вот только я не мог себя заставить это сделать, не мог даже слезть с кровати, даже спустить ноги. Мне казалось, я буду лежать на ней вечно, пожизненно.

Великий Гипнос, а чего это я вчера?..

А еще этот дурной разговор с зомби. Тоже нашел, с кем вести душевные разговоры.

Словно солдат перед атакой, я собрал всю силу воли, рванулся и все-таки встал. Меня качнуло.

Ничего, это бывает.

Не иначе, вчера в это пиво чего-то подмешали те же шпионы. Не бывает с пива такого похмелья.

Под моей кроватью противно попискивал один из подслушивающих микрофончиков. Мне захотелось достать его и расколотить. Но для этого нужно было сначала залезть под кровать.

Нет, пусть уж лучше пищит.

Я оделся.

Казалось, моя голова стала хрустальной. Чуть сильнее наклонишь — и она разлетится на осколки.

Ну вот, а теперь надо выпить пива.

Дверь номера запирать я не стал. Во-первых, вполне могло быть, что я сегодня все же найду выход и поэтому сюда уже не вернусь, а во-вторых, тех, кто хотел осмотреть номер во время моего отсутствия, примитивный дверной замок задержать не сможет.

Лифт ехал вниз, казалось, как никогда медленно.

Но вот я все же оказался в холле. Проходя мимо хозяина гостиницы, я поблагодарил его за оказанную мне вчера помощь.

— Какая помощь! — воскликнул он и умильно прижал руки к груди. — Вы единственный постоялец за черт знает сколько времени. Если в следующий раз надумаете заглянуть в наш сон — милости просим.

Конечно, приличия требовали, чтобы я остановился и с ним немного поболтал, но голова болела просто невыносимо. Кроме того, мерзкий вкус во рту усилился.

Я поблагодарил хозяина и вышел на улицу.

Дождь кончился совсем недавно. На асфальте и мостовой блестели большие лужи, в которых плавал какой-то мусор и обрывки шифровок.

Воздух был влажным и слегка пах корицей.

Прохаживавшиеся по улицам шпионы выглядели гораздо веселее. Плащи на них были слегка мокрые. Шпионок почти не было. Видимо, они опасались за свои роскошные наряды.

Некоторые из шпионов, когда я проходил мимо, подавали мне какие-то тайные знаки. Наверняка это были именно те, с кем я вчера подписал обязательство сотрудничать.

Один из них даже подскочил ко мне и, со значением заглянув в глаза, сообщил:

— Яд в подкладке пиджака.

— Понял, — сказал я и двинулся дальше, а шпион, совершенно удовлетворенный, снова занялся разглядыванием витрины магазина, на которой были образцы новых стреляющих ядом авторучек.

Кафе приняло меня в свою прохладную, уютную утробу. Официант принес кружку пива. Я выпил ее и почувствовал, как мое нутро благодарно содрогнулось.

Через некоторое время, допивая вторую кружку, я почувствовал себя совсем уже хорошо. Голова уже не болела, во рту все было в порядке, и вообще хотелось немедленно заняться поисками выхода в мир снов.

Так в чем же дело?

Я вышел на улицу и двинулся к окраине городка. Впрочем, был он небольшой, так что минут через пять я уже вступил на пустырь.

Похоже, дождя тут не было, поскольку трава была сухой. То и дело на моем пути попадались кустики полыни, и когда я их задевал, в воздух взлетали облачка пыли.

Возле стенки сна я остановился, пощупал ее мягкую, даже слегка теплую поверхность и закурил.

Вот и все.

Я пришел.

В эту минуту я увидел себя как бы со стороны и испытал мгновенный, как удар хлыста, стыд. Наверняка у меня помятое лицо, и вообще я выгляжу неважно. Сейчас, конечно, следовало бы вернуться в гостиницу и, завалившись в постель, провести этот день в полудреме, отдыхать, готовиться и только завтра, почувствовав, как вернулись силы, взяться за поиски выхода. Только я знал, что, если уйду сейчас, в следующий раз приступить к поискам уже не смогу.

Нет, либо сейчас, либо никогда.

Я отшвырнул прочь окурок и снова положил на стену руку. Сейчас я начну этот поиск, сейчас. Именно сейчас, нужно только сосредоточиться.

Вокруг стояла неестественная тишина.

Я не сомневался, что в этот момент за мной наблюдают, обязательно наблюдают шпионы, но это не имело для меня никакого значения.

Я закрыл глаза, моя рука словно приросла к стенке сна, стала его частью, слилась с ним. Я почувствовал едва заметные подрагивания и мысленно, словно с высоты птичьего полета, увидел город, окружавший его пустырь, каждого шпиона и сон, его границы, боковые стенки сна, верхнюю и нижнюю. Шпионский сон словно лежал у меня на ладони, и я напряженно вглядывался в него, пытаясь определить, где же именно, где находится то, что я искал. Я вдруг понял, что выхода в этом сне нет. Ко мне пришло отчаяние, потому что я где-то ошибся, потому что проиграл, и там, на другом конце лабиринта, в своем логове, конечно же, сидела, наблюдая за мной в какой-нибудь магический кристалл, змора. Безусловно, в этот момент она усмехнулась. Что же еще она могла сделать?

И я хотел уже было убрать руку, чтобы успеть вернуться в гостиницу, попрощаться со шпионами и отправиться дальше по лабиринту в поисках того сна, где находится выход. Снова на меня будут охотиться чудовища или же попадется еще одна росянка. Под моими ногами будет скрипеть земля, и где-то там станет усмехаться змора. Не будет только одного — надежды. Я знал, что минуту назад она умерла и уже не возродится. Нет, я буду еще что-то делать, я буду бороться и никогда, до самого конца, не признаю себя побежденным, но все же где-то в глубине души я буду знать, что уже проиграл, именно сейчас, в это мгновение, здесь, на пустыре шпионского сна. Проиграл.

А потом до меня дошел едва заметный импульс, и я облегченно и вместе с тем обреченно вздохнул. Облегченно, потому что я ошибся и выход все-таки был, обреченно, потому что он был скрыт в толщах сна. Не просто замаскирован, а именно скрыт.

Это означало, что змора играла действительно нечестно и зомби прав. Игра кончилась, еще не начавшись. А если она посмела скрыть вход, то, значит, даже если я его найду и смогу открыть, она своих обязательств не выполнит.

Ну и пусть.

Главное было то, что выход существовал. Он был здесь, и теперь я знал, что до него доберусь.

Вот именно.

Какой ценой?

Я попробовал прикинуть, и тут меня охватил самый настоящий, липкий и противный, до дрожи в коленях, ужас.

Потому что змора, конечно, не могла уничтожить выход. Он ей мог понадобиться еще не раз. А создать новый стоило бы слишком многих усилий. Даже у змор бывает предел. Может быть, новый выход создать она не могла совсем. Поэтому старый она не уничтожила, а скрыла в толщах сна, и мне, для того чтобы до него добраться, теперь нужно было нырнуть в сон, попасть в его структуру.

Без птицы-лоцмана.

Я вспомнил, как Гунлауг-учитель говорил, что тот, кто попытается нырнуть в структуру сна без птицы-лоцмана, может вернуться обратно круглым идиотом или параноиком. Шансы выйти из этой переделки умственно нормальным не больше пятидесяти процентов.

Вот так.

Я глубоко, словно перед прыжком в воду, вздохнул.

Курить хотелось неимоверно. Вот только сейчас было не до этого. Сейчас нужно было решить… Что?.. Я еще медлил, хотя где-то в глубине души уже знал, что рискну.

Так зачем тянуть кота за хвост?

Я снова сосредоточился на стенке. Теперь я чувствовал не только ее мягкость, я ощущал всем телом каждую ее малейшую шероховатость. Потому что она и была моим телом, потому что ее поверхность была моей кожей, а мои внутренности были ее сердцевиной.

Где-то внутри меня ударил колокол. Он что-то во мне изменил. Его низкий, утробный звон прокатился по всему моему телу. Хотя глаза у меня были и закрыты, я увидел, как стенка сна выросла, превратилась в настоящую, поднимающуюся до самых небес стену. Вот она рванулась вверх, унося меня с собой, поскольку моя рука была с ней единым целым, вверх, вверх… а может, наоборот, это я уменьшался, истаивал, как реденький утренний туман?

Впрочем, это все не имело значения. Остались только я и стена, вернее всего, остался только я — сон, бывший когда-то инспектором снов по имени Сверир.

Несмотря на это, я был еще на поверхности, я был в первом слое, а каждый нормальный сон состоит из великого множества таких слоев. Мне же нужно было пройти их все и найти тот, в котором выход в мир снов.

Отступать было поздно, и я, так и не осознав, как это делаю, да меня это сейчас вовсе и не интересовало, двинулся в глубину сна, в глубину себя, проходя слой за слоем, через некоторые легко, даже не замечая, как я это делаю, через некоторые, наоборот, с величайшим трудом. Но это тоже сейчас не имело никакого значения.

Я с трудом вспоминал о том, как был ничтожен, и радовался тому, что смог стать частью сна. Потом я наткнулся на слой, через который не мог пройти. Это меня задержало, но все же в конце концов я его преодолел, прошел.

К этому времени я уже считал, что таким, как сейчас, был всегда, и мне хотелось лишь покоя. Для этого нужно было остановиться, но я не мог. Меня гнало вперед нечто, оставшееся от странного создания, которым я сотни веков назад был. Оно было как противное, зудящее под кожей лекарство. Оно заставляло меня продвигаться вперед. Был только один способ от него избавиться — выполнить.

И насладиться покоем. Стремясь к нему, я плыл через слои сна, не уставая поражаться его величию и мудрости. Да, именно мудрости, потому что навстречу мне из его глубин, где и скрывалось самое главное, самое основное знание, пришел ответ на вопрос, которого я не задавал, но тем не менее жаждал получить.

Ответ представлял собой ослепительно золотую ниточку, двигаясь вдоль которой я мог прийти к покою. Я принял этот ответ, эту золотую нить с благодарностью, почтением и достоинством, потому что, являясь частью сна, имел право и на достоинство.

А потом мне попался очередной слой, он был очень толстый по сравнению с теми, что я прошел. Правда, я к этому времени вырос и даже ощутил свое могущество. Оно помогло мне увидеть, что в следующем слое золотистая нить кончается. Она упиралась в круглое отверстие, сиявшее нестерпимым блеском. Почему-то он был мне знаком, откуда-то я знал, что означает этот свет. Он означал выполнение задания, странного задания инспектора снов и получение покоя.

Очень осторожно, как можно медленнее я просочился в слой, где было это отверстие, потянулся к нему, на секунду даже почувствовав его холод и пугающую, странную пустоту. Да, это было то, что требовалось. Я с радостным ревом устремился к этому проходу, и тут некое притаившееся возле него и до этого мирно спавшее существо пришло в движение и ударило меня.

Мое огромное тело пронзила адская боль. Оно содрогнулось и исторгло из себя вопль. Этот вопль унесся в другие слои, перемешал их и полностью уничтожил оставшийся от меня след — путь, по которому я должен был вернуться.

Я понял, что заблудился и никогда уже из этого сна не выберусь, но все же рванулся к отверстию еще раз. И опять эта темная масса — чем она является, определить я не мог, — ударила меня во второй раз. Я рухнул куда-то в глубины сна, меня понесло прочь, и не было сил вернуться к золотистому выходу.

Меня охватило отчаяние, стиснуло в своих железных объятиях и отняло все силы. Оно шепнуло мне, что нужно вернуться, что вскоре это станет невозможным. Я поверил и сдался.

Оставалось только попытаться выбраться на поверхность, передохнуть, собраться с силами и вернуться, обязательно вернуться.

Я поплыл наугад и вдруг, почувствовав нужное направление, слегка развернулся. Когда от поверхности меня отделял всего лишь один слой, та самая масса, что не пустила меня в золотистое отверстие — оказалось, она следовала за мной, — ударила меня в третий раз.

Боль от этого удара была невыносимой. Она обожгла меня, уничтожила, сокрушила. Собранная в моем теле энергия хлынула наружу. Ее принял сон, и, когда иссякла последняя капля, я умер.

Я умер и стал странным, способным дышать, нелепым существом. Но это уже не имело никакого значения, потому что…

Я отвалился от стенки сна, рухнул на колени и несколько секунд старался прийти в себя, жадно хватая полынный, показавшийся мне почему-то холодным и обжигающим воздух пустыря. А потом во мне сработало чувство самосохранения, и я отпрыгнул от стенки сна на пару метров. Этого оказалось достаточно. В следующее мгновение из сна выскользнул зомби. В руке у него была обнаженная шашка.

— Ну да, — мрачно сказал он. — Кто это еще мог быть, как не ты?

— А ты, наверное, рассчитывал встретиться с папой римским? — спросил я, вытаскивая из кармана пистолет.

— Эх, говорил я, чтобы ты уходил… — пробормотал зомби и взмахнул шашкой.

Пуля угодила ему прямо в середину груди. Зомби откачнулся назад, так что на мгновение прикоснулся спиной к стенке сна, а потом снова двинулся на меня.

Пятясь, я выпускал пулю за пулей. Они со чмоканьем вонзались в его тело, но каждый раз, откачнувшись назад, зомби лишь мрачно ухмылялся и продолжал наступать на меня.

Наконец у меня кончились патроны. Я швырнул пистолет на землю, сделал еще шаг, повернулся… зацепившись ногой о какую-то полугнилую доску, я споткнулся и рухнул. Быстро перекатившись на спину, я хотел было вскочить, но было уже поздно.

Зомби стоял надо мной. Вот он замахнулся. Блеснул клинок шашки. Я откатился в сторону, и шашка вонзилась в дерн.

— Куда ты денешься? — пробормотал зомби. — Все равно достану.

Выдернув клинок из земли, он снова замахнулся, и в этот момент грохнул выстрел. На груди зомби появилась еще одна дыра, причем побольше, чем те, что оставил мой пистолет. Выронив шашку, зомби рухнул на землю.

Впрочем, он почти тотчас же вскочил и даже опять схватился за шашку, но было поздно. Я уже стоял на ногах. Рядом со мной стояли человек десять шпионов. У каждого был в руках винчестер.

— Мотай отсюда, — сурово сказал зомби стоявший рядом со мной шпион со шрамом на левой щеке. — Застрелить тебя, конечно, нельзя, но на куски разнести пулями можно запросто.

— Вам это припомнится, — угрюмо сказал зомби и плюнул гноем себе под ноги.

— Не сомневаюсь, — произнес шпион со шрамом. — А теперь дуй по холодку. А то у моих ребят пальцы на спусковых крючках так и чешутся.

— Ладно, хорошо смеется тот… — буркнул зомби и буквально нырнул в стенку сна.

— Вот так-то, — сказал шпион мне. — А теперь — ходу.

— Куда мы торопимся? — уже на бегу спросил я.

— Хозяйка этого монстра может в любую секунду закрыть переходные туннели. Давай поспешим. Тебе нужно как можно скорее затеряться в лабиринте. Если она успеет закрыть туннели прежде, чем мы из этого сна выскользнем, ты попадешь в ловушку.

И мы побежали.

Наверное, так быстро я никогда не бегал. Даже тогда, когда удирал от дракончика.

Мы успели. Через несколько секунд после того, как мы выскочили из соединительного туннеля, он захлопнулся.

Пробежав еще метров десять, мы остановились.

— Все, — выдохнул шпион и уселся прямо на землю. — Теперь уже все. Она опоздала.

— Как ты вернешься в свой сон? — с тревогой спросил я.

— Пустяки, — махнул рукой шпион. — Вскоре она поймет, что тебя в нашем сне нет, и снова откроет туннель. Кстати, тебе к этому времени надо будет перейти в другой сон, а может, и в третий. Уходи, заметай следы. Здесь, в лабиринте, она тебя не найдет.

— Кстати, зачем вы это сделали? — спросил я. — Ну, зарубил бы меня этот зомби…

— Ты подписал обязательство на нас работать, — объяснил шпион. — Потерять нашего единственного агента? На это мы пойти не могли. И кроме того, этот зомби давным-давно уже сидит у всех в печенках.

— Понятно, — сказал я, оглядываясь. Сон был самый обыкновенный. Мечети и дворцы, пальмы, верблюд, почти что настоящий, за исключением цвета, а цвет у него был синий. Хороший, добротный восточный сон. Наверняка меня здесь пригласят отдохнуть в одном из дворцов в обществе гурий и седобородых мудрецов.

— Держи. — Шпион протянул мне длинный, отделанный серебром кинжал. — Он тебе пригодится. Семейная реликвия. Еще от дедушки остался. Жаль, плащ моль поела, а то бы я тебе подарил и его. Бери, бери… Знаешь, мы бы тебе помогли, но из лабиринта выйти не можем. Да и скрываться в нем лучше в одиночку. Группу засечь проще. Торопись. Тебе надо спешить.

Я сунул кинжал за пояс, и мы пожали друг другу руки.

Не знаю, может быть, он хотел мне сказать еще что-то, но по шпионской привычке решил оставить это в тайне.

Если даже и так, то он имел такое право. Он и так сделал для меня очень много. Спас, например, жизнь.

Шпион толкнул меня в спину, и я побежал. Метров через десять я обернулся. Он смотрел мне вслед. Он не махал рукой и даже ничего не крикнул. Он просто стоял, засунув руки в карманы своего старого серого плаща, и смотрел мне вслед.

Странный шпион.

Совсем не похожий на среднего жителя снов.

На бегу я махнул ему рукой и припустил со всей мочи. Действительно, нужно было торопиться.

Подбегая к следующему переходному туннелю, я подумал, что спешу напрасно. Может, стоило дождаться, пока не появится змора. А потом? Нет уж, дудки. Они играют нечестно. А когда со мной ведут нечестную игру, я всегда нахожу способ поквитаться.

Пусть даже ценой жизни. И никакого героизма. Все очень просто. Змора должна понять, что безнаказанно унижать инспектора снов не может никто. Рано или поздно за это придется расплачиваться.

Вбежав в следующий переходной туннель, я понял, что буду делать дальше. Вернусь в начало лабиринта.

10

Большой зеленый луг. Сочная трава, упитанные овечки, добродушные лохматые псы. Посредине луга сидел здоровенный, очень грустный сатир и наигрывал на свирели. Вокруг него, конечно же, танцевали прекрасные юноши и девушки. Они танцевали, раскланивались друг с другом, собирали цветы, плели венки…

Кретины.

Если чувство направления меня не обмануло, от этого сна до логова зморы было рукой подать.

Я вздохнул.

Все-таки не каждый сможет пройти такой лабиринт из конца в конец. Да еще без птицы-лоцмана… А я прошел.

Интересно, ищет ли меня змора? Вряд ли. Наверняка она думает, что я забился в самую глухую часть лабиринта и в ближайшее время из нее носа не высуну. Вот тут она ошибается.

Я пошел в тот угол сна, из которого дул легкий ветерок. Он указывал на то, что там находится восходящий поток.

Так оно и оказалось.

Шагнув в него, я подумал, что могу и ошибаться. Вполне возможно, змора меня ищет и ее слуги сейчас обшаривают каждый сон этого лабиринта. Нет, быть этого не может. Иначе бы я с ними уже столкнулся.

Восходящий поток подхватил меня и медленно потащил вверх. На высоте пяти метров возникла легкая туманная дымка. Постепенно, по мере того как я поднимался вверх, она становилась все гуще. Вот она закрыла от меня поляну, овец, танцующих девушек и юношей, сатира.

Ну и ладно!

Великий Гипнос, люди из статичного мира поистине странные создания. По большей части сны у них забавные и мудрые или же страшные и странные, но иногда, словно катастрофически поглупев, они создают вот такое. Я даже не мог представить человека, которому этот сон приснился.

Впрочем, мне-то какое до всего этого дело?

Восходящий поток стал слабеть. Туман был таким густым, что казалось, его можно резать ножом. Вот он кончился, и через несколько секунд я стоял уже на пустыре лабиринта.

Гей-гоп!

Дьявол…

Нет, пустырь остался таким же, как прежде. Было довольно жарко. Пахло полынью и вереском. Где-то в траве стрекотали кузнечики. У ближайшего входа в сон стоял столбиком похожий на сурка зверек.

А еще были серые рыцари.

Они стояли шеренгой шагах в двадцати от меня. Их было много, и каждый держал в руке обнаженный меч.

Очень мило. А я-то надеялся, что подкрадусь к логову зморы незамеченным. Интересно, где она меня засекла? Хотя какое это имеет значение? Вот теперь я действительно попался. Вот теперь все.

Я даже не прикоснулся к висевшему на поясе кинжалу. Чего уж там… толку от него.

Один из серых рыцарей, видимо, главный, на это указывал голубой плюмаж на его шлеме, махнул рукой. Вся шеренга взмахнула мечами. Они мне салютовали!

Великий Гипнос! Нет, эта змора просто не может без театральных эффектов.

— Привет! — Неподалеку от меня плюхнулся на землю стервятник. — Значит, ты все-таки вернулся.

— Вернулся, — подтвердил я и кивнул в сторону серых рыцарей. — Похоже, сегодня ты все же пообедаешь.

— А, эти. — Стервятник покрутил головой. — Нет, это всего лишь почетный эскорт. А жаль. Может, ты все же кого-нибудь из них ударишь ножом?

Предводитель серых рыцарей подвел ко мне оседланную лошадь. Видимо, мне надлежало на нее сесть. Забавно. А что будет дальше?

— Кстати, — спросил я у стервятника, — неужели после той заварушки, во время которой мы познакомились, ты никем из этих господ так и не пообедал?

— Этими-то… — презрительно промолвил стервятник. — Если бы ты видел, что от них остается минут через десять после того как они сдохнут… Нет, такое не ем даже я.

— А что тебе тогда за корысть, если я пырну одного из них ножом?

— Разве непонятно? — с досадой сказал стервятник. — А вдруг они забудут о приказе зморы и все-таки тебя прикончат? Кстати, тебе так уж хочется к ней ехать?

— Угу, — ответил я, вскакивая в седло.

— Черт. — Вид у стервятника был самый что ни на есть несчастный. — Но ведь она тебя там прикончит… Может, все же не поедешь?

— А если она прикончит меня там, возле своего логова, то тебе ничего не достанется?

— Ну да.

— Ладно, — сказал я. — Поговорили — и хватит. А теперь мне нужно ехать.

— Эх ты, — заканючил стервятник. — А я тебя считал другом…

— Пока! — Я махнул ему рукой и поскакал к логову зморы.

Серые рыцари за мной не последовали. В конце концов, это было их дело.

Кстати, город за то время, что я блуждал по лабиринту, ничуть не изменился.

Все те же серые полуразрушенные дома, жара и ощущение полной безысходности. Проезжая мимо куч золота, я заметил, что их стало еще на одну больше.

Ну и ладно.

Когда до черной стены оставалось совсем немного, я проехал мимо старинного, похожего на большой гроб дома. Вдруг с треском рухнул его левый угол, и из образовавшегося пролома выскочил здоровенный, метра два высотой, иссиня-черный паук. Несколько секунд он стоял неподвижно, видимо, осматриваясь, потом медленно, с достоинством, уполз внутрь.

Конь мой вдруг остановился, и я с него слез.

Дальше можно и пешком.

Я хлопнул коня ладонью по шее, и тот тотчас же умчался прочь.

Все-таки лошадью быть хорошо. Отвез кого-нибудь куда надо, а остальное тебя не касается. Можно вернуться на луг и попастись.

Неторопливо, поскольку торопиться мне было некуда, я миновал пару домов, свернул за угол и оказался перед черной стеной.

Когда до нее осталось не больше десяти шагов, я остановился и закурил.

Подождем…

Минут через пять я кинул под ноги окурок и медленно, с наслаждением, его раздавил.

Вот так.

Мне пришло в голову, что черная стена больше всего похожа на поставленное на ребро болото, и я усмехнулся. Посмотрев на свой левый ботинок, я увидел, что подошва на нем вот-вот отвалится.

Ну и пусть.

Я снова взглянул на черную стену.

Теперь она едва заметно колыхалась. Вот из нее выглянул зомби. Пиджак на груди у него был расстегнут. Я увидел несколько небрежно зашитых суровыми нитками отверстий, оставшихся от моих пуль.

— Вам чего? — противным голосом поинтересовался он.

— Пошел в баню, — сказал я ему и добавил: — Козел!

— За козла получишь, — злорадно сообщил зомби.

— Это от тебя, что ли? — спросил я. — Кстати, позови-ка сюда свою хозяйку. Некогда мне тут с тобой рассусоливать.

— Гляди-ка, какие мы сурьезные… — пробормотал зомби и исчез.

Я вздохнул. Почему-то мне было грустно и обидно. Как ребенку, которого поманили леденцом, а вместо него дали лишь фантик.

Наконец из стены появилась змора. За ней, приплясывая и кривляясь, словно паяц, следовал зомби. На лице у зморы было написано почти неподдельное изумление.

— Как? — сказала она, останавливаясь. — Это ты, мой юный герой? Ну хорошо… теперь, когда ты проиграл нашу маленькую игру, мне предстоит придумать, что же с тобой сделать.

Такой наглости я не ожидал.

— Погоди-ка, — опешил я, — но если память мне не изменяет, я должен был найти выход в мир снов?

— Именно так, — подтвердила змора.

Зомби хихикнул.

— Я его нашел.

— Да, но ты не смог сквозь него пройти, иначе тебя здесь уже не было бы.

— Мне помешал твой слуга.

Я посмотрел на зомби. Лицо у него сейчас было серьезное, задумчивое.

— Ну-ну. — Змора изящным движением поправила выбившийся из прически локон. — А откуда ты взял, что он не должен был этого делать? О том, что буду мешать, я тебя предупредила. Так какая разница, делала я это лично или через своего слугу? Ну подумай, разве ты можешь сказать, что я играла нечестно?

Это меня доконало, и я пробормотал:

— Ах вот так, да?

— Ну конечно, вот так, — ласково улыбнулась змора. Глаза у нее были холодные-холодные, словно ледышки. Вот она засмеялась. Почти тотчас же к ее нежному мелодичному смеху присоединилось гнусное ржание зомби.

И тогда у меня перед глазами поплыла краснота. В бешенстве, не осознавая, что делаю, я рванул из-за пояса кинжал и шагнул к ним.

Увидев это, зомби буквально взревел от хохота. Он хватался за живот, мотал головой, плевался гноем и все никак не мог остановиться. Хохотал, хохотал и хохотал…

А я вдруг понял, что они меня ничуть не боятся. Ни на грамм, ни на волосинку. Это была их ошибка. Они за нее должны были заплатить.

И тогда я решился, а решившись, выпустил кинжал. Он с глухим стуком упал на потрескавшийся асфальт. Змора и зомби перестали смеяться.

Лицо у зморы стало странным. Словно бы она тоже на что-то решилась. Чем-то оно завораживало, так что хотелось смотреть на него и смотреть.

И я смотрел. Я забыл о только что пережитом унижении, о днях блуждания по лабиринту, о мире снов, я забыл…

Откуда-то во мне возникло странное сосущее чувство тоски и печали. Я вдруг понял змору, понял и пожалел. Потому что ей, так же как и мне, было одиноко, и она искала… Ах как же ей было одиноко, этой могущественной несчастной зморе, владелице целого мира, мира ворованных снов.

— Да не было там никакого выхода, — вдруг сказала она. — Не было — и все. Это был обычный дефект стенки сна. Будь с тобой птица-лоцман, она бы его распознала сразу.

Теперь лицо у нее было спокойное, можно даже сказать — безмятежное.

— Если бы тебе удалось его достичь, ты просто проломил бы стенку сна и рухнул в безвременье. Кстати, ты, кажется, один раз уже в нем был. Так что прекрасно представляешь, какой конец тебя там ожидал.

— А зомби? — спросил я.

— Зомби? Он просто тебя туда не пустил. По моему приказу. Для твоего же блага.

— Ну да, и именно поэтому он хотел меня зарубить шашкой?

— Зарубить? — удивленно спросила змора и, повернувшись к зомби, холодно спросила: — Это что еще за новости?

— Бес попутал, — пробормотал тот и бросил на меня злобный взгляд. — Я хотел его лишь слегка попугать, чтобы он больше в это место не лез. Может быть, так, слегка покалечить. Думаю, отсеку ему руку, он и одумается. А без руки мастером снов он может быть вполне. Она, если честно, ему и вовсе не нужна.

— Ну а кроме того, кому нужен зомби без руки? — все тем же ледяным тоном спросила змора.

— Гм… может, и так. — Зомби явно был в замешательстве.

— Ладно, с тобой я разберусь позже, — сурово произнесла змора и снова повернулась ко мне.

Взгляд у нее был спокойный, изучающий, словно она прикидывала, что бы еще такое со мной учинить.

Под этим взглядом я замер, как-то заледенел, потому что понял — вот сейчас все станет ясно, все-все. Это доставляло мне радость и одновременно темный, необъяснимый, инстинктивный ужас. Чтобы избавиться от него, я крикнул:

— Не верю, все равно я вам не верю! И слуга из меня получится плохой. Могу под настроение сунуть в спину нож. Сзади. Подойду и воткну.

— Дурак, — сказала мне змора. — Не мог ты найти этот выход. Хотя бы потому, что его нет.

Голос у нее по-прежнему был чертовски спокойный. Он привел меня в чувство, и, уже успокаиваясь, я все же сказал:

— Ну-ну, а как же ты тогда воруешь сны для своего лабиринта?

— Да не ворую я их, — устало сказала змора. — Кто тебе сказал эту чушь?

— Откуда же ты их тогда берешь?

— Откуда?

И тут она изменилась, стала жутко красивой и даже слегка бесшабашной, словно наполнившись безудержным, злым весельем. А у меня на душе стало пусто и холодно. Как у приговоренного к смерти, когда он стоит на краю ямы, а в него целятся из винтовок пяток солдат и полупьяный хорунжий уже поднял руку. Вот сейчас он махнет и крикнет «Пли!». И вслед за этим будет лишь пустота…

Я тяжело вздохнул, и вместе с этим вздохом в меня вошло понимание. Я осознал, что никогда, никогда не смогу эту змору убить, что это просто немыслимо и что именно сейчас, в эту минуту, я и проиграл свою игру. Окончательно и бесповоротно.

Я прохрипел:

— Докажи!

Что еще я мог сказать?

— Доказать?

Змора закусила губу и взмахнула рукой.

Я повернулся и увидел, что город за моей спиной изменился. Он был прекрасен и состоял из больших сверкающих свежевымытыми стеклами домов, перед которыми росли цветы, цветы. И он был наполнен людьми, живыми, настоящими людьми.

Я взглянул на змору и увидел, как она взмахнула рукой второй раз.

Мир вокруг опять изменился.

Теперь вокруг нас простиралась обширная, без конца и края, черная пустыня. Ее жаркий воздух мгновенно иссушил мне губы.

Змора махнула рукой в третий раз, и позади нее вновь возникла черная стена. Все было как прежде. Я даже ничуть не сомневался, что за моей спиной все тот же полуразрушенный город.

— Ну, еще вопросы есть? — резко спросила она.

— Да, есть, — сказал я. — Если прохода нет, то откуда в твой мир попал я?

— Ниоткуда, — усмехнулась змора.

— Это как?

— А вот так. Тебя придумала я. Точно так же, как придумываю сны. Ты получился упрямым, глупым и самонадеянным, но таким, каким я хотела. Поверь, это именно я придумала тебя, до мельчайших деталей, наделила памятью, привычками и слабостями.

Того, что ты помнишь, не было. Не было никакого Гунлауга-учителя, не было никаких других, кроме тебя, инспекторов снов, не было даже птицы-лоцмана.

Она хрустнула пальцами.

— Вот это правда. Ты просто моя игрушка. Я создала тебя от скуки и лишь тогда, когда ничего поправить уже было нельзя, сообразила, что наделала. Потому что влюбилась в свой сон, в свое создание.

Я так и не понял, как это случилось, но она оказалась в моих объятиях. Я почувствовал щекой ее волосы. В ноздри мне ударил запах ее духов. А может быть, это были не духи, может, это был ее собственный сладкий, слегка приторный запах? Я ощущал под руками лишь слегка прикрытое тонкой материей платья ее мягкое, нежное тело.

И мне было совершенно не важно, кем я являюсь, живым, рожденным от женщины человеком или же просто выдумкой. Все это не имело сейчас абсолютно никакого значения.

Хотя бы потому, что мне не хотелось об этом думать.

Я видел, как зомби, крадучись, ушел в черную стену, и понял, что мы со зморой остались одни. Ее губы прикоснулись к моей щеке. Я чуть повернул голову, и мы поцеловались.

Этого было достаточно.

Ноги у меня подкосились, и я сел прямо на асфальт. Змора, ничуть не заботясь о своем роскошном платье, села рядом и положила мне голову на плечо. Вот она вздохнула и медленно, ласково провела ладонью по моей щеке.

Нежно и тихо она заговорила:

— …Дурачок. Ах, дурачок… Тебе досталось… Ну ничего, мы это исправим. Ты только не бунтуй, будь со мной… мне больше ничего и не надо. Хочешь, придумаем еще какую-нибудь игру? Ты забудешь обо всем и снова спрячешься от меня в лабиринте. А я буду тебя искать и когда найду, подам знак, тот же самый…

А хочешь… мы устроим путешествие, и я буду создавать для тебя новые миры, какие только пожелаешь… А если тебе станет скучно, я придумаю тебе друзей. Хочешь, таких же, как и ты, инслекторов снов? Ты только не уходи от меня, останься. Все будет как надо, как мы захотим. И еще, не раздражай меня, а то я в запале уничтожу тебя и больше не смогу вновь создать. Ты неповторим, как и любой шедевр.

Она прижалась ко мне сильнее.

— А вообще, если хочешь, я могу рискнуть и тебя переделать. Хочешь, дам тебе другое имя? Хочешь, назову тебя Аристархом? Или Мироном? Эриком?

— Врешь ты все, — глухо сказал я. — Скажи, что врешь.

— Господи, ну какие еще тебе нужны доказательства? — вздохнула она. — Любые. Сейчас. Если хочешь.

Она сладко зевнула и закрыла глаза.

А я сидел и все пытался что-то сообразить, ухватить какую-то крутившуюся в голове мысль.

Из черной стены выглянул зомби и, подмигнув, сейчас же спрятался обратно.

И вдруг я понял.

Ну конечно, я попался, попался, словно желторотый птенец.

Потому что змора врала. Потому что она могла придумать меня, она могла придумать статичный мир, но только не мир снов. Он слишком многообразен, слишком сложен. Для того чтобы его выдумать, не хватит и ста лет. Она просто не могла — и все.

Змора снова зевнула.

Может, она все же сказала правду?

Это нужно было проверить, обязательно проверить. Только как? Как? Я знал — как. Правда, после проверки обратного пути уже не будет. Ну и пусть. Зато я узнаю…

Змора открыла глаза и спросила:

— Ты чего?

— Да ничего, — ответил я.

— Нет, все же.

Она вдруг выпрямилась. В глазах ее мелькнул страх.

— Ты такой напряжен…

И тогда я ее ударил.

Я сделал это потому, что она испугалась, потому что понял — другого такого случая больше не будет. А я должен был узнать. Иначе сошел бы с ума.

Я нанес ей точный, сильный и безжалостный удар в лоб. Именно так, как когда-то учил меня Гунлауг.

Послышался хруст, это у зморы сломались шейные позвонки. Она удивленно охнула, голова ее запрокинулась, на лице застыло странное удивленное выражение. Я знал, что оно останется навсегда, потому что змора умерла почти мгновенно. Так и должно было быть.

Время словно остановилось.

Медленно, почти незаметно, тело зморы стало заваливаться на бок. Вот оно коснулось земли, но вдруг заскользило по асфальту, будто по льду, к черной стене. Словно силы притяжения на него не действовали, словно бы стена была притягивавшим его магнитом.

Вот оно коснулось стены и стало в ней исчезать, причем не всасываться, а именно исчезать, как будто стена была глубокой бездонной пропастью и тело зморы, постепенно уменьшаясь, падало в нее.

Наконец оно исчезло. Несколько секунд черная стена колыхалась, потом успокоилась, застыла.

Тогда я встал. На душе было пусто и тоскливо. Словно я сделал какую-то гадость. Но почему? Я поступил правильно. Так, как и должен был поступить. Потому что змора лгала. Она обманывала меня, чтобы сделать своим слугой, своим рабом. Еще бы, любой зморе приятно иметь своим слугой инспектора снов. Любой обычной зморе.

Все это было верно, и иначе поступить было просто нельзя. Но только откуда во мне взялись эти тяжесть и пустота? Будто я что-то потерял, о чем-то сожалел. О чем? И какой смысл это делать?

Я отвернулся от черной стены и увидел, что мир зморы изменяется. Вернее, он исчезал.

Поначалу медленно, а потом все быстрее и быстрее рушились стены домов, складывалась, как гармошка, и истаивала черная стена. Горизонт разворачивался, словно свиток пергамента.

Вот он развернулся окончательно, и тогда передо мной появился мир снов. Поначалу виднелись лишь яркие, всех мыслимых тонов и расцветок пятна, потом они слились в похожее на палитру художника марево. Я еще не мог разглядеть деталей, поскольку там, на границе мира зморы и мира снов, висела странная тусклая дымка, но вот она исчезла, и тогда я увидел его четко и ясно. Он предстал мне во всем своем чудовищном многообразии, во всей своей дикой, необузданной, хаотической красоте.

Мир снов.

Больше всего он походил на разноцветные, занимающие весь горизонт гигантские пчелиные соты, каждая ячейка которых была сном.

Он начинался там, где кончался мир зморы. Стало быть, до него было километра два, не больше. Рукой подать.

А что же мир зморы?

Я оглянулся.

Черной стены не было. На том месте, где она стояла, осталась лишь ровная, вымазанная чем-то серым полоса. За ней начиналась пустота безвременья.

Интересно, куда делась черная стена?

Я посмотрел на город. От него осталась лишь покрытая асфальтом площадка, усеянная черными прямоугольниками там, где стояли дома. Пустырь лабиринта почти не изменился. Только шары входов в сны, казалось, мерцали гораздо ярче, чем раньше.

Я снова взглянул на мир снов и неожиданно ощутил, как по щекам у меня покатились слезы.

Это меня удивило, потому что особой радости или печали я сейчас не чувствовал, как-то странно заледенев, может быть, потому, что еще до конца не верил в случившееся. Слишком уж быстро все произошло.

Я вытер слезы рукавом куртки, сунул руку в карман и вытащил сигарету, но прикурить не успел.

Рядом со мной кто-то стоял.

Я повернул голову.

Конечно, это оказался зомби.

— Итак, ты это сделал, — сказал он. — Значит, ты это сделал. Поздравляю, ты поступил правильно. Хотя, кто знает, может быть, тебе стоило и согласиться. Все-таки работать на нее было неплохо… Как самочувствие? Согласись, не очень хорошее? Еще бы, хладнокровно убить женщину… Знаешь, наверное, она тебя любила.

— Да пошел ты… — прошипел я. — Пошел…

— Угу, — кивнул он. — А еще, если бы ты этого не сделал, она бы тебя обязательно прикончила. А потом и еще нескольких, так же, как и ты, попавшихся ей инспекторов снов… Пока бы ей не попался кто-нибудь… скажем так, решительный…

— Насчет любви она врала, — сказал я.

— Ну еще бы, — усмехнулся зомби. — И именно поэтому позволила себя убить. Кстати, могу подсказать: ты можешь мне сказать, что на самом деле она так легко дала себя убить лишь потому, что слишком уж была уверена в своем обаянии… а ты, как настоящий мужчина… не поддался… и превозмог…

Я молчал.

Зомби неторопливо вытащил палочку дерева флю и прикурил. Я заметил, что пиджак на нем теперь абсолютно новый, да и ботинки начищены до блеска.

— В честь чего это ты так принарядился? — подозрительно спросил я у зомби.

— Теперь мне придется искать нового работодателя. А как ты знаешь, встречают по одежке… Жаль, конечно, такую хозяйку, как змора, я уже не найду.

— Как я понимаю, искусство использовать сны со смертью хозяйки у тебя пропало начисто?

— Ну, — он меланхолично выпустил клуб зеленого дыма, — мало ли дел для вполне свежего, очень услужливого и понятливого зомби? Да и не все еще зморы перевелись. Так что, может, встретимся. Кстати, по дружбе, когда ты ее убивал, ты что, действительно на сто процентов знал, что она тебя водит за нос?

— Да, — машинально ответил я и вдруг понял, что не солгал. Да, нанося удар, я был уверен, что поступаю правильно.

— Только ты не передумай, верь и дальше, — попросил зомби. — Если однажды в этом усомнишься, я тебе не завидую. Пропадешь ни за грош. Жизнь — она странная штука. Тебе может, например, прийти в голову, что все происшедшее — и то, как ты ее убил, и все предыдущее и последующее — не более чем ее очередная странная шутка. Которая вот-вот кончится.

Покуривая палочку флю, засунув руки в карманы пиджака, он не спеша двинулся в сторону страны снов. Метров через двадцать он остановился, махнул мне рукой, что-то крикнул и пошел дальше. Что он крикнул, я не расслышал. Слова отнес ветер.

Потом над моей головой пролетел стервятник. Он так спешил, что, похоже, меня не заметил.

Я порадовался за него. Уж теперь-то без пищи он не останется. В мире снов от голода умереть сложно. Даже очень привередливому стервятнику.

Мир снов манил меня к себе, притягивал, как магнитом, но я не торопился. Мне казалось, что нужно еще подождать, что-то додумать, что-то очень важное.

Я снова посмотрел на пустырь лабиринта и подумал, что змора погибла, а ее творение осталось.

Пройдет время, годы, может быть, даже века, а он будет существовать. Потом кто-нибудь придумает о нем красивую легенду. В ней не будет даже упоминаться обо мне или зморе. Вот так. Вместо нас в ней будут действовать герои, чародеи, великаны.

Может быть, это будет к лучшему.

Я все же не выдержал и медленно пошел в сторону мира снов.

Поскольку домов не было, я двинулся к пустырю по прямой, и минут через десять под моими ногами уже зашуршала трава.

Иногда мне попадались кучки черного пепла, и я вдруг сообразил, что они остались от серых рыцарей. Между кустами полыни бродили их лошади. Одна из них увязалась было за мной и некоторое время шла след в след, а потом отстала. Может быть, это была именно та лошадь, на которой я приехал к черной стене.

Мне было не до нее.

Я шел к миру снов. Медленно и размеренно, словно робот.

Шел.

Маленький человечек на ровной площадке пустыря между мерцающим великолепием мира снов и черной пустотой безвременья.

Я не торопился, потому что слегка побаивался мира снов. Три года, что я провел вне его, не прошли даром. Я изменился.

Примет ли он меня таким, каким я стал?

Наверное, примет, поскольку в нем есть место каждому, кем бы он ни был. Даже такому человеку, как я.

Вот только почему-то я был уверен, что, даже если моя жизнь пойдет по-прежнему, словно этих трех лет и не было, все равно останутся воспоминания. И долго еще потом я буду время от времени вспоминать и думать…

Я буду думать о зомби, пытаясь понять, что он собой представляет и как это, будучи мертвым, думать, действовать, говорить, чего-то хотеть, быть одновременно живым и мертвым. Почему-то мне казалось, что мы с ним еще встретимся.

Я буду думать о той уходящей в проекцию цепочке волчьих следов. Эту загадку еще предстояло решить. Если только она была не очередной шуткой зморы.

Я обязательно буду думать о статичном мире. Странном, жестоком мире людей с совершенно непостижимой логикой, при всей своей подлости, грубости, жадности умеющих делать такую прекрасную штуку, как сны.

И конечно же, я буду думать о зморе. О ней я буду думать больше всех. Наверное, она так и останется для меня загадкой. Любила ли она меня хоть немного, или же все, что она говорила, было лишь притворством и обманом? Вот в этом я, похоже, не смогу разобраться никогда. Может, и к лучшему. Если все, что она говорила, не более чем вранье, то я — дурак, если же нет — то я преступник, хладнокровно убивший полюбившее его создание.

И никак иначе.

Неторопливо, словно стараясь оттянуть момент встречи с миром снов, я шел по пустырю, тщательно огибая шары снов, стараясь не спугнуть стоявших столбиком возле своих норок и ошарашенно оглядывавшихся похожих на сурков зверьков.

Я думал о том, что нам, инспекторам снов, слишком часто приходится сталкиваться с разной населяющей сны нежитью в схватках не на жизнь, а на смерть. Мы привыкли думать, что все эти зморы, черные маги, серые рыцари и еще многие-многие ничего, кроме злобы, ощущать не могут.

Только это неверно. Они, так же как и мы, думают, говорят и чувствуют. Могут ли они любить? И как выглядит их любовь?

Может, именно так, как у нас было со зморой?

Все-таки она потеряла осторожность и, в полном смысле этого слова, дала себя убить.

Почему?

Как это могло случиться? Уж она-то, с ее вечной предусмотрительностью… Неужели все-таки она меня любила, и именно поэтому… А может, она слишком верила в силу своих чар?

Ответов на эти вопросы я не знал и сильно сомневался, что когда-нибудь узнаю.

Вот так.

Я прошел уже больше половины пустыря и теперь приближался к шпионскому сну. Вот из него высунулся шпион со шрамом и помахал мне рукой. Я улыбнулся и помахал ему в ответ.

Теперь до мира снов осталось совсем немного. Я уже мог различить, как в его снах копошатся фигурки людей, животных. Там шла самая обычная жизнь, забавная, неожиданная, наполненная приключениями.

В нее мне еще предстояло вернуться.

Если только…

Я вспомнил последние слова зомби, и меня вдруг охватил дикий, до дрожи в коленях страх.

Захотелось лечь, забыть обо всем или же хотя бы остановиться, перевести дух…

Но все же я шел, несмотря на то что сердце мое стучало, как паровой молот, а по спине стекали струйки холодного пота, шел, размеренно переставляя ноги, стараясь ставить их как можно тверже, чтобы не дай бог не споткнуться, шел, несмотря на то что мне казалось, будто под подошвами моих ботинок вот-вот по-особенному заскрипит земля…

Дорога миров

Предисловие

Был 1987 год и была зима. Обильно выпал снег, причем он был очень белый, что для загазованного Красноярска являлось редкостью.

Я гулял, смотрел на снег и думал. О чем конкретно, я сейчас вспомнить не могу. Кажется, у меня в голове просто вертелась какая-то мелодия. А потом пришло понимание, и вот этот момент я запомнил на всю жизнь. Тогда во мне что-то изменилось, резко, словно кто-то повернул выключатель, и я вдруг понял, что можно писать немного по-другому, не так, как я делал это до сих пор.

Я засмеялся. Я смотрел на эту белизну и смеялся, поскольку то, над чем я до этого бился, чего желал всем сердцем, вдруг стало возможно.

Потом я отправился домой, взял стопу уже написанных текстов, в которой было пять повестей, а также десятка полтора рассказов, и засунул ее в кладовку. (Через несколько лет, при очередном переезде, они вполне благополучно были потеряны.) А я сел писать первый рассказ из цикла «Дорога миров». Назывался он «Остановка в пути».

С этого рассказа все и началось. Были пироги и пышки, были так же синяки и шишки. Последние, кстати, я огреб раньше. Они начались почти сразу же, поскольку первым местом, в котором я попытался напечатать свой первый рассказ из этого цикла, было только-только организованное ВТО. Рассказ прочитали, он понравился и вполне благополучно не попал в первый ВТО-шный сборник. Произошло это потому, что редактор сборника, старый и опытный работник, пришел к главе ВТО Виталию Пищенко и заявил: «Здесь все написано неправильно, но рассказ есть. Я пытаюсь править так, как положено, и рассказ исчезает, получается полная чепуха. Избавьте меня, редактировать это я не буду». И рассказ сняли. (Кстати говоря, на этом страдания Пищенко не закончились. Потом некие органы его трясли за мои рассказы «День без смерти» и «Вторжение», а он держался, как герой-панфиловец. Но это уже совсем другая история.)

Постепенно все встало на свои места. Весь цикл, рассказ за рассказом, был напечатан в ВТО-шных сборниках и, поскольку выходили они немалыми тиражами, принес мне известность. Время от времени, конечно, находились люди, которым эти рассказы «ну просто очень не нравились», и они разражались в их отношении гневными криками, но хвалебных отзывов было больше. А еще эти рассказы переиздавались и переиздавались. Вплоть до того, что один из них, все тот же «Остановка в пути», попал в «Библиотеку отечественной классической художественной литературы в 100 томах», в том, посвященный фантастике конца двадцатого века.

А еще за изданную в 1995 году книгу «Черная стена», в которой было две повести и рассказы из этого цикла, я получил премию фонда В. П. Астафьева. Причем это была не жанровая премия, а премия просто — за литературу. И мне кажется, это самая большая возможная оценка. Что может быть выше благословения Мастера?

ОСТАНОВКА В ПУТИ

Сидя на пригорке, Аристарх пытался вспомнить недавний сон, в то время как Крокен, размахивая сковородкой, гонялся за зеленым лучом. Аристарх подумал, что отдаваться такому пустяковому занятию всей душой можно только в юности, и ему стало грустно.

Луч тем временем остановился. Немного помедлив, Крокен подсунул сковородку, извлек из вещмешка кусок жира, несколько квадратных яиц — и через минуту яичница была готова.

Ощутив болезненный укол, Аристарх сейчас же погладил правый бок, боль утихла, и это было хорошо. Посмотрев на голубое треугольное солнце, поерзал, стараясь сесть поудобнее, и снова попытался вспомнить сон, но безуспешно. От огорчения Аристарху захотелось есть, и он, недолго думая, отправился на поиски гриба-грозовика: благополучно его обнаружив, воткнул два пальца в белую мякоть. Послышался треск.

Насыщаясь электричеством, Аристарх замер, чувствуя, как окружающий мир смещается, и тут же увидел себя со стороны, потом кусты, молодого кентавра, увлеченно уплетавшего яичницу, и дальше… дальше… дальше…

Приятно покалывая, Энергия насыщала тело, заставляя закрыть глаза, что позволило увидеть долину полностью. Она была небольшая, продолговатая, километра полтора в длину, метров триста в ширину, ограниченная слева непроглядной стеной дождя, справа — горными пиками, усеянными ледниками и трещинами.

А мысли бежали и бежали.

Почему-то он подумал, что можно жить только для себя. И это удивило Аристарха, но одновременно и разозлило. А ведь действительно, сколько можно! Вытирать чужие носы и мирить смертельных врагов, помогать, помогать, помогать, и все, что угодно, до бесконечности, не считая попыток вести планомерный поиск, на который совершенно не хватало времени. Да и еще бы его хватало, когда забот полон рот?!

Однако чем-то это все должно кончиться? В конце концов, не важно, вымрут все или приспособятся настолько, что в его помощи не будут нуждаться. Возможно также, его поиск увенчается успехом, но и это ничего не изменит, потому что неизбежность какого-то решения рождает очень простой вопрос: а что дальше?..

Гриб рассыпался в пыль. Аристарх вскочил на ноги и, подтягивая мешковатые штаны, стал смотреть на приближавшегося Крокена.

«Что может быть красивее скачущей лошади, танцующей женщины и чайного клипера под всеми парусами?» — вспомнил он.

Скачущий кентавр.

Невдалеке от Аристарха Крокен встал на дыбы, взметнувшись почти на трехметровую высоту. Гикнув, взмахнул руками, словно пытаясь улететь, и легко-легко, даже чуть замедленно, опустился на землю, чтобы шагнуть вперед и прижаться прохладным лицом к бороде Аристарха.

— Идем?

— Идем, идем. — Аристарх закинул на плечо рюкзак.

Остановившись возле дождевой стены, так близко, что на лице стали оседать водяные брызги, Крокен спросил:

— А кто там живет?

— Увидишь, — ответил Аристарх, проходя мимо. Бросив последний взгляд на долину, Крокен присвистнул и поскакал догонять Аристарха, который уже скрылся за струями дождя…

Они шли по колено в липкой жиже, а сверху на них падали бесчисленные удары водяных кулаков — целую вечность.

Потом провалились в яму, в которой долго барахтались, и, окончательно выбиваясь из сил, так добрались до более твердого места, после которого находилась очередная яма…

Размеренно передвигая ноги, пробираясь сквозь вязкую субстанцию, временами погружаясь в нее по пояс, Аристарх пригасил сознание, отдавая власть над телом инстинкту, что всегда выручало его в подобных ситуациях.

Крокену приходилось хуже, но его спасало то, что он загодя привязал себя к Аристарху короткой веревкой, вовремя сообразив, что самое главное — не потеряться. Правда, силы его были уже на исходе. Веревка, свободно провисавшая в начале пути, натянулась, и теперь Аристарх фактически тащил кентавра на буксире.

Наконец настал тот момент, когда Аристарх почувствовал, что сил больше нет и даже на инстинкте далеко не уедешь.

Но тут впереди что-то блеснуло. Нет, не граница дождевой полосы. Посредине дождя стоял цилиндрик света. Метра три в диаметре.

Легко преодолев пленку дождя и оказавшись на свету и в тепле, они как подкошенные рухнули на траву. Через секунду из воды появилась зубастая пасть, но только чуть высунулась и тут же спряталась обратно.

— Господи, как хорошо-то, — простонал Крокен, пытаясь расчесать пальцами слипшиеся от грязи волосы. Мокрая шерсть на его теле торчала клочками.

Поглядев на него, Аристарх аж скрипнул зубами.

«Его-то я зачем с собой поволок? Вот дурак. Поддался на уговоры, посчитал, что для малыша это будет жизненным уроком. Хорош урок — захлебнуться грязью. Нет, положительно дал я тут маху. Дождевая стена — это только начало. А дальше? Мне-то что, я и не такое видывал. А он? Старый я дурень. Попутчика захотелось… Ну вот и получил… Что теперь с ним делать? Нет, надо было еще в горах отправить его обратно. Посчитал, что втянется. Как же, втянется… Ему бы по зеленому лужку скакать, а не грязь месить… Ну ладно, что теперь поделаешь. Раз взял, придется, брат, за него отвечать».

Он сорвал пучок травы, вытер им лицо, спросил:

— Что, тяжко?

— Да нет, ничего. Вот маленько отдохнем — и дальше…

— Ну отдохни, отдохни… Осталось немного, меньше, чем прошли. А там такая же долина… Солнышко… Все, что угодно. Вот там и отдохнем.

— А кто там живет?

— Там?.. О, брат, там интересные создания живут: Леший и Автомат для продажи газированной воды… Они довольно самостоятельные, так что помощь им вряд ли потребуется.

Теперь они глядели вверх.

Полное ощущение, что лежишь на дне узкого, необычайно высокого колодца.

Аристарх повернулся лицом к кентавру:

— Знаешь что? Это я тебя прошу на будущее. Если где заметишь что-нибудь странное, мне говори. Ну… там ход какой под землю или что-то похожее на люк… Ладно? А впрочем, тут все странное, поди разберись.

— Почему — странное? Что же у нас странного! Я пока ничего…

— Да я так, — спохватился Аристарх. — Конечно, ничего такого у нас нет. Все нормально. Это я пошутил так.

— Что-то необычные у тебя шутки.

— Да уж какие есть, — буркнул Аристарх и отвернулся. Разговаривать ему больше не хотелось.

Некоторое время Крокен испытующе смотрел ему в затылок, но Аристарх так и не обернулся.

…Когда впереди посветлело, зверь отстал. Очередная яма… Еще один глоток жижи… Рывок из последних сил… И он вывалился на сухое, ровное место!

Машинально сделал еще несколько шагов, обернувшись, увидел радостное лицо Крокена и в изнеможении сел на ближайший пригорок. Потом стащил сапоги, снял с себя одежду — отжал и повесил сушиться. Крокену было проще, он ограничился тем, что расчесал свои длинные волосы и коротко подстриженный хвост.

Размеры долины определить было трудновато. Обзор закрывали яблони, кактусы, лиственницы и баобабы.

Аристарх прилег. Солнце слепило глаза, хотелось заснуть, и вообще стало как-то на все наплевать. Свернувшись поудобнее, он подтянул ноги к животу, успев подумать, что нужно бы еще подзарядиться. Засыпая, почувствовал, как рядом пристроился Крокен, повернувшись, ткнулся лицом в его мокрую шерсть и провалился в другой мир.

…Взрывались галактики, и пространство перекручивалось штопором…

…А потом он увидел ноги. Одни лишь ноги, без туловища. И в них была какая-то диспропорция, которая тем не менее казалась необычайно знакомой…

И только когда отрывок сменился и перед ним уже корчился и исходил огненной рекой космический монстр, Аристарх вспомнил, что эти ноги — его собственные. Нет, не те, что сейчас, а те, что были раньше, в мире, который исчез… давно, очень давно…

Фрагмент сменился. Он падал в хищную, протянувшую к нему пальцы протуберанцев бездну. Длилось это вечность, и только когда прекратилось, он понял, что прошла лишь секунда…

Дверь. Легкий толчок, и она распахнулась.

Нломаль стоял в центре заполненного людьми амфитеатра. Произнося речь, он суетливо размахивал руками и время от времени поглаживал пышные, несуразные бакенбарды:

— А теперь с помощью некоторых предпосылок представим себе примерную ситуацию, при которой наш мир поменяет свой знак. Причем это будет не зеркальное отображение материи, как вы могли бы подумать, а принципиальное изменение ее сущности. В этом случае будет наблюдаться деформация физических и других законов. Ну и, естественно, явления трансцендентности могут увеличиться до невероятных размеров.

Каким образом может возникнуть данный феномен?..

…Проклятый песок, он хватал за ноги не хуже волчьего капкана!

И Аристарх уже чуял смрадное дыхание нагонявшего зверя. А оглянуться не было сил, их хватало лишь на то, чтобы бежать вперед, задыхаясь.

…Сделав паузу и внимательно оглядев кворум, Нломаль продолжил:

— Безусловно, одним из условий будет возможность путешествий на машине времени. Исходя из этого, можно представить, как некто отправляется в прошлое с целью воздействия на определенный отрезок времени. В силу эффекта затухания временных возмущений последствия его работы должны иметь глобальный характер.

Например, можно изменить силу гравитации и расположить ее так, чтобы в определенных районах она возрастала, а в других уменьшалась. Кстати, одним из результатов будут любопытные атмосферные явления.

Но в первую очередь подобные опыты приведут к тому, что изменится дальнейшее развитие жизни. С увеличением подобных воздействий последующий мир будет отличаться от первоначального варианта все больше и больше…

…Он стоял на середине пустой комнаты, обливаясь холодным потом и ощущая на себе внимательный нечеловеческий взгляд, который, казалось, пронизывал насквозь.

И не было больше сил выдерживать эту пытку. Хотелось закричать, сжаться в комок и забиться в угол. Тем не менее он оставался недвижим, хорошо понимая бесполезность любых действий. А взгляд словно бы уплотнялся, концентрируясь в одной точке — напротив сердца.

В ожидании выстрела остановилось время. Сердце захлебнулось на середине такта.

Ну же… Ну!.. Сухо щелкнуло, и мир стал выворачиваться, как чулок, постепенно и неотвратимо бледнея…

— …кому это нужно!

Тот, кто пойдет на подобный эксперимент, попросту исчезнет из нашего мира. Но тогда изменений не будет, и он все же окажется существующим. А значит, будет вносить изменения. И так далее. По кругу, до бесконечности, замыкая временную петлю. Но только для данного объекта. Весь остальной мир ничуть не пострадает.

Другое дело, если на подобные действия отважится существо из другого мира, который в результате возникнет. В таком случае парадокса нет.

Безусловно, мои слова могут показаться отвлеченными фантазиями. Но стоит в том варианте будущего, который не имеет пока права на существование, построить машину времени, как наш мир станет нереальным…

…Переворачиваясь, акула показала свой белый живот и разверстую пасть, Аристарх рванулся, отчаянно лопатя воду руками и ногами, но черная дыра, усеянная по краям блестящими кинжалами, надвигалась на него неумолимо…

Безусловно, это был всего лишь кошмарный сон.

Проснувшись, Аристарх разлепил веки и увидел Лешего, который сидел напротив, копаясь в длинной грязно-белой бороде, и кротко вздыхал. Одет он был в новенькие, усеянные заклепками джинсы с блестящими цепочками, висюльками и прочими, обязательными для такого рода одежды, цацками. Улыбнувшись, Леший суетливо вытащил из кармана джинсов очки в золотой оправе и увенчал ими свой картофелеобразный нос.

— Ну что, пришел?

— Пришел, пришел, — ответил Аристарх, протирая глаза.

— Ну ты, брат, даешь! Когда успокоишься? Пора уже. Взял бы да осел у нас в долине. Ты по сторонам посмотри — благодать! А впрочем, что я говорю! Человек ты самостоятельный, решай сам. Хотя здорово бы получилось, останься ты с нами.

— Угу, здорово, — согласился Аристарх. — Но как будет с теми, кто живет не так хорошо, как вы?

— Да я ничего. Дело твое. Но тут твое имя переделали. Агасфером называют.

— Ну, Агасфер так Агасфер. — Аристарх поглядел на Крокена, который тоже проснулся и, обнажив в улыбке длинные клыки, разглядывал Лешего.

— А это кто с тобой? — спросил Леший, озабоченно протирая замшевой тряпочкой очки.

— Это? Да вот напросился со мной… Мир повидать желает. А с кем иначе? Крокен его зовут.

— Это хорошо. Пойдем, там Газировщик ждет.

— Жив курилка? И ржавчина его не осилила?

— Самым чистым репейным маслом смазываю…

Аристарх и Леший пошли в глубь долины, а Крокен рванул и понесся кругами — сшибая листья с могучих яблонь и распугивая крохотные, молодые тигрокустики.

Словно пылевая пелена затягивала солнце, окрашивая края огненного квадрата в тускло-багровый цвет, постепенно подбираясь к центру. Темнело. С тревогой поглядев на небо, Аристарх спросил:

— И часто у вас случаются выпадки?

— Да что-то последнее время часто. Наверное, опять с неба валенки будут падать… Впрочем, я ошибаюсь, сегодня ничего не будет… Видишь, края квадрата снова разгораются? Нет, ничего не будет… Вот неделю назад… Представляешь, птеродактиль заявился. Пока из ротного миномета не обстреляли, ну хоть тресни — и с места не двинулся! Однако когда в тебя летят чушки, наподобие тех, что ротник бросает, — шутки плохи… Хочешь не хочешь — пора уходить.

— Что же вы так, — посочувствовал птеродактилю Аристарх. — Тоже ведь тварь божья. Жить хочет, и все такое.

— Да так. — Леший пожал плечами. — Больно уж пакостно кричал. Да и запах от него тяжелый. А уж почавкать дай бог.

— И куда он теперь… бедолага?

— А куда? Куда-нибудь… Ты не беспокойся… Он ведь из этих… Приспособится… А уж потом начнет хапать, да побольше, — уж поверь.

Крокен выскочил из-за ближайших кустов, разнес в труху попавшийся под копыто гнилой пень и, легко отталкиваясь от земли самыми кончиками копыт, высоко подпрыгивая в тех местах, где сила гравитации была меньше, ворвался в другую группу кустов и стал их безжалостно утюжить… Через минуту они превратились в кучу изломанных прутиков, и довольный кентавр стал горланить одну из наимоднейших среди молодежи песенок:

Сынко, в небе синем пролетая,
не забудь же, милый, каску надевать.
Голову надежно прикрывая,
не забудь же, милый, каску надевать.
Голову надежно прикрывая,
можно каракатиц с неба собирать.
А не дай же бог, увидишь бегемота,
за собою в дом его ты не пускай.
Он лягушек любит и мостить болота,
он такой гунявый, в общем — негодяй.
Если же, хиляя, будешь неподкупен,
уловить сумеешь ложкою луну,
мрак тебе вечерний станет недоступен,
и тогда в субботу я к тебе приду.
И когда увидишь ты галактик туши,
загребешь копытом солнечный эфир,
и свои любимые пальмовые уши
в свежий, неразбавленный обмакнешь кефир…

При последних словах Крокен так поддал пробегавшему мимо тигрокусту, что тот отлетел метров на десять, успев все же выпустить облачко черного дыма, которое сгруппировалось в нечто вроде огромной физиономии с широким, усеянным зубами ртом.

— Что, с маленьким справился, да? — спросила физиономия и, обругав Крокена балбесом, тупицей, рыжим тараканом, петухом гамбургским, плевком цивилизации, осколком унитаза и парализованным змеем, медленно растаяла.

Крокен сейчас же спрятался за спиной Аристарха и осмелился покинуть это убежище лишь тогда, когда дым рассеялся полностью…

Заросли сарсапарелля кончились, и они оказались на эллиптической полянке, разделенной пополам шустрым ручейком. Возле самой воды возвышался автомат для продажи газированной воды.

Аристарх остановился и стал его рассматривать с видимым удовольствием.

Обыкновенная сверкающая хромированным железом и цветным стеклом жестяная коробка. В нише — чистый стакан. Выше — надписи: «Газированная вода — полторы копейки», «Вода с эюпсным сиропом — три с четвертью копейки».

И так легко было покориться иллюзии, что вернулся навсегда исчезнувший мир… Но в следующее мгновение автомат скривил нишу и, подогнув короткие металлические ножки, быстро-быстро засеменил им навстречу, радостно восклицая:

— Кого я вижу! Аристарх! Да еще и с молодым человеком! Я ведь как знал… Честное слово! Вчера два десятка моркусов закопал. Ведь как чувствовал, что придете. Ну ничего, сейчас мы чего-нибудь сварганим. Где скатерть? Лешак, опять ты ею гусениц отлавливал? Сдались они тебе! Пешком надо ходить… Ладно, скатерть будет. Тащи сюда моркусы. Да поживее!

Леший исчез за деревьями. Оттуда послышался скрежет, звон, потом Леший ругнулся, и наступила тишина.

Со стороны ручейка прилетела стайка мигвистеров. Они уселись на ближайшее дерево и заверещали:

«Ау, Селк захромал на левое плечо… Ха-ха, пиво есть пережиток прошлого, в наличии не сохранилось… И слава богу, а то пришлось бы взрывать все это к чертовой матери… А жаль, куда он укатился? Тут Брандер охотится… Он самый, с тремя лапками. А сверху колючки…»

— Ишь, заявились, — сообщил Газировщик. — Кыш, кыш! Ну, теперь они надолго. Черт! Теперь смотри в оба… Да, а что это я? Сейчас… Сейчас…

Газировщик с натугой загудел… Ближайший к ним пенек треснул, половинки раздвинулись, и из его нутра появился краб-акселерат.

Бешено вращая стебельковыми глазами и припадая на правый бок, где не хватало одной лапки, он засунул бронированные клешни в середину пня и вытащил из него накрахмаленную скатерть. Развернув, расставил на ней извлеченные оттуда же свертки с бутербродами, аккуратно нарезанную колбасу на жестяной тарелочке, связку баранок, банку консервированного перца, три баночки хека, серебряный консервный нож с изумрудом в ручке, полпалки колбасного сыра и еще какие-то свертки, мисочки, чашечки, лохани, тарелки, доверху заполненные неизвестно чем. Проделал он это быстро, сноровисто, повторяя, как треснувшая пластинка: «В любой неурочный час готовы обслуживать вас». Кончив свой нелегкий труд, взобрался на пень, пробормотал: «Чтоб вы сдохли», — и скрылся в трещине. Пень с треском захлопнулся, по нему прошла судорога. Некоторое время он бешено скреб землю обрубками корней, потом затих.

— Ну, вот и ладненько, — пропел Газировщик. — Присаживайтесь… Устали?

Крокен грохнулся возле скатерти и вольготно вытянул ноги. Схватил бутерброд и, откусив, пробормотал: «С кракенской колбасой…» Мгновенно его прикончив, потянулся к следующему.

Аристарх сел степенно, сначала сняв с головы шляпу и пригладив длинные седые волосы. Он вытащил из сапога деревянную ложку и осторожно зачерпнул что-то желеобразное из ближайшей мисочки.

— Что, брат, это тебе не электричество? — спросил Газировщик.

— Электричество — электричеством, а настоящая еда — сила, — пробормотал Аристарх, не спеша пережевывая желе, оказавшееся довольно вкусным. Из чего оно сделано, он так и не смог распробовать, а спросить не рискнул. Кто его знает, может, из каких-нибудь дохлых жуков!

Из-за деревьев показался Леший. Гусеница ростом с лошадь катила за ним тележку на резиновом ходу, заполненную грушевидными предметами. Очевидно, это и были моркусы.

Уложив их на середину скатерти, Леший отпустил гусеницу, и та радостно пошлепала прочь, таща за собой тележку, которая почти тотчас наскочила на пень и перевернулась. Досадливо махнув лапкой, гусеница пнула тележку и исчезла за деревьями.

— Ну что же, — сказал Газировщик. — Теперь все готово. Будем есть и пить, также вспоминать и оплакивать нашу злосчастную судьбу, которая…

— Не иронизируй, — оборвал его Леший, опускаясь на колени, с вожделением разглядывая миску с колбасой.

— А это что? — спросил Крокен, взяв в руки один из моркусов и внимательно его рассматривая.

— Ого! Это штука! — Леший отломил у моркуса верхушку и припал к нему ртом.

Аристарх некоторое время смотрел, как он пьет, а потом отломил верхушку у своего моркуса. Жидкость показалась ему холодной, но через мгновение он понял, что это почти кипяток, и стал пить осторожнее, смакуя каждый глоток. И вдруг ему стало хорошо.

Нет, это совсем не походило на опьянение. Просто у Аристарха странным образом изменилось зрение. Он видел, как левая рука Крокена, та самая, на которой ноготь большого пальца был сломан, тянется к упавшему моркусу, из которого вытекает молочного цвета жидкость.

Одновременно он видел, что Леший и Газировщик, обнявшись, поют старинную песню:

На краю большой Галактики жил простой единорог, знал законы космонавтики и любил мясной пирог.
И, рассеянно гуляя по планете вновь и вновь, жил легко, не ожидая птицу редкую — любовь…

Причем по правой штанине великолепных джинсов Лешего стекал моркусный сок, а передняя дверца Газировщика была распахнута, и можно было увидеть, что в бак для сиропа ныряют махонькие зеленые человечки.

Кроме того, Аристарх видел, как по небу нескончаемой вереницей плывут серебристые облака. На одном примостился небольшой космолет, из крайней дюзы которого торчали сиреневые ноги, в количестве трех штук. Очевидно, пилот был занят ремонтом. А может, и спал.

Еще он видел, как возле ручья из осоки выглянула крокодилья морда, сказала «ку-ку» и тотчас спряталась.

А потом огромные стены окружающего мира обрушились. Свет погас и снова загорелся. И это был нормальный мир.

Газировщик оборвал песню и мечтательно сказал:

— Да, а ведь раньше все было по-другому… Моркусы — хорошая вещь, но было еще что-то, уже и не вспомнишь…

Крокен встрепенулся:

— Раньше? А что было по-другому?

— Не обращай внимания, мой мальчик, — сказал Газировщик. — Раньше все было по-другому, но ты этого не видел. Ты родился уже в этом мире. Может быть, это здорово — ничего не помнить. Ведь самое страшное в воспоминаниях — это то, чего никогда не помнишь целиком. И никогда не уверен — правильно ли помнишь… Потому что остальные помнят совсем по-другому. И все эти воспоминания — словно ощупывание слона в тумане. Есть такой классический пример. Откуда, не помню, но есть. Так вот, я держу хобот, а он — ногу, а третий — хвост. И мы не можем угадать, что это такое? Одно это животное или несколько? Вот в чем трудности… Спроси у Аристарха, он знает. Но не скажет. Так что можешь не спрашивать…

Леший с хрустом прожевал капустный лист и, утвердительно кивнув головой, сказал:

— А ты плюнь… Есть такие вещи, которые знать не следует — легче дышится… И будущее не такое страшное.

— Но-но, — возмутился Аристарх. — Давай о другом. Вы мне мальчонку испортите. А ведь нам идти.

— Да, идти, — мечтательно сказал Газировщик. — И я бы пошел с вами хоть к чертовой матери. Искал бы эту бетонную крышку, цветок черного мака, а может, и беспочерковоронную куратаму!

— Я ничего… Однако это обидно, — заявил Крокен, пытаясь встать, но копыта у него разъезжались.

Аристарху стало страшно.

Что они делают? Что они делают? Нет, точно, парня надо спасать.

— Газировщик, тебе привет от Дракоши, — сообщил Аристарх.

— Да? — удивился Газировщик. — Так она еще жива? Ну и как себя чувствует?

— Превосходно. Только радикулит донимает. Да клык мудрости сломала. А так — отлично. Вот какого молодца вырастила. — Аристарх показал на Крокена.

Тот снова попытался встать, но ничего не вышло. Тогда он наклонил голову и, выпрямившись, стукнул себя кулаком в грудь, так что она загудела.

Газировщик вспоминал:

— Да, брат, сильна Дракоша. Эх, как вспомнишь ранешние времена… Жизнь-жестянка… Как мы с ней гуляли… Эх, как же он назывался?.. А!.. По Бродвею!.. Тогда это называлось: «Прошвырнуться по Бродвею». Только что это — убей не знаю.

Леший даже жевать перестал. Его хлебом не корми, дай вспомнить старое, хоть и помнил он с гулькин нос, а туда же…

— Да, — говорит, — раньше еще кино было. Тоже — штука. Там, помню, жизнь показывали. И эту… любовь. Такие все красивые — спасу нет. Особенно женщины… Они ведь, женщины, и влюблялись. То в одного, то в другого. А первый, ясное дело, мучается. И как надоест — возьмет пистолет и хлоп соперника. А то и ее, и соперника. А если кино уж совсем интересное, то в конце и себя. Ну, это уже в конце. Да и не каждый, ясное дело — жить-то хочется.

У Крокена аж рот раскрылся. Он слушал и боялся дохнуть.

И только Аристарх сидел злой, как два птеродактиля, и клял себя.

Ну и дурак. Ведь знал же, чем это кончится. Нет же, понесло. Старых друзей решил проведать. Вот — проведал. Доволен? Ведь они сейчас все и разболтают… А уж поздно, ничего не изменишь. И бросать Крокена нельзя, Дракоше слово дал. И придется его тащить за собой всю дорогу. И что это будет за дорога? Страшно даже представить. Вопросами замучает. Куда не надо соваться будет. И нарвется… А как тогда Дракоше в глаза смотреть? Вот в чем штука.

Ну ладно. Сам виноват, сам и будешь расхлебывать. Эх, если бы один Леший, я бы его отвлек от этого разговора… А там — спать до самого утра. А потом быстренько-быстренько собрались и — ходу. Вот бы и обошлось…

Но ведь еще Газировщик. Так что можно не рыпаться. Газировщика вокруг пальца не обведешь. Да и помнит ничуть не меньше меня, а может, и больше. Да только поди узнай, молчит — слова не выдавишь. А иногда как скажет — хоть стой, хоть падай.

Аристарх подумал, что пропадать — так с музыкой, хлебнул еще моркусного сока и зажевал колбасой. Вопрос Крокена прозвучал громко, и видно было, что парня зацепило и теперь он не отстанет:

— А как раньше-то было? И почему все стало таким, как сейчас?

И тут Аристарх окончательно уверился, что все пропало. Да и прах с ним! Будь что будет!

Он стал ждать, что ответят Леший и Газировщик, которые молчали совсем недолго, но этого хватило, чтобы Аристарха охватила звериная тоска по статичному миру. Потому что нестатичный мир был обильным и интересным, вроде бы привычным, но все же бесконечно чужим, что ни придумывай, как ни храбрись. Он понял, что Лешему и Газировщику тоже плохо, а может, и хуже. И только Крокен весь подался вперед, и глаза его светились любопытством, а руки чисто машинально крошили булку. От напряжения он вспотел и облизывал губы раздвоенным языком.

Не так он был и глуп, этот Крокен. Он понимал, что имеет единственную возможность узнать все. И упустить ее было невозможно.

Газировщик закашлялся. Внутри у него зажглась и погасла какая-то лампочка, словно бы он подмигнул.

— Видишь ли… — начал Газировщик, и голос его был задушевным, простым. Так обычно начинают долгий разговор.

Аристарх даже обрадовался. Рассказывать — так все.

— Видишь ли… Когда-то весь окружающий мир был другим… Это был удивительно статичный мир, где полено оставалось поленом и не имело возможности неожиданно превратиться в телевизор. Так же и разумные… Насколько я помню, они не умели делать то, что умеем мы, но обладали таким могуществом, что нам и не снилось. А потом произошло нечто, и этот мир превратился в наш… Понятно?

Крокен быстро кивнул и спросил:

— А мыслящие?

— Они изменились и живут теперь в нашем мире.

— Где? Их можно увидеть?

— Можно. Посмотри вокруг. Мы трое и есть бывшие мыслящие. В том мире мы были абсолютно одинаковые и назывались очень странно. Как — точно установить не удалось. Но что-то похожее на «лутги» и «щеловеки». Самое страшное то, что, изменившись, мы утратили нашу память. Остались только противоречивые обрывки воспоминаний и снов. Поэтому облик статичного мира восстановить необычайно трудно.

— А что с ним случилось?

— Невозможно сказать. Есть множество гипотез, но все они имеют недостатки… Могу их тебе перечислить, кто знает, вдруг сумеешь узнать, какая правильная… Так слушай…

— Да брось-ка ты, — вдруг ожил Леший и проворно взял один из моркусов. — Затянул… Давай, брат, лучше. Да, были раньше веселые деньки. А сейчас еще лучше.

Он свернул голову у моркуса и сунул его Крокену в руку. Действуя как автомат, открутил головку у следующего, высоко его поднял и сказал:

— Прошлое?! Будь оно неладно…

И все остальные тоже стали пить моркусный сок. А потом Леший поймал Крокена за гриву и, пригнув его голову к себе, стал рассказывать, как ходил в черный замок. И, конечно, безбожно врал.

— Представляешь — захожу. А там, вот провалиться, тридцатиметровые потолки… А у хозяйки нос добрых два метра. Берет она этим носом ножи и начинает точить…

И тут же бубнил Газировщик:

— А теперь представим, что в данное уравнение мы подставили минус единицу. Всего-навсего. Но конечный результат будет иметь не одно решение, а бесконечное множество. Вот так и наш мир имеет множество решений…

Из приоткрытой дверцы Газировщика нескончаемым потоком тянулись маленькие лягушата. Зеленая лента двигалась по земле и исчезала в ручье.

— А если допустить, что кто-то изобрел что-то, под названием «бомба»… Что это такое, я тебе потом скажу. Но, поверь, это самое страшное на свете. И эта штука где-то падает и взрывается. Она и есть минус единица. Когда ее подставили в уравнение жизни, мир стал иметь бесконечное множество решений. Вот так…

— Все это странно, — сказал Аристарх, пытаясь согнать с плеча грустную летучую мышь, которая никак не хотела улетать, а все чесала и чесала когтистой лапкой его длинные волосы. Ненадолго ему тоже стало грустно, но потом он разозлился и, воткнув в землю два пальца, объявил, что ртом питаться безнравственно. А боженька все видит и накажет всех.

Но Крокен крикнул, что еще в прошлом году выбил этому типу все зубы, так что он сидит на своем небе и не рыпается.

И тогда Леший спросил: «Продеформируем?» Аристарх испугался, но почему-то согласился. А Крокен молча кивнул.

Леший вытащил из кармана черную коробочку и швырнул ее на скатерть. Разбив две чашки, она остановилась и оглушительно взорвалась.

Это было странно, необыкновенно странно. Время и пространство сливались в единое целое. Когда же это случилось, стало возможным измерять пройденный путь в секундах и минутах, а время — в метрах и километрах. И это было печально, невообразимо печально. Хотелось плакать, но он держался, вспомнив, что совсем еще недавно жил в невероятно статичном мире.

Время сделалось видимым и ощутимым, сливаясь в полосы и закручиваясь в петли. Чисто случайно одна из них схватила Аристарха за шею и потянула за собой в сырую и темную бездну, наполненную горестными вздохами и слезной капелью, где по углам спряталось отчаяние и клубился туман печали.

Безгранично скорбя, он упал на дно, ощущая, как туман и слезы разъедают глаза. Он взмахнул руками. Наверное, это было воспринято как знак. Неизвестно откуда грянул хор опечаленных голосов. Туман рассеялся…

Вокруг расстилались унылые пески, и лишь на горизонте виднелись горы. Аристарх пошел к ним, с каждым шагом пение становилось все тише и тише. Но легче от этого не было. Хотелось покончить с собой. Веревку можно скрутить из одежды, но где взять дерево?

Однако природа предусмотрела все. В пяти километрах пополудни, отмахав около шести — восьми часов, он упал от солнечного удара и километра через полтора умер.

Солнце высушило его труп и обнажило кости. А когда все рассыпалось в прах и остался лишь один белый череп, ближайший камень сказал ему голосом Газировщика:

— Стоит представить, что основная часть каждого человека находится в четвертом измерении… И вот, в силу каких-то причин, положение четырехмерного человека изменилось. Для обитателей трехмерного мира человек исчез и возникло что-то другое: Кентавр, Леший или Газировщик… Естественно, и сам человек стал воспринимать окружающий мир по-другому…

Чем не объяснение? Вполне правдоподобно. И попробуй опровергни!

Безжизненное солнце покрылось голубыми пятнами и сказало голосом Лешего:

— Да наплюй ты на эти объяснения. Дерни-ка лучше еще один моркус.

И ему вторил раскаленный ветер, едва слышна прошептав голосом Крокена:

— Как интересно. Но почему никто раньше мне об этом не рассказывал? Почему, Аристарх?

Аристарх хотел ответить, но только скалил зубы.

Ветер пригнал тучу, и она пролилась дождем, и пустыня зазеленела. Все тянулось вверх, распускалось и цвело. Оставаться в стороне от этого было неудобно. Аристарх пророс.

Тоненький стебелек быстро вырос в огромное дерево. Почувствовав свою силу, Аристарх выдрал корни из почвы и отправился гулять. Сколько можно стоять столбом? Так недолго и забыть, для чего ты предназначен.

Утром он шел на восток, к обеду на север, после обеда на запад и к вечеру на юг. И так — день за днем.

Весело перепрыгивая через ручьи, распугивая сновавших под прозрачной пленкой воды ихтиозавров и плезиозавров, он штурмовал горные вершины и, радостно напевая приветственные гимны, прыгал в пропасти, плавно опускаясь в горные реки, принимавшие его в свои холодные объятия. Вероятно, им хотелось, чтобы он остался, но Аристарх решительно карабкался по отвесным стенам и снова пускался в путь. На восток! На север! На запад! На юг!

Вскоре он уже шел по узкой тропинке, которая постепенно превратилась в дорогу. Самое приятное было в том, что она предугадывала каждый его шаг, поспешно сворачивая в нужную ему сторону.

И тогда он понял нехитрую истину: «Главное — идти». И шел, хорошо понимая, что, лишь достигнув цели, сможет понять, чем она является.

До цели оставалось совсем немного (все признаки говорили об этом), когда дорогу ему загородил хитроватый мужичок и после небольшого разговора срубил Аристарха под корень. Потом отделил лишние ветки, распилил ствол и поколол его на дрова. Ветки использовал на колья для виноградных лоз, дровами стал топить печь, а листья и мелкие веточки остались на земле — гнить. Дрова сгорели и превратились в дым и золу. Колья поддерживали виноградную лозу. Листья и веточки стали перегноем, который был удобрен золой. Дым унес ветер. Виноград созрел. Мужичок его собрал и превратил в вино. А перегной был вспахан и засеян пшеницей.

Ветер летал по свету, вино бродило в бочке, пшеница созрела. Ее собрали и смололи в муку.

Однажды мужичок испек из муки хлеб, откупорил бочку, налил вино в стакан и сел на скамеечку перед домом. Он сделал вдох, и та часть Аристарха, которую носил ветер, попала в его легкие и осела там. Потом он откусил хлеб, и другая часть Аристарха вошла в его желудок. Потом он выпил вино и приобрел последнюю часть Аристарха.

Так он и сидел на лавочке, дышал, пил вино, ел хлеб и постепенно становился Аристархом. Пока не почувствовал, что он и есть Аристарх…

Аристарх открыл глаза и увидел краба, который собирал в кучу грязную посуду. Неподалеку лежал Крокен, неловко разбросав копыта, громко всхрапывая и пуская сонную слюну. Вдруг он проснулся, застонал и, схватив краба, засунул его себе под голову и затих. Краб что-то яростно шипел, таращил глаза, но двинуться с места не мог и в скором времени успокоился.

Ноги Лешего торчали из ближайших кустов. Газировщик стоял прямой и строгий, полыхая в лучах заходящего солнца всеми хромированными частями. И только приоткрытая дверца размеренно колыхалась.

— Ну, вот и все, — сказал Аристарх, проваливаясь в сон…

Стена тумана. Она колыхалась, словно пытаясь нарушить границы своих владений. Иногда туман прореживался метра на два, и тогда можно было угадать там, в его глубинах, какое-то смутное движение. И, кроме того, из тумана слышались звуки: щелканье, скрип, протяжные стоны, заунывный вой.

— Что, мы туда пойдем? — спросил Крокен.

Аристарх кивнул.

— А вдруг там что-нибудь страшное?

Аристарх пожал плечами.

Леший, который сидел рядом, неопределенно хмыкнул и, сорвав травинку, стал разрывать ее на части.

— То, что сказал Газировщик, — правда? — спросил Крокен Лешего.

— Это ты про что?

— Ну, про наше прошлое.

— А-а-а… Про прошлое… Понимаешь, это его версия. Что именно тогда случилось — неизвестно. Каждый строит догадки на основе того, что знает. Мне, например, кажется, что ничего этого не было. Просто лет пят