Коридоры кончаются стенкой (fb2)

- Коридоры кончаются стенкой 3.25 Мб, 773с. (скачать fb2) - Валентин Иванович Кухтин

Настройки текста:



Валентин Кухтин Коридоры кончаются стенкой

Об авторе


Кухтин Валентин Иванович родился на Кубани в декабре 1936 года. 11 лет своей жизни посвятил строительству Краснодарской ТЭЦ, последующие 25 — службе в органах внутренних дел на должностях среднего и старшего начсостава.

По образованию юрист.

В 1991 году, выйдя на пенсию, вплотную занялся работой над романом, который задумал в 1970 году. Обладая немалым опытом оперативно-следственной и организаторской работы, квалифицированно и скрупулезно исследовал материалы, характеризующие деятельность ВКП(б) и НКВД в годы массовых репрессий. В основе романа архивные документы.

Часть первая В круге Фонштейна

1

Около полуночи разразилась гроза. Разбуженный близким ударом грома, Малкин вскочил с дивана и, раздвинув шторы, прильнул к окну. Мрак. Бьется в стекла шквалистый ветер. Ослепительные вспышки молний вспарывают горизонт. Грохочет небо. В сплошной пелену дождя плавают тусклые островки уличных фонарей.

Резкий телефонный звонок оторвал Малкина от окна. Задернув штору, он наощупь подошел к столу, безошибочно ткнул пальцем в упругую кнопку настольной лампы. Вспыхнул свет. Хаос звуков отодвинулся и померк. В кабинете стало по-домашнему уютно. Малкин взял трубку.

— Слушаю.

— Абакумов беспокоит, — услышал он встревоженный голос заместителя. — Гроза, Иван Павлович.

— Гроза, — согласился Малкин.

— Может, отменим операцию? Льет — конца не видно.

— Ни в коем случае.

— А… как же люди?

— Кого ты имеешь в виду?

— Оперативный состав.

— Оперативный состав? — удивился Малкин. — Чудак ты, Абакумов. Оперативный состав на службе. Не понимаешь? На служ-бе!

— Все это так, но…

— Не расстраивайся, Николай Александрович. Сочи — не Ростов и не какой-нибудь Мариуполь. Через полчаса от грозы ничего не останется… Группы в сборе?

— Да. Все на местах.

— Ну так списки в зубы и марш-марш! Для «охоты» сейчас самое время.

От мощного электрического разряда вздрогнули стены горотдела НКВД. Лампа на столе ярко мигнула. Вновь громыхнуло и часто-часто застучало по стеклам окон. Ливень усилился.

2

Еще стекали с горных склонов мутные потоки, наслаивая на городской асфальт скальное месиво, а в двери скромных лачуг и переполненных коммуналок властно и злобно загрохотали.

— Андриатис?

— Да.

— Вот ордер на обыск и арест. Собирайся!

— Степаниди?

— К вашим услугам.

— В услугах врагов народа не нуждаемся! Одевайтесь! Вы арестованы!

— Попандопуло?.. Елефтериади?.. Ордули?.. Вот ордер…

— Кулаксус?.. Кулаксус… А! Так мы у вас уже были?

— Были! Были! — расставляет руки седая женщина, загораживая дверь. — Конечно, были! На прошлой неделе забрали мужа… Люди добрые, — упала женщина на колени, — пощадите сыночка! Не виноват он ни в чем, поверьте матери!

— У нас, мать, невиноватых нет, — разъясняет женщине седоусый. — Берем — значит, есть за что. НКВД не ошибается.

Летят на пол книги. Вываливается из шкафов белье. Гремит посуда. Не обыск — смерч, стихийное бедствие.

Плачет в углу безутешная мать. Собирается в неизвестность сын.

— Не плачь, мама, — ласково просит он, — товарищ Сталин во всем разберется.

3

В четыре утра Абакумов доложил, что камеры ДПЗ набиты до отказа.

— Арестованных размещать негде.

— Подержи пока в дежурной части, — распорядился Малкин. — Потом что-нибудь придумаем. Сколько изъято?

— Половина списка.

Операцию прекрати. Впредь планируй столько, сколько сможешь перемолоть.

— Ясно.

— Смотри там, чтоб без ЧП.

— Само собой.

«Идиоты! — ругнулся Малкин, швырнув трубку на рычаг аппарата. — Помощнички… Никакой самостоятельности! Куда ни ткнись — везде сам». Раздвинул шторы, глянул в окно. Скоро рассвет и уже бессмысленно ехать домой. Он изнутри запер дверь кабинета на ключ, предупредил дежурного, чтобы не тревожили по пустякам и, не раздеваясь, плюхнулся на диван. Уснул мгновенно сном праведника.

Проснулся от безмерной духоты. Плеснул воды из графина в ладонь, смочил глаза и шею, раскрыл настежь окна. Ночной грозы словно не бывало. На полпути к зениту плавилось солнце. Слабея, шаркал — галькой морской прибой. Пестрила расцвеченная праздной публикой набережная.

По телефону Малкин связался с дежурным, поинтересовался обстановкой.

— Есть сложности с размещением арестованных, — напомнил дежурный.

— Знаю.

— Звонили из горкома, просили зайти к Первому.

Малкин поморщился, словно отрыгнул незрелым лимоном.

— Ясно, — сказал спокойно. — Абакумов в расположении?

— Был в дежурке, пошел к себе.

— Ладно. Если что — я на месте. До связи.

Не откладывая, позвонил Колеуху, недавно утвержденному первым секретарем горкома, спросил глухо, не здороваясь и не называя себя:

— Что там у тебя?

— Здравствуй, Иван Павлович. У меня в приемной старушка-гречанка из местных. Фамилия… Кулаксус. Жалуется: на днях арестовали мужа, сегодня ночью взяли сына.

— Ну и что?

— Надо растолковать за что и прочее. Она утверждает — без вины.

— Утверждает… А ты и уши развесил?

— Я тебя, Иван Павлович, не понимаю, — обиделся Колеух.

— Это я тебя не понимаю! Если все чистенькие, как ты, о кого ж мы тогда руки пачкаем?

— Иван Павлович…

— Разберемся, — отчеканил Малкин голосом, не терпящим возражений. — Не виновен — отпустим. Только уясни для себя, новоиспеченный секретарь: мы невиновных не берем.

— Ты хочешь сказать, что НКВД не ошибается?

— Да! Не ошибается! Это истина, которую первому секретарю горкома стыдно не знать. Так и разъясни ей, своей гречанке.

— Иван Павлович!..

— Видал? — распалился Малкин. — Разорили осиное гнездо — побежала в горком искать защитничков!

— Ты мне можешь дать сказать?

— Все. У меня на глупости времени нет.

4

В душных камерах жуть. Мерзко пахнет карболкой, водочным перегаром, гнилью несет от немытых тел. Люди скученны, обливаются потом.

— Господи! За что покарал нас, всемилостивый, — прошамкал беззубым ртом высокий старик с морщинистым, благообразным лицом. — То ли мало тебе горя людского?

— Не богохульствуй, отец! — угрюмо отозвался мужчина лет сорока пяти. — Не Бог покарал нас — то-ва-рищи, люди.

— Нелюди, — уточнил кто-то со вздохом.

— Нелюди, — согласился мужчина.

— Тихо, говоруны, — прошипели из дальнего угла камеры. — Здесь у стен тоже уши.

Душно. Слабеющие зевают, широко раскрывая рты, судорожно вдыхают истощенный воздух. Их проталкивают к крошечному оконцу под потолком: под ним воздух сытнее. А когда кто-то не, выдерживает и теряет сознание, стоящие у входа начинают остервенело дубасить кулаками в металлическую дверь. С лязгом откидывается задвижка «кормушки», дверца приоткрывается и мордастый надзиратель недовольным бабьим голосом спрашивает: «В чем тут, собственно, дело?»

Ему разъясняют, он деловито задраивает «кормушку» и уходит, а через время появляется, врач с помощниками. Брезгливо морщась, накладывает пальцы на запястье страдальца, просчитывает пульс, сует под нос больному комок ваты, смоченный нашатырем, приводит в чувство и молча, не поднимая глаз, — уходит. Все. Прием окончен.

5

В кабинет осторожно, неестественно горбясь, вошел начальник ДПЗ и, несмело кашлянув, остановился у порога.

— Что тебе? — Малкин строго взглянул на вошедшего.

— Разрешите доложить, товарищ майор, в камере номер два обнаружен мертвец.

— Кто? — спросил Малкин, подавляя зевоту.

— По документам — сотрудник госбезопасности, товарищ майор.

— Откуда? — насторожился Малкин.

— По документам — из Москвы, товарищ майор.

— Что-о? — у Малкина неприятно засосало под ложечкой. — Вы что там, с ума посходили?

— Никак нет, товарищ майор, — испуганно пролепетал сержант, — у меня матерьялы и резолюция есть.

— Матерьялы, резолюция… Кто поместил?

— Галясов. Вчера вечером его доставила охрана дачи товарища Сталина. По документам — околачивался с девицей в лесу в запретной зоне. Изучал подходы. При задержке оказал сопротивление.

— А девица? Девицу задержали?

— Никак нет, товарищ майор. Якобы сбежала.

— Сбежала? Абакумов! — прокричал Малкин в трубку. — Тебя что? Мокряк не колышет? Подставил сержанта вместо буфера, а сам отсиживаешься?

— Мне только сейчас доложили. Обстоятельно разберусь — доложу. Может, и не мокряк вовсе.

— Что там разбираться! Что разбираться! Немедленно направь на дачу оперативную группу! Галясова… Нет! Лично возглавь! Переверни общежитие. Обнаружишь девицу — арестуй весь наряд. И пешком, пешком, гадов, через весь Сочи, на виду у всех… Я их, б-дей, научу свободу любить!

— Вы полагаете…

— Уверен! Сигналы поступали давно, не успел проверить.

— Я немедленно выезжаю.

«Ублюдки, кобели вонючие! — возбужденный мозг Малкина искал отдушину. — Отъелись на государственных харчах… Мало им паскуд, что сами на шеи вешаются… Из-под мужиков вытаскивать стали. Подтвердится — всех спущу на нары!»

— Товарищ майор, — оборвал затягивающиеся в тугой узел мысли сержант, неприкаянно стоявший у двери, — надо бы что-то предпринять… как-то разгрузить камеры. Скученность, духота… То и дело вызывают врача, возмущаются. Боюсь, к вечеру еще будут мертвяки.

— У нас, сержант, здесь ДПЗ, а не принудительный санаторий для врагов народа, — одернул Малкин подчиненного. — Ладно, — распорядился он, — этого… как его там… из Москвы… отправь в морг. Оформи как подобранного на улице в бессознательном состоянии. Выясни из какого санатория, чем лечился. Скажи врачам, чтобы заключение о смерти соответствовало. Материалы на задержание принеси мне. Сообщи по месту службы, выясни, где хоронить. Если что — организуй погребение в Сочи. Что еще?.. Да! Передай всем, за кем числятся арестованные: камеры разгрузить до терпимых пределов. Немедленно. Часть арестованных — на конвейер, непокорных на многодневную стойку. Я разрешаю. Освободи один из кабинетов оперсостава, там есть зарешеченный, приведи в соответствие и заселяй. И еще: с этой минуты до моего особого распоряжения никого из доставленных с дачи номер девять без согласования со мной или Абакумовым в камеры не помещать. Обо всех доставленных оттуда немедленно докладывать мне. Понял?

— Так точно, понял! — повеселел начальник ДПЗ и щелкнул каблуками.

— Сайко! — позвонил Малкин начальнику милиции. — Потесни там своих уголовников. Освободи на время пару камер для контрреволюции. Все, все. Все, говорю. Выполняй без разговоров.

— Слышал? — спросил Малкин у сержанта.

— Так точно.

— Вопросы есть? Нет? Выполняй!

— Разрешите идти?

— Иди, иди, — Малкин раздраженно махнул рукой и устало откинулся на спинку кресла.

«Ну и денек, твою мать, — выругался Малкин, раскрывая папку со свежей почтой. — Пишут, пишут… Научили всех писать на свою голову. Одни жалуются, другие требуют, иные приказывают… Нет! Не могу! Не лежит душа!» — он захлопнул папку и резко отодвинул ее на край стола. Появилось желание бросить все и рвануть «на природу», отвлечься от дикой круговерти лиц и событий. — «А что? — загорелось внутри, — сформирую «бригаду» — и марш-марш… Так… с кого начнем? — он взял телефонный справочник, полистал, задумался, — Колеух — не подходит, пьяница и болтун… Пригласить Давыдова? Пока доберется из Туапсе — все перегорит… Лубочкина! Вот! Это мужик что надо!» Он торопливо набрал нужный номер:

— Отец Димитрий? Привет! Это я. Как самочувствие?

— На пределе. Скоро взорвусь.

— Не торопись. Попробуем выпустить пар.

— Есть предложение? — встрепенулся Лубочкин.

— Конечно. Я в таком же состоянии, если не в худшем. Всю ночь, как белка в колесе.

— Очередной аврал?

— Да, малость почистили город.

— Ясно. Ну; так что? Рванем в море?

— Зачем? Лучше в горы. Ахун, Красная Поляна — выбирай.

— С удовольствием на Поляну. Давненько там не был.

— Договорились. В четырнадцать буду у тебя.

— Кого-нибудь возьмешь?

— Коллегу из Армавира. Друг старинный. Да ты его знаешь.

— Это Иван, что ли? Кабаев?

— Во-во! Он самый. Возможно, Андрианина. Не возражаешь?

— Это-о…

— Директор дач Совнаркома.

— А-а! Давай. Он мне как раз нужен.

— Итак, в четырнадцать?

— Подъезжай.

Удовлетворенный началом, Малкин позвонил Захарченко — начальнику секретно-политического отдела, ближайшему помощнику по оперативно-следственной работе.

— Кабаев у тебя?

— Нет. С утра в автотранспортном управлении города.

— Что там?

— Изучает контингент. Уточняет прежние записи. Просматривает приказы о взысканиях… Словом, готовит кандидатов на изъятие. Вам он нужен?

— Найди его. Пусть зайдет ко мне около четырнадцати.

— Что-то срочное?

— Лубочкин просит сопроводить его на Поляну.

— Сам не решается?

— Надо помочь. Заодно порешаем свои дела. Камеры разгрузили?

— Относительно.

— Наведи там порядок. Заставь своих вертеться. Стойки, конвейер, карцер — используй все в полную меру. Ко мне вопросы есть?

— Срочных нет.

— Ладно. Пока. Звонит, городской.

На связь как нельзя кстати вышел начальник Краснополянского райаппарата НКВД Храмов.

— Хорошо, Леонид, что позвонил. У тебя ко мне срочный вопрос?

— Как вам сказать… — замялся Храмов. — Если вы заняты — может подождать.

— Тогда пусть потерпит. После обеда я буду у тебя. «Заряди» охотничий домик человек на пять.

— Хорошо.

— Там решим и твой вопрос. Договорились?

— Договорились.

— К тебе заезжать не буду. Встречай у развилки.

— Хорошо.

— Я… Але, але… Опять связь пакостит. Ну, доберусь я до вас! — Малкин положил трубку и, довольно потирая руки, прошелся по кабинету. Хорошо! Настроение поднялось. Душа запела. Он остановился у раскрытого настежь окна, вдохнул всей грудью дивный аромат магнолии, распластавшей роскошную крону под самым окном. Убрав со стола бумаги, пошел к выходу и на пороге столкнулся с Абакумовым.

— А-а! Николай Александрович! Входи, дорогой, — воскликнул он радушно, имитируя грузинский акцент, чем немало удивил заместителя. — Ну, что там? — спросил заинтересованно.

— Кроме пары бюстгальтеров — ничего.

— Вот видишь, видишь! Я так и предполагал. Устроили там бардак, с жиру бесятся. Ладно, будем считать, что на этот раз мы с тобой проиграли. Но я их возьму. Организуй слежение. Будем брать с поличным.

— Иван Павлович! Вы посвятите меня в свои подозрения.

— Были подозрения. Сегодня это твердая уверенность. Стопроцентная.

— И все-таки?

— Ты еще не понял? — Абакумов пожал плечами. — Все до омерзения просто. Ты, вероятно, заметил, что лес на подступах к даче чистый, ухоженный. Естественно, охраняется. А курортники — они как? Только с поезда, не успеют освоиться — лезут в кусты. Наши ублюдки, заметив хорошую бабу, задерживают, мужиков стращают и гонят вон, а баб волокут в общежитие и там развлекаются. По-собачьи, взводом, с одной сучкой.

— Москвича, однако, задержали.

— Москвич — наркомвнуделец. Ему бы забыть об этом на время и не качать права. А он полез на рожон. Результат знаешь: состряпали материал о подготовке покушения на товарища Сталина. Пусть бы попробовал отмыться. Может, это его счастье, что умер без мук. А может, оттого и умер, что понял, в какую историю вляпался.

— Были такие материалы?

— Всякие были, — уклонился от прямого ответа Малкин.

— Мне поступал сигнал, — признался Абакумов, — но в такой тональности… Я, откровенно говоря, не поверил.

— Это нам наука. Тебе просигналили — ты не поверил. Я — откладывал на потом. Как видишь, дыма без огня не бывает. Ладно. Вызови всех причастных к задержанию и допроси с пристрастием. Я с Кабаевым сопровождаю Лубочкина на Поляну. Нужен буду — ищи через райуполномоченного, но только в случае крайней необходимости. Договорились?

— Естественно.

— Ну, давай.

Малкин вышел на улицу. Полуденное солнце щедро дарило зной, но прохладный береговой ветер умерял его пыл, и курортники не торопились в тень. Всматриваясь в лица прохожих, Малкин пытался разглядеть в них тревогу прошедшей ночи. Нет! Никакой озабоченности, никакого страха перед завтрашним днем. Обласканные морем, люди наслаждались жизнью и, вероятно, чувствовали себя самыми счастливыми гражданами мира. Малкин вздохнул с искренним сожалением: те, что сегодня томятся в переполненных камерах горотдела, вчера тоже плевали на чужие беды.

6

На пикник выехали отделовской «эмкой». По праву хозяина Малкин развалился на переднем сиденье рядом с шофером. Сзади разместились Кабаев, Лубочкин и Андрианин. Последнего Малкин чтил, как веселого и щедрого собутыльника и почти ни один выезд «на природу» не обходился без его участия.

Часть пути ехали молча: каждый думал о своем. Кабаев неотрывно смотрел в пронзительную даль моря, вытягивая шею при каждом взлете автотрассы, словно пытался заглянуть за сверкающую линию горизонта. Впереди слева обозначилось Мацестинское ущелье. Кабаев перевел взгляд на барачно-палаточные нагромождения, густо разбросанные у подножья гор, и вдруг оживился, вспомнив, как поразили его три года назад эти места своей дикой несуразностью и причудливой красотой.

— Странно, — произнес он улыбчиво, ни к кому конкретно не обращаясь, — отмахали полпути, а я чувствую себя, как огурчик в рассоле. Серьезно, — повернулся он к Лубочкину, — раньше меня на этом отрезке так выматывало, что… А тут поди ж ты… Неужели плоды реконструкции?

— А ты как думал, — отозвался Малкин. — Штаны мы здесь протираем, что ли? За три года знаешь сколько сделано? До реконструкции от «Кавказской Ривьеры» до Агуры было более ста двадцати умопомрачительных поворотов. А сейчас? Я точно не помню, но что в десятки раз меньше, это наверняка. А дороги на Ахун, на Красную Поляну? Конечно, они еще не само совершенство, и узки, и не везде безопасны, но дело делается.

— Дороги — особая забота Ивана Павловича, — ввернул Лубочкин, лукаво подмигивая Кабаеву.

— Да, — подтвердил Малкин, — это точно. Не раз вправлял мозги Шосдорстрою. С десяток прорабов пришлось «переселить» на Север. На хорошо обустроенной дороге легче обеспечивать безопасность контингента, за который я отвечаю головой.

— А-а! Потому ты и взрывался на партбюро и партактивах! Личное щекотало!

— Какое там личное! Посмотри на эту клоаку, — Малкин кивнул в сторону поселка, — кто мог создать этот барачно-бардачный вертеп? Только враги. Потому что здесь вербованные, а они дают нам основную массу вредителей, диверсантов, шпионов и прочей нечисти, я не говорю уже об уголовниках. Тут и пьянство, и разврат, и драки, и разборки покрупнее…

— Рабсила, — вздохнул Лубочкин, — без нее никуда. А раз она есть, надо ж ей где-то жить. Куда ж ее девать?

— А никуда не девать. Ее, такой рабсилы, вообще не должно быть. Я сколько раз говорил: не вербуйте бездомных и безродных! Нужны специалисты — берите в станицах, в колхозах. Даже если вы им заплатите за работу в два раза больше, чем этим, — в целом стройка обойдется дешевле, потому что там народ трудолюбивый, проверенный и он такое скотство разводить не будет. Нет же, берут всякую срань, тратят на нее уйму средств, а что на поверку? Начинаешь разбираться — все бывшие. Бывшие белогвардейцы, бывшие кулаки, бывшие члены ВКП(б), бывшие попы. Знаете, сколько я выселил этой братии только за тридцать шестой год? Восемь тысяч! Это не считая тех, кто пошел на нары. Значит что? Деньги на ветер?

— В колхозах тоже нужны трудовые руки, — засомневался Кабаев, — здесь не выполнят план — ничего смертельного не произойдет. А не посей вовремя да не убери — голод. Кому тогда нужны будут санатории? Мертвый капитал!

— Можно найти другой выход. Думать надо! А кому думать, если стройкой руководили троцкисты? Им же чем хуже — тем лучше. Подумать только: в течение ряда лет городской парторганизацией руководили махровые контрреволюционеры — троцкисты Гутман, Лапидус. Не скажу, что нынешний Первый — находка. Все замашки троцкистские, и я не уверен, что через месяц-другой он не вылетит вслед за предшественниками.

К резкости Малкина все привыкли, потому горячность его никого не задела. Вот только успел заметить Кабаев, какой радостью загорелись глаза. Лубочкина, когда Малкин в своем страстном монологе обрушился на Колеуха.

В Адлере, оставив трассу, свернули в горы. Начался крутой подъем. Узкая дорога, не успевшая еще утратить примет недавней реконструкции, талантливо повторяла зигзаги стремительной Мзымты. Крутой подъем с резким поворотом, замысловатый зигзаг… — Слева горы, поросшие лесом с густым подлеском и переплетениями лиан, справа — обрыв. А глубоко внизу, сжатая скалами, «Бешеная река», бурлящая, клокочущая. «Эмка» на приличной скорости преодолевает затянувшийся подъем, и всякий раз, когда она оказывается перед головокружительным поворотом, у Кабаева замирает сердце.

Он непроизвольно напрягается, впиваясь побелевшими от натуги пальцами в спинку переднего сиденья. Малкин исподволь наблюдает за ним в зеркало заднего вида.

— Ну, что? — язвит он, щуря глаза. — Не пора еще приводить в чувство? Нормально? Терпи, терпи, казак, атаманом будешь. Цель где-то рядом, еще раз столько и почти полстолько.

— Это хорошо, — принимает шутку Кабаев, — а то уж совсем душа изболелась за тебя и руки занемели.

— Это еще почему? — притворно удивляется Малкин.

— А ты не видишь? Держу сиденье, чтоб не потерять тебя на повороте.

— Э-э! Да ты, я вижу, и впрямь освоился. Ладно, квиты. Но сиденье все же не отпускай и держи покрепче.

Лубочкин с Андрианиным рассмеялись. Усмехнулся Малкин. Улыбнулся Кабаев. На душе его стадо спокойней и сердце отпустило. Он с любопытством стал поглядывать вниз, туда, где куражилась река.

— Силища. Ей бы турбину помощнее, — взглянул он на Лубочкина.

— Придет время — освоим, — убежденно пообещал Лубочкин — не сразу и Москва строилась.

— А знаешь, откуда течет эта водичка? — обернулся Малкин к Кабаеву. — Во-он там, — он махнул рукой в сторону горных вершин, подпирающих небо, — на склоне Главного Кавказского хребта есть небольшая горка. Лоюб называется. Это над уровнем моря примерно три, может, около трех километров. Оттуда вытекает ручеек… Течет, резвится, набирает силу, и чем ближе к людям, тем лютее становится. Не зря назвали Мзымтой — бешеной рекой.

— Черкесы назвали?

— Вероятнее всего, да. Есть водопады — как-нибудь покажу.

Позади остались Галицино, Кепша. Миновали Красную Поляну. На выезде у развилки подобрали Храмова. Углубились в лес и минут через двадцать по наезженной колее добрались до цели.

Выйдя из машины, Кабаев замер, очарованный. Пока его спутники разминались и отряхивались, он во все глаза смотрел на райский уголок с дикой прелестью вековых пихт и сосен, устремленных вершинами к высям горных хребтов. Любуясь нерукотворным чудом, он не сразу увидел деревянный домик, приютившийся на опушке леса, окаймляющего залитую солнцем небольшую поляну.

— Бивак наполеончиков, — привлек его внимание к постройке Малкин.

— Да-да, — невпопад откликнулся Кабаев. — Словно боровичок: стоит на виду, а в глаза не бросается.

Срубленный из ладно подогнанных бревен, на вид неказистый, домик великолепно вписывался в ландшафт, и, казалось, убери его отсюда — осиротеет вековой дуб, что распял над ним могучую крону, утратят привлекательность благородные каштаны, стоящие поодаль, а сумрак пихтовника, подковой охватившего постройку, станет сырым и неуютным.

К приехавшим подошел радушный «лесник» — невысокий плотный крепыш с симпатичным улыбчивым ртом и быстрым пронзительным взглядом. Борода густая, без единой сединки, одежда простая, но чистая и отглаженная. Выправка и повадки военного — это Кабаев приметил сразу. «Лесник» поздоровался со всеми за руку, пригласил в дом и пошел впереди гостей.

— Твой? — шепотом спросил Кабаев, кивнув на «лесника». — За версту видно, что твой.

— Мой — не мой, — отмахнулся Малкин. — Свой. А насколько свой — скоро поймешь.

В просторной прихожей Кабаев с удивлением обнаружил уютный уголок для отдыха охотничьих собак. На стене у входа, отделанной плахами неочищенной березы, на массивной дубовой подставке увидел парные оленьи рога, на ответвлениях коих висели новенький дождевик, пустой патронташ, несколько поводков для собак. На полу чистой шерстью лоснилась шкура дикой свиньи. Зал сверх ожидания оказался просторным. Но поразило Кабаева его убранство. Оленьи и медвежьи шкуры на стенах и полу. Чучела птиц и лесного зверья и масса поделок из короны сброшенных оленьих рогов. Подсвечники с оплавленными стеариновыми свечами, пепельницы, сигаретницы, подставки для письменных принадлежностей. Все размещено, как ему показалось, со вкусом, броско и красиво. Кабаев остановился у чучела нападающего ястреба, насаженного на стальную спицу. «Как символично, — подумалось Кабаеву, — сильный убивает слабого. Появляется более сильный — и оба оказываются на спице. Все, как у людей».

— Любопытно, правда? — вывел Кабаева из раздумий голос Андрианина. Оказалось, он давно стоял рядом, а Кабаев и не заметил. — Наводит на размышления, правда?

— Это когда увидишь впервые, — заметил Малкин. — Однако безделица есть безделица, к ней быстро привыкаешь и после просто не замечаешь. В августе — сентябре сюда нагрянут московские орды: все разгребут, с мясом повырывают. И не столько они, сколько их челядь, жадная и ненасытная.

Кабаев забеспокоился: Малкин говорил слишком откровенно. Он осуждающе посмотрел в его глаза.

— Дивная красота, — сказал, чтобы хоть как-то смягчить впечатление от резкости друга. — За годы службы в органах реквизировал всякое такое. Но это — искусство.

— Да никакое не искусство, — возразил Малкин. — Местные умельцы. Это все, что они могут. Ширпотреб.

«Лесник» пригласил к столу. Расселись. Кабаев, оказался между Малкиным и Лубочкиным.

— Летом тут, конечно, благодать, — обратился он к Малкину, торопливо закусывая выпитую рюмку вяленой медвежатиной, — а зимой? Ни печки, ни…

— Зимой еще благодатней, — прервал его Малкин. — Хочешь — оставайся, посодействую. Запасайся спиртным, заворачивайся в медвежью шкуру и посасывай всю зиму из бутылочки… вместо лапы. Чем не жизнь?

— Представляю, какая это была бы скука.

— Одному — да. А если под бочок приспособить бурую медведицу… — Все рассмеялись и громче других Лубочкин. Снова выпили.

Это, Иван Леонтьевич, здесь отдыхать благодать, — заговорил молчавший до сих пор Храмов, — а жить постоянно и работать — ох как тяжело. Морально, я имею в виду. Вокруг праздные лица и столько соблазнов!

— И все-таки, когда уйду на пенсию, — попрошусь к вам на жительство. Примете? У вас здесь прекрасно.

— Эк, куда хватил! — прошамкал Малкин набитым ртом. — На пенсию он собрался. Ты сперва доживи до нее!

— Живы будем — не помрем. И на пенсию пойдем, и в Сочи — поблаженствуем.

— Мечтай, мечтай, это единственное, что пока можно.

Пили много, хмелели быстро. Разговаривали, не слушая и перебивая друг друга. Но пока могли контролировать себя, службы касались чуть-чуть, самым краешком. Потянуло на песни. Андрианин запел что-то тягучее, заунывное. Малкин одернул его.

— Не скули. Хочешь петь, так пой, не вынай душу.

Андрианин замолчал и безвольно опустил голову.

Ошалев от алкоголя и табачного дыма, прервали застолье, вышли на воздух. Оставив сотрапезников на крыльце, где они, обнявшись, снова пытались запеть, Кабаев вышел на залитую солнцем поляну, заросшую мелким кустарником и сплошь покрытую изумрудной пеленой папоротника. Запрокинув голову, окинул взглядом горные отроги сверкающие на солнце многоцветьем красок, залюбовался мощным орлом, легко парившим в высоком небе.

— Ива-ан! — окликнул его Малкин. — Ты чего это рот раскрыл? Мух ловишь?

— Посмотри, какой красавец, — показал Кабаев на орла, — такая мощь, а в воздухе словно пушинка!

— Любуешься, значит? Любуйся, любуйся. Запомни эти места, других таких нет. — Малкин пошел к нему, пошатываясь, компания поплелась за ним. — Зверья тут, Ваня, — пруд пруди. Медведи, кабаны, шакалы, вроде нас с тобой. В брачный… прошу прощения — в бархатный сезон забредает зверь и покрупнее.

— Кого ты имеешь в виду?

— Кого, кого… Ну, скажем, первого Маршала СССР, железного наркома. — Малкин захохотал, глядя в изумленное лицо друга.

— Ты бы потише, Иван Павлович, — зашептал Кабаев, косясь на подходивших сотрапезников, — мало ли что.

— Здесь все свои, Ваня, все свои. А пикнет кто — разнесу в пух и прах. Они об этом знают.

— А что, Ворошилов часто бывает здесь? — полюбопытствовал Кабаев с единственной целью приглушить насмешливый тон Малкина.

— Бывает. А как же? Любитель.

— Ну и как? Я имею в виду, каков он стрелок?

— Ворошиловский, разумеется, — съязвил Малкин под общий смех. — А если честно — неважный. И мороки с ним хоть отбавляй. Дорога сюда сам видел какая: пока довезешь — полпуда сбросишь. Здесь тоже смотри да смотри. Стрельнут вон из-за того, скажем, кустика — тогда хоть в петлю.

— Ты ж своих расставляешь?

— Конечно. Однажды на склоне Апчхо он такого своего за медведя принял. И пальнул. Слава богу, промазал.

Помолчали, осматриваясь.

— Присядем? — предложил Малкин и первым опустился на плоский камень, вросший в землю.

— Тебе не по себе? — участливо спросил Кабаев.

— Не по себе, Ваня, ой как не по себе. За последние месяцы изнервничался — спать не могу. Даже сердце… Раньше не знал, где оно, а теперь чувствую.

— Что-то случилось?

— Со мной пока ничего. Но что творится вокруг, разве не видишь? Стали на нашего брата охотиться. Стоит кому-нибудь дать на тебя показания — разбираться не станут. Главное — иметь повод взять, а признание — это уже дело техники.

— Но тебе-то это ни с какого боку не грозит. У Фриновского под крылышком. Дагин в тебе души не чает. Евдокимов в крайкоме, а вы с ним вместе не один пуд соли съели. Отмоют, я думаю.

— Если сами не влипнут раньше меня. Их положение не лучше: над каждым дамоклов меч.

— У нас после Шеболдаева тоже прошли аресты. Взяли второго и третьего секретарей, председателя контрольной комиссии и ряд других. Выходит так, что пора заметать следы. Работал-то, оказывается, с врагами народа.

— Если они дали показания и ты попал в списки, найдут на краю света. Только я думаю, что ты их пока не интересуешь. Догадываюсь, что накапливается компра против Шеболдаева. Помяни мое слово: не сегодня-завтра его арестуют.

— Члена ЦК?

— Вот потому и набирают «соучастников», чтобы с ходу задавить «неопровержимыми доказательствами». Если б можно было прекратить террор, — сказал Малкин со вздохом, устремив взгляд в голубую высь.

— Как? Новый виток только начался!

— Не знаю, Ваня, как. Говорят, можно это сделать его ужесточением. Возмутить массы, заставить их вскрикнуть от боли. Те, кто прошел через Лубянку или Лефортово, разработали целую теорию. Считают правильным и даже необходимым называть в числе «сообщников» всех, с кем соприкасался по работе, и в первую очередь орденоносцев, тех, кого знает страна, кто у всех на виду. Полагают, что чем больше их будет репрессировано, тем быстрее созреют массы.

— Массы, — усмехнулся Кабаев. — У масс теперь крепкие нервы, террором не возмутишь и не напугаешь. Они теперь сами жаждут крови. Послушаешь, о нем орут на митингах, — волосы дыбом становятся. А теорийку о которой ты говоришь, наверняка сварганил и подбросил страдальцам наш брат гэбэшник: легче добывать показания и клепать дела.

— Не думаю, хотя… все может быть.

Малкин зевнул и прикрыл глаза. Кабаев заметил это и замолчал. Но откровения Малкина разбередили душу.

— Допустим, дадут отбой террору, что маловероятно, — заговорил он снова. — Что потом? Станут искать виновных, чтобы как-то оправдаться? И найдут нас, стрелочников? Да-а.

— Почему стрелочников? Мы ведь не только исполняем, мы проявляем инициативу.

— Опять же из-под палки. Теперь я понял, насколько серьезно ты пошутил по поводу моей болтовни о пенсии.

Из охотничьего домика вышел «лесник» и направился в их сторону.

— Как много здесь папоротников! — воскликнул Кабаев вне всякой связи с обсуждаемой темой. — Красота!

— Ты приезжай сюда осенью, — «купился» Малкин, — посмотри, что тут делается. Говорят, очень красиво, но я не выношу. Взглянешь на красно-бурую сказку — жутью душа наполняется. Голоса слышу… Зовут из этого кровавого сполоха, клянут…

— Это нервы, Иван Павлович, — тихо и доброжелательно произнес подошедший «лесник». — Вы сколько без отпуска?

— С тридцать третьего, как приехал сюда.

— Вот видите. Приехали в тридцать третьем, а сегодня уже тридцать седьмой. Пора хорошенько отдохнуть… Предлагаю за стол, Иван Павлович. Шашлык удался на славу. Между прочим, Иван Леонтьевич, вы знаете, почему Красная Поляна названа Красной? — спросил «лесник», когда они втроем пошли к домику.

— Не задумывался. Принял как есть. Что-то связано с победами Красной Армии?

— Не-ет, — улыбнулся «лесник». — В те времена красных-белых еще и в помине не было. Это история. Рассказать?

— Конечно!

— По официальной версии первыми поселенцами здесь были греки. От них и пошло название. Осенью заросли папоротника становятся красно-бурыми. В солнечные дни, да еще если ветерок тянет — это волнующееся море крови.

— Сравнил, — Кабаев осуждающе взглянул на «лесника». — Что вы заладили: кровь да кровь. Как будто иные сравнения мы понять не способны.

— Цвет крови — наш государственный цвет, — нервно дернул плечом «лесник». — Отрекаться от него, я думаю, кощунственно.

— Государственный — это точно. — уступил Кабаев, не желая продолжать спор.

Малкин строго посмотрел на «лесника» и тот стушевался, и улыбнулся как-то виновато-примирительно, а в сердце Кабаева закралась тревога. «Острый мужик, — подумал он о «леснике», — зря Иван ему так доверяет».

7

Снова пили. С тостами и без них. Рюмками и бокалами. Пили сумбурно и бесталанно. Травили анекдоты про находчивых русских и хитрых евреев, про глупых немцев и русских умельцев, про «баб-с». Потом стреляли по мишеням, выставленным запасливым «лесником».

Кабаев любил и умел стрелять, но в этот раз он превзошел себя.

— Во! Видали? Видали, как без промаха бьют наши кадры? — хвастливо прокричал Малкин, когда Кабаев всадил в десятку подряд три пули. — Он запросто снимает яблоко у меня с головы. Не верите? — удивился он искренне, хотя врал безбожно. — Попробуйте! Андрианин! Лубочкин! Ну что же вы? Становитесь! Яблоко выберу самое крупное!

— Иван Павлович! — взмолился Кабаев. — Ты что, ошалел?

— А ты молчи, — оборвал его Малкин. — Здесь дело принципа. Если они тебе не доверяют, значит, мне тоже! Я же ручаюсь! Так кто первый? Боитесь? Ну, хорошо, не яблоко. Вот этот арбуз. Он соленый, на голове не расколется. Ну? Нет желающих? Тогда я. Иван! Отмеряй двадцать пять метров.

— Я стрелять не буду.

— Будешь. Я приказываю. Думаешь, я рискую? Ничуть. Я ж тебя знаю.

— Иван Павлович! — попытался утихомирить страсти Лубочкин. — Оставь. Мы искренне верим тебе. Ивану тоже. Но сейчас не надо. Понимаешь?

— Отстань, — Малкин взял арбуз, отошел от Кабаева метров на тридцать, водрузил его на голову. — Стреляй!

— Не могу.

— Не трусь! В случае чего, ты не виноват. Я приказал. Есть свидетели. Стре-ляй!

Кабаев поднял пистолет — великолепный малкинский браунинг, прицелился и опустил руку. Посмотрел в глаза Малкину, улыбнулся. Затем решительно извлек магазин из основания рукоятки, разрядил его, вставил один-единственный патрон в патронник. Стал поосновательней, широко расставив ноги, вытянул руку с пистолетом вперед, взглянул на Малкина. Тот был спокоен, ободряюще улыбнулся.

«Сейчас я тебе, голубчик, потреплю нервы, ты у меня поулыбаешься», — мысленно погрозил он другу и стал делать вид, что подводит пистолет к цели. В момент, когда, казалось, должен был прозвучать выстрел, Кабаев опустил руку. Потоптался на месте, принимая еще более устойчивое положение, снова поднял пистолет и опять опустил, демонстрируя неуверенность, пьяно качнулся и украдкой взглянул на Малкина. Тот стоял бледный, улыбка померкла, а вытянувшееся лицо заострилось от напряженного ожидания. — «Созрел, голубчик. Ладно, прощаю. Итак… спокойно»… — Хмеля как не бывало. Он уверенно подвел пистолет под точку чуть ниже центра арбуза и, удерживая дыхание, плавно нажал на спусковой крючок. Прозвучал выстрел. Кабаев закрыл глаза и замер, опустив руку с пистолетом.

— Видели? — услыхал он счастливый голос Малкина. — Прямо по центру! Выстрел — класс! Понятно?

Смахнув пот со лба, Кабаев, тяжело переставляя ноги, подошел к Малкину, окруженному сотрапезниками, которые, весело переговариваясь, рассматривали арбуз, и вдруг почувствовал, что земля под ногами качнулась и поплыла. Его бросило в холодный пот, подкатила тошнота.

— Что с тобой, Ванюшка? — подхватил его Малкин. — Сдали нервы? Ну, черт, извини. Клянусь, это в первый и последний раз. Возьми себя в руки. Сейчас все пройдет, — он плеснул ему в лицо и на грудь ледяной водой, припасенной «лесником». Кабаев открыл глаза и слабо улыбнулся. — Все! — закричал Малкин, — жив курилка. Вот за это выпьем.

«Лесник» сбегал за бутылкой, мастерски откупорил ее. Пили «из горла», прикладываясь поочередно. И снова стреляли, возбужденно и безжалостно острословя по поводу малейшей оплошности стрелка. Когда размозжили мишени, стали бить по тарелкам. Опасно дурачились и снова пили.

8

Малкин сидел в обнимку с Лубочкиным, пьяно покачивая головой, но что-то беспокоило его, и он то и дело сдергивал руку с плеча соседа и хватался за грудь. Встретившись взглядом с Кабаевым, примостившимся за столом напротив, качнул головой и тяжело вздохнул.

— Сердечко? — участливо спросил Кабаев.

Малкин чуть сдвинул в улыбке губы, подмигнул вместо ответа и вдруг мощно и бестолково запел:

Крутитца-вертитца шар галубой,
Крутитца-вертитца над маставой,
Крутитца-вертитца — хочет узнать,
Чья этта лошадь успела наср…

— Лубочкин! — заорал он неожиданно, осматриваясь по сторонам. — Дмитрий Дмитриевич! Ваня! Где Лубочкин?

— Так вот же он, рядом, — хохотнул Андрианин. — Ты что?

— Не твое дело! — незлобиво огрызнулся Малкин. — Лубочкин! За моего лучшего друга Ваню Кабаева я выпил. Сейчас хочу за тебя! Давай, Лубочкин, выпьем за тебя! Слушайте все! — Малкин шумно поднялся. — Завтра этот человек будет первым секретарем Сочинского гэка! Первым! Понятно? Я так хочу.

— Иван Павлович! — Лубочкин взял его за поясной ремень и потянул вниз, приглашая сесть.

— Не трожь! — Малкин резким движением оторвал его руку. — Слушай меня! Ты, Дима, единственный из того кодла, в кого я верю. В тебе нет комчванства, ты не подхалим. Деловой. Смотришь далеко вперед и оглядываешься назад, как я понимаю, анализируешь ошибки, чтоб их не повторить. Любишь, правда, власть, но кто из нас ее, стерву, не любит. А Колеух это вчерашний день. От него за версту прет троцкизмом. Поеду к Евдокимову и сделаю Первым тебя. Понял? Вместе мы разметаем вражьи стаи, свернем головы всем, кто встанет против нас и против советской власти. Все! — Малкин поднял рюмку, повернулся к Лубочкину. Тот, пунцовея, сделал то же. Затем размашисто и звонко чокнулся с ним и залпом выпил.

— Вот! — прокомментировал Малкин. — Я же говорил? Он даже пьет, как положено пить Первому, — на выдохе и одним глотком. Впо-олне созрел!

Все засмеялись и тоже выпили. На выдохе и одним глотком. Обессилевшие от застолья, не сговариваясь, но дружно, как по команде, выбрались из-за стола, вышли из домика и разбрелись по поляне. Засыпая на обломке скалы рядом с Малкиным, Кабаев ощутил легкое прикосновение чьих-то рук. Его осторожно повернули на бок, и через мгновение вернули в прежнее положение. Обломок скалы показался ему теперь мягче и он заснул.

Когда солнце скрылось за отрогами, потянуло прохладой. Решили на Поляне не задерживаться: у каждого дел невпроворот. Выпили «на коня» и, сытно отрыгивая, пошли «на посадку».

— Может; заночуете, Иван Павлович? — подошел к Малкину «лесник». — Я тут царской рыбки раздобыл. Сварганим ушицы с дымком, а?

— Нет, брат. Спасибо и на том. Рыбку, если не жалко, брось в машину, супружницу порадую. Ну? Пока? Держи тут ухо востро. Договорились?

— Договорились.

— Ну и ладно.

9

Домой вернулись около полуночи. Развезли по домам Лубочкина и Андрианина.

— Знаешь что, — предложил Малкин, когда машина, мягко затормозив, остановилась у горотдела, — я загляну в дежурку, выясню обстановку, а ты подожди здесь. Поедем ко мне. Попьем кофейку, поговорим обстоятельно. Месяц, как ты здесь, а еще толком и не поболтали.

— Я за, — согласился Кабаев. — Только в дежурку ходить тебе не следует. Обстановку выяснишь по телефону. На месте Абакумов, Сайко — пусть управляются. Или я не прав?

— Прав, прав. Конечно, прав. Алексей! — обратился он к шоферу. — Форель отвези ко мне домой. Себе тоже возьми на уху, порадуй детишек. Знаешь, — признался Малкин, когда они остались вдвоем, — я не совсем доверяю Абакумову. Мужик башковитый, но нерешительный. Что у него за каша в голове — черт его знает, но никакой, понимаешь, инициативы. Хотя идей, чувствую, полная задница.

— Он же работает у тебя без году неделю. Присматривается. И осторожничает, конечно. А ты, рад стараться, все взвалил на себя. Оставь за собой общее руководство, дай ему возможность развернуться, а потом оценивай. Да не бей наотмашь за каждую ошибку — получишь и творчество, и инициативу. А недоверие сковывает, разве ты не знаешь?

— Нет, ему это не поможет. Его бы на самостоятельную работу, начальником небольшого органа. Да-а… А вместо него я бы с удовольствием забрал тебя. С тобой как-то легко и надежно. А? Ты не против?

— В принципе нет. Но топтаться по Абакумову не хочу. Определишь его так, чтобы не обидеть, решай со мной.

— Молодец, Ваня. Ты надежный друг, — обрадовался Малкин.

10

— Наконец-то! — саркастически улыбаясь, встретила супруга Малкина подгулявших друзей. — Наконец-то оне изволили вспомнить о тлеющем домашнем очаге. Какая радость, какое счастье! Вам душ, кофе, чего-нибудь горяченького или горячительного? На стол или, может, в постель?

— Не кривляйся, любовь моя, тебе не идет, — Малкин неуклюже чмокнул жену в щеку. — Упреки я выслушаю потом, а сейчас принимай дорогого гостя. Узнаешь?

— Нет. Наверное, кто-то отбившийся от дома вроде тебя.

— Ага-а! Значит, узнаешь. Тогда приготовь душ, кофе и чего-нибудь горяченького. И поздоровайся с гостем.

— Здрасте, Иван Леонтьевич! — женщина слегка присела в шутливо-почтительном поклоне и подставила Кабаеву щеку для поцелуя. — Вот сюда, — показала она розовым пальчиком, — а ту щеку теперь с год мыть не буду, как-никак муж поцеловал. Так ты в душ? — повернулась она к мужу. — Еще не забыл, где находится? Ну иди, иди, как-нибудь сам управишься. Кофе я приготовлю, а вот горяченького — не обессудь. Посмотри на часы. Сколько? То-то и оно.

— Ладно, иди спи. Обойдусь без сопливых. Появишься дома раз в неделю — и то не как у людей. Кыш! — Малкин взял супругу за плечи, развернул ее на сто восемьдесят градусов и легонько подтолкнул в спальню. — Отдыхай, отдыхай, Надюш. Мы еще посидим, погутарим.

Незлобиво-ворчливая перебранка между супругами вызвала у Кабаева теплую волну воспоминаний. Захотелось домашнего уюта, — которого так не хватало ему в длительных служебных командировках. Несколько лет назад, уезжая из Краснодара, думал, что пришел конец мытарствам, что теперь уж напрочь осядет в Армавире, наладит быт, заживет по-людски. Краевое начальство размышляло иначе. Почти ежегодно, в преддверии особого курортного периода, его отправляли в Сочи для участия в подготовке и проведении мероприятий, обеспечивающих безопасность вождей, их соратников, родни и многочисленной челяди. Иногда на месяц-другой ему удавалось привезти в Сочи свою семью, но в гостях — не дома, как бы хорошо там ни было. Сегодня, или, вернее, уже вчера, после откровенной беседы с Малкиным он впервые понял, насколько реальной стала угроза потери даже того относительного уюта, который был предоставлен ему прижимистой судьбой.

— Слушай, Иван Павлович, — заговорил Кабаев о сокровенном, как только оба уселись на кухне перед сверкающим самоваром.

— Счас… минутку… Надя! Надюш! Иван заночует у нас. Постели ему где-нибудь в закутке! Шучу, — повернулся он к Кабаеву. — Насчет закутка шучу. Так. И что?

— Ты на Поляне говорил о возможном аресте. Это серьезно?

— Да, а что?

— Ты полагаешь, что реальная опасность существует?

— А ты вроде сам не видишь. Февральско-мартовский Пленум ЦК словно с цепи всех сорвал. А тебя что, не коснулось, что ли? Посмотри, какой размах арестов по спискам, альбомам, национальным, социальным признакам. Каждый день телеграммы из Ростова, Москвы — не знаешь, за что хвататься. То им греков подавай, то поляков, то латыши потребовались, то немцы. То усиль нажим на троцкистов, то надави на сектантов. Нет, я не хочу сказать, что… ты пей, пей кофе — остынет. Нажимай на печенье, я, грешным делом, люблю. Да. Так я не хочу сказать, что раньше этого не было. Но одно дело провести массовую операцию в связи с какой-то особой ситуацией и совсем другое, когда ночные облавы и не на улицах, а в домах, в жилищах, становятся системой. Тут, знаешь, пахнет нехорошим.

— Ты это осуждаешь?

Малкин испытующе-строго посмотрел в глаза другу.

— Да, — сказал твердо, — осуждаю.

— Значит, решения о массовых арестах принимаешь помимо воли?

— Эти решения принимаю не я. Команда поступает из Центра. Я — исполнитель. Я утверждаю списки, которые составляете вы, мои дорогие помощнички, и которые согласовываются с УНКВД. Вот так. За что брать, что поставить человеку в вину — приходится думать, изобретать. Хорошо, если есть хоть какая-нибудь зацепка.

— Донос, например.

— Донос. А что? Сегодня это основной источник информации. Главный движитель. Желательно, конечно, мотивы доноса выяснить до его реализации. Какую цель он преследует? Люди-то наши советские, они ж ко всему приспосабливаются, к любой ситуации. Научились решать свои проблемы нашими руками. Ты заметил? Донес на мужа любовницы — устранил соперника; донес на соседа по коммуналке — решил свой жилищный вопрос; донес на престарелого родителя — избавился от лишнего рта. Помог убрать начальника — открыл для себя перспективу роста. Народ растлевается, ты верно заметил.

— Так ты это понимаешь, Иван? Тогда почему… извини, но массы тебя воспринимают отрицательно.

Малкин нахмурился. Задышал часто. Сказал угрюмо:

— Знаю, Ваня, знаю. Вешают на меня и коварство, и необузданность, и жестокость. Сожалею, но я действительно обладаю этими качествами в избытке. Такая работа. Удивлен? — Малкин горько усмехнулся. — В любом из нас эта пакость сидит, мы ведь тоже разлагаемся вместе с массами, это ж не секрет. Я на острие борьбы, поэтому моя обнажена до предела. В других она спит до поры до времени.

— Может и не проснуться.

— Может, если ее обладателя ухлопают раньше, чем это произойдет. Но давай обо мне, раз уж заговорили. Итак, что я должен делать в сложившейся ситуации? Как себя вести? Не выполнять приказы? Лезть на рожон? Нате, мол, берите меня, я осуждаю ваши методы? Во имя кого? Во имя того самого разлагающегося люда, который на митингах с пеной у рта требует крови? Во имя послушно-озлобленного стада, именующего себя народом? Извини-подвинься. Когда-то, пацаном, во время февральских, а потом октябрьских событий, да и в восемнадцатом-двадцатом годах тоже, я мог так щедро распорядиться своей жизнью. Сегодня — нет. Сегодня я не пожалею одной, двух, пяти тысяч таких вот запенившихся, с выпученными глазами ради того, чтобы самому уцелеть, потому, что я палач по долгу службы, они — по своей грязной сути.

— Они от страха, Ваня. Ты к ним несправедлив. Разве не мы вогнали в них этот страх?

— Нет, не от страха. От переполнившей их мерзости, от нравственной убогости. Впрочем, пусть этим занимаются психологи. А я буду делать свое дело так, как мне положено делать на данном этапе, и теми методами, разрешенными методами, какие имеются в моем арсенале. Ты разве поступаешь иначе? Вчера до обеда ты чем занимался?

— В транспортном управлении изучал дела на вновь принятых, взял копии приказов о наказаниях.

— Другими словами, готовил списки для будущих арестов. Наказанные за поломку техники нашими с тобой стараниями схлопочут пулю за вредительство. Не выполнившие план, прогулявшие, опоздавшие на работу будут осуждены за саботаж… Веселенькая перспектива? И ты первым приложил к ним руку. Почему? Потому что тебе приказали. Но, допустим, мы воспылаем жалостью к людям, перестанем выполнять приказы и положим свои головы на плаху. Что изменится? Прекратятся репрессии? Не прекратятся. Придут другие, наверняка из той же толпы, и станут палачами, но теперь уже по долгу службы.

— Ты прав лишь в том, что свято место пусто не бывает. Но хватит об этом. Мне рассказывали, что ты устроил погромы в ГК и горсовете.

— Устроил. И не единожды. Не сегодня-завтра пойдут, по четвертому кругу. В назидание будущим поколениям.

— И тебе это позволяют?

— Что делать, если крайком при назначениях допускает ошибки.

— Это поразительно.

— Не удивляйся, все до идиотизма просто. С предшественниками Гутмана управились в основном без меня. Это было в начале моей работы здесь, и я их только поставил на место, когда они попытались установить контроль за агентурной работой. Гутман с окружением и Лапидус со своей бандой пошли за милую душу, как только лишились Шеболдаева — их покровителя. Санкции на их арест дал крайком. Колеух — ошибка нового состава крайкома. Я говорил о нем с Евдокимовым и получил добро. Так что когда на Поляне я предложил тост в честь будущего Первого секретаря Сочинского горкома ВКП(б) Лубочкина — это не был пьяный треп. Вопрос о нем в принципе решен. Да и не был я пьян, как всем показалось. Играл по привычке.

— Ни хрена себе играл, а арбуз на голове?

— Я не думал, что ты будешь стрелять по цели. Думал, догадаешься выстрелить вверх, без риска. Но ты со своей задачей справился отлично.

— Мне ведь было приказано. А приказ начальника — закон для подчиненного. И все-таки, Иван Павлович, если не секрет, как тебе удалось свалить Гутмана, а затем Лапидуса? Насколько я помню, они держались крепко.

— Не секрет, Ваня. Но об этом в другой раз. А сейчас иди в свой закуток. Спокойного утра!

— Нет, я не засну. Тем более после кофе. Еще один вопрос. По-дружески, а?

— Ну, давай, — усмехнулся Малкин, — а то и впрямь не заснешь.

— Вот ты говорил о массовых операциях, об их никчемности и, даже вредности. Я с тобой согласен. Но почему Наркомвнудел так цепляется за них?

— Ты задал трудный вопрос. Я тоже думал об этом. Официально необходимость в массовых репрессиях объясняется обострением классовой борьбы. Но тогда при чем здесь борьба с уклонами? Вероятно, есть разница между борьбой классов в стране и между уклонами в партии?

— Разумеется.

— Тогда почему неурядицы в партии, разногласия между вождями устраняются методами государственного принуждения? При чем здесь Уголовный кодекс? Тем более что пятьдесят восьмая статья не предусматривает ответственности за то, что кто-то в ЦК или вне его имеет мнение, которое отличается от общепринятого?

— Я просил тебя объяснить, а ты задаешь мне вопросы.

— Потому что у меня нет твердого ответа.

— У тебя есть друзья в Наркомвнуделе. Неужели они тоже блуждают в потемках? Уверен, что именно они подбрасывают ЦК эти идеи.

— При чем тут друзья? Кто захочет раскрыться в этой ситуации.

— Ты хочешь сказать, что…

— Что нас с тобой это не касается. С тобой я говорю, как с самим собой. Надеюсь, ты тоже. Но ты дополнил мои сомнения еще одним: действительно, чья инициатива? ЦК или НКВД?

— Если бы НКВД — ЦК давно поставил бы его на место.

— Вот видишь! А что делает ЦК? Принимает решения, которыми полностью развязывает руки НКВД Значит, заинтересован?

— Я бы не сказал так определенно.

— Заинтересован. Ты заметил, как ловко наше краевое руководство списывает на козни врагов все свои ошибки и промахи?

— Конечно. Это его главный козырь.

— Вот! Значит, держать общество в постоянном напряжении выгодно даже с этих позиций. Или я не прав?

— Вероятно, прав.

— Но ведь провалы не всегда результат деятельности краевого начальства. Центр тоже ломает дрова, да еще как неуклюже. Значит, и центру выгодно держать общество в напряжении. Поэтому периодически производятся разоблачения бывших кумиров — политических соперников вождя. Их пропускают через злобную пропаганду и неистовство народных масс и сваливают в троцкизм, как в братскую могилу. А потом начинается борьба с последствиями вредительства. Нам с тобой развязывают руки, и мы крошим. А что делать? Так сложилась наша судьба: либо мы, либо без нас.

— Сколько людей отрываем от плуга, от станка и отправляем невесть Куда…

— Страна строится. Нужны лес, уголь, металл, много чего. Где взять рабсилу, чтобы все это добыть? Вот тут на помощь приходит пресловутый троцкизм.

— Как это?

— Так это! Помнишь вопли Троцкого о милитаризации труда, о создании рабочих армий, ударных батальонов, о слиянии военных округов с производственными единицами? Помнишь?

— Да.

— Сталин материализовал эту идею Троцкого. Властью НКВД он построил концентрационные лагеря, наполнил их дармовой мобильной рабсилой, а во главе великих строек поставил ГУЛАГ. Можно не продолжать?

— Да. Спасибо, что просветил. Признаюсь, я мыслил так же, но полной уверенности не было. Кстати, о Бухарине…

— Спать!

— Пару минут! — взмолился Кабаев.

— Ну?

— Как ты считаешь, были основания для его ареста?

— А как ты думаешь?

— По-моему, он жертва соперничества.

— А по-моему, никакая не жертва. Этот маленький шустрый человечек с блестящими честными глазами и добродушной улыбкой — личность на редкость жуткая.

Разве не он в унисон с Троцким вопил о милитаризации труда? А кто утверждал, что пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала прошлой эпохи? Нет, брат. Мне его нисколько не жаль. Если его завтра все-таки расстреляют, это будет справедливо.

— Сурово ты с ним… И все же, знаешь, я согласен. Мне его непоследовательность не по душе. Ошибается, кается, снова лезет в бутылку, приобретает единомышленников, бросает их на произвол судьбы, идет с повинной… Изворачивается, как проститутка на трапеции.

— Такой он, любимец партии. Ладно, хрен с ним. Я пошел спать, а ты как хочешь.

Кабаев заснул, как только голова коснулась подушки.

Малкин долго и мучительно ворочался. Вспомнился Колеух, и по мере того, как удалялся сон, а в голове утверждалась ясность, росло раздражение против этого человека. Вспомнился пересказанный ему секретарем парткома горотдела Аболиным разговор с Колеухом, который состоялся при утверждении его на бюро горкома: «Аболин? — Колеух посмотрел на меня как-то странно, невидяще, и повел носом, словно принюхивался. — Выдвиженец Малкина, что ли?» «Почему выдвиженец? Я избран тайным голосованием». «Как у вас избирают — мы знаем, — сказал с такой, знаете, ехидненькой усмешечкой. — Вы в связях Малкина с врагами партии и народа Гутманом и Лапидусом разобрались?» «А что нам с ними разбираться? Связи как связи, служебные и не более того». «Вы хотите сказать, что он не выполнял их вражеских указаний?» «Я хочу сказать, что именно он вывел их на чистую воду и разоблачил как врагов». «Ну, это еще вилами по воде писано, кто разоблачил». «Для вас, может быть, вилами по воде. Для нас — очевидно, потому что большинство из нас участвовало в их разоблачении». «Смотрите, как вы бы со своей очевидностью не проворонили врага. Так случается, когда у коммунистов притупляется поэтическая бдительность». «Врага мы не провороним» — ответил я ему недвусмысленно, — «тем более что он, кажется, стал проявлять активность». Больших усилий стоило Малкину сдержаться тогда при Аболине, чтобы не позвонить Колеуху и не наговорить ему резкостей. Оставшись один, он застонал от обиды и дал себе клятву отправить Колеуха вслед за его предшественниками. Прошло уже два месяца, а раненное самолюбие продолжало кровоточить.

Патологическая ненависть к первым секретарям городских, районных комитетов ВКП(б), с которыми по долгу службы Малкину нередко приходилось вступать в тесный контакт, поселилась в его сердце давно. Но особенно ощутимо проявилась в Сочи с первых дней работы в должности начальника горотдела НКВД. Возненавидел он их за серость и лицемерие, за жажду власти, склонность к предательству, за стремление командовать везде и всеми, вершить дела и судьбы единолично и перекладывать ответственность за допущенные ошибки на подчиненных.

В принципе ему было наплевать на то, как строит свои отношения городской или районный комитет с кем бы то ни было. Однако вмешательства в дела НКВД, тем более — в святая святых этой службы — агентурную работу, Малкин допустить не мог.

И когда в первые дни работы в Сочи первый секретарь райкома Осокин потребовал представить ему для ознакомления в порядке контроля личные и рабочие дела агентов, Малкин заявил категоричное «нет». Осокин не смирился. Желание проникнуть в тайны совершенно секретной службы ГО НКВД перебороло здравый смысл и он, не поставив даже в известность Малкина, поднял вопрос об агентуре на очередном заседании бюро горкома партии. Не вникая в суть, поставил вопрос ребром: обязать Малкина представлять в райком полную информацию об агентах и проводимой ими работе по первому требованию ответственных работников городского комитета партии.

Со свойственной ему импульсивностью Малкин соорудил на левой руке комбинацию из трех пальцев и, тяжело опустив ее на стол перед Осокиным, мрачно произнес:

— А вот этого не хотели? Может, вам еще и с присыпочкой? — Он потряс щепоткой над «комбинацией», словно солью посыпал. — А может, кто-то желает еще и камеру в местном ДПЗ с видом на море? Камеру я вам устрою в кратчайший срок даже если не будет на этот счет решения бюро.

Члены бюро, как по команде, опустили головы и затаились, с опаской поглядывая на немудреное малкинское сооружение.

— Слушайте меня внимательно все, в том числе и вы, товарищ Осокин: отныне и навсегда каждый случай обращения ко мне по вопросам агентуры буду рассматривать как вражескую вылазку или попытку использовать совершенно секретную оперативную информацию в преступных целях. Командовать собой в этих делах никому, в том числе и вам, товарищ Осокин, не позволю. Райком будет получать от меня информацию в объеме, установленном Наркомвнуделом, и под личную ответственность первого секретаря. Если содержащиеся в ней сведения станут достоянием кого бы то ни было, первый секретарь будет нести ответственность в соответствии с законом. А вообще, уважаемые члены бюро, я бы вам посоветовал заниматься своими партийными делами. У меня как у члена партии к вам очень много серьезнейших претензий. Вы основательно обюрократились. Не бываете в низовых организациях. В лицо знаете лишь тех секретарей парткома, к которым обращаетесь по личным вопросам. Самокритика глушится. Партпропаганда не развернута, массовая агитация хромает на обе ноги. Нами вскрыто немало фактов притупления классовой бдительности, сползания отдельных коммунистов с большевистских позиций. Подавляющее большинство парторганизаций не мобилизовано на разоблачение и уничтожение врагов партии и народа. А может, вы намерены разоблачать их при помощи моей агентуры? Или, наоборот, с помощью полученной информации о ее работе мешать разоблачению? Я думаю, на очередном заседании бюро, а еще лучше — на пленуме у вас хватит партийной принципиальности обсудить вопрос о работе бюро, а точнее, о серьезных недостатках в работе бюро и его первого секретаря товарища Осокина. Учитывая сказанное, предлагаю вопрос об агентуре НКВД, поднятый Осокиным, с обсуждения снять и впредь ни одного вопроса о деятельности госбезопасности без согласования со мной на обсуждение бюро не выносить.

Отповедь Малкина была столь неожиданной, уничижающей и многообещающей, что никто из присутствующих не решился нарушить возникшую после его монолога тишину. Все глаза с трусливой надеждой обратились к Осокину, а тот торопливо перебирал бумаги на столе, делая вид, что ищет потерявшийся документ, и собирался с мыслями. Наконец, решительно хлопнув корками первой попавшейся папки, отложил ее в сторону и уныло, пряча глаза, просипел пересохшим ртом:

— Товарищи члены бюро! Поступило предложение товарища Малкина, чтобы затронутый вопрос с обсуждения снять. Я думаю, товарищи члены бюро, что хорошо аргументированное предложение товарища Малкина о снятии вопроса с обсуждения следует принять, тем более что вопрос этот в повестке дня не значится и возник походя. Кто за это, прошу поднять руки. Так. Кто против? Нет. Кто воздержался? Тоже нет. Принимается единогласно.

В горотдел Малкин явился взбудораженный и окрыленный. Кажется, ему удалось нокаутировать спесивого Первого, и тот отказался продолжать бой. Как он поведет себя после, когда пройдет страх? Ринется с жалобой в крайком и там, особенно не разбираясь, как это принято в партийных инстанциях, примут решение? Надо упредить. Надо немедленно связаться с УНКВД.

Он позвонил Евдокимову, рассказал о случившемся.

— Меня, Ефим Георгиевич, настораживают не амбиции первого: для партработников такого уровня это естественно. Зачем он так нахраписто лезет в рабочие дела агентов? Что его там интересует? Я очень подозреваю в нем замаскировавшегося врага.

— Логично мыслишь. Возможно, так оно и есть. Но ты с мерами не торопись. Возьми его под контроль. Дай увязнуть покрепче. А с Шеболдаевым я переговорю немедленно. Подготовлю на случай, если тот позвонит. Других вопросов нет?

— Только этот.

— Как работается на новом месте?

— Наследство тяжелое.

— Потому я и направил туда именно тебя. Выправишь положение — в долгу не останусь. Ты меня знаешь. Молодец, что позвонил. Возникнет неотложка — действуй без согласований, время не теряй. Я тебе доверяю и всегда поддержу. Ягода к тебе не собирается?

— Не в курсе. Информации пока не поступало.

— Поступит — звони немедленно.

— Обязательно.

— Ну, будь здоров.

Беседа с Евдокимовым вполне удовлетворила. Настроение поднялось. Он прошелся по кабинету, насвистывая полюбившуюся мелодию.

«Черт возьми, даже не с кем поделиться радостью! — Малкин грустно вздохнул. — Надо вплотную заняться кадрами: без преданных людей дело не склеится».

11

Засветло Малкин был уже на ногах. Сработала привычка поздно ложиться и рано вставать. Взглянув на спящего Кабаева, предупредил жену, чтобы не будила его, выпил кофе и вышел из дома. Алексей возился с машиной во дворе на бетонированной площадке. Завидев хозяина, сел за руль и запустил двигатель.

— В отдел? — спросил коротко, когда Малкин тяжело плюхнулся на сиденье.

— В отдел. Как спалось?

— Нормально.

— Сегодня поездок не будет. Можешь заняться машиной.

— Отлично! — обрадовался шофер. — Я как раз хотел просить вас об этом. Что-то карбюратор выкомаривает.

— Вот и приведи в порядок. На этой неделе поедем в Ростов.

— Надолго?

— Как придется.

— Понял. Значит, минимум на три дня.

Малкин промолчал. Было не до разговоров. С похмелья кружилась голова, подташнивало, ноги подрагивали и заплетались.

Когда шофер подрулил к подъезду горотдела, он неуклюже выбрался из машины и пошел, пошатываясь, тяжело ухая по ступеням. Молча выслушал доклад оперативного дежурного и, кивнув в знак одобрения, пошел к себе. В кабинет вошел через запасной ход; минуя приемную. Не успел сесть за стол, позвонила секретарь.

— Иван Павлович, извините за беспокойство, здравствуйте!

— Что случилось? — спросил недовольно, не отвечая на приветствие.

— К вам сестра-хозяйка дачи Ворошилова. Галина Лебедь.

— Что ей нужно?

— Говорит, по личному вопросу.

— Для личных вопросов есть приемные дни.

— Она очень просит, Иван Павлович! Говорит, что дело сверхсрочное и чрезвычайно важное.

— Я занят. Пусть ждет, если невтерпеж. Я приглашу.

Галина Лебедь — новоиспеченный агент Малкина.

Неделю назад она без колебаний приняла его предложение о сотрудничестве. Условие, правда, выставила кабальное: работать будет только с ним и ни к кому другому на связь не пойдет.

— В жизни агентов масса неожиданностей, — возразил Малкин. — Нужна будет помощь — к кому обратишься?

— К вам.

— Меня на месте нет. Я в командировке. А дело срочное.

— Выкручусь.

— Можешь выкручиваться сколько твоей душе угодно, если вопрос будет касаться лично тебя. А если завладеешь информацией, касающейся других людей, а то и государства?

— Тогда пойду «на Вы» как любая добропорядочная гражданка. Обращусь к одному из ваших замов или начальников отделений.

— Это, конечно, не выход, но… ладно! Тебе видней, — согласился Малкин, а про себя подумал: «Дура набитая! Замараешься пару раз — заставлю бегать по струночке и делать то, что тебе прикажут».

Приметил он Галину давно. Красивая, общительная, для женщины — очень даже не глупая. Решил приспособить к чекистской работе. Вербовка состоялась раньше, чем намечал, и прежде, чем сделал необходимую в таких случаях установку. Так сложились обстоятельства. Псевдоним Галина выбрала сама, снова проявив своеволие: «Виржиния!» — выпалила сразу, как только зашел об этом разговор.

— «Виржиния»? — удивился Малкин. — Почему именно «Виржиния?» Не лучше ли попроще — «Мария, скажем, или… «Ябеда»?

— «Виржиния», — уперлась Галина.

— У тебя что, родственники за границей?

— Откуда, Иван Павлович! От сырости, что ли? — рассмеялась Галина. — Ну, просто, понимаете… Звучит красиво, романтично…

— Ах вот оно что! Романтично! Ну, ладно. Будь по-твоему, — уступил Малкин. — Довольна?

Галина была довольна. Игриво бросила вниз кисть правой руки с выпяченным указательным пальцем и ткнула им в крышку стола, словно поставила точку. Условились о дате и Месте контрольной встречи, о способах связи в экстренных случаях, и вот она, наплевав на уговор, рисуется в приемной: ей, видите ли, приспичило по личному вопросу. А может, пришла не как агент, может, действительно личное зажало? Позвонил в приемную, сказал строго:

— Пусть войдет гражданка Лебедь!

«Виржиния» появилась в дверях сразу, как только он закончил фразу. Вошла, плотно закрыла за собой дверь и стремительно пошла к столу. На ходу вынула из ридикюля конверт и, распрямив его на ладони, припечатала к столу перед Малкиным.

— Вот! — лицо ее светилось лукавством.

— Что это? — Малкин сердито уставился на «Виржинию». — Объяснение в любви?

— Нужен вы мне, такой старый! — хихикнула Галина. — Да не сердитесь вы, Иван Павлович! Ну, нарушила я эту, как ее там… конспирацию. Нарушила, да? Нарушила, конечно, нарушила! Ну, подперло, стало невтерпеж…

— Тебе невтерпеж, а я разыгрывай тут спектакль: «гражданка Лебедь», «приемные дни». Да еще дам секретарю нагоняй за то, что не прогнала тебя.

Говоря так, Малкин вскрыл конверт, вынул вчетверо сложенный листок.

— Что ты тут намудрила?

— Донесение, — прошептала «Виржиния» многозначительно и нетерпеливо переступила с ноги на ногу.

— Присядь, — кивнул Малкин на стул и стал читать.

«Настоящим доношу, — писала «Виржиния», — что сегодня утром плотник дачи № 1 «Бочаров ручей» Георгий Заратиди вел среди меня злобную контрреволюционную пропаганду, пытаясь совратить меня на путь предательства интересов рабочего класса и реставрации капитализма. Он яростно клеветал на наше родное советское правительство и на нашу родную коммунистическую партию, заявив при этом, что Совнарком и ЦК ВКП(б), объявив на весь мир о реконструкции города-курорта Сочи, не строит санатории, доступные всему народу, а транжирит миллионные средства на обустройство правительственных дач и дорог к местам развлечений партийных вождей, превращая, таким образом, наш прекрасный город не во всесоюзную здравницу, а в южную окраину Москвы. Он грубо и не по-советски отзывался о товарище Сталине, дорогом и любимом, и сказал, что патриоты Сочи не намерены терпеть власть Москвы и готовятся объявить город независимой Черноморской республикой. Всякий порядочный человек, сказал мне Заратиди, должен помогать им в этом, а я в том числе. Я, конечно, воспротивилась и назвала людей, на которых он намекал, придурками и заявила, что никто в Сочи эту их дурацкую затею не потерпит и не поддержит. Заратиди в ответ наорал на меня матом, а потом заявил, что раз я теперь в курсе его коварных дел, то я остаюсь без выбора: либо я с ними, либо меня уничтожат. Вот и все. Жду ваших дальнейших указаний и готова выполнить любое задание. К сему «Виржиния».

Закончив читать, Малкин перевернул лист, окинул быстрым взглядом оборотную его сторону, и, убедившись, что она чиста, вернул лист в исходное положение, потряс им, словно пробуя на прочность корявые буковки, и, бегло прочитав донесение еще раз, насупил брови, изображая напряженную работу ума.

— За сообщение спасибо, — сказал он жестко, чтобы скрыть распиравшую его радость, — а вот за нарушение конспирации объявляю тебе выговор. Ты когда писала это донесение?

— Вчера.

— А получается так, будто сегодня. Хотя бы дату поставила. Я уж, было, подумал, что треп. День только начался, а ты успела и с Заратиди переговорить, и донесение сочинить, и в приемной начальника горотдела энкавэдэ покрасоваться. Н-ну ладно. Давай по существу. Ты все написала, что тебе было сказано? Ничего не забыла?

— Все. А как же! Конечно, все!

— Фамилий, адресов названо не было?

— Не-эт, не было. Он же не дурак до такой степени раскрываться.

— Он-то, может, и не дурак. А вот ты… Жаль, что не решилась с ходу начать его разработку. Никогда ничего не отвергай не подумавши, не посоветовавшись. Оставлять надо вопрос открытым. Мы ж с тобой об этом целый час толковали.

— Все случилось так неожиданно. Я растерялась. Потом, конечно, пожалела, что обрубила концы.

— Ладно, не отчаивайся, еще не все потеряно. Он же предупредил, что у тебя выбора нет! Теперь уверен, что запугал, что ты со страху пойдешь с ними. На этом и сыграй: прикинься овечкой, скажи, что погорячилась… Он женат?

— Кто? — вздрогнула «Виржиния».

— Ну, этот плотник, как его…

— Заратиди?

— Во-во! Заратиди!

— Нет, — «Виржиния» нахмурилась и опустила глаза. — А что, это имеет значение?

— Конечно! Теперь все имеет значение. Или ты думаешь, что он не мужик?

— Вы хотите сказать…

— Да! Да-да! Именно это хочу сказать! Задури ему голову, подай надежду и держи на расстоянии. Пофлиртуй. Ну а… потребуется… Потребуется — так уступи!

— Да?! — вспыхнула «Виржиния». — Вы мне разрешаете? — в глазах ее появились осколки льда. Она резко встала.

— Дело не в этом, Галя! — Малкин взял собеседницу под локоть и мягко, но настойчиво понудил присесть. — Ты ввязалась в серьезную драку. Честь и хвала тебе, что не испугалась, что в условиях смертельной опасности проявила большевистскую смелость. Надо продолжить начатое и довести дело разоблачения врагов до конца. И тут любая жертва оправдана. За независимость родины, за счастье трудового народа, за наше с тобой счастье, Галя, миллионы прекрасных людей отдали свои жизни. От тебя требуется самая малость, и то — как крайний случай. Понимаешь?

— Понимать, то я, Иван Павлович, понимаю. Все понимаю, только… Вы ж сами потом надо мной смеяться будете… Ладно! — сказала вдруг решительно и распрямилась, словно сбросила с плеч надоевшую тяжесть. — Где наша не пропадала! Обещаю не дрейфить, пройти через все муки ада, и, если потребуется, — через это, — она сделала ударение на последнем слове.

— Ну, вот и ладненько, вот и хорошо, — заворковал Малкин. — Рад, очень рад, что не ошибся в тебе. Мо-ло-дец! Скажу честно: ты больше чекист, чем все мои профессионалы вместе взятые!

Как бы между прочим, но так, чтобы заметила «Виржиния», он взглянул на часы:

— Ого! — воскликнул с притворным сожалением и щелкнул пальцем по циферблату. — Время, черт, на месте не стоит!

— Вы торопитесь? — спохватилась «Виржиния» и сделала вид, что готова немедленно встать и уйти.

— Не то слово, Галя! Время горячее, масса дел…

— Да-а, служба у вас, — посочувствовала «Виржиния», вставая. — Как жена терпит?

— Терпит, — улыбнулся Малкин. — Пока терпит.

— А я бы не выдержала. Не-а! Не в моем характере. Столько мужиков вокруг, а ты сиди, жди своего единственного.

— Вот выдадим тебя замуж…

— Не-а! Ни за что!

— Обожглась?

— Не то слово, Иван Павлович, — сказала «Виржиния» и оба рассмеялись. — Так я могу идти?

— Да-да, конечно, если нет вопросов. — Малкин поспешно вышел из-за стола, одернул взмокревшую под мышками гимнастерку, ловким движением рук разогнал складки за спину и, подойдя к «Виржинии», снова ласково взял ее под локоть: — Будешь в затруднении — звони, как условились. Проявляй осторожность, зря не светись. Донесения впрок не пиши, мало ли что… Тренируй память. Все, что будет иметь значение — запоминай. Письменно изложишь при личной встрече со мной, под мою диктовку. Чтобы самую суть и ничего лишнего. Кстати, вот телефон моего заместителя Абакумова Николая Александровича. Пароль тот же. В мое отсутствие звони ему. Он знает, что делать. Договорились?

— Договорились.

— Это донесение ты писала начисто? Без черновика?

— Начисто. А что?

— Никогда не оставляй следов. Враги не брезгают ничем, даже ящиками с мусором. Идут на все, лишь бы проникнуть в наши тайны.

«Виржиния» понимающе кивнула.

— Мне идти, Иван Павлович?

— Да! Успехов тебе!

— До встречи! — «Виржиния» кокетливо улыбнулась и, соблазнительно покачивая бедрами, удалилась.

«Хороша девка, черт бы тебя побрал, — потянулся за нею взглядом Малкин. — Э-эх, только бы не сорвалась, не провалилась!»

После ухода «Виржинии» он еще раз прочитал ее донесение и, по укоренившейся привычке, сразу принялся расставлять точки над «i».

«Какую полезную информацию содержит в себе донесение «Виржинии»? — задал он себе вопрос и тут же ответил на него: — Прежде всего, информацию о том, что в городе орудует кучка злобствующих антисоветчиков, распускающих измышления о том, что план генеральной реконструкции курорта Сочи-Мацеста есть фикция, позволяющая правительству использовать отпущенные средства для удовлетворения интересов руководящих товарищей. Цель таких измышлений — погасить энтузиазм масс, породить среди местного населения и сезонных рабочих недоверие к генеральному плану вообще, к коммунистической партии и советскому правительству в частности.

Далее. Измышления врагов, по всей вероятности, находят благодатную почву и это вдохновляет их на разработку зловещих планов отторжения города от Советского Союза путем, скорее всего, вооруженного восстания при возможной поддержке иностранных государств. С этой целью затаившиеся враги вербуют в свои ряды не только матерых антисоветчиков, но и колеблющихся, тех, кто еще не вступил на путь борьбы с советской властью, но в определенных условиях способен поддержать контрреволюционные силы. Таким образом создается ядро будущей контрреволюционной организации, состав которой наверняка сформирован из недобитых последышей осокиных, гутманов, лапидусов, присных Колеуха и ему подобных, которых еще предстоит разоблачить. Как относиться к этим замыслам оголтелых врагов? Их следует рассматривать не иначе, как авантюрную попытку привести в действие самые отчаянные средства борьбы. Как воспринимать эти жалкие потуги? Серьезно, потому что, потеряв всякую надежду реализовать свои намерения и понимая, что с каждым прожитым днем перспективы открытой борьбы будут сужаться, враги перейдут к иным, более пакостным методам, которые как минимум будут включать в себя стремление любой ценой удержаться на поверхности, вползти в социализм с черного хода, пробиться на руководящие должности в партийном и государственном аппарате и обеспечить:

— террористические акты против поправляющих здоровье стахановцев, красных командиров и крупных военачальников, членов правительства и их семей, вождей партии и народа — раз;

— саботаж — два;

— вредительство и диверсии — три, четыре;

— шпионаж в пользу недружественных СССР государств — пять.

Что предпринять?

Выявить осиное гнездо и уничтожить. Все!»

Расставив акценты, Малкин, довольный собой и радостно возбужденный, откинулся на спинку кресла и, вытянув ноги, расслабился. Хорошо! Распрекрасно! Утреннего недомогания как не бывало. Удача сама поперла в руки и он теперь ни за что не упустит ее. Он знает как с нею совладать. Неважно, что его размышления несколько сумбурны и не вполне отвечают классическим образцам анализа. Пусть им не все продумано до конца — самое важное схвачено крепко и это главное. Впереди борьба, победа и триумф.

Вошла секретарь, положила перед ним обильную Почту. Малкин сделал вялую попытку разобраться в скопище бумаг, но навязчивые мысли вертелись вокруг Заратида и его банды. Сам собой, пункт за пунктом, складывался план будущей разгромной операции. Он решительно отодвинул почту на край стола и пригласил Абакумова.

— Вот, Николай, — сказал он, плохо скрывая радость, — прочти и оцени. Кажется, нам подвернулось неплохое дельце.

Абакумов заинтересованно взглянул на Малкина и взял донесение «Виржинии».

— Да тут глаза сломаешь, — скользнул он наметанным глазом по исписанному листу. — Намеренно искажает почерк?

— Не придирайся! — одернул его Малкин. — Пусть хоть ногой пишет, было бы что читать.

Пока Абакумов знакомился с донесением, Малкин нетерпеливо ерзал в кресле, исподволь наблюдая за выражением лица заместителя. Оно было спокойным и непроницаемым, и это стало раздражать.

— Ну, как? — спросил с вызовом, когда Абакумов вернул ему листок.

— Похоже на — фантазию.

— ! Я так не думаю, — возразил Малкин мягко, хотя в душе уже клокотало. — Возможно, момент наносного здесь есть, но в целом — ты меня извини. Здесь есть над чем работать.

— Слишком все просто.

— А тебе хотелось бы позапутанней? Я вижу, ты донесение не воспринял. Тогда слушай меня внимательно и понимай все, что я скажу, как приказ. Да, «Виржиния» поступила по-бабьи, когда сразу и наотрез отказалась сотрудничать с контрой. Я ее поправил. Она встретится с Заратиди, скажет, что будет оказывать заговорщикам посильную помощь, но не под страхом, а добровольно, по убеждению и как равноправный член организации. Выявим соучастников, возьмем двоих-троих на раскол. Остальных, в том числе и Заратиди, — потом. А пока «поводим», понаблюдаем. Сразу всех, как ты понимаешь, брать нельзя: завалим «Виржинию» и потеряем в ее лице ценного агента.

— Иван Павлович! Я вспомнил… — Абакумов попытался что-то сказать, но Малкин его не слушал. Не мог простить равнодушия, с каким заместитель отнесся к сообщению агента.

— В общем так, Николай! Подключи к разработке самые квалифицированные наши силы, лучших разведчиков. Если размотаем этот клубок — получим дело, превосходящее по своему политическому звучанию все, что до сих пор у нас было. Причем независимо от твоего отношения к этому делу.

— Не о моем отношении речь! — Абакумов звонко хрустнул пальцами и положил кисти рук на стол, как примерный ученик. — Вы задали вопрос, а ответить на него не даете. Дело, о котором вы говорите, осложнилось, не успев развернуться.

— Не понял, — насторожился Малкин.

— Во время последней операции Заратиди арестован.

— За что?

— За то, что родился греком, — усмехнулся Абакумов. — Другой компры на него не было.

— Что за дурная манера говорить загадками! — глаза Малкина стали недобрыми.

— Какие загадки, Иван Павлович! Изъятие производили по национальным признакам. Брали греков.

Заратиди грек, работавший на даче особого назначения. Вот его и взяли. Ни мы, когда составляли списки на изъятие, ни вы, когда утверждали их, не знали, что Заратиди потребуется нам в ином качестве.

— Какое качество! Какое к черту качество! Рухнуло такое дело! Они не знали! Обязаны были знать! Враг работает на особо важном объекте, а они о нем ничего не знают! — Малкин больше не сдерживал себя. Лицо его побледнело, губы плотно сжались и приобрели синеватый оттенок. Казалось, ему стоило больших усилий размыкать их для извержения очередного потока брани. — Что вам после этого можно доверить? Что вам вообще можно доверять? Помощнички, вашу мать! — вытаращив глаза, Малкин поднял руки над головой, судорожно сжал их и грохнул тяжелыми кулаками по столу. — Вон! — бросил глухо с жутким шипением. — Вон! — повторил на выдохе и ткнул указательным пальцем в сторону двери.

Абакумов вскочил, как ошпаренный, готовый раз и навсегда покинуть этот ненавистный ему кабинет, но не рванул без оглядки, как это делали другие. Выработанная за годы службы в армии привычка к дисциплине подавила это желание. Он четко, по-уставному отступил от стола, выполнил «пол-оборота направо» и, чеканя шаг, вышел из кабинета.

«Баста! — кричало все его существо. — Дальше работать под началом этой глумливой твари не буду! Сейчас же напишу рапорт о переводе на прежнее место службы! Не удовлетворит Люшков — обращусь к Ежову! Все! Баста!»

Подходя к своему кабинету, Абакумов услышал там частые нетерпеливые звонки телефонного аппарата. Это был прямой телефон с Малкиным. Не торопясь, вошел, постоял, остывая от бушевавшей обиды, поднял трубку.

— Абакумов у аппарата.

— Ты что это вылетел из кабинета, как пробка? Обиделся, что ли? — спросил Малкин тоном человека, не испытавшего минуту назад идиотского взрыва. — Ладно, не переживай. Эту каналью, грека этого, переведи из общей камеры в одиночку. Знаю, что заняты, знаю, — упредил он возможное возражение. — Освободи любую и упрячь эту дрянь подальше. Подумай, как допросить, чтобы не раскрыть источник. Используй информацию из донесения, но сгусти краски. Приплети небылицы. Посмотри, как будет реагировать. Если у него этот вопрос в зубах навяз — обязательно выдаст себя. Будет упираться — поставь на конвейер. Организуй наблюдение за родителями, «Виржиния» тут уже не помощник. Ты чего молчишь?

— Слушаю.

— Ты сомневаешься?

— Да.

— Обоснуй.

— Слишком все примитивно. Первому попавшемуся, не знамо кому, вот так сразу ляпнуть о наличии подпольной организации, о ее целях и задачах…

— По-твоему враг обязательно должен быть умным?

— Речь идет об элементарных вещах.

— Профессионалы ошибаются. А что ты хочешь от этой шпаны? Кто такой Заратиди? Плотник. Кем могут быть его единомышленники? Тоже плотниками, садовниками, чернорабочими. Пришла людям в голову бредовая мысль. Ну, не пришла, кто-то подбросил. Вот и мутят воду, вербуют подмогу. А что дальше? До восстания не дорастут, изменят формы и методы борьбы. Сначала по собственной инициативе, а затем по заданию иностранной разведки займутся террором, вредительством… Должны мы эту банду разоблачить и уничтожить в зародыше? Должны. Иначе напакостят так, что и наши с тобой головы полетят. Вот поэтому сил для разоблачений не жалей, перед жертвами не останавливайся. Сможешь без них — хорошо. Не сможешь — никто с тебя не спросит, никто не осудит. Лучше с одним врагом уничтожить сотню-две невинных, чем, жалея их, сохранить одного врага.

— Дорогая плата, — возразил Абакумов. — Не лучше ли уничтожать только врагов?

— Лучше. Вот я и поручаю это дело тебе. Обеспечь со своей агентурой такую же четкость, какую ты продемонстрировал мне десять минут назад, когда удирал из кабинета строевым шагом.

Малкин положил трубку. Абакумов, помедлив, сделал то же самое.

— Чванливая бездарь! — вслух, с ненавистью и отвращением выразил он свое отношение к Малкину и глубоко запрятал обиду. Рапорт о переводе решил пока не подавать: в сложившейся ситуации подобный шаг чреват тяжелыми последствиями.

В Сочи Абакумов объявился в Начале июля 1937 года. Малкин встретил его доброжелательно, но сразу так завалил работой, что времени для отдыха почти не оставалось. Сложность заключалась и в другом: характер работы, которую ему приходилось теперь выполнять, резко отличался от той, которой он был загружен в Особом Отделе Северо-Кавказского Военного Округа. Угнетала и сложившаяся организация труда: если в Особом Отделе существовал определенный ритм, который почти не нарушался, то здесь никто никогда не знал, чем будет заниматься в следующую минуту. Все срочное, все «горит», ни на что не хватает времени. Прошел почти месяц, а он все еще блуждал в потемках, спотыкаясь о простые вещи и набивая шишки. Первые пару недель было совсем плохо. Начальники отделений, видя его беспомощность, стали откровенно посмеиваться над ним, то и дело выставляя напоказ его некомпетентность. Тогда он ринулся в психическую атаку: все, что прежде греб на себя, полагая, что поручения Малкина должен выполнять лично, стал перекладывать на руководителей подразделений, устанавливая жесткие сроки исполнения и требуя своевременных обстоятельных докладов о проделанной работе. Дело вроде бы пошло на лад, насмешники поджали хвосты, и все же он очень сожалел, что не смог убедить начальника УНКВД по Азово-Черноморскому краю Люшкова не посылать его на работу в территориальные органы. Правда, он и сегодня еще не знал, чем могла бы завершиться его строптивость: Люшков был лют и скор на расправу. «Вас посылает партия на почетную работу, — произнес он тогда тоном, который привел Абакумова в трепет, — и вы обязаны этот приказ выполнить. Или вы полагаете, что чистка в партии уже завершилась? Если так, то вы заблуждаетесь. По-настоящему она только начинается!» Взглянув тогда на Люшкова, он содрогнулся от мысли, что позволил себе возразить человеку, с глазами, приводящими в ужас, парализующими волю. Не решаясь дальше испытывать судьбу, Абакумов подчинился приказу и в тот же день выехал в Сочи.

Малкин подобным тоном разговаривал с ним впервые. А вообще на планерках, служебных совещаниях, партийных собраниях он был разнуздан, со всеми груб и бесцеремонен. Распаляя себя по пустякам, безобразно пучил глаза, бледнел до белизны, доводил себя до беспамятства и в таком состоянии обзывал подчиненных тупицами, дармоедами, мразью, шпаной, угрожал расправой тем, кто пытался защитить свою честь, обещая «пропустить через массовку», «превратить в лагерную пыль», «спустить на парашу», изгнать из органов с волчьим билетом.

— Ходишь, падлюка, по набережной, гузном трясешь! А кто за тебя, ублюдка, работать будет? Дядя? — кричал он самозабвенно и награждал очередную жертву такими эпитетами, какие нормальному человеку и во сне не снились.

Кажется, пришел черед Абакумова. Присмотрелся, мерзавец, освоился, понял, что защиты извне нет никакой, что стерпит и помощи не попросит, и понес. «Ну что ж, — мстительно подумал Абакумов, — с хамом и вести себя надо соответственно».

Приняв решение, Абакумов успокоился и пригласил к себе Захарченко.

— Займись установлением связей Заратиди. Немедленно. Подключи лучших агентов, озадачь милицию. При необходимости используй весь арсенал средств и методов, какими располагает отдел, а твоя служба в особенности. Малкин возлагает на Заратиди большие надежды. Тщательно разберись в его отношениях с некой Галиной Лебедь — сестрой-хозяйкой дачи Ворошилова. Я распоряжусь, чтобы его перевели в одиночку, а вечером, часов в восемь-десять вместе проведем допрос.

Заратиди держался мужественно. Категорически отрицал свою принадлежность к каким бы то ни было антисоветским группировкам либо организациям, закатил истерику и потребовал встречи с прокурором. Потом замолчал, и сколько ни бились над ним, не проронил ни слова.

— Ну, что ж, — Абакумов многозначительно посмотрел на Захарченко, — пусть им займется Свинобаев. Пусть работает в полном соответствии с установками начальника горотдела. Он это умеет.

— Будете еще бить? — глядя исподлобья, спросил Заратиди.

— Если за ночь не поумнеешь. Иначе с тобой нельзя.

Арестованный обреченно опустил глаза и отвернулся.

«А ведь он действительно невиновен», — подумал Абакумов. Сердце его сжалось от неясной тревоги и он вышел из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь.

12

Поразмыслив в спокойной обстановке, Малкин решил, что зря накричал на Абакумова. Во-первых, человек в должности без году неделя. Работа для него новая, местность незнакомая, нагрузка огромная, естественно, тяжело. Через полгода-год из него можно будет веревки вить, а пока не притрется, не освоится — кричи, не кричи — толку не будет. Во-вторых, что из того, что Заратиди арестован? Арестован — и хрен с ним, так, может быть, даже лучше. Меньше мороки. Конечно, походить за ним было б нелишне, но если сорвалось, не биться же головой о стену. И потом: разве сложно выявить связи без его участия? Если хорошенько поработать с соседями, одноклассниками, с товарищами по работе? Да и сам он не железный, расколется.

Размышляя так, Малкин сел за стол и потянулся к почте. За два дня ее скопилось немало. Бегло перебрав содержимое папок и не обнаружив ничего сверхсрочного, «отписал» бумаги начальникам отделений и вернул секретарю.

— Тут вот еще одна, из Наркомвнудела, — секретарь положила перед Малкиным конверт с сургучными печатями. — Доставлена фельдсвязью.

— Оставь. Я ознакомлюсь.

Письмо было из следственной части НКВД СССР.

«Срочно… Только лично. Начальнику Сочинского горотдела НКВД майору госбезопасности т. Малкину.

Нами расследуются факты преступной деятельности бывшего уполномоченного ВЦИК СССР по гор. Сочи Метелева, бывших первых секретарей Сочинского ГК ВКП(б) Гутмана и Лапидуса, а также ряда других врагов партии и народа, входивших в сочинскую, таганрогскую и ростовскую троцкистские организации, действовавших по директивам Белобородова и имевших организационную связь с троцкистами Москвы и Ленинграда, а также с правыми в Ростове-на-Дону и в Москве, с эсерами, дашнаками и меньшевиками в Сочи, Краснодаре и некоторых других городах Советского Союза.

На основе тщательного анализа деятельности Сочинских ГК ВКП(б), горсовета, ГК ВЛКСМ и других общественных и хозяйственных организаций, выяснить:

а) какой отрицательный результат дала реализация принятых ими решений в 1934–1936 годах;

б) какой след оставили эти решения в сознании трудящихся города;

в) каким образом это отразилось на отношениях горожан и сезонных рабочих, занятых в строительных и других организациях города.

Добытый материал вместе с запросом высылайте в наш адрес.

«Молодцы придурки, — возмутился Малкин. — До ветру не сходят, пока не напакостят. Это ж надо додуматься поставить так вопросы. Попробуй, вычлени из вреда от расхлябанности, ошибок и просчетов, от неумения организовать, вред, причиненный вражеской деятельностью. Взорвали завод — тут все ясно, убытки можно разложить по полочкам. А в данном случае? Ведь решения-то в общем принимались правильные. Не встанет же замаскировавшийся враг на виду у всех и не крикнет во все горло: «Вот я вредитель, делай по-вражьи, как я!»

Малкин собрал руководящий состав отдела, ознакомил с запросом.

— Что будем делать? Что отвечать? — обратил он свой взор на заместителя.

— Мне трудно советовать, я этих метелевых-гутманов в глаза не видел, — ушел от прямого ответа Абакумов. — Но думаю, что постановления пленумов и решения бюро горкома, если их рассмотреть под правильным углом, могут стать хорошим подспорьем для написания ответа.

— Правильно, — поддержал Аболин, — особенно много фактуры в протоколах и стенограммах пленумов и собраний партактивов. Там коммунисты ставили вопрос ребром — вот вам и оценка деятельности прежнего руководства.

— А докладные записки руководителей ведомств? — подхватил Захарченко. — А приказы о взысканиях? Проанализируем дела об антисоветской пропаганде, о вредительстве, сделаем выписки, снабдим их короткими комментариями — и пусть захлебываются.

— И не нужно никаких дополнительных проверок, — подытожил Абакумов.

Малкин, довольный, улыбался. Ему нравилось, как близко к сердцу приняли подчиненные его озабоченность. — Золотоголовые вы мои, — произнес он с легкой иронией, — что бы я без вас делал? Вы с такой легкостью берете то, что лежит на поверхности.

Ладно. По Сеньке шапка. Какой вопрос — такой ответ. Готовьте фактуру, комментарии, а мы с Абакумовым сварганим отписку. Договоритесь между собой, кто где будет производить раскопки. Срок исполнения… — Малкин зачем-то взглянул на часы, — три дня хватит?

— Вполне, — поторопился за всех ответить Захарченко. Остальные, соглашаясь, закивали головами.

«Черт бы их подрал, этих гутманов, лапидусов, — выругался Малкин, когда за Абакумовым, выходившим последним, закрылась дверь. — Навязались на мою голову. И эти, мудаки-москвичи, мусолят, мусолят, сколько можно? Давно пора всю банду пустить в расход».

Чертыхаясь по любому поводу, он никогда всуе не поминал Бога, хотя относил себя к воинствующим безбожникам. Эту странность подметили в нем подчиненные и при случае зубоскалили по этому поводу, но лишь тогда, когда была полная уверенность, что их «шуточки» не достигнут ушей начальства.

Почувствовав усталость, Малкин заперся в кабинете и прилег на диван. В голову полезла назойливая несуразица и, разворошив залежи памяти, извлекла на поверхность горькие воспоминания о недавней обиде. Перед глазами возник омерзительный облик Осокина, посягнувшего на его независимость. «И ведь выскользнул, подлец, из рук в самый неподходящий момент», — снова зашевелилась злость. Он и сегодня еще томился в догадках: спасла Осокина случайность или вражья рука Шеболдаева, ловко умевшего уводить от беды своих выдвиженцев, когда они по уши зарывались в грязь. Как бы там ни было, но Малкин тогда остался с носом и даже сейчас, по прошествии почти трех лет не мог успокоиться, предать забвению и простить себе допущенную ошибку. Винил в этом и Евдокимова. Это он в том памятном разговоре рекомендовал не торопиться с принятием мер. Прислушался. Не спешил. Компромат, правда, собирал и вел себя с ним напористо, бескомпромиссно. Обставил осведомителями. Донесений немедленно анализировал, проверял, закреплял и был готов при необходимости предать осведомителей и пустить их по делу в качестве свидетелей. Участвуя в мероприятиях, проводимых райкомом, не упускал случая, чтобы выставить напоказ некомпетентность первого секретаря. Он обвинял его окружение в развале организационно-партийной и политико-воспитательной работы, в протаскивании канцелярско-бюрократических методов руководства, в оказёнивании партийной учебы, в ослаблении классовой бдительности и засорении партийных и хозяйственных кадров классово чуждыми элементами. В ход шли стандартные партийные формулировки, которые использовались, как правило, при исключении коммунистов из рядов ВКП(б). Здесь было все: и «допущение обактивления врагов народа в результате бездеятельности, семейственности и круговой поруки», и «глушение сигналов рядовых коммунистов, пытавшихся разоблачить вражеские вылазки отдельных руководителей района» и «нежелание мобилизовать парторганизацию на разоблачение и уничтожение врагов партии и народа, и «проведение явной линии на разложение советской работы».

— Подмена руководства горсовета и отдельных, а точнее сказать, подавляющего большинства хозяйственных организаций при полной некомпетентности райкомовских кадров, — злобствовал Малкин, прекрасно понимая, что перегибает, — все чаще приводит к колоссальным потерям. Думаю, что всем нам предстоит в ближайшее время принципиально, по-большевистски разобраться кто есть кто и что происходит в действительности: являются ли безобразия, которые мы имеем, результатом ошибок и грубых просчетов, или прямого, осознанного вредительства.

«Вредительство! Конечно, вредительство!» — вопили анонимные доброжелатели в доносах, которые пачками ложились на стол Малкина. «Считаем своим патриотическим долгом просигнализировать Вам, товарищ Малкин, о чужаках с явно контрреволюционным уклоном, о наличии политически нездоровых настроений среди населения города, и особенно среди вербованных и прочих приезжих, проживающих в бараках, о сползании с марксистских позиций некоторых коммунистов, сочувствующих и беспартийных большевиков. Вам нужны факты? Пожалуйста! На днях трое рабочих хулиганы Сидоров, Иванов и Петров изуверски издевались над рабочим-татарином Абас Амахмедовым, беспричинно и грубо обзывая его татарином, а завпарикмахерской Хохмидзе запретила парикмахерам говорить по-грузински во время обслуживания клиентов других национальностей. Разве это не есть проявление великодержавного шовинизма?» «Товарищ Малкин! Инженерно-технические работники Балагуров, Копайгора, Мочалкин и Пеньков во время пьянки с рабочими в рабочее время травили антисоветские анекдоты и нелестно отзывались о товарище Сталине. Все четверо коммунисты…»

Малкин стервенел и матерился.

— Вот! — кричал он начальнику секретно-политического отделения. — Полюбуйся! Распустил людей. Со всякой мутью лезут к нам. Надо выявить с десяток злопыхателей и под суд. Немедленно! Иначе захлебнемся в этом дерьме!

— Так здесь же конкретные факты, Иван Павлович, — осторожно сопротивлялся начальник отделения, — их легко проверить.

— Нечего проверять! — ответил Малкин. — Такого дерьма в протоколах бюро хоть ж…й ешь. Осокин за это и сам карает и с такими фактами к нему не подкопаешься.

— По-моему, Осокин понял ошибку и ищет примирения.

— Притворяется. Я ему не верю. Спит, гад, и видит себя на моем горбу.

— Агентура тоже ничего путного не дает.

— Тогда зайди с другого боку, оставь пока пятьдесят восьмую. Они сейчас ворочают средствами в десятки миллионов. Естественно, расхищают, разбазаривают.

— Это больше касается хозяйственников.

— А райком для чего? Для мебели? Все он знает и не без выгоды прячет концы. Не зря держат меня на расстоянии: ни в бюро, ни в состав пленума не ввели и на заседания не приглашают.

Пока Малкин выискивает фактуру — для обоснования карательной акции против Осокина, произошли события, заставившие его отказаться от коварной затеи. Нагрянувшая в Сочи комиссия крайкома во главе с уполномоченным КПК при ЦК ВКП(б) по Азово-Черноморскому краю выявила полную неспособность партийного руководства влиять на бурные процессы роста будущего образцового пролетарского курорта. Осокин и его заместитель были освобождены от занимаемых должностей. Жесткой чистке подверглись горсовет и хозяйственный аппарат. По докладу комиссии крайком принял решение о коренной перестройке партийной и советской работы. Из Сочинского района был выделен самостоятельный административный центр Сочи-Мацеста-Хоста с прилегающей курортной зоной, а оставшаяся часть переподчинилась Адлеру, который получил статус райцентра. Для подготовки к партийной конференции и к выборам руководящих органов городской партийной организации Азчеркрайком создал оргбюро по городу Сочи, секретарем которого стал бывший сотрудник краевого комитета партии Гутман. Видимо, не слишком полагаясь на местных коммунистов, новоиспеченный секретарь привез с собой команду из бывших работников таганрогской и ростовской парторганизаций, которых расставил на ключевые посты, обеспечивающие жизнедеятельность и развитие города-курорта. Для наведения большевистского порядка, обеспечения твердого руководства и координации действий по реконструкции курорта была введена должность уполномоченного ЦИК СССР.

Малкин внимательно присматривался к переменам, прислушивался к мнению масс, взвешивал все за и против. Созвонился с Евдокимовым, поинтересовался, как быть с Осокиным.

— Никак, — сухо ответил Евдокимов. — Забудь о его существовании. Материалы, которые собрал против него, пришли мне.

Малкин повздыхал, но подчинился.

18 ноября 1934 года состоялась первая городская партийная конференция. Гутман, безбожно картавя, делал доклад. Смоляные глаза его, выбрав в переполненном зале фигуру посолидней, впивались в нее жестко и неотразимо и после двух-трех значительных фраз, описав полукруг, останавливались на другой, не менее представительной. Создавалось впечатление, что общается он не с залом вообще, а с отдельными лицами, и мысли свои внушает не всем, а лишь избранным, возвышая их над общей массой.

Малкин слушал докладчика внимательно, взвешивая и оценивая каждое его слово, проверяя озвученные мысли на политическую зрелость. Держался Гутман независимо и говорил, словно клейма ставил.

— Бывшее руководство, — вещал он, двигая густыми бровями, — в условиях стомиллионных вложений в развитие курорта не справилось с возложенными на него обязанностями. Вопросы работы курорта и благоустройства города не были поставлены в центр внимания. Не было должной работы по подбору, росту и расстановке кадров, по организации партийно-массовой работы, по поднятию авангардной роли коммунистов, укреплению личной ответственности каждого за порученное ему партийное дело. Вследствие ослабления классовой бдительности были допущены отдельные явления разложения даже среди районного партийного руководства. Вы знаете, о ком я говорю. Вскрыты факты извращения политики партии, что должно явиться для нас серьезным политическим уроком, заставить насторожиться и присмотреться друг к другу. Выявленные факты опошления пропаганды решений семнадцатого партсъезда еще раз напоминают нам, что классовый враг далеко не дремлет, что там, где ослабевает революционная бдительность, создается атмосфера зажима большевистской самокритики, — партруководство становится киселеобразным, враг наглеет, распоясывается и творит гадкие дела.

— По-моему, он такой же трепач, как его предшественник, — наклонившись к Малкину, шепнул сидевший рядом начальник отдела милиции. — Где какая дрянь ни возьмется — все на нашу голову.

— Меня тоже имеешь в виду? — тоном, обиженного спросил Малкин.

— Ты не в счет. На твоем месте и нужен был чужак. Как-никак карающий меч. Я вот об этих созидателях. Прислали Осокина для укрепления, так сказать. Наломал дров — сняли, прислали Гутмана. Наверняка будут рекомендовать Первым. Помяни мое слово: не успеет освоиться — сменят. И присылают — один другого хлеще. Болтать умеют, этого у них не отберешь. Дело делать некому.

Малкин согласно кивнул. Верно говорит начальник рабоче-крестьянской милиции. Есть в стране такая глупая практика: сочинцев, краснодарцев, ростовчан выдвигают на руководящие должности в другие города, оттуда присылают не лучших. Мечется по стране рать неприкаянных «специалистов» в надежде прижиться на одном месте, обрасти мохом, а их опять в прорыв или того хуже — на парашу.

Гутман, неистово жестикулируя, рисовал картины разрушения, полученные им в наследство:

— Стройки механизированы слабо, — бросал он в нестойкую тишину, — имеющиеся механизмы используются неправильно и нерационально. На строительстве автотрассы при трех тысячах рабочих всего два действующих экскаватора и те больше стоят, так как руководители Шосдорстроя не обеспечили их горючим и запасными частями. Тысячи рабочих вручную производят, выемку десятков тысяч кубометров земли. Отсюда удорожание строительства. Причем удорожание осознанное. Руководители строек вельможно извращают политику партии в области заработной платы, превышая республиканские нормы в два — пять раз. Но и это не уменьшает текучесть кадров. Почему? Да потому, дорогие товарищи, что к рабочим здесь отношение скотское. Люди, создающие дворцы для нашего пролетарского государства, для наших знатных людей — стахановцев и ударников, живут и работают в кошмарнейших условиях. Готовясь к этой конференции, мы за два месяца побывали в некоторых местах проживания строителей. Что мы увидели? В бараках Кавмелиостроя клопы, вши, грязь. Крыши дырявые, нет освещения, матрацев, тумбочек. Рабочие по два месяца не бывают в бане! За эти безобразия мы отдали начальника строительства под суд. В каком состоянии дело против него — прокурор Ровдан в своем выступлении вам доложит. Еще хуже условия в бараках первого прорабства Шосдорстроя. Там вообще творится невообразимое. На всей территории кал и мусор. В бараках потолки обваливаются. Вошебойки не устроены и белье не дезинфицируется. Я уже дал команду товарищу Ровдану разобраться с начальником снабжения Дорстроя, а также прорабом и парторгом. Боюсь, не пришлось бы заняться ими товарищу Малкину, потому что здесь просматривается не просто бездеятельность и бездушие, а, скорее всего, вполне осознанное вредительство.

— Об этом говорил и Осокин в своей тронной речи, — снова не удержался от комментария начальник милиции. — Тот, кто сменит Гутмана, будет говорить то же самое.

— А куда милиция смотрит? — пошутил Малкин.

— Милиция под райкомом и прокурором. Попробуй сунься без спросу, так огреют…

— То-то, я смотрю, ты вроде как контуженный. Что ж молчал до сих пор?

— Конечно, не все так плохо, — продолжал размышлять вслух Гутман. — Бурно разворачивается строительство новых здравниц: центрального санатория РККА, Курупровских, Наркомзема, НКВД, ГУИТУ и других. Реализуются, правда, не лучшие проекты. ГУИТУ, например, умудрилось построить даже санаторию, издали похожую на тюремное здание.

В зале хихикнули. Малкин вспыхнул, но сказал спокойно, с приглушенной угрозой:

— А вы не смотрите издали. Осокин тоже смотрел на все издали, вот и досмотрелся.

В зале зааплодировали. Гутман стушевался.

— Я, Иван Павлович, совершенно не имел в виду вас обидеть, — сказал он тоном сожаления. — Я знаю, что вы к этому делу совершенно не причастны. Тем более что здравницы НКВД вполне отвечают современным требованиям. Извините, если я невнятно выразился и ненароком вас обидел.

В зале зашептались.

— Мы ждем от вас не извинений, а дела. Настоящей большевистской работы, а не болтовни, каковой мы достаточно наслушались и до вас, — произнес Малкин наставительно и ему снова зааплодировали.

Гутман униженно кивнул в знак согласия и торопливо заговорил о задачах, которые предстояло решить парторганизации города в ближайший период.

В перерыве Гутман нашел Малкина, стоявшего в окружении делегатов конференции от партийной организации горотдела НКВД.

— Иван Павлович, — заговорил он смущенно, глядя на Малкина снизу вверх. — Еще раз прошу вас извинить меня за недоразумение. Совершенно искренне уверяю вас, что сказанное в адрес ГУИТУ совершенно к вам не относится.

— Да ладно вам, Гутман, чего вы суетитесь? — Малкин откровенно брезгливо взглянул в его растерянные, но, как показалось, неискренние глаза. — Это даже хорошо, что, оторвавшись ненароком от заготовленного текста доклада, вы сказали так, как думаете. — Отвернувшись от Гутмана, он заговорил с коллегами так, словно не было радом повинного человека. Потоптавшись, тот незаметно ретировался.

После прений и принятия резолюции по докладу началось выдвижение кандидатур в руководящие органы горкома партии. К удивлению Малкина, его фамилии в списке, предложенном одним из членов президиума конференции, не оказалось. Он чуть не задохнулся от обиды. Нервное напряжение было так высоко, что он почувствовал, как подкатывает тошнота. Под мышками взмокрело, лоб покрыли крупные капли пота. Дальше все проходило как во сне. Избрание в состав пленума его не удовлетворило. В сложившейся ситуации он разглядел заранее продуманную акцию, которую воспринял как оскорбительный вызов с далеко идущими последствиями.

— Ну, что ж, — прошептал он мстительно, — я в борьбе не новичок.

13

Малкина разбудили чуть свет. Звонил Абакумов.

— Что стряслось, Николай, почему не спишь?

— Не до сна, Иван Павлович. Заратиди… — Абакумов замялся.

— Что Заратиди? — взвился Малкин, словно ему наступили на любимую мозоль. — Не тяни кота за хвост, говори!

— Удавился, Иван Павлович.

— Удавился или забили?

— Удавился, это точно, я проверял.

— Его успели допросить?

— Допрашивали. Ничего не показал, закатил истерику, требовал прокурора.

— Физмеры применяли?

— Да. Безрезультатно. Только обозлился пуще прежнего.

— Плохо применяли. Применять надо так, чтобы на злость и прочую блажь сил не хватало. Актируйте. Надзирателя под арест на пять суток. К десяти вызови ко мне Лебедь. Официально.

— Я распоряжусь. Кстати, о Лебедь… — Абакумов снова замялся. — Столько неприятностей…

— Говори!

— Заратиди ее старая связь… Любовная. Перетащил в «Бочаров ручей», обещал жениться. К тому, собственно, дело и шло. Но неделю назад поймал ее с каким-то хмырем и решительно порвал.

— И она… в отместку?

— Да. Решила отомстить и сочинила донос. Я так думаю.

— Ловко. Ну, что ж… Ты звонишь из дому?

— Я в горотделе.

— Тогда дай команду притащить ее немедленно. Я с нее, падлы, три шкуры сдеру и отправлю в преисподнюю.

Галину Лебедь не нашли ни дома, ни на работе. В общежитии, как выяснилось, она в эту ночь не появлялась.

— Смылась? — осипшим от волнения голосом выдавил из себя Малкин.

— Не исключено, — не глядя на него, ответил Абакумов. — Боюсь, как бы мы не влипли с ней в историю.

— Думаешь, эмиссар?

— А почему нет? Ловка. И потом, если оттуда — то в «Бочаровом ручье» ей самое место.

— Да нет, — усомнился Малкин. — Тут ты себе противоречишь. Скорей всего Заратиди перетащил ее поближе к себе для контроля и с ходу поймал. Шлюха — она всегда шлюха. Ей хоть золотого мужа, а ее, стерву, все на сторону тянет. Ладно, найдем — расскажет, кто она и откуда, и зачем появилась в «Бочаровом ручье».

14

«Виржиния» была обнаружена около полудня в зарослях тиса на юго-восточном склоне Большого Ахуна. Лежала на спине неестественно откинув голову назад и набок, в трех метрах от узкой овражной тропки, что мелкими уступами сползала к морю. Руки в ссадинах и царапинах покоились над головой, правая нога, откинутая в сторону и согнутая в колене под острым углом, упиралась в коленный сустав вытянутой левой, словно приготовилась девка выполнить сложный пируэт, да так и застыла, погруженная в небытие… На шее синели множественные ссадины и кровоподтеки. Было очевидно, что задушена в спешке руками.

— Следов борьбы на месте происшествия не обнаружено, — докладывал следователь, производивший осмотр. — По тропке словно зубры протопали, все разбито, никаких следов, пригодных для идентификации, не осталось.

— Значит, задушена в другом месте?

— По всему видно, что сюда ее принесли мертвой.

— Найти убийц — дело твоей чести. Погибшая работала сестрой-хозяйкой на даче Ворошилова. Допускаю, что ее убили как свидетеля заговора. Возможно как двурушницу. От того, как быстро развернешься, будет зависеть твое продвижение по службе, — пообещал Малкин. — Помощники нужны?

— Я, товарищ майор, подготовлю план оперативно-следственных мероприятий и, если вы разрешаете, через час доложу вам свои предложения.

— Хорошо. Можешь идти.

В дверях следователь столкнулся с Абакумовым и отпрянул в сторону. По выражению лица заместителя Малкин понял, что пришел он с добрыми вестями.

— Садись, Николай. Давно не видел тебя сияющим. Да, пожалуй, вообще не видел таким.

— Есть информация, что «Виржинию» засекли в горотделе накануне ареста Заратиди.

— Чему ж ты радуешься? Что я нарушил конспирацию и загубил агента?

— Иван Павлович! — Абакумов с укором взглянул на Малкина. — Ну зачем вы так? Я поручил установить связи Заратиди и, думаю, к вечеру преступление будет раскрыто.

— Спасибо, — смягчился Малкин, — молодец. Вот таким ты мне нравишься. А на ворчанье мое не обижайся. Побарахтаешься с мое в этой клоаке — озвереешь, как я. Всех, кого удастся установить, арестовать сегодня же. Возьмете — растолкайте по камерам, чтоб не общались и не сговаривались. Всех пропустите через внутрикамерную разработку — сил жалеть не надо. Меры при допросах применяйте самые жесткие, пока не поползут по швам. Ну вот. Теперь вопрос другого плана… — Малкин помолчал. — Да! — сказал резко. — Как видишь, в «Бочаровом ручье» образовалась вакансия. Нужна сестра-хозяйка. Нормальная женщина, приятная во всех отношениях, не из тех липучих, что рвутся к сотрудничеству, а… ну в общем нормальная, но с перспективой на вербовку. Подумай, посоветуйся. Договорились?

— Договорились.

— Ну, пока. — Малкин с чувством пожал руку Абакумову и тот вышел из кабинета странно взволнованный. Ему вдруг почудилось, что человек этот, обладающий огромной властью, очень одинок, хотя постоянно окружен людьми. Может, и груб потому, и жесток, и придирчив, а может, потому и одинок, что обладает этими нечеловеческими качествами.

Вечером из УНКВД поступила телетайпограмма, которой Малкину предписывалось прибыть с докладом о готовности личного состава отдела к работе в особый курортный период. Сделав необходимые распоряжения, Малкин предупредил жену об отъезде, прихватил с собой на всякий случай статотчетность, характеризующую оперативную обстановку в городе, и отправился на вокзал. До отправления поезда оставалось несколько минут.

Предстоящий доклад Малкина нисколько не волновал. Обстановку он знал неплохо, потому что во все дела вникал лично. Каверзных вопросов не боялся, знал, что сумеет ответить достойно. Знал и то, что последует за этим: руководители УНКВД и отраслевых служб выслушают его с умными лицами, обменяются мнениями, не похвалят, для острастки выскажут ряд «серьезных» замечаний, дадут несколько стандартных рекомендаций, обязательных к исполнению, и отпустят с миром, предупредив, чтобы проявлял бдительность, остро реагировал, помнил о высоком доверии… Обо всем этом он знал, поэтому в пути отсыпался, либо предавался воспоминаниям. В памяти всплывали события, оставившие заметный след в его жизни, и он начинал их переосмысливать, переоценивать с высоты сегодняшнего его отношения к действительности.

Тридцать четвертый год лишил его ангела-хранителя в лице давнего друга и покровителя Евдокимова. По решению ЦК партии он направлен в Пятигорск секретарем Оргбюро ЦК ВКП(б) по Северо-Кавказскому краю, точнее, того, что от него осталось после выделения Азово-Черноморья. Малкин затосковал, но вовсе не потому, что боялся прийтись не ко двору новому руководству. Первым секретарем Азово-Черноморского края остался Шеболдаев, а его он знал много лет, не раз трудился с ним в одной упряжке в напряженные дни особого курортного периода, когда город наводнялся знатными московскими гостями. Не единожды в интимной обстановке тот покровительственно похлопывал его по плечу, искренне, как тогда казалось. Малкину, восхищаясь филигранной работой сочинских чекистов, обеспечивающих безопасность вождей. Но то всегда происходило с участием Евдокимова, умышленно подливавшего масла в огонь, чтобы при его ярком свете Шеболдаев мог лучше разглядеть и запомнить его подопечного. Запомнил ли? Не возгорится ли желанием заменить Малкина на этом важном чекистском посту более близким ему человеком? Вряд ли он захочет пакостить Евдокимову, гнал Малкин прочь сомнения и был безусловно прав: слишком многое связывало этих двух людей — яростного большевика и ярого чекиста. Не ясно только было, как судьба распорядится самим Шеболдаевым. После XVII съезда ВКП(б) в чекистской среде муссировались слухи о попытке старых и достаточно влиятельных большевиков, среди которых был и Шеболдаев, сместить с поста Генсека Сталина, заменив его Кировым. Говорили даже о том, что в последний момент Киров струсил и доложил о заговоре Сталину, который немедленно принял контрмеры и таким образом удержался у власти. Насколько верны были эти слухи, Малкин не знал и потому настороженно ждал, не закатится ли политическая звезда секретаря крайкома. Прошли месяцы после съезда, а Шеболдаев по-прежнему оставался в фаворе, возглавляя одну из крупнейших партийных организаций страны. Решение правительства о разделе Северо-Кавказского края на одноименный с центром в Пятигорске и Азово-Черноморский с центром в городе Ростове-на-Дону вызвало в стране массу кривотолков и опять их авторы возвращались мыслями к XVII съезду партии, расценивая расчленение края как месть Сталина Шеболдаеву за некорректное поведение во время выборов руководящих органов партии.

Малкин на этот счет придерживался официальной точки зрения, полагая, что «в условиях непрекращающейся классовой борьбы, активизации подрывной деятельности антисоветских элементов и преступных вылазок оппозиции приближение парторганов к массам» естественно и необходимо. Стало быть, решение правительства своевременно и закономерно. Конечно, жить в условиях политической неразберихи без крепкого покровителя сложновато, но, черт возьми! Чему-то он научился за время многолетней службы в органах госбезопасности! С тех пор, как пришел он добровольцем в Красную Армию и метался по фронтам гражданской войны, немало воды утекло — неужели не сможет наладить отношения с новым руководством? Тем более что новый аппарат УНКВД сформировался в основном из старых кадров, которые всегда относились к нему доброжелательно.

Томила неясность, связанная с убийством Кирова. Он терпеливо пережевывал информацию, которую в изобилии поставляла истеричная пресса, кое-что поступало из скупой чекистской «почты». Но чем больше ее накапливалось, тем острее становились мучившие вопросы, на которые ответов не было.

Ясно было одно: выстрел в Смольном — это прелюдия к массовому террору. Кто будет подвергнут репрессиям прежде всего? Враги Кирова или его друзья? Не те ли, кто пытался возвести его на трон на XVII съезде: месть за предательство — вполне естественно. О работниках госбезопасности, не сумевших уберечь крупного партийного и государственного деятеля, а возможно принявших непосредственное участие в его убийстве, и говорить нечего. Вряд ли кому из них удастся дожить до суда. Другое дело, ограничится ли следствие расправой только над ними или попытается «вскрыть» в органах госбезопасности «антисоветскую террористическую организацию». Соблазн, конечно, очень велик. Как бы там ни было, а даже Малкина не покидала уверенность, что стрелял не Николаев. Неважно, что он был схвачен на месте происшествия и сознался. Выстрел в затылок — это слишком чекистский прием.

Впрочем, как знать? Для объективных выводов нужно как минимум располагать данными, которые есть у следствия. А их нет. Значит придется брать на веру то, что выдаст Наркомвнудел своим подразделениям на местах.

«Если вспыхнет террор против органов НКВД, — размышлял Малкин, — то волна его обязательно докатится до Сочи. Здесь излюбленное место отдыха руководителей партии и правительства, — значит, в Сочи без террористов, замышляющих или подготавливающих покушение, никак нельзя. Значит, надо готовиться к любым превратностям судьбы и прежде всего усилить бдительность. С чего начинать? С упреждающего удара? Если так, то нанести его надо быть готовым по первому требованию текущего момента».

Поезд, притормаживая, подходил к перрону. Малкин не торопился к выходу. Он выжидал, когда схлынет толпа, чтобы спокойно, без суеты покинуть временное убежище. Такой миг настал. Покинув уютное купе, Малкин вежливо распрощался с услужливой проводницей и, пожелав ей счастливого пути, вышел на перрон. Обычная вокзальная сутолока не раздражала, и он не торопясь выбрался на привокзальную площадь.

— Парикмахера Долидзе знаешь? — спросил он долговязого таксиста, стоявшего у автомашины с распахнутыми настежь дверцами.

— Знаю.

— Вези к нему.

— Вы без вещей?

— Как видишь.

— Садитесь.

— У нас говорят — присаживайтесь.

Шофер не ответил. Вероятно, не понял намека. Сутуля узкую спину, он на мгновение застыл над баранкой. Затем задумчиво посмотрел на пассажира и запустил двигатель. Машина, шурша шинами по умытому булыжнику, развернулась на площади, юркнула в узкий переулок и вскоре оказалась на широкой центральной улице города. «Молчун. С таким не разговоришься»,— подумал Малкин о шофере и сразу потерял к нему интерес.

Долидзе встретил Малкина с распростертыми объятиями и, не придержи его Малкин, наверняка полез бы целоваться.

— Ка-аво я ви-ижу! — устремил он навстречу лоснящиеся глаза. — Да-авно не имел удовольствия… Присаживайтесь, дарагой. Будэм бритца?

— Как всегда.

— Эта мы пажалуста.

Наезжая время от времени в Ростов, Малкин брился только у Долидзе. Разговорчивый грузин работал стремительно, но за короткое время успевал поделиться всеми новостями, полученными, как он утверждал, из самых достоверных источников. Малкин знал, что это не треп: услугами Долидзе пользовалась половина сотрудников УНКВД, а среди них было немало таких, кого распирало от желания высказать сокровенное.

Начальник управления Люшков сидел в мягком кожаном кресле нахохлившись. Равнодушно выслушал доклад Малкина о прибытии, небрежно махнул рукой.

— Садись, майор. Доехал без приключений? — лицо его обрело деловую сухость. — Рассказывай, как живешь, с кем живешь, что творишь на своем побережье? — откинувшись на спинку кресла, он стал ощупывать Малкина тяжелым настороженным взглядом.

«Что это с ним, — удивился Малкин, — раньше такого барства за ним вроде бы не водилось?

Он коротко доложил обстановку в городе, проиллюстрировал статистическими выкладками ход массовой операции по изъятию контрреволюционного элемента. Мельком взглянул на Люшкова и удивился еще больше: полное отсутствие интереса, мешки под глазами, усталость.

— Ну, что ж ты замолчал? Говори, я слушаю.

— Доклад окончен.

— Да? Н-ну хорошо. По имеющимся данным, Сталин в текущем году намерен отдыхать в Сочи. Ты готов обеспечить безопасность товарища Сталина?

— Так точно, готов.

— Сотрудники управления, помогавшие тебе в мае в развертывании массовой операции, утверждают, что многие семьи репрессированных нацменов, проживающих вдоль трассы от Ривьеры до границы с Абхазией, не перекрыты агентурой и имеют реальную возможность совершения террористических актов. Что скажешь?

— Для меня это новость. Никто из них расстановку агентуры не проверял. Если бы у кого-то и появилось желание покопаться в оперативных делах, я бы этого не позволил без вашего на то письменного указания. Это первое.

— А второе произнеси на полтона ниже, — приглушенно выдавил из себя сидевший поодаль и невесть когда появившийся в кабинете помощник Люшкова Каган.

— Я отвечаю на вопрос начальника управления, товарищ Каган, — холодно парировал Малкин, окинув помощника неприязненным взглядом. — Генрих Самойлович! Я не понимаю претензий товарища Кагана!

— Выйди, — незлобиво, но твердо приказал Люшков помощнику. — Выйди и займись делом. Здесь, я надеюсь, разберусь без тебя.

Каган побагровел, злобно и многообещающе посмотрел на Малкина и, пробормотав: «извините», — послушно покинул кабинет.

— Ты не обращай внимания. Сказать откровенно, он мне и самому изрядно надоел. Распоясался. Придется привести его в норму, — Люшков помолчал. — Так-так, Иван Павлович! Значит, с первым все ясно. Что дальше?

— Уезжая в Сочи, руководитель группы поинтересовался, какие трудности я испытываю при проведении особых мероприятий. Я ответил, что все эти трудности местного значения, что сейчас мы заняты поисками путей их преодоления и что заострять внимание руководства УНКВД — на них не следует. В качестве примера я и привел ему проблему трассовой агентуры. Она действительно пока существует, но это моя проблема.

— В чем ее суть?

— Суть ее в том, что источник комплектования трассовой агентуры, если иметь в виду местных жителей, иссяк. Вдоль трассы проживают в основном семьи репрессированных, то есть фактически наши враги. Поэтому организовать наблюдение за ними достаточно сложно. Сейчас мы решили использовать для этих целей проверенных сезонных рабочих и особенно приезжий инженерно-технический персонал строек, которых мы, если честно, понуждаем покидать бараки и селиться на жительство в домах интересующего нас контингента. Греки пускают квартирантов охотно, болгары, поляки — с потугами, а вот к прибалтам подобраться почти невозможно. Но их не так много и я надеюсь обойтись своими силами. По крайней мере, сейчас они перекрыты надежно и о появлении в их домах посторонних мы получаем информацию своевременно.

— Все лучше, чем ничего. Ну а что там у вас с бальнеолечебницей? Мне доложили, что в ванный корпус можно свободно проникнуть по водостоку от сероводородного источника.

— Можно, но не свободно. Можно ночью, когда падает уровень воды. Но сам источник и водосток, а в особый период и весь ванный корпус находятся под нашим жестким контролем.

Малкин непроизвольно поднял глаза на Люшкова и мысли его мгновенно спутались. Было во взгляде Люшкова что-то гипнотизирующее, расслабляющее волю. Хотел оторваться от него и не смог, что-то мешало отвести глаза. Подержав Малкина в оцепенении, Люшков опустил веки и, расправив носовой платок, приложил ко лбу.

— Какая помощь нужна? Сил достаточно?

— С учетом прикомандированных — более чем… Арестованных содержать негде, — вспомнил Малкин. — В камерах теснота, духота. Люди не выдерживают. Почти через день обнаруживаются умершие. После операции по грекам я вынужден отдать для их размещения следственную комнату. И это при том, что следствие тоже задыхается от неудобств.

— Надо разумно планировать аресты.

— Списки-то составляем заранее.

— Корректируйте их в зависимости от загруженности камер. Сочи не взорвется, если вы кого-нибудь возьмете не сегодня, а, скажем, через неделю-другую.

— Находятся ретивые, берут внесписочных. Не бить же их по рукам. Тем более что иногда просто вынуждают обстоятельства.

— Значит, при составлении списков делайте поправку на ретивых. Чтобы регулировать загруженность ДПЗ большого ума, согласись, не надо. Возводить новые тюрьмы нам никто сейчас не позволит… Ну, сделай пристройку на несколько камер.

— За какие шиши?

— Ма-алкин! Ты меня удивляешь. Сочи — огромная стройка. Сколько у тебя там строительных организаций?

— Около пятидесяти. Больше, — уточнил торопливо.

— Ну вот. Все ворочают миллионами. А если с миру по нитке, голому что?

— Камера с видом на море, — мрачно сострил Малкин.

— Врешь! Несколько камер. — Люшков рассмеялся и лицо его стало удивительно добрым. — Обратись в горком; в горсовет. Да они, только пожелай, лично для тебя камеру отгрохают. Ладно. Думай. Как работает Абакумов? Он сильно возражал против назначения к тебе! Справляется?

— Работает неровно. Думаю, что сочинский объем для него велик.

— Заберу. У тебя есть кандидатура вместо него?

— Есть, — торопливо ответил Малкин, еще не зная, радоваться ему или огорчаться.

— Кто?

— Помощник начальника Армавирского оперсектора Кабаев.

— Ты хорошо его знаешь?

— В тридцать третьем я работал заместителем начальника Кубанского оперсектора ОГПУ, а он там же начальником экономотделения. Почти четыре года подряд приезжает ко мне в Сочи в особый период для оказания помощи. Смышленый оперативник, честный труженик, надежный человек. Оперативную обстановку в Сочи освоил, ориентируется намного лучше Абакумова.

— Подумаем, — Люшков сделал пометку в записной книжке. — Подумаем. Он сейчас у тебя?

— Да.

— Значит так, Малкин. В случае приезда Сталина в Сочи всю ответственность за его безопасность вне дачи бери на себя. Власик и прочая генеральская шпана, которая его окружает, это принеси-подай. Твоя задача — организовать надежную охрану на маршрутах следования, в местах посещения и в ванном корпусе. Понял? В ванном корпусе! И немедля займись трассовой агентурой. Почисти ее, еще раз проверь всех. Всегда помни про участь ленинградских чекистов, допустивших убийство Кирова… Вопросы?

— Нет. Мне нужно задержаться в Ростове на три-пять дней.

— Разрешаю. Что еще?

— Все.

— Ну, будь здоров.

— Разрешите идти?

— Иди.

Малкин щелкнул каблуками, вспомнил: так уходил от него Абакумов. Вспомнил и улыбнулся.

15

Возвратился Малкин домой неделю спустя. Алексей ждал его на вокзале. По пути домой Малкин заглянул в дежурную часть горотдела, поинтересовался оперативной обстановкой.

— За время вашего отсутствия, товарищ майор, никаких серьезных происшествий не зарегистрировано.

Удовлетворенный ответом, Малкин прошел к себе в кабинет.

На столе обнаружил записку Кабаева и телеграмму из Москвы на его имя.

«Иван Павлович! — писал Кабаев. — Как говорится, без меня меня женили (читай телеграмму). Не знаю, кто так ловко похлопотал за меня. Вроде со всеми жил дружно. Очень сожалею, что перевод в Хабаровск разрушил мои надежды поработать с тобой в Сочи. Но не думаю, что все потеряно. При желании ты сможешь вернуть меня в Азово-Черноморье. Считай, что это моя к тебе убедительная просьба. Привет семье и не поминай лихом».

Малкину стало не по себе. Нетрудно догадаться, чья злая воля распорядилась твоей судьбой, дружище.

Только после доклада он узнал от управленцев, что Люшков переведен на ДВК и сдает дела.

— Кагана забирает с собой, — радовались сотрудники.

«Так вот откуда равнодушие и злость», — подумал он тогда.

«Жид пархатый, — злился теперь, — тебе, оказывается, не доклад мой нужен был. Принюхивался, гожусь ли для тандема, а я цапнулся с Каганом, да еще и с Кабаевым поднесся. Проболтал друга… И ведь надул, как младенца, — заметался Малкин по кабинету, — ни слова об отъезде, конспиратор вонючий… С кем же он снюхался там? — Малкин взял телеграмму: подпись Фриновского. — А-а! Ну, тогда мы с тобой еще поборемся! Тогда я еще на коне! Фриновский не откажет. Как-никак, числит меня в друзьях».

Прокручивая в памяти разговор с Люшковым, Малкин силился понять, почему его, уже фактически бывшего начальника управления, так живо интересовало состояние охраны ванного корпуса, в котором Сталин любил просиживать часы? Почему Именно этого объекта? В Сочи немало более сложных для охраны мест, которые посещает Сталин, но ванный корпус бальнеолечебницы? Непонятно. Малкин считал его наиболее защищенным и, следовательно, безопасным в любом отношении — и вдруг такая озабоченность, такой интерес и, главное, осведомленность об инженерных сооружениях!

Ломая голову над тайной, не поддающейся разгадке, Малкин нервничал, стал придирчивым и крикливым, беспощадно карал подчиненных за малейшие провинности и наконец взялся лично инспектировать силы и средства, находящиеся в его распоряжении и задействованные на охрану Сталина и его окружения.

Результаты проверки привели в отчаяние. Оказалось, что коммерческая гостиница «Кавказская Ривьера», примыкавшая своими семью корпусами к группе дач СНК и числившаяся в службе госбезопасности как объект охранного обслуживания, агентурного прикрытия не имела. Только восемь осведомителей из необходимых сорока освещали оперативную обстановку на отрезке трассы от «Бочарова ручья» до санатория Мосгорздрава, а крутой поворот ее между санаториями Наркомзема и РККА, где правительственные машины замедляют ход при проезде выемки, вообще оставался без агентурного наблюдения.

Большая часть обслуживающего персонала дач особого назначения и бальнеолечебницы длительное время не проверялась, а имеющиеся компрматериалы на ряд служащих реализованы не были и на день проверки находились без движения.

Выяснилась и еще одна пренеприятнейшая деталь: райуполномоченные Хосты, Мацесты, Адлера были отозваны в Сочи для ведения следствия, а негласный состав отдела охраны использовался при производстве обысков, арестов и других следственных действий, что привело его к частичной расшифровке. Вскрыл Малкин и массу других недостатков, от которых голова шла кругом, и он никак не мог понять, пребывает он в реальном мире или видит все это в кошмарном сне.

Закончив проверку, Малкин созвал совещание оперативно-следственного состава. Говорил стоя, чем немало озадачил присутствующих. Бледное озлобленное лицо, тихий шипящий голос. Фразы короткие, отрывистые, как пистолетные выстрелы. Говорил недолго, изложил только суть, но как изложил! На устранение недостатков выделил неделю. Предупредил: если хоть одно из его указаний не будет выполнено — виновные пойдут под суд. Цену обещаниям Малкина знали все. Поэтому расходились с предчувствием неминуемой беды. Малкин обозвал их самоубийцами, они чувствовали себя смертниками.

Все ушли. Абакумова и Захарченко Малкин придержал.

— Не ожидал. Не ожидал увидеть такой бордель, — говорил он, вышагивая по кабинету. — И это плата за доверие, которое я вам оказывал, за уступки, на которые шел. То, что разрешал в порядке исключения — становилось правилом. Просили в помощь следствию одного райуполномоченного — взяли всех. Все держится на соплях. Полный развал! Захарченко! Хоть ты мне и друг, но запомни: на «тройку» пойдешь первым. Я тебе устрою по-дружески, вне очереди, как ты мне, так что давай, выкарабкивайся. Собери еще раз своих бездельников, подумайте сообща, как выйти из положения. И вообще, — распаляясь, засверкал глазами Малкин, — почему после совещаний вы оба уходите вместе со всеми? У вас что, не возникает вопросов? Нет предложений? Не хотите вместе подумать, пообсуждать, обменяться мнениями? Вы же руководители, черт бы вас побрал! До такой степени запустить оперативное хозяйство! Вы что, не понимаете, чем это пахнет?.. Впредь о наличии и расстановке сил и средств докладывать ежемесячно! В последний понедельник! Понятно? С готовыми предложениями. Вот так!

Малкин прошелся уже спокойней по кабинету, остановился и постоял у окна.

— Осведомителей, занятых охранными мероприятиями в тыловой части города, а их там более трех четвертей, сосредоточьте на объектах охранного обслуживания вдоль трассы. Засветившихся не задействуйте, подумайте, где их можно использовать без особого риска. В беседе с Люшковым я отказался от помощи, но теперь Люшкова нет, беседа не протоколировалась, значит, не грешно будет попросить десятка два-три секретных сотрудников из других горрайотделов, пока не ликвидируем некомплект своих собственных. Просчитайте, сколько нужно, чтобы закрыть все объекты посещения. Особое внимание уделите сезонным рабочим и вербованным, проживающим в бараках в Мацестинском ущелье. Проведите чистку среди шоферского состава автотранспортного управления города: за последнее время там скопилось, вероятно, немало контрреволюционного элемента. От руководителей организаций, своевременно не представивших информацию на вновь прибывших, потребуйте объяснения, независимо от того, являются ли они членами Пленума ГК или Бюро ГК. Пора уже для острастки пропустить пару-другую через «тройку», ожирели сволочи, мышей не ловят. Определите сроки очередного изъятия. В списки на аресты включайте только тех, на кого есть крепкая компра, чтобы быстро их обработать и взять новую партию. Для нас очень важно сегодня дать высокий количественный показатель, чтобы в случае чего можно было показать, что мы без дела не сидели. Надо спешить. Люшков предупредил, что в этом году Сталин отдыхает у нас. — Малкин хотел еще что-то сказать, но вдруг запнулся, выпучил глаза и замер на мгновение, глядя в никуда, затем остервенело ткнул себя пальцем в висок: — Черт побери! Дошло! Дошло наконец! Ах иуда! Нет, каков мерзавец! Получил информацию о возможном покушении на Сталина и ничего не сказал. Только намекнул, подонок: обратите, мол, внимание на ванный корпус. Сейчас же, сейчас же доложу Ежову. Это ж преступление! Смылся на ДВК и теперь его ничто не колышет.

— Иван Павлович! — не выдержал Захарченко. — Что там произошло?

— Люшков. Предупредил, что Сталин отдыхает у нас. Затем стал детально расспрашивать о том, возможно ли проникнуть в ванный корпус бальнеолечебницы по водостоку от сероводородного источника. Поинтересовался состоянием охраны и приказал мне всю ответственность за безопасность Сталина в Сочи взять на себя, не надеясь на Власика, и всякое прочее… Я ломал голову, а ответ вот он, на поверхности. Сейчас же позвоню Ежову.

— Не вызвать бы огонь на себя, — высказал опасение Абакумов. — Пришлют комиссию, а у нас прорыв…

Малкин оборотил лицо к говорившему и тому показалось, что он вот-вот заплачет.

— Ты прав, Николай. Тут действительно надо подумать.

— Они готовятся? Ну и пусть, — бодро произнес Абакумов. — Они придут — мы их встретим. Красивое будет дело!

— А ты, кажется, входишь во вкус, — рассмеялся Малкин. — А я тебя чуть Люшкову на ДВК не отдал, — соврал он, не моргнув, глазом. — Ладно. Будет совсем хорошо, если мы их выявим заранее. Выявим, будем держать под контролем, а в самый интересный момент возьмем, а? Ищи, Абакумов, и готовь дырку на кителе для ордена.

— Был бы орден, а дырку сделать нетрудно, — повеселел Абакумов. — В случившемся есть, конечно, и моя вина, но за полтора месяца вникнуть во все тонкости, согласитесь, Иван Павлович, дело сложное. Будем выправлять положение.

— Не замыкайся только в себе, больше спрашивай, не стесняйся учиться у подчиненных. По крупинке от каждого — тебе опыт. Да! Кого рекомендуешь вместо Лебедь?

— Кандидатура есть. Даже несколько.

— Ну, тогда самую перспективную пришли ко мне завтра после обеда. Кто это будет?

— Думаю, Оксана Филлипчук.

— Спецпроверку провели?

— Да. Полтора года работала в санатории РККА под контролем наших. Семьи нет. Вдова.

— Что с мужем?

— Бывший летун. Разбился.

— Понятно. А как на передок? Небось рабоче-крестьянские красные молодцы развратили основательно?

— Были две связи. Старший начсостав. Мужички добропорядочные, ныне здравствуют, компроматом не располагаем.

— Ну, хорошо. Не влипнуть бы как с Лебедь.

— Не влипнем. Я ж говорю, была под контролем.

— Ладно. Оба свободны.

На следующий день Абакумов позвонил в условленное время:

— Пришла Филлипчук.

— Направь ее ко мне.

— Материалы проверки будете смотреть?

— Ты ж смотрел?

— Смотрел.

— Я тебе верю. Пусть заходит.

Прошли минуты. Дверь в кабинет приоткрылась без стука. В образовавшемся проеме появилась девичья головка в светлых кудряшках. Смешливая, жизнерадостная мордашка с вызывающе вздернутым носиком.

«Мила», — отметил Малкин, делая вид, что не замечает посетительницу.

— Иван Павлович! — позвала она мягким певучим голосом. Малкин поднял голову. — Я Оксана Филлипчук. Здравствуйте. Мне сказали, что вы приглашали, — сказала и замерла в ожидании, прижавшись щекой к косяку двери.

— Правильно сказали, Оксана Филлипчук. Проходи, садись, погутарим.

Дверь открылась настежь, и в кабинет вошла улыбающаяся юная особа в изящной полосатой блузке с дразнящим вырезом на груди и в пышной юбке на широком поясе-корсете, плотно облегающем талию. И блузка, и юбка, и точеные ножки придавали ей стройность и легкость необыкновенные.

Следуя к столу, за которым сидел Малкин, Оксана быстрым взглядом окинула кабинет и, убедившись, что они одни, решительно через стол протянула Малкину руку:

— Здравствуйте, Иван Павлович, — произнесла тоном человека, если уж не равного по положению, то знающего себе цену.

Неожиданно для себя Малкин вскочил с кресла и торопливо сжал ее упругую руку холеными ладонями.

— Здравствуй, Оксана! А я уж забеспокоился: нет и нет, думаю, не случилось ли чего…

— Нет-нет, я точна. Явилась минута в минуту, как было условлено, только… Меня ведь приглашал Николай Александрович.

— Располагайся, — засуетился Малкин, изображая радушного хозяина. — Можно там, — он показал глазами на мягкие стулья, стоявшие вдоль стены, — можно здесь, — Малкин положил ладонь на спинку кресла у приставного стола.

— А можно на этом диване? — приняла Оксана игру хозяина кабинета и, не дожидаясь ответа, осторожно расправив юбку, присела на самый краешек.

— Можно, можно, — осклабился Малкин, раздумывая, занять ли ему место рядом с этим чудом природы или остаться в своем насиженном кресле. «Не дури», — приказал он себе, чувствуя, что в нем просыпается мужик, и решил официальную часть беседы провести в соответствующей тональности.

Он тщательно расспросил Оксану о ее близких, родственниках, друзьях и знакомых, об обстоятельствах гибели мужа, о сослуживцах, повадках отдыхающих. Поинтересовался, поддерживает ли она связь с теми, с кем близко сводила ее вдовья судьба за все время работы в санатории РККА. Оксана отвечала коротко и, как показалось Малкину, искренне. Их беседа превратилась в своего рода исповедь молодой женщины, красивой, но не очень грешной, жаждущей честной мужской ласки. Увлекшись, Малкин незаметно для себя перебрался на диван. Близость Оксаны разжигала в нем дикое томление и решимость послать все к чертовой матери, прекратить дурацкие расспросы и…

— Ты, вероятно, слышала о трагической гибели сестры-хозяйки с «Бочарова ручья»?

— Да, разговоров вокруг этого много. Убийцу поймали?

— Поймали — не поймали, какая разница, — уклончиво ответил Малкин. — Главное — погибла женщина в расцвете лет. Прекрасная работница… А возмездие… оно придет. Но это я так, в порядке сочувствия, так сказать. Образовалась вакансия. «Бочаров ручей» — дача правительственная, объект, особо важный, поэтому кадры туда подбираем мы.

— Это сложный процесс?

— Очень сложный. И ответственность… Это не какой-то задрипанный санаторишко РККА, где сбрасывают жирок офицеришки, разъевшиеся на солдатских харчах. Это дача товарища Ворошилова, поэтому в обслуге ее могут работать лишь наши люди.

— Другими словами, Иван Павлович, вы предлагаете моей скромной персоне занять вакантную должность?

Малкин рассмеялся.

— Молодец, Оксана! С тобой не соскучишься. Да. Мне рекомендовали тебя и, скажу откровенно, я очарован. Мне нравятся твои искренность, проницательность, четкость мышления и… вся ты, как женщина… невероятно нравишься. Беседуем полчаса, а такое ощущение, будто знаю тебя всю жизнь.

— Родство душ? — лукаво предположила Оксана.

— Да, да, вероятно, — у Малкина кружилась голова. — Так ты согласна?

Оксана посмотрела на него затуманенным взором и утвердительно кивнула головой так, будто речь шла не о работе, а о чем-то ином, глубоко интимном.

— Одна деталь, — рука Малкина жарко легла на обнаженное колено Оксаны, — у тебя будут четкие функциональные обязанности, но кое-что ты будешь делать сверх того. — Оксана разрумянилась и часто задышала открытым ртом. — Периодически будешь докладывать мне обо всем, что доведется увидеть или услышать даже от самого Ворошилова, — Малкин уже не слышал себя. — Текущий момент требует.

— Иван Павлович! — Оксана схватила руку Малкина, дрожавшую на ее колене, и крепко стиснула, вздрогнув всем телом. — Иван Павлович, — прошептала она, качнув головкой, — я не против текущего момента и… вообще я не против…

…Расставаясь, они загадочно улыбались, довольные друг другом так, словно никогда в жизни не испытывали радости выше этой. Как только за Оксаной закрылась дверь, на Малкина вдруг навалилась усталость. В руках и ногах появилась дрожь, которую невозможно было унять, сердце заныло, в висках забухало, подкатила тошнота. Он достал из тумбочки флакон с нашатырем, вдохнул неистово, обжигая слизистую, и, вздрагивая от резких ударов в затылке, растер виски и прилег на диван. Захотелось спать и он непроизвольно закрыл глаза.

С трудом поднял отяжелевшие веки и сквозь сумрак увидел склоненное над ним лицо Оксаны.

— Мне душно, — пожаловался он слезливо, облизывая пересохшие губы. — Нечем дышать.

— Поднимайся, я отведу тебя к себе. У меня тебе будет хорошо.

— Так нельзя. Вокруг люди.

— Уже полночь, нас никто не увидит.

— В груди горит, словно залили свинцом.

— Пойдем и тебе станет лучше.

Малкин неуверенно, поднимается, Оксана помогает ему и увлекает за собой. Он идет, тяжело переставляя ноги, превозмогая боль в груди и спине. Где-то на задворках сознания блуждает сомнение, правильно ли он поступает, может, лучше полежать, не двигаясь, но в следующее мгновение мысли путаются и рвутся. Он силится понять, что с ним происходит, и не может: в голове пустота и боль.

— Оксана! Я не могу больше идти! Остановись!

Оксана оборачивается к нему и вдруг, как в кино, сменяется кадр и он видит себя в грязном загородном кабаке. Ор пьяных сотрапезников; похотливо-призывные взгляды затасканных особей; странное желание близости… Опутанный паутиной душный чулан с прелым тряпьем и немытыми бочками; податливое тело Оксаны и вместо пронзительной сладкой истомы — отторжение, брезгливость и подкатывающая к горлу тошнота. Кругом идет голова. Сердце немеет и нечем дышать. Хотя бы один глоток стекающей с гор прохлады. Все. Надо бежать, бежать немедленно, потом будет поздно. Откуда-то взялись силы. Ударом ноги он срывает с петель полуистлевшую дверь чулана, вбегает в зал, где на полу, за столом, на скамейках в самых непотребных позах застыли сотрапезники, и через раскрытое настежь окно выбрасывается наружу. На четвереньках пробирается через заросли чертополоха и, ощутив под ладонями мягкость росной травы, останавливается, ложится на спину и расслабляется. Боль проходит, он успокаивается и закрывает глаза. «Бред какой-то, — думает он, — чертовщина. Надо идти». По овражному устью, скользя и падая, спускается к морю. Стоя на мокрой гальке, пытается вспомнить, зачем он здесь, на этом незнакомом берегу в столь неурочный час. Хочется склониться к воде, зачерпнуть пригоршней, плеснуть в лицо. Что-то жесткое и холодное упирается в затылок. Он хочет взглянуть, что там сзади.

— Не оборачиваться, — командует некто крикливым фальцетом. — Руки на шею! Пальцы сомкнуть! Налево к скале — по-ошел!

Малкин повинуется командам и покорно идет в указанном направлении, обходя валуны, во множестве разбросанные в узком пляжном пространстве. Шуршит расползающаяся под ногами галька, пахнет водорослями и разложившимся моллюском. Подташнивает и снова кружится голова, но муть проходит и мысли возвращаются в строй.

— Стоять! Лицом ко мне!

Малкин не торопясь выполняет команду. Перед ним, выставив вперед руку с револьвером, стоит долговязый, узкогрудый мужичонка с крупной лобастой головой на тонкой морщинистой шее. Что-то давнее и очень знакомое угадывается в его остром вздрагивающем подбородке, тонких, словно распятых, бескровных губах, лишь наполовину прикрывающих желто-коричневый бурелом зубов.

— Не узнаешь? — на лице незнакомца застывает злобный оскал. — Не уз-на-ешь, — говорит он с сожалением и лицо его темнеет.

— Вспомнил! Вспомнил! — обрадовался Малкин. — Это сон! Это сон, и ты мне нисколько не страшен! И тебя я вспомнил: вон сколько на тебе особых примет! И моя метка есть! Я ж тебя, Совков, еще в двадцатом прикончил. Неужели забыл?

— Прикончил, — соглашается Совков. — Вот из этого револьвера пульнул в меня. Теперь настал мой черед.

— Дурак! Во сне не убивают!

— Но во сне, Малкин, умирают.

— А при чем здесь ты?

— При том, что я выстрелю и ты умрешь.

— Ты этого не сделаешь, Совков, не имеешь права, — сдрейфил Малкин. — Я тебя тогда по законам военного времени…

— А я тебя сейчас — по беззаконию тридцать седьмого.

— Не сможешь, — упирается Малкин. — Не сможешь потому, что тебя давно нет. Ты истлел… Змея! — кричит он, изображая на лице ужас, и тычет пальцем в скалу.

Совков резко поворачивается всем корпусом к скале и сразу оседает, сраженный мощным ударом по голове. Малкин брезгливо смотрит в покрытое испариной желтое щетинистое лицо Совкова, берет его за ноги и тащит к воде, но ненавистное тело вместе с истлевшей одеждой расползается, оставляя на гальке черные смердящие сгустки гнили. Снова подкатывает тошнота и Малкин бежит прочь, взмахивая руками, как крыльями…

Сменяется кадр, и Малкин видит себя у подъезда добротного особняка дачи НКВД № 4. Где-то здесь, наверху или внизу, — он не помнит — его квартира. Он устремляется в подъезд, к лестнице, но кто-то Невидимый хватает его за туловище и тащит обратно. Малкин яростно сопротивляется, судорожно цепляется за перила лестницы, но немеющие руки скользят и срываются. Малкин снова тянется к перилам и в ужасе останавливается: лестница медленно и беззвучно исчезает в черном провале. Оттуда пышет жаром, который обжигает легкие, и он задыхается. Та же невидимая сила толкает его вперед, в провал. Выбросив руки с растопыренными пальцами, Малкин упирается во что-то зыбкое и силится крикнуть, позвать на помощь, но голоса нет, только жалкие всхлипы. «Все, конец», — мелькнула мысль и в этот миг раздался треск, стены особняка содрогнулись, и справа от себя Малкин увидел пролом, ведущий в длинный коридор с тихим мерцающим светом. Он прыгает в него, рассчитывая на спасение, но свет гаснет, пролом исчезает, стены сдвигаются, и он снова начинает задыхаться. «Проснись! — приказывает он себе. — Проснись, или ты умрешь!» Страх смерти заставляет его открыть глаза… В кабинете светло и уютно. Он лежит на диване, на том самом, на котором сидел с Оксаной… Тишина и лишь рядом чье-то тяжелое дыхание. Малкин поворачивает голову — никого. Догадывается: это его дыхание. Он осторожно спустил ноги на пол, посидел, разминая пальцами грудь, затем, пошатываясь, пошел к столу, достал из тумбочки бутылку минеральной воды, откупорил и жадно выпил. Остатками смочил полотенце, помассировал им лицо, шею, виски…

Случилось, видно, не самое страшное, но сигнал слишком острый, чтобы им пренебречь. Он давно ощущал тяжесть в сердце и затяжные приступы головной боли, но отмахивался, думал — пройдет. Не прошло. Наоборот, усугубилось. Надо срочно менять образ жизни. Меньше пить, спать — сколько положено, избегать перегрузок. Взять, в конце концов, отпуск, съездить к родным на Рязанщину, к тихой безвестной речушке, где научился плавать, да заплыл, видно, слишком далеко. Впрочем… отпуск сейчас не дадут: впереди особый курортный период, для кого-то «бархатный сезон», и осточертевшие массовые операции по изъятию чуждых советской власти людей. Попробуй заикнись об отпуске — сочтут за дезертира и поминай тогда, как звали».

16

Массовые аресты, или, выражаясь официальным языком, — массовые операции, которые всегда, а сейчас особенно, заботили Малкина, были для личного состава городского отдела НКВД делом привычным и проведение их особого труда не составляло. Списки лиц, подлежащих аресту, готовились заранее, уточнялись и пополнялись походя. С УНКВД согласовывались формально, нередко после того, когда аресты уже были произведены. Главное было не кого арестовать, а сколько арестовать, поэтому конкретная фамилия значения не имела. Включались в эти списки все, против кого имелись хоть какие-то сведения о неблагонадежности. Поставлялись эти сведения из самых разных источников. Ими служили данные паспортных подразделений милиции — это для тех, кто подлежал аресту по национальным признакам, анонимные доносы, критические публикации в печати, приказы руководителей ведомств о наказании за различные производственные упущения, критические выступления стахановцев на собраниях и митингах, решения руководящих органов партийных организаций, данные органов госбезопасности других регионов страны, да мало ли откуда еще могла поступить информация о вражеских вылазках того или иного гражданина. Управляться с такой категорией арестованных было несложно: выпустил брак на производстве — вредитель; не выполнил в срок установленный объем работы — саботажник; рассказал острый анекдот, похвалил иностранную вещь, сострил по поводу «добровольно-принудительной» подписки на очередной государственный заем — провел антисоветскую пропаганду.

В начале года Малкин внедрил в деятельность отдела хорошо зарекомендовавший себя в Москве опыт альбомной системы арестов. Заключалась она в том, что жители города, в том числе и те, чье, время проживания в городе было ограничено, вписывались в специальный альбом, куда вносились сведения о их национальных, социальных и политических признаках. Получалось прекрасное подспорье при составлении списков на арест. Поступила, скажем, из НКВД команда провести операцию по грекам — в альбоме все они, как на ладони. Выбирай понравившиеся фамилии, включай в списки и действуй. Нужны бывшие белогвардейцы — пожалуйста, нужны бывшие кулаки — так вот они, голубчики, сколько угодно! Не важно, что бывшие и что в органах материалов об их преступной деятельности не имеется. Был бы человек, а статья для него в советском Уголовном кодексе найдется. Брали, как любил выражаться Николай Иванович Ежов, «на раскол». Следствие «нажимало» на арестованного и «выжимало» из него показания, которые потом ложились в основу обвинения, а следовательно, и приговора. Это в отношении тех, кому «счастливилось» пройти через суд. Судьбу большинства арестованных решали внесудебные органы — «двойки» и «тройки» — внебрачные детища ВКП(б) и НКВД. В день эти органы могли «пропустить» от семисот до девятисот человек.

Выжать нужные показания из арестованного не представляло труда. Достаточно было применить к нему меры физического воздействия. На этот счет имелось прямое указание наркома внутренних дел, согласованное с ЦК ВКП(б). «Следствие не должно вестись в лайковых перчатках», — поучал службу госбезопасности секретарь ЦК ВКП(б), он же председатель Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б), он же будущий народный комиссар внутренних дел Ежов, и рекомендовал не церемониться с подследственными.

В 1936 году, когда по настоянию Ежова, и, в соответствии с директивой НКВД СССР проводилась жесткая кампания по ликвидации так называемого троцкистско-зиновьевского контрреволюционного подполья, перед органами госбезопасности ставилась задача не только вскрытия контрреволюционных формирований, их организационных связей и изъятия актива, но и усиления репрессий против исключенных из партии в процессе чистки бывших троцкистов и зиновьевцев. Решить эти задачи законным путем, не прибегая к фальсификации и пыткам, без риска самому быть «пропущенным через мясорубку», было практически невозможно. Поэтому методы незаконного ведения следствия при поощрительном согласии Центра использовались широко и повсеместно. Начиная с 1937 года ЦК ВКП(б) «узаконил» применение мер физического воздействия к подследственным, установив, таким образом, беспредел органов госбезопасности и расчистив путь для массовых фабрикаций уголовных дел и осуждения невиновных.

Революционная законность, о которой так много говорили большевики, основанная на правосознании тех, кому власть имущие доверяли судилища, — это всегда беззаконие. Но когда над правосознанием низших слоев вершителей судеб довлеет еще и правосознание верхних, для которых репрессии — способ самовыражения, — правовая незащищенность от произвола каждого человека в отдельности становится полной.

Подразделения НКВД на местах быстро приспособились к «работе» с развязанными руками. Личный состав больше не утруждал себя кропотливой, творческой работой по выявлению и обезвреживанию действительно существующих враждебных группировок… Малкин видел, как разлагающе действовала на подчиненных легкость, с какой им удавалось выдавать «на гора» протоколы с признательными показаниями. Люди отвыкали думать, приобщались к лицемерию, бездушию и жестокости. Началась профессиональная деградация личного состава.

Что он мог противопоставить этому? Ничего, кроме казенных требований об «усилении, «активизации», «выкорчевывании», «ликвидации» и т. п. Морально он не был готов, чтобы ради истины отдать себя на заклание, он разлагался вместе со всеми и сам нередко крепко грешил против нее. Он был пловцом, способным плыть только, по течению, загребая то вправо, то влево, но только тогда, когда того требовала обстановка.

Общие планы массовых операций рождались в недрах народного комиссариата внутренних дел страны, а массовость их определялась в зависимости от потребностей ГУЛАГа. Он стоял во главе великих строек коммунизма, поставлял стране дешевые лес и уголь, поворачивал вспять реки, строил моря и каналы, разрушал дворцы, возводил мрачные бараки для строителей светлого будущего и обещал построить солнечные города для будущих поколений советских людей, походя опутывая шестую часть суши планеты Земля колючей проволокой и отделяя ее от мира «железным занавесом», чтобы никто не мешал строительству социализма в одной отдельно взятой стране. Страна поставляла ГУЛАГу бесплатную рабочую силу, набивая ею концлагеря, разбросанные по всей огромной территории, а он безжалостно перемалывал и пожирал эту силу и требовал: еще! еще! Разнарядки НКВД на «изъятие», пройдя ряд корректировок в промежуточных звеньях, лишь в самом низу приобретали осязаемый характер, воплощаясь в фамилии, списки, уголовные дела, решения внесудебных органов и эшелоны зэков, идущие нескончаемым потоком в места, обозначенные на карте ГУЛАГа. Наполнялись эти эшелоны бывшими офицерами царской армии, бывшими белогвардейцами, репатриантами и беглыми кулаками, попами и сектантами, троцкистами, национал-уклонистами, исключенцами, лишенцами, крестьянами, рабочими и прочими людишками, которых в годы гражданской междоусобицы швыряла судьба из огня да в полымя.

В 1937 году акции по изъятию чуждого элемента отличались от предыдущих тем, что проводились под ор всеобщего одобрения «исторических решений» февральско-мартовского Пленума ЦК ВКП(б), давших мощный толчок новому витку невиданно массовых репрессий. Их повсеместному развертыванию предшествовала яростная мозговая атака истинных большевиков на доблестных строителей светлого будущего. Кинохроника, радио, пресса обрушивали на их неокрепшее сознание жуткую информацию о непрекращающихся фактах саботажа, шпионажа, умышленных взрывов и поджогов, отравлений, заражений, истреблений, покушений…

Огромной силы общественный резонанс вызвали аресты Бухарина и Рыкова, которые обвинялись в подготовке «дворцового переворота, поощрении и сокрытии террористических групп, готовивших покушения на товарищей Сталина, Молотова, Кагановича, Ворошилова, естественно — Ежова, в подготовке насильственного изменения государственного строя. Ужас охватывал «товарищей» от леденящей сердце информации и этот ужас заставлял их сбиваться в толпы и яриться, требуя смерти для тех, перед кем вчера еще преклонялись. Но сквозь вопли перепуганных соотечественников прорывался уверенный и непоколебимый голос отца народов, и всем вдруг становилось ясно, что не так страшен черт, как его малюют. «Нынешние вредители и диверсанты, каким бы флагом они ни маскировались, троцкистским или бухаринским, давно уже перестали быть политическим течением в рабочем движении «и превратились в беспринципную и безыдейную банду профессиональных вредителей, диверсантов, шпионов и убийц», — успокаивал вождь, а коль так, то по барину, как говорят, говядина, по говядине вилка: «Этих господ придется громить и корчевать беспощадно как врагов рабочего класса и как изменников нашей Родины», Гениально, просто и недвусмысленно: громить — это в самый раз для толпы. «Громить!» — подхватывает блудливая пресса; «Выкорчевать остатки еще не разоблаченных врагов народа!»; «Нанести их контрреволюционным замыслам сокрушительный удар, разгромить их осиные гнезда!» — заголовки ее передовиц.

«Громить!» — вторит Генеральному секретарю Председатель Совета Народных Комиссаров. Кого громить? В первую очередь неустойчивых коммунистов, исключенных из партии во время чистки ее рядов, потому что «их вчерашние колебания перешли уже в акты вредительства, диверсий и шпионажа по сговору с фашистами и в их угоду», — подводит идеологическую и правовую базу товарищ Молотов.

Чтобы врага разгромить, уничтожить, его надо как минимум выявить, разоблачить. Каким образом? Очень просто! Достаточно внять призыву товарища Ежова, позвонить ему по собственной инициативе по телефону и сказать: «Товарищ Ежов, что-то мне подозрителен такой-то человек, что-то там неблагополучно, займитесь этим человеком». И все. Сигнал будет принят, остальное — дело техники. Это на уровне наркомата. Что касается периферии, то там еще проще: можно даже вскользь упомянуть фамилию неприятного вам человека в критическом выступлении где угодно — ее услышат, запомнят, включат в списки. Остальное — как в Центре. Был бы, как любили говаривать опытные чекисты, человек, а дело пришьется. И были звонки, и были выступления, и шились дела. И были письма-доносы. Много, в инстанции разных уровней. Писали доброжелатели на соседей, родственников и друзей, а сами прислушивались по ночам к гулким шагам на лестничной клетке, к сумасшедшему лаю собак и скрипу калиток в соседских подворьях. «Не за мной ли? Кажется, нет. Слава богу — пронесло». А днем обессиленные от страха и бессонницы доброжелатели, в свободное от стахановской работы время шли на митинги, слушали звенящие ненавистью призывы партийных пропагандистов и агитаторов, ударников и беспартийных большевиков, озвучивавших чужие ядовитые мысли, и вместе с массой-толпой орали в исступлении, требуя смерти, смерти, смерти! И казалось, не было у строителей светлого будущего иных забот, кроме как разоблачать, выкорчевывать, уничтожать.

В клубах, кинотеатрах, избах-читальнях крутили свежую кинохронику. Шуршали кинопроекторы, прокручивая киноленты, сменялись на экранах говорящие черно-белые изображения, зрителям внушалось: враги вокруг нас! Мы окружены врагами! Будьте бдительны!

Кадры кинохроники: огромная площадь, запруженная людьми, импровизированная трибуна. Один за другим на нее восходят ораторы. Резко жестикулируя, формируют общественное мнение. Выступает беспартийный большевик:

— Наша коммунистическая партия — всеми любимая, и наш великий вождь Иосиф Виссарионович Сталин, всеми любимый и ведущий нас от победы к победе… — короткая пауза и вдруг яростный взрыв, — не позволим отдать наших завоеваний!

Буря аплодисментов.

На трибуне грузин. Низкий лоб, густые сросшиеся на переносице брови, выпученные глаза:

— Троцкистской трижды проклятой банде может быть лишь один приговор — расстрел!

Грузина сменяет женщина с хмурым, изможденным, нервным лицом:

— Они пытались отнять у рабочего класса всего мира самое ценное, самое дорогое — нашего любимого, родного товарища Сталина. Никакой пощады врагам! Расстрелять всех до одного, как бешеных собак!

Ее одержимость вызывает у кинозрителей взрыв одобрения. Кто-то вскакивает с места, загораживая собой луч кинопроектора и, демонстрируя любовь и преданность вождю всех времен и народов, кричит, вздыбив руки под низкий потолок: «Да здравствует товарищ Сталин! Ур-ра-а-а!» Разношерстная публика, объединенная то ли страхом, то ли ненавистью, то ли великой любовью к великому человеку, в едином страстном порыве подхватывает боевой клич русского воинства и орет его троекратно, нервно и разноголосо. Выполнив свой гражданский долг, публика снова впивается глазами в мелькающий киноэкран, дрожа, сопереживая, злобствуя, восторгаясь и негодуя.

17

Просматривая донесения разведки о настроениях людей — участников пропагандистских мероприятий, направленных на развенчание бывшего любимца партии, а ныне арестованного Бухарина, Малкин невольно сравнил нынешнее состояние общества с массовым психозом, охватившим страну после убийства Кирова. Тогда, как и сейчас, тон задавали агитпроповцы. Выхваченные из уютных кабинетов горкома стихией необузданных человеческих страстей, они увлекали за собой волнующиеся толпы, стремясь придать им, по возможности, организованный характер и, взбираясь на импровизированные трибуны, штабеля досок, дров, кучи мусора — любое возвышение, позволяющее подняться над толпой и завладеть ее вниманием, грозно вещали о коварных вражеских замыслах и кровавых вылазках «белогвардейских пигмеев», зиновьевцев и троцкистов, о состоявшемся их объединении для совместной террористической деятельности против вождей партии и народа, захвата власти и реставрации капитализма. Взбудораженный народ верил каждому их слову, и когда начались массовые аресты «двурушников», активно поддержал линию партии на физическое истребление ее оппонентов.

Опираясь на эту поддержку, партия незамедлительно наделила карательные органы дополнительными властными полномочиями, расширив их до беспредела, и развязала в стране террор, ни с чем не сравнимый ни по своей необузданности, ни по жестокости.

В ряду нормативных документов, принятых советской властью в этот период и оставивших несмываемый кровавый след в людской памяти, особое место заняло Постановление ЦИК СНК Союза ССР от 1 декабря 1934 года об ускоренном и упрощенном порядке рассмотрения уголовных дел о контрреволюционных преступлениях, принятое по инициативе самого человечного человека — Иосифа Сталина. По своей циничности оно не имело равных. Следственным властям предписывалось вести дела обвиняемых в подготовке или совершении террористических актов ускоренным порядком. Судебным органам запрещалось задерживать исполнением приговоры о высшей мере наказания — расстреле в отношении осужденных, направивших ходатайство о помиловании, поскольку Президиум ЦИК СССР счел возможным снять с себя обязанности по рассмотрению подобных ходатайств. При этом органам Наркомвнудела вменялось в обязанность приводить в исполнение подобные приговоры немедленно по их вынесении.

Опьяненному кровью Ягоде показалось, что этих мер для действенной войны с собственным народом недостаточно, и он внес свою лепту в развязывание террора — издал приказ, в соответствии с которым в НКВД-УНКВД республик краев и областей были организованы «тройки» НКВД. Они уравнивались правами с Особым совещанием при НКВД СССР и получали право принимать решения о ссылке, высылке и заключении в лагеря сроком до пяти лет. Опасность срыва поставки ГУЛАГу дармовой рабочей силы миновала. Одновременно был приближен час расплаты для тех, кто по чьей-то злой воле оказался в застенках Наркомвнудела.

Закрытое письмо ЦК об уроках событий, связанных со злодейским убийством Кирова, адресованное всем организациям партии, давало четкую установку на подавление инакомыслия внутри нее методом государственного принуждения. ЦК исходил из того, что двурушник в партии есть не только ее обманщик. Он вместе с тем есть разведчик враждебных сил, их вредитель, их провокатор. Подрывая основы и мощь партии, он одновременно подрывает основы и мощь государства. Значит, в отношении него нельзя ограничиваться лишь исключением из партии. Его надо арестовать и изолировать, чтобы лишить возможности пакостить государству пролетарской диктатуры.

Завинчивание гаек было продолжено последующими решениями ЦК о проверке и обмене партдокументов. Эти мероприятия, проводившиеся с мая по октябрь 1935 года, явились фактическим продолжением чистки партийных рядов от «примазавшихся и чуждых элементов», стартовавшей в 1933 году. Беззаконие в партии встречало противодействие ее здоровых сил. Об этом докладывали доброжелатели в своих письмах-доносах, искажая факты, сгущая краски.

Малкин получал таких писем великое множество. Чувствуя, что захлебывается, он стал отбирать себе лишь ту информацию, которая касалась Гутмана и его окружения. Он ненавидел этого человека всеми фибрами души чем дальше — тем сильнее, и ненависть эту растил и холил с той самой минуты, когда с ужасом осознал, как позорно его «прокатили» на отчетно-выборной партконференции. Его начальника горотдела НКВД — не просто не избрали в состав Бюро городского комитета партии: никому в голову не пришло выдвинуть его кандидатуру в списки для тайного голосования. В этом он увидел козни Гутмана и поклялся расправиться с ним при первой же возможности. Он не очень распространялся о своих намерениях, но злопыхатели видели натянутость в их отношениях и усердно снабжали Малкина информацией, негативно, характеризующей деятельность Бюро и Первого секретаря горкома.

«Товарищ начальник государственной безопасности! — обращается к нему с письмом неизвестный товарищ. — Не могу молчать, когда вижу, как наглеют наши лютые враги — троцкисты и зиновьевцы, предавшие дело рабочего класса и вступившие на путь террора, диверсий и шпионажа. Пользуясь преступным благодушием новоявленных и, я бы сказал, — самозваных «вождей», сочинских коммунистов Гутмана, Белоусова и Феклисенко, они творят свои подлые дела, открыто пропагандируя троцкистские бредни. Чего, например, стоят «перлы» присных Гутмана и Феклисенко, которых они выпускают в народ для проведения так называемой политмассовой работы? Недавно известный вам пропагандист начальной школы строительства ВЦСПС на недоуменный вопрос слушателя о том, что же это такое — теория стихийности в рабочем движении, ответил откровенной глупостью: «Теория стихийности — это значит сначала стихия, а потом теория». Это же запудривание мозгов и разложение сознания!»

«А ведь ты дурак, братец, — Малкин разочарованно выпятил нижнюю губу и передернул плечами. — Правильно человек ответил, куда ни кинь: стихия — это все-таки практика, а теория — результат обобщения практического опыта масс. Разве не так? Не понимаю, чем он недоволен!»

«Какой вывод должен сделать слушатель из такого ответа? — задается вопросом безвестный автор. — Такой же, какой сделал я: стихия — это главное, это все, значит, никакой сознательной революционной борьбы не требуется, а коли так, то партии пролетариата здесь делать нечего. Улавливаете, с чьего голоса поет этот горе-пропагандист? Он поет с голоса пресловутых «экономистов» — агентов буржуазии в рабочем движении. Значит, и сам он недобитый оппортунист, прикрывающийся партийным билетом, агент 2-го Интернационала, вонючая тля, преклоняющаяся перед стихийностью и отрицающая потребность в придании стихийной борьбе рабочего класса сознательного характера. И этого матерого оппортуниста Гутман и Феклисенко выпускают в народ. Зачем? Чтобы вконец запутать слушателя? Я уверен, что так могут поступать только враги».

«Круто повернул, — усмехнулся Малкин, — хотя логично и для формулы обвинения вполне годится. С определенным нажимом, конечно. С другой стороны, если быть объективным, такой ответ пропагандиста наверняка продиктован желанием говорить проще, без философских премудростей».

Размышляя так, Малкин вспомнил, как на втором пленуме Кубокружкома докладчик чуть не на пальцах растолковывал участникам пленума закон отрицания отрицания. Трудный для восприятия закон он сумел на простом и всем понятном примере довести до дознания так, что и сегодня, по прошествии стольких лет, в памяти бугрится каждое его слово.

— Предположим, — говорил докладчик, мягко улыбаясь, — мы выступаем с лозунгом: полное выполнение плана хлебозаготовок. Как на это реагирует кулак, который не хочет отдать рабочему хлеб? Он отрицает наш лозунг тем, что говорит: «Хлеба нема!» Тогда мы берем его в тюрьму, производим усиленную индивидуальную обработку, то есть делаем то, что вам известно и привычно в практическом выполнении хлебозаготовок, и производим, таким образом, закон отрицания отрицания. То есть мы отрицаем его отрицание нашего лозунга и получаем искомый результат: полностью выполняем установленный план хлебозаготовок».

Закон отрицания отрицания Малкин постоянно использовал в своей чекистской практике: отрицает, скажем, арестованный свою принадлежность к вражеской организации — в силу вступает закон отрицания отрицания. После усиленной индивидуальной обработки арестованный уже ничего не отрицает и готов в деталях рассказать следствию, как он убил товарища… ну, например, Ворошилова, расчленил его труп и бросил в реку. «Где он сейчас, этот мудрый человек? — задумывается Малкин. — Жив ли? Прошел слух, что в тридцать четвертом его репрессировали за сползание к правому уклону — восстал против перегибов. Жаль, если действительно восстал и если действительно репрессировали».

«Обществовед гороно, — продолжает Малкин читать письмо ученого анонима, — выступая в шестом классе городской школы № 3, заявил, что НЭП должен остаться и при социализме… Когда часть учащихся стала оспаривать его тезис, обществовед поставил этот вопрос на голосование. Но, товарищ Малкин! Это же издевательство над советской демократией! При чем здесь голосование? Я уж не говорю об умышленном грубом искажении отношения партии к НЭПу.

Разве допустимо сейчас, когда идет жестокий чемпионат всемирной классовой борьбы, когда гидра контрреволюции поднимает хвост, а мухи оппозиции, облепив становой хребет ВКП(б), стремятся своим мерзким видом отвратить от партии трудящийся класс, разве можно сейчас подпускать к нему — классу — всякую бездарь? Разве может, например, начальник санатория РККА оставаться начальником после его выступления на партактиве, которое он закончил стихами пролетарского поэта Маяковского, умышленно исказив их смысл: «Кто там шагает левой? Правой, правой, правой!» Это же пропаганда правого уклона! Но Гутман и его главный агитпроп Феклисенко этого «не замечают». Значит, они враги!

Товарищ Малкин! Предлагаю выступить против этой политической шпаны единым фронтом. Взметнем ярость масс на большевистскую высоту и сметем с лица земли троцкистскую нечисть! Сколько ж можно ей, то липкой, то скользкой, путаться у нас под ногами? Я всегда с вами. С большевистским приветом — В.К.П.»

Закончив читать, Малкин брезгливо поморщился, но письмо не выбросил, положил в папку.

Еще письмо. Тоже аноним? Нет, это свой человек — сексот из горкома. «2 января с.г., — сообщал сексот, — на Бюро ГК с участием Гутмана, Белоусова, Метелева, Феклисенко и др. подведены итоги первого дня бескарточной торговли хлебом. В принятом постановлении недостатки отмечены в завуалированной форме и выпячено удовлетворение проведенной работой. Некоторых завмагов даже решено премировать. А между тем в Хосте, например, в продажу был направлен сырой хлеб, что вызвало массу нареканий со стороны покупателей. Были перебои с поступлением белого хлеба.

Во многих магазинах из-за нерасторопности продавцов создавались очереди. Отдельные продавцы пришли на работу с опозданием, а некоторые в нетрезвом состоянии. Впечатление такое, что кто-то преднамеренно пакостил, чтобы отравить людям праздник, и это ему удалось. Бюро освободило нарушителей от должностей. Прокурору города Ровдану дана команда привлечь их к уголовной ответственности. Вроде бы меры приняты. Но это все мелочи по сравнению с тем, какой моральный урон нанесен людям. Тем более что Ровдан прямо на Бюро заявил, что привлекать виновных к уголовной ответственности нельзя. Знаете, что ответил на это Гутман? Он ответил: «Делай, как положено по закону, а мы в решение все же запишем, чтобы успокоить общественное мнение». По всему видно, что главным закоперщиком в срыве важного политического мероприятия является Гутман».

Многочисленные корреспонденты-добровольцы в буквальном смысле слова заваливали Малкина сообщениями о вылазках недобитых реставраторов капитализма. Писали о том, что библиотеки города засорены политически вредными книгами, популяризирующими контрреволюционера Зиновьева и извращающими историю ВКП(б), Октября и так далее. Писали об опошлении на ряде предприятий идеи социалистического соревнования путем создания каких-то бюрократических «штабов ударничества», о контрреволюционных вылазках на сочинских участках железной дороги, ведущих к повреждению, а нередко и уничтожению подвижного состава, о крупном вредительстве в животноводстве, проведенном группой ветеринарных врачей и, наконец, о незаконном расходовании государственных средств на создание бытовых условий пролетарскому писателю Николаю Островскому.

«Мне стало известно, — писал анонимный автор, — что Бюро горкома незаконным решением от 19 апреля 1935 года обязало партгруппу горсовета построить для Островского летнюю веранду, прикрепить его к столовой партактива и к закрытому распределителю; отнести за счет средств города оплату квартиры, в которой он живет, телефона, электричества и других коммунальных услуг. Этим же решением горком обязался отправить летом на два месяца в пионерские лагеря пионерку Соколову, находящуюся на иждивении Островского, и премировать его патефоном за ударную работу на литературном фронте. Все это было бы хорошо, если бы не преследовало грязную цель скомпрометировать пролетарского писателя перед всем советским народом и перед всем миром, очернить и разрушить созданный им образ молодого бескорыстного борца за народное счастье. Каждому ясно: чтобы дать столько одному Островскому, надо десять раз по столько отнять у других, потому что «благотворители» под шумок обязательно украдут, или, точнее, «облагодетельствуют» себя. Как же это будет сочетаться с образом честного и мужественного революционера нашей эпохи и каким примером послужит для молодежи? Не потянется ли молодежь, влюбленная в Колю Островского и его бессмертного Павку Корчагина, к спецпайкам, спецстоловым, к закрытым распределителям, к безбедной жизни за счет общества? Уверен, что потянется, потому что дурной пример заразителен.

Исходя из изложенного, я рассматриваю решение горкома ВКП(б) как диверсию против мужественного, несгибаемого человека, как стремление опошлить его имя и свести на нет воспитательную роль романа «Как закалялась сталь». И уже за одно это Гутмана и всю компанию, которую он притащил из Таганрога и Ростова-на-Дону, нужно уничтожить как лютых врагов советской власти и советской молодежи.

Я изложил вам, товарищ Малкин, конкретные факты, но письмо не подписываю. Я знаю, как беспощадно расправляется Гутман с теми, кто критикует его, невзирая на лица. Я знаю немало исключенных из партии, изгнанных, не без вашей, правда, помощи, из Сочи, уволенных с работы, переданных на растерзание НКВД. Поднимите списки этих людей, разберитесь с каждым — и вы увидите грязное троцкистское мурло Гутмана-врага. Если вы истинный борец с врагами партии и народа — вы примете необходимые меры и наведете порядок».

При первом беглом прочтении письмо произвело на Малкина благоприятное впечатление. Он положил его перед собой, намереваясь изучить более тщательно, как только раскидает накопившиеся дела, но разочарование пришло прежде, чем успел это сделать.

Вечером, как обычно, к нему заглянул секретарь парткома, чтобы обменяться впечатлениями о прожитом дне. Малкин, занятый разговором по телефону, подвинул ему письмо, показал глазами: «Читай!» Аболин прочел и отложил в сторону. «Ну, что?» — глазами спросил Малкин, заметивший, как помрачнело лицо секретаря. Тот пренебрежительно скривил губы и махнул рукой. Удивленный Малкин резко оборвал разговор по телефону и положил трубку.

— Что? — спросил хмуро.

— Чушь собачья.

— Яснее можешь?

— Двуликий Янус. Двурушник, Живет по принципу: и нашим, и вашим.

— Ты считаешь, что его оценка ошибочна?

— В части, касающейся Гутмана, да и в целом Бюро, все верно. И в отношении зажима самокритики, и расправ с неугодными. Только для нас это не ново. На этот счет мы располагаем достаточной информацией, остановка за крайкомом.

— Чего ж ты крутишь носом, словно тебе нашатырь дали понюхать.

— Мне не нравится его отношение к Островскому.

— Нормально относится. — Малкин нашел нужный абзац. — Вот, например: «Я рассматриваю решение горкома ВКП(б) как диверсию против мужественного, несгибаемого человека, как стремление опошлить его имя и свести на нет воспитательную роль романа «Как закалялась сталь».

— Это слова-оборотни, слова-двурушники, как сам автор. Говорит «люблю», а понимать надо — «ненавижу!» Пишет «оградите!», а грязным нутром своим орет: «Обратите внимание на Островского! Он лицемерит! Кричит о равенстве, братстве, а сам прилип к партийной кормушке, объедает народ!»

— Ты не прав, — слабо сопротивлялся Малкин. Размышления Аболина подействовали на него разлагающе. — Нет, ты не прав.

— Возьмите абзацем выше того, что вы читали. Вот отсюда: «Каждому ясно…»

— Ну-ну, читай.

— «Каждому ясно: чтобы дать столько одному Островскому, надо десять раз по столько отнять у других… Как же это будет сочетаться с образом честного и мужественного революционера нашей эпохи и каким примером послужит для молодежи? Не потянется ли молодежь, влюбленная в Колю Островского и его бессмертного Павку Корчагина, к спецпайкам, спецстоловым, к закрытым распределителям, к безбедной жизни за счет общества? Уверен, что потянется, потому что дурной пример заразителен».

— А в самом деле, как будет сочетаться?

— Нормально будет сочетаться. Городская казна не обеднеет, если окажет помощь человеку, который во имя идеи потерял все, кроме совести. Тем более что он своим каторжным трудом, которым, опять же, занимается по совести, а не по принуждению, приносит обществу значительно больше, чем от него получает.

— Вероятно, ты прав, — окончательно разоружился Малкин. — Я прочел письмо бегло и, естественно, не успел его тщательно осмыслить. Уверен, что пришел бы к такому же заключению. Но это что касается Островского. Что касается Гутмана, то попытку скомпрометировать Николая я ему в вину все же поставлю.

— При определенных обстоятельствах это будет справедливо.

— Ладно. Хорошо, что ты зашел. Я бы и сам разобрался, но, как говорят, гуртом легко и батьку бить.

— Я думаю, Иван Павлович, вам Николая надо навестить. Вы давно у него были?

— Пожалуй — с год.

— Вот видите, пора. У него, наверное, немало скопилось информации для нас. Раньше он активно способствовал выявлению врагов. Может, возьмется написать о нашей службе. Фактуры мы ему дадим сколько угодно, особенно, если захочет написать на местном материале.

— Да, я зайду, — пообещал Малкин. — Тем более что есть повод поздравлю с орденом.

18

Визит к Островскому запомнился. Он состоялся вскоре после выступления писателя по радио на собрании партактива города. Появился у него Малкин, как всегда, неожиданно.

— Здорово, Николай! — сказал бодро и так, будто расстались с ним только вчера.

— Здравствуй, Иван. Рад тебя видеть. Присаживайся.

— Как жизнь?

— Бьет ключом.

— По темечку?

— Да. Все чаще и сильнее.

— Крепись. Мне сказали, что ты сильно болел. Решил проведать.

— Жизнь, Иван, избрала меня полигоном для своих испытаний. Отныне моя новая профессия — беспрерывно терять что-нибудь физически.

— Слушал твое выступление на партактиве. Молодец. Но кое в чем — с тобой не согласен.

Невидящие глаза Островского уставились на Малкина. Губы, недавно растянутые в доброжелательной улыбке, плотно сжались.

— Например?

— Ты утверждаешь, что в период борьбы и трудностей всегда найдутся люди с мелкой заячьей душонкой, неспособные к борьбе, что они бестолково путаются под ногами, мешая наступлению, и потому-де их нужно отметать в сторону.

— В чем я не прав?

— В том, что проявляешь излишнюю враждебность к слабым. Не каждому дано, как нам с тобой, стоять на острие борьбы. Поэтому к слабым нужно быть снисходительней. Не отметать, а увлекать за собой, переделывать, обращать в свою веру.

Говорил Малкин менторским тоном, проповедуя правила, которых сам никогда не придерживался.

— Другое дело, когда они умышленно путаются под ногами, чтобы тормозить движение. Тут я с тобой на все сто согласен. Это враги, которых надо уничтожать. А те, что жмутся на обочине, — наши. Разве твоя книга не для них? По-моему, им прежде всего нужен Островский с его героическим Павкой Корчагиным и огромная армия политпропа…

— Значит, ты предлагаешь всех трусов и паникеров, сброшенных революцией в помойную яму истории, вытаскивать за шкирку, слизывать с них мерзость и усаживать за общий стол?

— Среди них много чудных земледельцев, строителей, инженеров — людей мирных профессий. Пусть делают то, что, умеют. Социализм только штыком не построить.

— Ты рассуждаешь, Иван, как недобитая контра! — высокий выпуклый лоб Островского покрылся влажным бисером, худое лицо еще более заострилось. — Если силами агитпропа так легко переделать заблудших, то зачем ты каждый день таскаешь их в свою каталажку?

— Я, Коля, таскаю и уничтожаю агентов классового врага. Трусов и паникеров оставляю вам — инженерам человеческих душ: перековывайте их сознание, делайте из них героев трудовых буден. За это вашего брата ценит партия и создает вам условия для плодотворной работы, Кстати, тебя недавно слушали на Бюро… Ты доволен принятым решением?

— Мне пообещали помочь архивными материалами к моей новой книге. Организуют много встреч с прекрасными людьми — участниками тех событий. Недостает только здоровья… Здоровье предает, будь оно трижды проклято… Жаль, что ни горком, ни горсовет, ни, тем более, товарищ Малкин вернуть его мне не могут.

Малкину стало жаль Николая и он решил повернуть беседу в мирное русло.

— Читал в «Курортной газете» отрывки из твоего нового романа. Он, кажется, обещает быть лучше первого?

— «КЗС» — проба пера. К тому же одиннадцать редакторов, которые приложили к нему руку, изрядно его попортили. «Рожденные бурей» — политический роман. Ему сейчас отдаю душу и весь опыт, что приобрел при написании «КЗС». Но пишется трудней.

— Почему? — удивился Малкин.

— Нужна глубокая и правильная разработка, а для этого очень важно иметь архивные документы эпохи гражданской войны. Где их брать? Надо ехать в Москву.

— Могу рекомендовать живых людей. В санаториях НКВД и СНК отдыхает немало тех, кто прошел через пламя Украины и Польши. У каждого наверняка сохранились такие материалы, каких ни в одном архиве не сыщешь.

— За это я был бы тебе очень благодарен.

— Было бы неплохо, если бы ты написал книгу о чекистах.

— До конца года закончу первую часть «Рожденных бурей». Затем по просьбе Детгиза засяду за «Детство Павки Корчагина» — буду писать его параллельно с «Рожденными бурей». А дальше… Врачи убеждены, что я скоро уйду в «бессрочный отпуск». Возможно. Только пять лет назад они говорили то же самое, а я… Я ведь упрямый, как любой истинный хохол: прожил эти пять и собираюсь держаться еще не менее трех.

— Да, хохлячьего они в тебе не разглядели…

— Не учли качества материала. Это бывает.

— Ладно, Николай. Рад был увидеть тебя в относительном здравии, — Малкин положил ладонь на худую жилистую руку Островского. — В тебе еще столько энергии, что наверняка еще осилишь книгу о чекистах. Это мое тебе боевое задание, Николай. В «бессрочный отпуск» не пойдешь, пока не выполнишь его. Не пущу.

Островский засмеялся:

— Значит, проживу еще долго.

— Проживешь, проживешь! Если не будешь хандрить. Говорят, что иногда психуешь?

— Враки все это. Я не из тех безумцев, что уходят из жизни по собственной воле. Впрочем… да… психую, когда мне бьют окна в отместку за то, что продолжаю борьбу… Или когда поселяют на верхний этаж пьянчуг, которые резвятся ночи напролет.

— Телефон у тебя есть. Звони. На эту шпану мы быстро найдем управу. Да. А зашел я к тебе, дорогой Николай, чтобы поздравить с наградой Родины. Рад за тебя. Вполне заслуженная награда и я тебе по-доброму завидую.

— Спасибо, Ваня. Это очень дорогая награда. Я счастлив.

Распрощались. Уходил Малкин от Островского с тяжелыми чувствами. «Откуда черпает человек силы для борьбы? Неужели горение продлевает жизнь? Тогда почему меня так напористо жмет усталость?»

19

Начатая в 1933 году чистка партийных рядов от «примазавшихся и чуждых элементов» не дала желаемых результатов. На местах по-прежнему царил хаос в учете коммунистов. Партийные и учетные документы хранились небрежно, нередко терялись. Приемом в партию и выдачей партбилетов занимались в основном люди второстепенные и часто безответственные, чем, по мнению ЦК, пользовались враги самых разных мастей. Вступая в партию, они делали все для того, чтобы взорвать ее изнутри, деморализовать и уничтожить. Учитывая ситуацию, ЦК «предложил» партийным организациям провести тщательную проверку партийных документов и навести, таким образом, крепкий «большевистский порядок» в «собственном партийном доме».

Снова наполнились трепетом сердца коммунистов, имеющих кроме строптивого характера еще и собственное мнение по многим вопросам государственного и партийного строительства, не вполне совпадающее с официальной линией ЦК либо местных партийных руководителей. Многие из них во время великой чистки были изгнаны из партии, затем, благодаря все той же строптивости, при вмешательстве вышестоящих инстанций, восстановлены в ее рядах.

Гутман взялся за дело со свойственным ему ура-энтузиазмом. Получив соответствующее указание крайкома, он без промедления созвал внеочередное бюро. С присущей ему напористостью, «протолкнул» без обсуждения разработанный им план мероприятий, предложил к утверждению группу членов бюро, которым предстояло «провернуть» эту работу и, не встретив сопротивления по первым двум вопросам, предложил сократить установленный срок проверки почти вдвое. Никто из членов бюро не представлял себе объем предстоящей работы и, уповая на недавно прошедшую «чистку», дружно поддержали инициативу первого секретаря.

Машина заработала. Завертелись жернова, безжалостно перемалывающие человеческие судьбы. Выявленные недостатки фиксировались в актах по проверке партдокументов. Многие записи содержали формулировки судебного приговора, не подлежащего обжалованию и приводящегося в исполнение немедленно.

«Энский Иосиф Эдуардович, партбилет №… До разбора контрольного дела по обвинению в протаскивании антипартийных взглядов партбилет задержать. Поручить НКВД проверить личность Энского. До разбора дела на партсобрание не допускать».

«Акустиков Петр Семенович, партбилет №…

Запросить Ростовский ГК ВКП(б), кому выдавался в 1927 году партбилет №…

Предложить Акустикову дать письменное объяснение по срыву фотокарточки. Представить документы, подтверждающие личность и принадлежность ему партдокумента.

Партбилет задержать».

«Черновол Владимир Алексеевич, партбилет №…

Правильность даваемых о себе сведений вызывает сомнения. Есть сведения, что Черновол проводил среди подчиненных контрреволюционную троцкистскую пропаганду. Во время чистки в Сочи в 1933 году был исключен из рядов ВКП(б) за сокрытие службы у белых, но райкомиссией восстановлен на основании фиктивного документа о якобы проводимой им работе в большевистском подполье. Фактически в это время служил у белых.

Из рядов партии исключить. Поручить органам НКВД арестовать».

Мутным потоком текли к Малкину доносы. Он сортировал их по тематике, раскладывал по папкам, обобщал, анализировал, выжидал момент для нанесения решающего удара. Не будучи членом бюро, редко присутствовал на его заседаниях, хотя приглашения получал регулярно. Считал для себя унизительным обсуждать вопросы без права решающего голоса, поэтому всегда находил повод для уклонения от явки. Однако интерес к принятым решениям проявлял живейший и уже через несколько часов после заседания имел полную информацию об их содержании.

В конце октября агент «Кучерявый» передал Малкину копию докладной записки об итогах проверки партдокументов, направленной Гутманом в краевой — комитет ВКП(б). Читая записку, Малкин дивился изворотливости первого секретаря горкома, его поразительной способности извлекать пользу даже из своих собственных ошибок и просчетов. «Скользкий тип», — брезгливо морщился Малкин и тут же ловил себя на мысли, что завидует обладателю такого бесценного дара.

Давая в записке общую оценку проделанной работе, Гутман самокритично заявил, что в результате некоторых упущений с его стороны подготовка к проверке партийных документов прошла в спешке, а сама проверка носила скорее характер технической сверки, нежели важнейшего политического мероприятия, призванного наладить порядок в учете коммунистов, в оформлении и хранении партийных Документов. Такое признание, по мнению Гутмана, должно было лечь умиротворяющим бальзамом на гордыню краевого партийного руководства, снять настороженность и разрушить стереотип недоверчивого отношения крайкома к периферии. Умолчав о том, что спешка была вызвана произвольным сокращением установленного срока проверки, преследовавшим цель в случае удачи блеснуть организаторскими способностями, он как бы между прочим посетовал на жесткие временные рамки, в которых пришлось работать, и затем подробнейшим образом изложил все положительное, что было сделано и что предполагалось сделать, навязав мысль о том, что хоть работа, несмотря на трудности, прошла на высоком уровне, он ее окончательными результатами недоволен. Полагая, что ему удалось отвести от себя удар, или хотя бы смягчить его до минимума, Гутман воздал должное ЦК и сталинскому крайкому, под чутким руководством которых он своевременно увидел свои ошибки, и перешел к настоящей большевистской работе, «Постановление ЦК ВКП(б) о выполнении указаний закрытого письма ЦК от 13.05.1935 в парторганизациях западной и других областей («Правда» за 21.06.35 г.), заставило нас задуматься над результатами нашей работы и подвергнуть резкой самокритике то, что нами сделано. Бюро горкома приняло решение провести вторичную проверку, которая была поручена лично секретарю горкома ВКП(б) товарищу Гутману и его заместителю Белоусову. Именно они, проявив большевистскую принципиальность, вскрыли грубые ошибки первой проверки и восстановили справедливость».

— Ка-акой наглец! — возмутился Малкин и, сорвав трубку с аппарата прямой связи, вызвал к себе начальника СПО. — Посмотри, какой арап! — закричал он, когда тот появился в дверях. — Какая наглость! Сам наглец, видел наглецов, но такого, честное слово, не встречал!

— Вы о докладной Гутмана? — догадался начальник СПО. — Я в курсе. Искусный лицемер, ничего не скажешь.

— И ни слова о том, как заваривал эту кашу, как, ускоряя проверку, пропускал по сотне коммунистов в день, как рыскал в поисках изгнанных из партии за различные проступки, чтобы включить их в списки как исключенных при проверке партдокументов…

— И как распорядился сжечь партархив, — подлил масла в огонь начальник секретно-политического отдела. — Три тысячи сто двадцать семь дел с компрматериалами на троцкистов и других врагов партии.

— Ну, не все же три тысячи — враги.

— Нет! Я имею в виду — в том числе.

— Вот тебе папка — здесь все о нем. Отложи дела и подготовь подробнейшее донесение в крайком…

— Может, управимся сами? Спустят на тормозах.

— Нет, это их кадры, пусть управляются с ними сами. Здесь же не один Гутман. Все ключевые посты в городе в руках его ставленников. И в крае крепкие позиции, и в Союзе. Вон, как задружил с Метелевым да Ксенофонтовым! А приедет кто отдохнуть из ЦК — на руках носит. Сам. Никого к ним не подпускает.

— Заводит дружбу!

— Вот именно… Пусть займутся сами, а мы им крепко поможем. Для надежности копию донесения отошлем в НКВД.

Недели через две, после полуночи Малкину на квартиру позвонил начальник УНКВД.

— Ты какого по счету первого секретаря меняешь в Сочи? — спросил он строго после того, как обменялись приветствиями и двумя-тремя ничего не значащими фразами.

— Пока ни одного.

— Ну, как же? А Осокин?

— Его убрали без меня.

— Без тебя, но с твоей подачи?

— В пределах того, чем располагал, я руку приложил.

— Ну вот, а говоришь — без тебя. Я ж помню, как ты ему дули крутил… Что с Гутманом? Не вяжется?

— Он полностью игнорирует меня как начальника горотдела НКВД и жесточайшим образом подавляет всякую инициативу. Вообще отношение к органам у него более чем подозрительное.

— Например?

— Любое наше мероприятие подвергает сомнению, не разобравшись, встречает в штыки. Препятствует арестам членов ВКП (б) — явных троцкистов: целый список таких имеется. В то же время заваливает нас материалами на тех, кто ему лично несимпатичен, кто противоборствует с ним по принципиальным вопросам. Требует арестов.

— Тоже список имеется?

— Так точно!

— Все, что содержится в твоем донесении, — правда?

— Высшей пробы. От подтверждающих материалов сейф уже вздулся.

— Смотри, чтобы не шарахнул! — Рудь засмеялся, а Малкин обиделся. — Хорошо, разберемся. Теперь о главном: бюро крайкома поручило нам внести мотивированные предложения о немедленном выселении из Сочи всех бывших коммунистов, исключенных из партии в ходе проверки партдокументов. Как ты на это смотришь?

— Положительно. Однако прежде по многим надо провести дополнительную проверку. Я говорил, почему. Я за то, чтобы вообще исключенных из партии изгонять из Сочи как чуждый нам элемент. Озлобленные люди — от них всего можно ожидать. Было бы хорошо ограничить, а то и вовсе запретить въезд коммунистов в Сочи самотеком. Приезжают, уезжают — превратили парторганизацию города в проходной двор. Масса троцкистов… Не курорт, а осиное гнездо.

— Ты ставишь сложный вопрос, хотя я тебя понимаю. Может, придать Сочи статус режимного города?

— Это было бы очень правильно. Потоком «прибыл-убыл» надо управлять, и очень четко.

— Я пришлю тебе специалистов, пусть покумекают. А ты им помоги. Н-ну, ладно. А в отношении Гутмана внесем предложение.

— Спасибо, — обрадовался Малкин. — Но тут не только он. С ним кодло из Таганрога, Ростова-на-Дону… Весь Сочи в их руках. Я уже решения горкома достаю негласным путем.

— Почему негласным? — удивился начальник УНКВД. — Ты разве не член горкома?

— Нет, — у Малкина от обиды дрогнул голос и сперло дыхание.

— По-нят-но. Но ты не расстраивайся. Всему свое время.

— Возможны перемены?

— Думаю, что они не за горами. Кстати, у тебя под руками нет данных о результатах проверки партдокументов?

— Есть копия докладной Гутмана в крайком.

— Как оно там в цифрах?

— А вот: всего исключено девяносто два члена ВКП(б). Из них…

— Погоди, я буду записывать. Диктуй!

— Всего исключено девяносто два. Из них: пролезших в партию обманным путем — двадцать восемь; шпионов-диверсантов — два; троцкистов — пять; дезертиров — пятнадцать…

— Дезертиры — это кто?

— Это те, что в ходе проверки самовольно выехали из города, не снявшись с партучета, либо отказались от явки на проверку.

— Есть и такие?

— У Гутмана есть всякие. Я ж говорю, что здесь надо перепроверить.

— Ясно. Кто там еще?

— Жуликов — четверо; потерявших связь с партией и разложившихся — восемнадцать; подделавших документы — двое; отказавшихся представить партбилеты по мотивам их потери — пятеро, и по разным причинам — тринадцать. Такой расклад. На бюро крайкома утверждена проверка в отношении одной тысячи двадцати четырех коммунистов. По тринадцати отменена: поручено провести дополнительные мероприятия.

— Понятно. Спасибо. Ну, будь здоров.

20

В апреле над Гутманом разразилась гроза, от которой стало муторно на душе, а в сердце поселилась смутная тревога. «Сочинская Правда» опубликовала заметку, в которой деятельность горкома подверглась уничтожающей критике. Прочитав заметку, Гутман взъярился:

— Кто посмел? По какому праву? Почему без нашего ведома? С каких это пор газета стала поучать горком? — возмущался он, подозрительно глядя на своего заместителя. — Я им этого не прощу! Никогда! В порошок сотру, заставлю нюхать парашу!

— Не лезь в бутылку, — успокаивал его рассудительный зам. — Все их претензии аргументированы — не опровергнешь. Моли бога, чтобы этим закончилось и не расползлось дальше.

— Куда дальше? Куда дальше?! — пылал гневом Гутман. — Засранцы! За все доброе, что я для них делал, смешали с говном!

— То ли еще будет! Говорил тебе: не дави Малкина!

— Ты думаешь, он?

— А ты думаешь, нет? Смирись. Собери бюро и покайся. — Гутман молчал. — Ты думаешь, кто добился смены руководства газеты? Коммунисты города? Беспартийные большевики? Сочувствующие? Как бы не так! Малкин! Он же понимал, что газета ручная, — вот и добился. А новый состав под его влиянием.

— Надо подготовиться. Ты прав — надо каяться. Соберемся через пару дней. Но только члены бюро. Никаких Малкиных, никаких Побегущевых.

— Кандидатов надо пригласить.

— Да. Их тоже.

На бюро было жарко. Присутствующие — все свои в доску — сидели с похоронными лицами. По всему было видно: пришло отчуждение. Значит, что же? Конец всему? Решили сдать его, чтобы самим остаться на плаву? На пленуме тоже молчали, только он — Гутман — драл глотку. Зря, наверное, лез в бутылку, надо было каяться, не было бы этого бюро. Да. Пленум. С него все началось. На том очередном пленуме горкома партии Гутман неожиданно подвергся массированной критике, безоглядной и нелицеприятной. Выступающие дружно обвиняли его и бюро в протаскивании канцелярско-бюрократических методов работы, в поощрении подхалимажа, в оказёнивании партийной учебы, замазывании сигналов о вредительской деятельности неразоблаченных троцкистов, зажиме самокритики, в подборе кадров на основе личной преданности, фактическом отстранении горсовета и многих хозяйственных руководителей от решения вопросов, входящих в их компетенцию, и взятии на себя несвойственных парторганизации функций. Обвинения показались Гутману столь чудовищными, что он потребовал от своих критиков немедленно объяснить свое неуважительное отношение к руководству горкома, обвинил их в групповщине и пригрозил партийным расследованием. Его резкость вызвала смех в зале, который перенесся на страницы местной газеты. Разгоревшийся конфликт получил широкую огласку. И вот содержание статьи обсуждается на бюро. Все отмежевываются от его ответного выступления на пленуме, обвиняют в несдержанности, непартийном подходе к критике, по существу — ее зажиме. Пришлось признать выступление газеты правильным, критику обоснованной и своевременной. Гутман понимал, что это конец, но воспрепятствовать принятию такого решения не мог.

26 ноября Гутман собрал внеочередной пленум горкома. Докладчиком объявил себя. Говорил сидя, с несвойственной ему медлительностью, тяжело ворочая языком, словно после перенесенного инсульта. Вскользь упомянув об ошибках и промахах, допущенных бюро в процессе своей деятельности, подробно остановился на изложении трудностей, с которыми ему почти в одиночку пришлось бороться, разбирая завалы оргработы, доставшиеся от прежнего руководства.

— Мы были подобны Гераклу, перед которым стояла многотрудная задача очистки Авгиевых конюшен, с которой он успешно справился благодаря живости ума и героической воле. Считаю, что, выполнив черновую работу и выведя организацию на столбовую дорогу, мы тоже справились со своей задачей. Можно сколько угодно говорить о наших промахах, но факт есть факт: парторганизация уже, не та, что была раньше. Теперь очередь за другими. Нужны свежие силы, чтобы так же стремительно идти вперед, разрушая преграды, воздвигаемые врагами всех мастей. Крайком партии, обсудив положение в партийной организации города Сочи, решил укрепить ее новым товарищем, которого многие из вас хорошо знают. Товарищ Лапидус — бывший завсовторготделом крайкома, очень подготовленный и работоспособный, рвется в бой, не боясь, трудностей. Но будь он хоть семи пядей во лбу, без крепкой поддержки снизу ему не обойтись. Крайком надеется, что укрепление руководства организации даст улучшение работы в ближайшее время. Для этого нам нужно по-большевистски сплотиться. Только вместе мы сумеем направить работу по нужному руслу.

Прения по докладу были короткими и невыразительными. Решение крайкома единодушно одобрили.

— Когда мы имеем приток в наши ряды свежего товарища, — мы сможем не только выправить допущенные ошибки, но и значительно улучшить работу, — выразил общее настроение один из выступающих. Ему за это вяло похлопали.

Дальше все пошло по известному сценарию. Лапидуса единодушно ввели в состав бюро и утвердили первым секретарем. Гутмана поблагодарили за проделанную работу, освободили от обязанностей первого секретаря и «сделали» вторым. Протащили в состав пленума и бюро Груздева, рекомендованного крайкомом на должность председателя горсовета.

Малкин подобного поворота с Гутманом не ожидал. Кто-то сильный крепко держал его на плаву. Кто? Шеболдаев? Рудь? Или оба вместе? Зачем? Разве не ясно, что Гутман враг? Под такой тяжестью улик другой давно пустил бы пузыри, а этот плавает. С форсом плавает. Корчит из себя патриота: «Сплотимся… улучшим… направим по нужному руслу…» Что-то в крае неладно. Выйти на Ягоду? Расшевелить друзей? Или ждать? Ждать обещанных Рудем перемен и копить, копить, копить злость.

Жизнь между тем шла своим чередом. Мудрый Лапидус ввел Малкина в состав бюро горкома, окружил вниманием и заботой, ни в чем не перечил и, казалось, доверял самое сокровенное. Но видел Малкин, не раз подмечал, как шушукается он с Гутманом, как подолгу засиживаются у него Метелев, Груздев, Феклисенко и ряд других руководителей города, с некоторых пор находящихся под прицелом его — Малкина — службы. «Все они, гады, одной миррой мазаны, — мстительно думал о них Малкин, — все из одного змеиного клубка». Даже в мыслях он не признавался себе, что злоба его замешена на ущемленном самолюбии и ничего общего не имеет с интересами государственной безопасности.

На оперативном совещании офицерского состава отдела он потребовал от всех, выделив особо начальника милиции, усилить работу по выявлению хищений.

— Везде, особенно на стройках, расхищается масса средств, — повторял он известные истины. — Бывшие троцкисты и бывшие коммунисты слетаются к нам сюда, как мухи на мед. Со всей страны слетаются. Надо всеми доступными нам методами убедить, что здешний климат им противопоказан. С доморощенным ворьем бороться будет легче.

Посмотрите, как орудуют вербовщики. Обнаглели до такой степени, что прибывших на стройку самотеком оформляют как завербованных где-то и зарабатывают на этом колоссальные суммы. Видимо, не стоит напоминать, что значительная часть этих сумм идет на содержание различных контрреволюционных организаций. Копайте глубже и вы всегда обнаружите связь между ворьем и контрреволюцией. Возьмите дорожное управление: страшные приписки! И есть сведения, что пасутся там и горком с горсоветом, и Метелев с Ксенофонтовым, и Ростов-Дон с Москвой.

Оставшись наедине с Сайко, Малкин продолжил разговор на ту же тему, придав ему «мирный», доверительный характер.

— Ты не очень раскрывайся Лапидусу. От агентуры и агентурных разработок держи подальше. Все же он бывший торгаш, а это народ без чести и совести. Продаст и предаст за целковый.

— Крайком ему доверяет…

— А я не доверяю крайкому. Помяни мое слово: что-то там нечисто. Стройки по требованию горкома выделяют для проведения различных культурно-массовых мероприятий большие суммы. Как они расходуются? Надо срочно проверить. Порасплодили какие-то «черные кассы»… Почему «черные»? Может, потому, что там оседают ворованные у государства деньги? Рекомендую тебе срочно расширить агентурную сеть, бросить в прорыв лучшие силы. Чувствует сердце — назревают события. Согласно плану реконструкции курорта на тридцать шестой год в Сочи будут вестись работы пятьюдесятью пятью специализированными стройорганизациями и стройконторами. Предстоит освоить сто двадцать два миллиона рублей. Представляешь? Вот где Разгуляй-поле для ворья. Надо раздавить гадину, пока не наплодила гаденышей. Расплодятся — тогда тебе с твоей агентурой нос некуда будет сунуть. Бери все капстроительство и реконструкцию на себя.

— Ровдан не даст.

— А мы у него спрашивать не будем. Ты ж знаешь: я прокуроров не жалую. Терпеть не могу эту слякоть и вмешиваться в мои дела не позволяю. Тем более Ровдану. Ходил на цыпочках перед Гутманом, теперь лебезит перед Лапидусом… Ровдан скоро отыграет свое: прихлопну вместе со всей компанией.

— Ты, Иван Павлович, посмотри со своей колокольни на Боженко. Жульничал в горсовете — мы добились, убрали. А в партии не только сохранили, но и покровительствуют.

— Это ты о чем? — насторожился Малкин.

— Во-первых, Лапидус пристроил его в горфо, пустил, как говорится, щуку в воду. Во-вторых, не поверишь, выделил ему из «черной кассы» материальную помощь в три тысячи рубликов. Как нуждающемуся. Если помнишь — Островскому выделяли сто рублей. Ост-ров-скому! А тут три тыщи, как один рубль.

— Вот видишь! А я о чем говорю? — у Малкина загорелись глаза. — Проверь законность поступлений в нее средств. Без шума. Посмотрим, что получится. Они ж, гады, ссылаются в таких случаях на то, что это их взносы. Проверь, кто сколько внес с момента создания кассы, кто сколько получил в порядке помощи… Ну, ты знаешь технологию… Ох, и покажем мы им кузькину мать! Ох и воздадим каждому по делам его!

Дерзай! — Малкин крепко пожал руку Сайко. — Пора разворачиваться во всю мощь!

Сайко ушел.

«Толковый парень, — подумал Малкин, глядя ему вслед. — Нужный и надежный».

21

Тридцать шестой год был густо замешен на событиях «исторической» важности. Не успели утихнуть страсти, вызванные проверкой партдокументов, которой партийные летописцы определили значимость «огромной важности организационно-политического мероприятия по укреплению рядов ВКП(б)», — начался обмен партийных билетов — тоже мероприятие огромной важности по укреплению рядов. Снова пришлось «врагам партии» приспосабливаться, думать, как удержаться самим и сохранить свои кадры. Кроме того, надо было воспользоваться ситуацией и посильнее напакостить партии, исключая из ее рядов самых преданных и самых принципиальных.

Лапидус действовал осторожно. По важным персонам советовался с Малкиным, с мелочью управлялся сам. Основной удар пришелся на вновь прибывших: в связи с неурядицами, связанными с переездом, трудоустройством, снятием с учета, они по нескольку месяцев не платили членские взносы. С легкостью необыкновенной их исключали за потерю связи с партией, попутно навешивая иные ярлыки.

Неожиданно крайком освободил Гутмана от обязанностей второго секретаря. Сочинские большевики с удивлением, но безропотно перенесли эту «тяжелую утрату» и дружно проголосовали за предложение крайкома, попутно, уже по собственной инициативе, выведя его из состава бюро.

Пройдя через хорошо отработанною процедуру восхождения к должности, пост второго секретаря немедленно занял рекомендованный крайкомом верный ленинец, прошедший сложные перипетии партийных испытаний, обладатель билета нового образца Дмитриев. Ему же как «свежему товарищу» было поручено, руководство отделом партийных кадров.

— Не потянет — выгоним, — доверительно шепнул Лапидус Малкину, сидевшему рядом с ним за столом президиума.

Мести бы новой метле по-новому! Увы! Обновлена была лишь мебель в кабинете второго, и то не за счет партийных средств, а за счет средств транспортного управления.

Информируя УНКВД о положении дел в городе, Малкин осторожно высказал неудовлетворение кадровой политикой Шеболдаева.

— Укрепление парторганизации пришлыми людьми вызывает у сочинских коммунистов все возрастающее недовольство. Прислали Гутмана — выскочку и пока неразоблаченного троцкиста — выгнали…

— Ты ж этого хотел.

— Хотел, только не этого. Его надо было сразу арестовывать как врага. Столько материалов!

— Сразу… Вот сейчас действуй.

— Спасибо. Лапидус — его сподвижник. Теперь Дмитриев — ни рыба, ни мясо… Все это наводит на размышление.

— А что Дмитриев?

— Смотрит в рот Лапидусу, без его ведома пальцем не шевельнет. Зачем присылать откуда-то людей с ограниченными способностями, если есть прекрасные местные кадры?

Сказанное Малкин, естественно, не относил на свой счет, хотя три года назад сам был вот так же послан в Сочи «на укрепление». «У нас в органах иной подход, — оправдывался он перед собой, — если выдвигают — то самых достойных».

— Я с тобой почти согласен, — подбодрил начальник подчиненного, — и даю добро на активную работу над всеми, кого считаешь нужным изъять… то есть, я хотел сказать — кого есть основания изъять.

— Я понял.

— Ну, тогда действуй! Ни пуха…

Сговорчивость начальника УНКВД удивила. «Может, и впрямь грядут перемены? Скорей бы». Была неясность. И все-таки Малкин вздохнул облегченно.

22

На первых допросах Гутман держался стоически. С возмущением отвергал всякую связь с троцкистским подпольем и, защищаясь, нападал на Малкина так искусно, что тот терялся и немедленно прекращал следственное действие. На одном из допросов Гутман резко изменил тактику, притворился спокойным и сговорчивым.

— Иван Павлович, — обратился он к Малкину так, словно не было между ними взаимной неприязни. — Я понимаю, что в лабиринтах камерного типа есть только один выход, который без тебя мне никогда не найти. Ведь так?

— Ведь так, — оторопел Малкин. — Не уверен, но, кажется, ты поумнел.

— Не зубоскаль. Мало чести топтать поверженного.

— У тебя есть предложение?

— Да. Предлагаю прекратить бессмысленную игру в кошки-мышки. Ты усомнился в моей преданности партии, значит, какими-то своими действиями я дал для этого повод. Я готов с тобой сотрудничать. Дам исчерпывающий ответ на любой конкретный вопрос. Конкретный — это тебе ясно?

— До сих пор я задавал тебе такие конкретные вопросы, что уж конкретней некуда. Ты не хотел или не был готов меня слышать. Но если ты действительно созрел для откровенной беседы — тогда вопрос первый: зачем ты приехал в Сочи?

— Меня направил сюда крайком. Осокин, ты знаешь, в новых условиях растерялся и загубил дело.

— А ты возродил?

— Очень хотел возродить. За полтора года трудно поднять такую махину, но многое удалось сделать и, прежде всего, разобрать завалы.

— Это не твоя заслуга.

— Может быть, твоя?

— Исключительно моя. В Сочи было бы намного чище, если бы ты не путался под ногами и не мешал органам НКВД делать свое благородное дело. Ты вредил и за это тебя отстранили от руководства партийной организацией.

— Меня отстранили от должности за конкретные промахи…

— Это тебе так кажется. В действительности вот, — Малкин потряс перед лицом Гутмана толстой папкой-досье. — Тебя изгнали по этим материалам.

— Я не знаком с их содержанием, но уверен, что кроме анонимных доносов и клеветнических заявлений там ничего нет.

— Здесь тебе дает оценку народ!

— Не надо так высокопарно, Малкин! Народ безмолвствует. Ему до лампочки, кто я и зачем я. Его одень, накорми, остальное ему до лампочки. Это не народ, а мразь, которая сегодня гробит меня, а завтра уничтожит тебя.

— Здесь все проверяемо.

— Тогда почему ты суешь мне эти доносы, а не результаты их проверок? Эх, Малкин, Малкин! Злоба застит тебе глаза, поэтому ты и цепляешься за всякую гадость. Народ… Честный человек, коммунист он или беспартийный, обо всех известных ему недостатках говорит открыто, в глаза.

— Я знаю многих, кто говорил тебе открыто, в глаза, и знаю, как ты с ними поступил. Не петушись, Гутман. Ты враг, а из каких побуждений — разберемся. Сейчас же я тебе советую: не корчи из себя умника. Будешь выделываться — помещу в самую вонючую камеру и прикажу дать дырявую парашу. Могу больше — поместить тебя к уголовникам. Эти ублюдки быстро собьют с тебя спесь. И еще один совет: оставь свой секретарский жаргон. Все эти «промахи», «кошки-мышки», «глупости» и прочее. Я ведь могу обидеться. Начнем, как ты выразился, сотрудничать.

Гутман исподлобья окинул Малкина ненавидящим взглядом. Ох, как он ненавидел эту службу госбезопасности! Конкретно ему она пока ничего не сделала. Но сколько судеб исковеркала на его глазах! Меч, карающий справедливость. Так бы он перефразировал известное выражение «карающий меч революции». Он много, может быть, слишком много, знал о неправедных делах органов государственной безопасности: о фальсификации уголовных дел и пытках, об арестах за принадлежность к той или иной этнической группе, о сговоре высших партийных инстанций с НКВД — порождением зла и насилия. Обо всем этом он знал и потому ко многим мероприятиям ЦК, которые он проводил с участием НКВД, относился критически. Конечно, он понимал, что свергнутые классы не уйдут без борьбы, независимо от того, будет ли она справедливой. Еще немало будет сделано попыток вернуть свои права и привилегии, которые отняла, у них революция. Будут жертвы. Будет неистовствовать НКВД. Но будут прилагаться усилия и для деморализации коммунистов, для внушения им недоверия к руководству партии. Он не верил ни в безрассудную активность оппозиционных сил, ни в удачливость НКВД, разоблачающих врагов именно в тот момент, когда должно свершиться непоправимое. Обо всем этом он имел собственное мнение, но никогда и ни с кем не делился им, тем более что и сам нередко вершил неправый суд, и сам злоупотреблял во вред многим, безропотно выполнял установки крайкома и ЦК, какими бы противозаконными они ни были.

Впрочем, понять, что законно и что противозаконно, трудно. Страной правят малограмотные, но честолюбивые и высокомерные выскочки, в этом он более чем уверен, и наивно ждать от них, что они легко откажутся от произвола и насилия в это смутное время.

«Надо ли быть откровенным с этим наркомвнуделовским маньяком? — спрашивал себя Гутман и сам себе отвечал: — Нет! Не просто не надо — нельзя! Он бесчеловечен и необуздан, потому что нищ умом. С ним надо быть осторожным, выражаться просто, без двусмысленностей…»

— Ну, так что? — нетерпеливо просипел Малкин. В глазах его уже метались искры.

— Я дам пояснения по любому вопросу моей компетенции.

— А я бы хотел услышать рассказ о твоей вражеской работе!

— Никакой вражеской работы я не проводил. Беспрекословно подчинялся партийной дисциплине и, в меру своих способностей, исполнял волю партии. Если какие-то мои деяния имели, на ваш взгляд, вражеские последствия — я готов по каждому предъявленному факту дать исчерпывающие разъяснения.

— У нас дают не разъяснения, а показания!

— Ну знаешь… — Гутман хотел вспылить, возмутиться, но встретившись с недобрым взглядом Малкина, сник. — Ну хорошо. Если общечеловеческие слова режут слух, я буду пользоваться твоей терминологией.

— В своей тронной речи, произнесенной на первой горпартконференции восемнадцатого ноября тысяча девятьсот тридцать четвертого года, ты смело поставил вопрос о нечеловеческих условиях, в которых живут строители. Дословно ты говорил следующее, — Малкин достал из папки копию доклада Гутмана: и стал читать, имитируя голос Гутмана: — «Как же это получается, товарищи? Строителям, которые своими мозолистыми руками создают прекрасные дворцы для народа, мы не можем создать элементарные санитарно-бытовые условия. До сих пор не покончили с таким позорным явлением, как клопы, грязь, вши, паутина, некультурность в бараках. Территория засорена мусором, калом, пищевыми отбросами. Среди бараков большое зловонное болото, водой из которого моются полы в общежитиях. Рабочие два месяца не были в бане…» И так далее. Твои слова?

— Мои.

— Что изменилось с тех пор в рабочих поселках? Высушили болото? Смонтировали вошебойки? Построили баню? Заменили ржавые баки с водой на новые? Устранили вопиющую антисанитарию?

— Увы!

— Увы? Зачем же кукарекал?

— Видишь ли… Для решения этих проблем нужны средства, и немалые. А их нет.

— Врешь! Сократили бы приписки, привели бы в норму расценки, поставили бы заслон хищениям, карали бы за разбазаривание — и средства нашлись бы.

— Вероятно, сократились бы расходы на строительство, но обратить их на быт было бы невозможно, так как расходы на эти цели ограничены планом реконструкции.

— Ты хочешь сказать, что антисанитария на курорте предусмотрена планом реконструкции? Значит, хозяйственники под чутким руководством горкома ВКП(б) разводят на курорте заразу, через отдыхающих распространяют ее по всей стране, и все это потому, что планом реконструкции не предусмотрены расходы для осушения болота среди бараков, приобретения вошебоек, строительства бани и прочее?

— Вспышек заболеваний не было…

— Это потому, что вы даже вредить толком не умеете. А что Метелев — уполномоченный ЦИК? Он зачем здесь ошивается? Не может выбить дополнительные средства на быт? Или вы с ним в одной вражеской упряжке? Помнится, ты его в своей тронной речи очень нахваливал…

— Иван Павлович!

— Помолчи! — рявкнул Малкин. — Разговорился, вражина! То слова не вытянешь, то рта не дает открыть… Перед кем ты ставил вопрос об опасности заражения обитателей курортного города кишечными и другими заболеваниями?

— Мы обсудили этот вопрос на бюро.

— Обсуждать вы мастера. А что изменилось? Я понимаю, Гутман, глупо требовать от врага, чтобы он одной рукой вредил, а другой ликвидировал последствия вредительства…

— Ряд руководителей прокуратура по требованию горкома привлекла к ответственности.

— За что? За то, что им не выделено достаточно средств на бытовку? Я вижу, ты с Ровданом крепко обложил в Сочи советскую власть. Бьешь наотмашь, безжалостно, будто не она сделала тебя человеком.

— Что за чушь ты несешь!

— Выбирай выражения, падло! — Малкин с перекошенным лицом вскочил с кресла и двинулся на Гутмана. — Еще слово и я размажу тебя по стенке.

Гутман вжал голову в плечи и, закрыв глаза, застыл в ожидании удара. Возникла тишина, от которой заболело в ушах. Сколько прошло времени? Гутман открыл глаза и увидел Малкина сидящим за столом. Откинувшись на спинку кресла, он смотрел на Гутмана и криво усмехался. Лицо его обретало свой холеный цвет с пробивающимся сквозь легкий загар мягким румянцем.

— Если ты думаешь, что я буду церемониться с тобой, то ты ошибаешься. Еще раз предупреждаю: выбирай выражения. Ты не в горкоме, не на бюро и не на пленуме. То — твое прошлое. А теперь подведем итоги обсуждения первого вопроса… Ты меня слушаешь? — Гутман подавленно кивнул головой. — Прибыв в Сочи во главе комиссии по подготовке первой городской партийной конференции, ты, по заданию троцкистского центра, что окопался в Таганроге и Ростове-на-Дону во главе с Белобородовым и при покровительстве Шеболдаева, с ходу нащупал болевые точки в разлаженном городском управленческом механизме и решил использовать их для нанесения вражеских ударов. Уже тогда ты знал, что тебя будут рекомендовать на должность первого секретаря, поэтому, из популистских соображений, посетил самые гиблые места города, где вынюхивал недостатки, всячески поносил прежнее руководство. Знал, что в ближайшее время не выправишь положение, но обещал людям бороться за их права.

В твоей власти было заставить работяг, погрязших в свинстве, навести порядок в собственном доме. Можно было, в конце концов, выбить недостающие средства на благоустройство, но это не входило в твои планы. Ты был заинтересован в обратном. Антисанитария и связанная с ней опасность инфекционных заболеваний Тебя вполне устраивала, тем более что основная барачная клоака размещалась в непосредственной близости к даче товарища Сталина. Популистской болтовней и последующей бездеятельностью ты на первых порах решил три задачи:

— сохранил в городе источник заразы, прикрывшись на всякий случай решением бюро, которым подставил под удар руководителей отдельных прорабств и строек;

— с помощью прокурора привлек ряд из них, на мой взгляд, — лучших специалистов, к судебной ответственности, чем дезорганизовал работу на объектах, снизил темпы строительства;

— поднимая на конференциях, активах, общих собраниях вопрос о жутких бытовых условиях, умышленно пробуждал к нему интерес строителей и горожан, а намекая на то, что инициаторы реконструкции города, а это значит — ЦК ВКП(б) и СНК, зажали средства на бытовое устройство рабочих, дискредитировал партию и советскую власть, вбивал клин между рабочими и руководителями строек.

— Я хочу возразить.

— Не советую. Будешь подписывать протокол допроса — тогда, возможно, я позволю тебе это сделать. Перейдем ко второму вопросу: во время проверки, а затем обмена партдокументов ты приказал своим присным сжечь партийный архив. Более трех тысяч дел. Зачем?

— Он больше не представлял для нас никакого интереса.

— Архивы интересны даже по прошествии столетий.

— Эти — нет.

— Я знаю, что в нем хранились дела на бывших троцкистов и прочую шушеру, предавшую интересы рабочего класса. Кроме того, там хранились дела на пламенных революционеров, которые своей большевистской принципиальностью мешали тебе развернуть в полную мощь троцкистскую деятельность…

— Я категорически возражаю против обвинения меня в троцкизме!

— Ну и что ж, что возражаешь? Мне на твои возражения ровным счетом — наплевать. Зачем ты сжег архив?

— Расчищал завалы! Я думаю, что этот вопрос обсуждать не следует. Он рассмотрен на бюро крайкома, там дана справедливая оценка моим действиям, за ошибки я наказан.

— Правильно, наказан. Руководством троцкистской организации. И не за ошибки, а за провал. Не за то, что их много, а за то, что слишком мало, что недостаточно эффективны.

— Иван Павлович, извини, но ты что-то не то говоришь. По-твоему выходит, что в бюро крайкома засели троцкисты?

— А по-твоему, нет? Странный ты, Гутман, человек. Схвачен за руку, взят, можно сказать, с поличным, а строишь из себя святошу. Тебе сейчас такое поведение противопоказано. Понимаешь? Вредно для здоровья… Впрочем, как хочешь… Эти твои делишки лежат, можно сказать, на поверхности. Перейдем к третьему вопросу. К вопросу о вредительстве в сельском хозяйстве и на железнодорожном транспорте.

Гутман глупо уставился на Малкина, затем перевел взгляд на толстую папку-досье и опустил голову.

— Следствию достоверно известно о колоссальном ущербе, какой был нанесен организованным тобой вредительством в системе животноводства. Об этом подробно рассказали следствию ветеринарные врачи Суков и Шишаков. Они рассказали, как по твоему заданию искусственно создавали затруднения с кормами, как заражали туберкулезом здоровое поголовье скота, помещая к нему больных животных. Только в колхозе имени Шаумяна таким образом было загублено триста голов… Что, неприятно слушать? Эй! Ты что, сомлел?

— Нервы, — качнул головой Гутман.

— Нервы? — удивился Малкин. — У кого их нет? Впрочем, я тебя понимаю. Напрягался, когда пакостил, теперь напрягаешься от страха, — он вызвал дежурного. — Забери этого замухрышку. К уголовникам его, пусть пощекочут нервы.

Ночью позвонил Лапидус:

— Иван Павлович! Доставлено письмо ЦК. Особой важности. Нужна твоя консультация.

— Приезжай.

— Извини. Письмо с двумя нулями.

— Ну, тогда жди. Освобожусь — приеду.

Он не был занят. Но не бежать же, задрав штаны, к Лапидусу по первому его зову. Решил вздремнуть часок-другой, нули подождут. «Интересно, — подумал он, заваливаясь на диван, — что там за хреновина? Лапидус встревожен — значит, что-то важное?» Любопытство стало томить и он не выдержал, решил отправиться в горком немедленно. Лапидус ждал его с нетерпением и, как только Малкин переступил порог, пошел навстречу с протянутым письмом.

— Не пойму, как они могли сорганизоваться? Так активно противостояли друг другу и вдруг объединились…

— Погоди, погоди. Кто противостоял, кто объединился?

— Да все те же, троцкисты да зиновьевцы. Действуют уже не сами по себе, а в блоке. Представляешь? Это же невероятно серьезно!

«В голосе тревога, а в глазах любопытство. Вот артист!» — подумал Малкин и углубился в чтение.

«Блок троцкистской и зиновьевско-каменевской групп, — читал Малкин, — сложился в конце 1932 года после переговоров между вождями контрреволюционных групп, в результате чего возник объединенный центр в составе — от зиновьевцев — Зиновьева, Каменева, Бакаева, Евдокимова, Куклина и — от троцкистов — в составе Смирнова И. Н., Мрачковского и Тер-Ваганяна.

Главным условием объединения обеих контрреволюционных групп было взаимное признание террора в отношении руководителей партии и правительства как единственного и решающего средства пробраться к власти.

С этого времени, т. е. с конца 1932 года, троцкисты и зиновьевцы всю свою враждебную деятельность против партии и правительства сосредоточили, главным образом, на организации террористической работы и осуществлении террора в отношении виднейших руководителей партии, и в первую очередь в отношении товарища Сталина».

В подтверждение выводов приводились выдержки из показаний Зиновьева, Каменева, Мрачковского, руководителей террористических групп и других участников заговора, в которых подробно излагались детали готовящихся покушений.

Малкина осенило: мама родная! Если были террористические группы, охотившиеся за вождями, в Москве, Ленинграде, Челябинске, на Украине, то как им не быть в Сочи? Промашечка вышла у товарищей из НКВД, не хватило фантазии. Придется исправлять. Это ж так несложно сколотить из местных «троцкистов» две-три группы, привязать их к тем, что существовали в названных городах и на Украине, а скорее всего, к Москве и Ленинграду, по закону отрицания отрицания добиться признательных показаний и… все. Гутмана с Лапидусом сделаю «вождями». Дорогие мои, — он исподлобья взглянул на Лапидуса, — свои имена в историю вы впишете собственной кровью…

Малкин был доволен собой. Увлекшись, он радостно потер ладонь о ладонь, подвигал бицепсами, словно намеревался вступить в схватку не выходя из этого кабинета. А в голове была ясность, в мыслях — стройность, в теле — необыкновенная легкость. Встретившись с настороженным взглядом Лапидуса, он скорчил равнодушную мину и снова склонился над письмом.

«Теперь, — стал он перечитывать предпоследний абзац, — когда доказано, что троцкистско-зиновьевские изверги объединяют в борьбе против советской власти всех наиболее озлобленных и заклятых врагов трудящихся нашей страны — шпионов, провокаторов, диверсантов, белогвардейцев, кулаков и т. д., когда между этими элементами — с одной стороны, и троцкистами и зиновьевцами — с другой стороны стерлись всякие грани — все парторганизации, все члены партии должны понять, что бдительность коммунистов необходима на любом участке и во всякой обстановке».

«Неотъемлемым качеством каждого большевика в настоящих условиях, — вслух прочел последние строки Лапидус, когда Малкин вернул ему письмо, — должно быть умение распознавать врага партии, как бы хорошо он не был замаскирован». — Здесь Иван Павлович, тебе придется крепко потрудиться. Думаю, что надо будет провести серию занятий по методике распознавания врага, и тогда мы будем готовы очистить Сочи от всей этой нечисти.

— Молодец, секретарь. Сказал, как в лужу перднул, — Малкин вызывающе посмотрел на Лапидуса. — Я вам раскрываю методику, а вы, используя полученные знания, повышаете конспирацию и оставляете меня с носом.

— Почему ты говоришь — «вы»? — обиделся Лапидус.

— Не стоит об этом… Ты просил консультацию — слушай мое мнение: письмо надо немедленно обсудить на бюро…

— Само собой.

— Принять постановление, в котором выразить глубокое негодование неслыханным предательством троцкистско-зиновьевской злодейской шайки, ставшей в один ряд с фашистско-белогвардейской сволочью, и потребовать применения к ней высшей меры социальной защиты.

Лапидус торопливо, сокращая слова, стал записывать формулировки Малкина.

— Заложи в это постановление порученческие пункты, содержащиеся в директиве крайкома ВКП(б). И последнее, что нужно записать: «Просить Азово-Черноморский крайком ВКП(б) разрешить ознакомить с письмом руководящих работников Сочинского отдела НКВД и специальной группы санаториев, не являющихся членами пленума ГК ВКП(б)».

— И горсовета.

— И горсовета. Тут они дали маху. Вот и все. Доложить наши соображения могу я.

— Не возражаю.

— На закрытые собрания первичек надо направить членов пленума. График проведения собраний составить таким образом, чтобы всех успеть охватить своим представительством.

— Спасибо, Иван Павлович. И еще один вопрос: как у тебя обстоят дела с Гутманом?

— А вот это не твое дело. Слышал, что ты проявляешь о его семье большую заботу: оказал материальную помощь…

— Это клевета. Он состоял в «черной кассе» и семье вернули только сумму, которую он внес. Не более того.

— А кто знает, — какую сумму он внес?

— Ведется учет поступлений.

— А что он отражает, этот учет? Где-нибудь записано, что эта самая «черная касса» потому и черная, что существует за счет вымогательства средств у различных организаций города?

— Такого не может быть.

— Это, Лапидус, подтверждается документально. Пользуясь случаем, раз уж мы об этом заговорили, предупреждаю: с этой минуты ни рубля не должно уйти из кассы без ведома следствия. Понял? Семью Гутмана обяжи вернуть все до копейки.

— Это невозможно, Иван Павлович, — потупился Лапидус. — Я не вправе распоряжаться чужими деньгами.

— Делай как сказано… Бюро проведем завтра. Подготовь все материалы по проверке и обмену партдокументов.

— Хочешь снова поднять этот вопрос?

— Вот здесь, — Малкин ткнул пальцем в письмо, которое Лапидус все еще держал в руках, — прямо написано, что многие участники террористических групп, пользуясь беспечностью парторганизаций, благополучно прошли проверки и, под прикрытием звания коммуниста, активно проводят вражескую работу. Ты дашь гарантию, что их нет в нашем партаппарате? Кто-то ведь направлял работу вредителей в животноводстве, на стройках, на железнодорожном транспорте? Я не только допускаю, что горком насыщен врагами, я не исключаю также Горьковский вариант в нашем краевом аппарате.

— Время смутное, — мрачно согласился Лапидус, — еще раз приковать внимание коммунистов к вопросам борьбы с остатками злейших наших врагов не помешает.

— Это хорошо, что я убедил тебя.

23

В конце года деятельность Азово-Черноморской краевой парторганизации подверглась глубокой и всеобъемлющей проверке. Комиссия, которую возглавил секретарь ЦК ВКП(б) Андреев — предшественник Шеболдаева на посту первого секретаря Северо-Кавказского крайкома партии, работала стремительно и предвзято. Оценке подвергалось лишь то, что давало отрицательные результаты. Шеболдаев, занятый с Андреевым, почти не встречался с подчиненными и о ходе проверки имел смутное представление. Уехала комиссия так же неожиданно, как появилась. В крайкоме наступила тишина, отягощенная мрачными предчувствиями.

Ждать пришлось недолго. Вскоре Шеболдаева вызвали в Москву «на ковер», а 2 января 1937 года ЦК партии принял решение «Об ошибках секретаря Азово-Черноморского крайкома ВКП(б) т. Шеболдаева и неудовлетворительном политическом руководстве крайкома ВКП(б). В соответствии с этим решением VII пленум крайкома освободил Шеболдаева от должности и утвердил первым секретарем бывшего полномочного представителя ОГПУ на Северном Кавказе, одного из авторов шахтинского и многих других нашумевших дел о вредителях, старинного приятеля Малкина — Евдокимова Ефима Георгиевича.

— Вот теперь мы развернемся вглубь и вширь, — торжественно заявил Малкин на-совещании оперативного состава горотдела. — Теперь мы окончательно и бесповоротно покончим с сочинской гнусью. Шабашу Гутманов приходит конец. Мы очистим от них сталинский курорт, потому что Ефим Георгиевич большевик с большой буквы, старый чекист и свой в доску.

Малкин оказался прав. При попустительстве или с благословения нового первого секретаря дело Гутмана получило широкий разворот. Им вплотную занялся следственный аппарат краевого управления НКВД. Неожиданно, без шума исчез Лапидус, и сочинские большевики в недоумении пожимали плечами: то ли выдвинули человека, то ли задвинули? Стало известно об отзыве в Москву уполномоченного ЦИК СССР по городу Сочи Метелева, того самого, которым в свое время так восхищался Гутман. Поползли слухи о его аресте за принадлежность к троцкистско-зиновьевскому блоку. Несмотря на реально существующую опасность быть уличенными в распространении заведомой клеветы, обыватели дотошно копались в грязном белье бывших вершителей судеб, и версии, одна невероятнее другой, с быстротой молнии распространялись среди Любителей инсинуаций.

А в партийных организациях края начался очередной бум разоблачений, тон которому задавали представители крайкома нового состава. Выступая с докладами, они ловко уводили участников пленумов от личности бывшего первого секретаря.

— Вы и мы вместе взятые в не меньшей мере виноваты в том, — звучало с высоких партийных трибун, — что на руководящих постах в крупнейших городах и районах края, в крайкоме и крайисполкоме окопались враги. Это мы с вами проглядели их в результате всеобщего благодушия и ротозейства, неорганизованности и расхлябанности. Мы потеряли бдительность, угодничали перед крайкомом, некритично подходили к рассмотрению кандидатур, рекомендованных им на различные должности.

Фамилия Шеболдаева в докладах не упоминалась. Она как бы перестала существовать с того момента, когда представители крайкома, загадочно улыбаясь, предостерегали выступающих от навешивания ярлыков на прежнее руководство.

— Речь должна идти об ошибках, а не о вражеской работе. Помните: товарищ Шеболдаев — пламенный большевик, член ЦК ВКП(б) и недавно утвержден первым секретарем Курского обкома партии.

В Сочи вопросами «самоочищения» занимались на внеочередном пленуме, который продолжался два дня. Два дня сочинские большевики поливали друг друга грязью, обвиняя противную сторону в двурушничестве, низкопоклонстве, подхалимаже, в протаскивании троцкистско-зиновьевской контрреволюционной контрабанды, и в самом тяжком грехе на текущий Момент — дружбе с Гутманом. Вчерашние соратники, нападая и одновременно защищаясь, самозабвенно грызли друг другу глотки, наслаждаясь запахом и вкусом крови. И это был естественный процесс, поскольку вопрос стоял о жизни или смерти каждого. Никто не знал, в чем конкретно замешан Гутман, знали только, что он враг, поэтому в ход шли самые невероятные домыслы.

— Недавно я отдыхал в Евпатории, — поведал один из участников пленума, — и знаете кого я там встретил? Брата Гутмана! Да-а! А он никогда не говорил мне, что у него есть брат. Скрывал. Теперь ясно, что он по всему побережью распустил щупальца, чтобы вредить.

— А. ко мне он зачастил в Дормостстрой, — сокрушался второй. — Интересовался состоянием дел в первичке. Теперь я понимаю, что он пытался притупить мою бдительность, ближе примазаться к массам.

Жестокой травле подверглись работники, которые были приглашены Гутманом на «ключевые посты» из Таганрога и Ростова-на-Дону. Выступающие требовали немедленного отстранения их от должностей и тщательной проверки состояния дел на участках работы, которые они возглавляли.

Неоднозначную реакцию вызвало выступление прокурора города.

— Работа Гутмана — урок нам, — начал он свою речь, блуждая взором над головами присутствующих.

— Еще бы! — выкрикнули из рядов. — Для тебя особенно.

— В его бытность, — продолжил прокурор речь, пропустив мимо ушей замечание, — были случаи, когда членов пленума не допускали на пленум. Крайком на это не реагировал, хотя сигналы поступали. Вспомнился случай, когда по окончании конгресса Коминтерна в Сочи отдыхал секретарь компартии Франции товарищ Торез. Произошла авария с машиной, в которой он ехал, — заглох мотор. Понятно, как все переполошились! Уполномоченный ЦИК Метелев арестовал шофера за эту аварию на тридцать суток, а Гутман встал на его защиту. Почему? Тогда на это смотрели, как на проявление гуманизма. А теперь ясно, что авария была не случайной и наверняка организована Гутманом. Вот и получается, что мы его вражескую работу проспали. Проморгал и крайком, когда выдвигал его сюда. У меня — недоверие и к Лапидусу. Есть факт, когда актив не был допущен к присутствию, хотя прибывшим Извещения были вручены заранее. Груздев делал доклад по Конституции и допустил политическую ошибку. Мы поставили вопрос перед Лапидусом — молчание. Был случай, когда при открытии клинического Института имени товарища Сталина один из отдыхающих…

— Назови фамилию! — крикнули из зала.

— Фамилия неизвестна… так вот, он рекомендовал в почетный президиум Раковского, называя его при этом вождем компартии Украины. Там присутствовали Лапидус, Феклисенко, предгорсовпрофа Порхович, и что? По сие время выводов никаких!

— А ты тоже присутствовал? — спросил Малкин и заговорщицки подмигнул залу.

— Да. Но я…

— На кого ж ты жалуешься, прокурор? Почему как страж закона не принял мер по горячим следам?

— Я полагал, что первый секретарь горкома должным образом отреагирует.

— Но вот он не отреагировал. Почему ты смолчал? Почему не развернул дело вширь и вглубь? Ведь явная контрреволюция! Позвонил бы мне. Или в дружбе с Гутманом, а затем Лапидусом позабыл мой номер, считая его ненужным? — Малкин снова, теперь уже торжествующе, посмотрел в зал. — Доложил бы: так, мол, и так, в городе контрреволюция. Но ты молчал — почему? Лапидус не велел или ждал этого пленума?

Прокурор стушевался, попунцовел и, не мигая, уставился на Малкина.

— А он проспал после очередной пьянки с Гутманом, — крикнул кто-то из зала.

— Его, товарищ Малкин, надо в одну камеру с Гутманом, — глухо пробасил начальник санатория НКВД. — Одна шайка-лейка.

В зале засмеялись, в разных концах раздались дружные хлопки. Видно было, что участники пленума расселись по интересам.

— Зря накатились на человека, — вскочил с места Феклисенко — завкультпропом ГК. — Он говорит, как думает, а вы поете с чужого голоса.

В зале недовольно зашумели, и тогда Феклисенко, мгновенно сориентировавшись, обрушился на прокурора.

— Я не хотел бы вас обижать, товарищ Ровдан, но вы тоже зря сгущаете краски. Они и без ваших усилий замешены так круто, что дальше некуда. Ну, отстал человек от жизни, пока отдыхал, выдвинул в президиум Раковского — что за смертный грех? Вы и сами-то, небось, не придали этому значения, но вот захотелось кого-нибудь укусить и вспомнили… Нет, я согласен, случай сам по себе гадкий. Он подтверждает лишний раз, что пропагандистская, массово-разъяснительная работа поставлена у нас из рук вон плохо, что пульс нашей парторганизации вялый. Вялый, но не провальный, ибо, если крепко вздрогнуть, если хорошенько встряхнуться, то дело быстро наладится. Я бы хотел предостеречь вас, товарищи участники пленума, от бездумного навешивания ярлыков. Тут раздавались голоса, требующие скорой расправы над теми, кто был приглашен на работу в Сочи Гутманом. Это несерьезно. Те, кто работал с ним, не обязательно были его сподвижниками. Многие, и я в том числе, имели собственное мнение, которое он игнорировал. Он игнорировал, а вы на пленумах поддакивали ему подавляющим нас большинством. Вот и спросите теперь каждый себя, достойны ли вы ярлыка врага.

— А ты считаешь, что нет? — спросил Малкин, прицельно щурясь.

— Я считаю, что не следует торопиться. Ведь если брать по большому счету, то ты и сам безропотно выполнял навязанные им решения бюро и оставлял в покое явных врагов, когда того требовал Гутман, — в голосе Феклисенко послышался металл.

Малкин не хотел скандала, поэтому возразил мягко:

— А вот здесь ты не прав. Я никогда не оставлял в покое врагов… Именно поэтому Гутман сидит сегодня у меня на параше и дает показания. Все, кого он спасал, — у меня на кукане. На них направлена информация в НКВД и не сегодня-завтра я всех вас… их! соберу в одной камере.

Зал притих в — ожидании новых откровений, но Малкин замолчал: он почувствовал, что и без того сказал лишнее.

Предостережению Феклисенко не вняли. Решение пленума, над проектом которого трудился Малкин, приняли подавляющим большинством. Против голосовал только Феклисенко. Разгромной критике была подвергнута в решении работа бюро. «В результате притупления партийной бдительности, — отмечалось в решении, — новые партбилеты были выданы отдельным троцкистам-террористам… В методах работы бюро ГК и его секретарей налицо элементы бюрократизма… В организации… не обеспечен необходимый подъем партработы и не развернута большевистская самокритика невзирая на лица. Особенно слабыми участками являются пропаганда, массовая агитация, организационная и массовая работа городского совета, работа комсомола».

Принимая на себя ответственность за создавшееся положение, пленум призвал партийную организацию «извлечь уроки из позорных фактов, вскрытых ЦК ВКП(б) в краевой парторганизации и из грубых политических ошибок, допущенных горкомом».

Малкин был оживлен — и деятелен как никогда. Он чувствовал себя джигитом, гарцующим на белом коне. Все его замыслы увенчались успехом. Сегодня он провел бой с открытым забралом и победил. Из состава пленума по его предложению были выведены восемь коммунистов, не внушающих доверия. Список возглавили Феклисенко, Лапидус и Метелев. По настоянию Малкина в решение был включен пункт, отражающий отношение пленума к новому руководству крайкома: «Пленум Сочинского горкома ВКП(б) приветствует избрание первым секретарем т. Евдокимова и заверяет крайком, что Сочинская партийная организация и ее горком по-большевистски исправят ошибки в своей работе, до конца разоблачат и добьют остатки врага, выкорчуют всякие проявления политической близорукости и притупления бдительности и под руководством крайкома будут успешно выполнять поставленные перед ними задачи».

Воодушевленный решениями пленума, Малкин решительно разоблачал и добивал остатки поверженного врага, и так потрепал кадры сочинской контрреволюции, окопавшейся в горкомах партии и комсомола, и в горсовете, что Евдокимов вынужден был вновь укреплять руководство города-курорта проверенными большевиками из городов… Ростова-на-Дону и Таганрога. Впрочем, группа товарищей, сопровождавшая Колеуха — избранника Евдокимова — на первых порах оказалась весьма кстати.

24

За неделю до 2-й горпартконференции Малкин собрал у себя руководящий состав горотдела:

— Для нас эта конференция должна стать решающей, — сказал он без обиняков, хорошо зная настроение подчиненных. — Или мы завоюем большинство в будущем составе бюро и будем диктовать ему свою волю, или нас сомнут и заставят плестись в хвосте событий. Предлагаю сгруппироваться и нанести сокрушающий удар по всем. Особенно по хозяйственникам, которые, как правило, составляют большинство пленума. Для этого еще до конференции надо каждого в отдельности обложить так, чтобы он ни на секунду не забывал о нашем существовании. Ни на секунду! Некоторым, Фадееву в первую очередь, это будет сделать трудно. У него к хозяйственникам тяга иного свойства. Запутается в связях, а потом не знает, с какого боку к ним подойти. Свежий пример — железная дорога: если б я не вмешался, там до сих пор не было бы порядка. Помог я тебе, Фадеев?

— Так точно, Иван Павлович! Еще как помог! — вскочил с места начальник транспортного отделения НКВД. — Без вас, откровенно, я не знаю, что делал бы: сил-то у меня кот наплакал!

— Ума кот наплакал! А теми силами, что у тебя, можно горы сворачивать. Просто ты запутался в связях и размагнитился. Вот и сейчас, знаю, якшаешься с начальником Сочинского пароходства. Что у вас общего? А? Дружба-то — не разлей вода!

— Да никакой дружбы, Иван Павлович! Он ко мне тянется, чтоб быть поближе к органам, чтоб иметь руку в НКВД, а я про это смекнул и делаю вид, что польщен… из оперативных соображений…

— Пьянствуешь с ним тоже из оперативных соображений?

— Чего не сделаешь ради службы! — невинно глядя в глаза Малкину, сказал Фадеев. — Приходится жертвовать здоровьем.

— Еще бы! Пить буржуазные коньяки, доставленные контрабандой, ложками хлебать заморскую икру… Чего ж ты там насоображал в пьяном виде?

— Какой пьяный вид? — зарумянился Фадеев. — Они пьют мензурками… А вот то, что узнал и увидел… За это Евдокимова сажать пора.

— Это какого Евдокимова? Секретаря крайкома, что ли?

— Начальника пароходства.

— Так ты сразу уточняй! Евдокимова… Ну-ну… что ж ты там узнал и увидел?

— Многое, — заторопился Фадеев. — Например, что Евдокимов за счет Морфлота отгрохал для себя коттедж, заасфальтировал дорогу к нему, выстроил флигелек для шофера и израсходовал на это сто двадцать пять тысяч рублей. А в квартире у него чего только нет! Зеркала, гардины, чайник для заварки за семнадцать рублей пятьдесят копеек, ложки столовые дорогие, нож кухонный за четыре десять… в общем, сразу видно, что враг…

— Вот пригласи такого в гости, — ухмыльнулся Малкин, — все высмотрит, подсчитает… А какими он презервативами пользуется, не заметил? — спросил, сдерживая смех, и присутствующие замерли в ожидании.

— Заметил, а как же, — Фадеев доверчиво уставился на Малкина: всерьез спрашивает или шутит?

— Ну и какими же?

— Розовыми с усиками…

— Вот об этом и расскажешь на конференции. Понял?

— О презервативах?

— Ты дурак или прикидываешься? Обо всем, понял? Обо всем! — сказал и, не сдерживаясь больше, рассмеялся. — Ну, ладно! Смех — смехом, а Фадеев, оказывается, не с вас пример: он уже сегодня крепко держит в руках одного из самых, может быть, мощных хозяйственников. Каждый приведет по два-три подобных примера, и мы покажем коммунистам города, как низко пали их руководители при попустительстве руководящего ядра городской парторганизации. В общем, я жду от вас на конференции не посиделок, а живой, плодотворной работы.

Городская партийная конференция состоялась в конце мая 1937 года. Руководящий состав горотдела, делегированный на конференцию с правом решающего голоса, полностью оправдал доверие Малкина. Сам он, подводя итоги борьбы с «троцкистско-зиновьевским отребьем», с гордостью докладывал:

— Чекисты Сочи при активной помощи трудящихся и партийной организации хоть и с некоторым запозданием, но нащупали и вскрыли ядовитые щупальца сочинской контрреволюционной троцкистской террористической вредительской банды наемников иностранных разведок, отъявленных предателей нашей партии и народа.

Фашистские цепные псы при помощи особого коварства — подлого двурушничества, тщательной маскировки лжи, гнуснейшей провокации и предательства захватили в сочинской организации в свои грязные руки руководящие посты. В этом была трудность их разоблачения.

Органами НКВД арестованы как злейшие враги народа:

— бывший секретарь горкома Лапидус,

— бывший секретарь горкома Гутман,

— бывший секретарь горкома комсомола Вахольдер,

— бывший уполномоченный ЦИК СССР Метелев,

— бывший его заместитель и член бюро Ксенофонтов,

— бывший член бюро ГК Феклисенко,

— бывший помощник секретаря ГК Герасимато,

— бывший завхоз ГК Серопьян,

— бывшие инструктора ГК Михайлов и Васильченко,

— бывший предгорсовета, член бюро Груздев,

— бывший секретарь горсовета Мироньян,

— бывшие заведующий горфо Ларионов и его заместитель Боженко,

— бывший заведующий горзо Ичалов,

— бывший завкоммунхозом Удин,

— бывший прокурор города Ровдан,

— бывшие директора санаториев Шекоян и Обухов,

— бывший директор дома отдыха ЦИК Фролов,

— бывшие члены пленума ГК Филиппов и Зверев.

А всего врагов народа, имевших партбилеты, с перечисленными выше — пятьдесят три человека. Да ранее исключенных из партии — тридцать. Да одураченных Гутманом, вовлеченных в антисоветскую деятельность бывших эсеров, анархистов, дашнаков, меньшевиков — двести пятьдесят три… Я говорю «Гутман» потому, что именно он возглавил в Сочи группу троцкистов. Он был одним из руководителей Таганрогской троцкистской организации, которая осуществляла свою деятельность по директиве Белобородова, так и не разоружившегося перед партией троцкиста. Все арестованные дают следствию признательные показания и скоро предстанут перед судом народа. Все, кроме Гутмана и Лапидуса. Они изворачиваются, но их номер не проходит, мы их все равно разоблачаем.

— Хотелось бы знать, товарищ Малкин, — спросил делегат конференции, он же агент Малкина, проинструктированный им, когда и каким тоном задать этот вопрос, — кто еще из известных в стране людей занимался в Сочи троцкистской деятельностью?

— Очень хороший вопрос задал товарищ, — Малкин довольный улыбнулся в зал. — Верно, были и такие. Кроме названных мною, НКВД арестовано семьдесят троцкистов и зиновьевцев, активно проводивших в Сочи вражескую линию. Если хотите, я назову несколько характерных дел.

— Да, да! Конечно! — раздалось из зала.

— Ну, вот дело Романенко — бывшего секретаря райкома партии в Ленинграде, который, пристроившись в школе номер один швейцаром, пытался создать из наших школьников кружок политграмоты под названием «Назад к Ленину» и организовать контрреволюционную группу «младоленинцев» для борьбы с ВКП(б).

Зуев — бывший член РСДРП с тысяча девятьсот пятого года, исключенный из партии в 1921 году как убежденный меньшевик. Он пропагандировал террористические акты против вождей.

Троцкист Леонов — бывший дивизионный комиссар, работавший чернорабочим на кухне санатория НКТП.

Киреев, до тысяча девятьсот тридцать второго года командир полка, — работая грузчиком на строительстве санатория химиков, занимался террором…

— Он кого-нибудь убил? — поинтересовался агент, строго следуя сценарию.

— А кто ему позволит, — живо откликнулся Малкин, — мы зря, что ли, едим свой хлеб? Мы работаем! Поэтому разоблачили его на стадии подготовки. Кстати, Гутман и компания тоже вынашивали намерения совершать террористические акты против вождей, но, как видите, даже такая крыша, как горком партии, не спасла их от разоблачения. Чекисты не дремлют. Когда все спят — они работают.

Раздались частые громкие аплодисменты.

— Славному чекисту товарищу Малкину — верному стражу Советского государства — ур-ра! — крикнули из дальнего затененного угла зала.

— Ура-а-а! — взорвалась конференция.

Малкин с благодарностью оглядел зал. Все. Первый этап борьбы с врагами — с личными врагами — выигран. Он заставил уважать себя, и это — победа.

Деятельность Колеуха была подвергнута на конференции беспощадной критике. Вовсю старались коммунисты горотдела НКВД, им поддакивали обиженные строители. Колеух оправдывался.

— На меня все жалуются, в крайком и в ЦК, — сокрушался он, обиженно выпячивая губы. — Везде одни жалобы. Почему? Я не отпускаю специалистов из города Сочи — жалуются. Не ставлю на партийный учет всякую дрянь — жалуются. Требую с хозяйственников за допущенное вредительство, а они говорят, что за врагов без партбилета они не отвечают. А кто ж отвечает? Это возмутительное дело. Раз на стройке взяли врагов — ты начальник, иди и отвечай. Почему допустил? А у нас еще рассуждают: правильно ли сделал НКВД, что арестовал, или нет. Вот записка в президиум об этом. Какой-то правдолюб в кавычках не нашел мужества подписаться. Поставил три кренделя с закорючкой вместо фамилии, и все. Кому я должен отвечать? Кто писал? Молчите? Значит, отвечать некому. И еще наглеют. Приходит ко мне в горком профработник со строительства театра и ставит вопрос: докажи, что у нас работают враги. Это он по поводу того, что я выступал там. А у них взяли одиннадцать человек. А он считает, что секретаря надо подвергнуть допросу за то, что он сказал, что у них сидят враги. Я должен сказать, что на том собрании по поводу дела с театром Лубочкин немного попустительствовал и Малкин сдрейфил. Такой был натиск. А таких вещей допускать нельзя. Раз вы считаете правильным — берите за глотку. Если дело партийное — нечего бояться. И нечего сличать действия секретаря с параграфом устава. Их интересует талмудизм. А мне надо делать большевистское дело. Вот и все.

Говорил Колеух долго и нудно. Его плохо слушали. Кто-то не выдержал, крикнул:

— Хватит, Колеух, кончай, а то прямо с конференции уедешь в Ростов!

— Дайте ему допеть. Может, это его лебединая песня, — отозвался другой под дружный смех делегатов.

Очевидная недалекость претендента на секретарское кресло никого, однако, не смутила. И когда конференция вплотную подошла к выборам руководящих органов парторганизации, в числе первых была названа кандидатура Колеуха. И это естественно, поскольку над конференцией довлел авторитет крайкома. Колеух благополучно прошел чистилище, именуемое в партии тайным голосованием, и единодушно был избран первым секретарем горкома. И это тоже было естественным, поскольку в партии ослушание каралось жестоко.

По окончании конференции Малкин с удивлением обнаружил, что большинством членов нового состава бюро оказались сотрудники горотдела. Совершенно неожиданно появилась возможность подчинить деятельность горкома интересам НКВД.

— Черт с ним, с Колеухом, если не будет путаться под ногами, — делился Малкин соображениями с Сайко и Аболиным.

— Вообще-то он с придурью и вполне может полезть на рожон, — угрюмо заметил Сайко.

— Укротим, — успокоил Малкин начальника милиции. — Лишь бы наши не пошли вразнос.

— Подобное исключено, — твердо заверил Аболин.

— Было много информации о том, — вспомнил Малкин, — что горкомовцы крепко запускали руку в государственную казну. Сообщали, что Феклисенко и Вахольдер на учебу комсомольского и партийного активов собрали с разных учреждений по шестьдесят тысяч рублей. Куда утекли эти деньги? Сумма должна была набраться крупная. Твои этим занимались? — спросил он у Сайко.

— Не занимались, но уверен, что на троцкистские нужды. Куда ж еще?

— Было решение горкома о постройке Островскому дома за счет средств городского бюджета. Дом построен правительством Украины. Как распорядился горком сорока тысячами, которые горсовет должен был выделить?

— Это я проверял, — ответил Сайко. — Деталей не помню, но знаю, что городской бюджет не пострадал.

— А мне ты об этом докладывал?

— Наверняка — да. Иначе вы бы не дали мне покоя.

— Да, время летит. Из памяти сквознячок многое выдувает. Ладно. Оставим этот разговор, тем более что Николай уже покойник, а Гутман с компанией у края траншеи.

25

В декабре 1936 года началась шумная кампания по изучению и пропаганде нового Основного закона страны — Конституции СССР. По заданию горкома партии сотни политпроповцев пошли в народ. Ставилась многотрудная задача — убедить массы в том, что они живут в самой демократической в мире стране, в стране победившего социализма, где созданы все условия для зажиточной и культурной жизни, где рабочий класс перестал быть пролетариатом в собственном, старом смысле слова, а стараниями партии большевиков превратился в класс, какого еще не знала история человечества, где крестьянство, освобожденное от вековой эксплуатации и избавленное от частной собственности, живет счастливой колхозной жизнью и тоже превратилось стараниями партии в такое крестьянство, какого еще не знала история человечества, а интеллигенция, старая интеллигенция, служившая эксплуататорам, заменена на новую, какой не знала еще история человечества.

Люди слушали агитпроповцев, удивляясь и завидуя самим себе. Думали, сопоставляли, задавали вопросы. Вопросы были замысловаты, как сама жизнь, как новая Конституция, и многие пропагандисты, даже из тех, что закончили специальные курсы при горкоме ВКП(б), — беспомощно разводили руками, а чтобы не ударить в грязь лицом, конструировали такие ответы, за которые потом расставались с партбилетами и удостаивались позорного клейма — «враг партии и народа».

Для Малкина и его службы это был очень сложный период. Множество дел возбуждалось по материалам горкома партии, немало по доносам доброхотов и сообщениям агентуры.

«Пропагандист кандидатской школы «Ривьера», — писал ублюдок, мнивший себя патриотом, — разъяснил конституционное право избирать и быть избранным так, что сын лишенца, занятый общественно полезным трудом, пользуется избирательными, правами, а жена лишенца, если даже она работает и приносит пользу государству, должна лишаться таких прав, так как находится с лишенцем в особо тесной связи».

«Чушь какая-то, — возмущался Малкин. — Насколько я знаю, новой Конституцией такие ограничения не предусмотрены. Что ж он, гад, новой Конституции не читал? Выявлю — расстреляю собственноручно».

«Товарищ Малкин, не позволяйте Колеуху выступать с разъяснениями положений новой Конституции! Он косноязык, туп, как сибирский валенок, и, кроме хаоса в головах трудящихся, ничего не привносит!»

«Внимание! — предупреждает аноним. — В городе орудует нелегальная контрреволюционная сектантская группа во главе с неким Столяровым. Проверьте! По-моему, она намерена легализоваться и вступить в предвыборную борьбу. Не хватало нам в Верховном Совете СССР только сектантов!» Этому доносу Малкин уделяет особое внимание. Сведения о группе уже поступали, не называлась только фамилия. По учетам паспортного стола жителей города с фамилией Столяров значилось немного. Нужный Столяров был установлен и арестован. На первых допросах он вел себя независимо и, смело, даже с некоторым вызовом глядя в глаза Малкину, заявил, что действительно получил указание центра о легализации секты и объединении всех сектантских течений для организованного выступления на предстоящих выборах в целях проведения путем тайного голосования своих представителей в высшие органы государственной власти страны и не только.

— В этом направлении я и развернул работу в Сочи и не вижу в ней ничего криминального.

— Выходит дело так, — возмутился Малкин, — что мы еще не раскачались и не приступили к агитационной работе, а вы этим временем крепко готовитесь, чтобы нам во время выборов подложить крепкую свинью?

— Извините, — парировал Столяров, — но ваши проблемы — это ваши проблемы. Что касается нас, то мы действуем в строгом соответствии с нормами Конституции, и, думаю, вы достаточно благоразумны, чтобы не лишить нас этого права.

— Я понял так, что вы мне угрожаете.

— Нет. Я только напоминаю, что положения Конституции о свободе вероисповедания обязательны для всех. Если вы пойдете, в чем я не уверен, на нарушение наших прав — мы будем бороться с вами, но законными методами. Во все времена мы были и остаемся преданными вере, а не идеологии. Мы никогда не занимались политикой в самом омерзительном смысле этого слова и никогда не стремились и не стремимся сейчас к свержению существующего строя. Для нас главное — человек, его душа. Сейчас мы хотим, чтобы она умиротворилась, чтобы каждый возлюбил ближнего…

— По принципу: «Обмани ближнего, ибо ближний приблизится и обманет тебя»?

— Это неостроумно.

— Ну что ж, Столяров… где-то я, может быть, тебе и сочувствую. Но меня совершенно не устраивают твои показания. Я поступлю иначе. Мои сотрудники напишут показания от твоего имени, а ты их подпишешь.

— Если они будут отражать мое мнение — я противиться не буду.

— Условий мне ставить не надо.

— Я и не ставлю. Я только предупреждаю, что подпишу только то, что будет отвечать моему мировоззрению и интересам моих единоверцев.

Столяров переоценил свои силы. Испытав на себе весь арсенал средств, способных заставить человека ползать на четвереньках, лаять на луну и признаться во всех смертных грехах, он подписал показания, которых никому не давал.

«К секте пятидесятников я принадлежу со дня моего рождения, так как родители тоже были родом из этого мерзкого племени. Советскую власть я не принял с самого начала, поэтому, во время кулацкого саботажа мое имущество было конфисковано большевиками, а сам я арестован по статье 129 Уголовного кодекса. После освобождения из-под стражи я до 1934 года работал на золотоприисках «Лабзолото», затем завербовался в Сочи.

Поддерживая непрерывную связь с контрреволюционным сектантским центром, я, прибыв в Сочи, по его заданию приступил к созданию контрреволюционной сектантской группы. Ближайшие задачи, которые мы ставили перед собой, заключались в развертывании контрреволюционной пропагандистской работы в массах, в активизации вербовки молодежи в контрреволюционные сектантские группы и развертывании пропаганды, направленной против ее службы в рядах Красной Армии.

Пропаганду антиоборонных взглядов мы относили к чрезвычайно, важным мероприятиям, так как считали, что эта работа может ослабить Красную Армию и ускорить гибель советской власти».

— Где размещался контрреволюционный сектантский центр, с которым вы поддерживали связь? Чьи указания, направленные на свержение советской власти, вы выполняли?

— Я имел связь с центром, расположенным в городе Одессе. Именно оттуда я получал задания, направленные на свержение советской власти. Мне известно, что одесситы имели хорошо налаженную связь с заграничными сектантскими центрами. Эта связь осуществлялась через нелегалов, специально прибывших в СССР, а также через доверенных лиц, отдыхающих в Сочи.

— Назовите источник финансирования вашей контрреволюционной сектантской группы.

— Наша контрреволюционная сектантская группа финансировалась заграничным центром. Через вторые и третьи руки он снабжал нас деньгами, которые мы использовали, в основном, для издания сектантской литературы и оказания материальной помощи отдельным разъездным членам сектантской группы.

— Когда и от кого вы получили задание о легализации сект и какие задачи перед вами в связи с этим были поставлены?

— После опубликования новой Конституции ко мне из Одессы приехала некая гражданка Питерская, сектантка-пятидесятница, которая по поручению члена контрреволюционного сектантского центра Труханова Дмитрия передала мне решение о легализации сект и объединении всех сектантских течений для организованного выступления на предстоящих выборах в Верховный Совет СССР и РСФСР с задачей провести в них путем тайного голосования своих представителей. В этом направлении я и пытался развернуть работу в городе Сочи.

— Скажите откровенно, Столяров, — последовал иезуитский вопрос следователя, — вы не наговариваете на себя и упомянутых вами лиц? Вы действительно занимались вместе с ними контрреволюционной деятельностью? Или, может, клевещете, чтобы ввести следствие в заблуждение?

— Нет, я никого не оговариваю. Наоборот, осознав тяжесть совершенного мною преступления, я говорю абсолютно откровенно, в надежде получить прощение советской власти. Взятый органами НКВД с поличным, я понял бессмысленность всякой борьбы и считаю единственно правильным в этой ситуации — разоружиться.

— Вы, гражданин Столяров, вероятно, очень устали. Допрос непривычное для вас состояние, оно связано с колоссальным нервным напряжением и отнимает массу сил. Идя вам навстречу, я предлагаю прервать допрос и дать вам хорошенько отдохнуть, набраться сил. Вы не возражаете?

— Благодарю вас, гражданин следователь, за гуманное ко мне отношение… От всего сердца огромное вам спасибо.

Это стремление следователя зафиксировать в протоколе допроса непринужденность в отношениях между ним и обвиняемым вполне объяснимо. Будущий судья должен почувствовать тональность допроса: вопрос — ответ, вопрос — ответ, никакого нажима. С одной стороны — доброжелательность, временами даже сочувствие, с другой — сначала сопротивление, затем раскаяние и стремление помочь следствию. Такие вот чекисты специалисты, инженеры человеческих душ! Так что если в суде Столяров ни с того, ни с сего запсихует и станет утверждать, что все, что записано в протоколе — ложь, которую он подписал, не выдержав пыток, — обратитесь, гражданин судья, к этим почти идиллическим строкам.

26

Особого повода для раздражения против Колеуха у Малкина не было. Ну, задал глупый вопрос секретарю парткома по поводу его связей с Гутманом и Лапидусом — с кем не бывает. Ну, сорвалось неосторожное слово на конференции — это ведь не от большого ума. Посоветовались с Евдокимовым, решили пока не разжигать страсти. А как хотелось ударить наотмашь так, чтобы у самого косточки хрустнули! Но хозяин сказал «нельзя», потому что камни полетят и в его огород: Колеух — прежде всего его ошибка.

— Хочешь Лубочкина? — говорил Евдокимов с добродушной ухмылкой. — Пожалуйста! Достойный выбор. Но не сию же минуту. Прошла конференция — пусть все уляжется, утрясется, Колеух запутается — тут мы его и накроем… снимем, я хотел сказать. Как не справившегося. И как бы без твоего участия. Понял? А то тебя тут уже и без того окрестили «охотником за секретарями».

Малкин не успел отреагировать на шутку, а Евдокимов сменил тему:

— Ты как смотришь на предстоящие выборы в Верховный Совет? Себя не примерял? Может, испытаешь судьбу?

— Это в каком смысле?

— Ну не притворяйся ты, что не понял! В самом прямом: выставим твою кандидатуру от Сочи, а?

— Риск, я думаю, невелик, — обрадовался Малкин неожиданному повороту. — Тем более что в Сочи мне удалось поднять авторитет органов на недосягаемую высоту.

— Я знаю. Раз есть твое принципиальное согласие — обсудим вопрос на ближайшем пленуме горкома. И еще одно предложение… впрочем, об этом чуть позже.

Малкин был нетерпелив:

— Что-то связанное с образованием Краснодарского края?

— А ты откуда знаешь?

— Слухом земля полнится.

— Вопрос еще нужно обсудить. Не люблю зря трепаться.

Евдокимов действительно не любил зря трепаться. Обещания, которые давал, помнил и выполнял. В сентябре были расставлены точки над Колеухом. После небольшой проверки деятельности сочинской городской партийной организации, вызванной массой жалоб, поступивших в краевые и центральные партийные комитеты, и крутого решения, принятого по ее результатам Азово-Черноморским крайкомом ВКП(б), Колеух на очередном пленуме ГК был снят с работы и выведен из состава бюро и пленума. Пока должность оставалась вакантной, первым заместителем первого секретаря и исполняющим обязанности был избран Лубочкин. На этом же пленуме кандидатура Малкина была выдвинута для голосования в Верховный Совет СССР.

— Большому кораблю — большое плавание, — торжественно произнес Лубочкин, выдвигавший на обсуждение его кандидатуру, и пока в зале гремели аплодисменты, неистово тряс его руку, с признательностью глядя в Повлажневшие глаза друга.

Вечером Малкин позвонил Евдокимову.

— Все, как по нотам, — радостно сообщил он о результатах пленума.

— Все и было по нотам. А ты что, не заметил?

— Вероятно, исполнитель попался хороший…

— Так ведь рука руку моет. Ты выдвинул его, он выдвинул тебя… Или ты сомневался?

— Да не то, чтобы сомневался, но думал всякое. Время для страны трудное и с нашим братом не церемонятся. Сегодня здесь, а завтра…

— Это ты, Иван, влепил в самую точку. Именно это я имел в виду. И ты в прошлом разговоре правильно сориентировался на Краснодарский край. Срочно формируется Оргбюро ЦК по Краснодарскому краю. Хочу предложить твою кандидатуру на должность начальника УНКВД.

— Не слишком ли много приятного на одного?

— Почему на одного? А меня не берешь в расчет?

— Вы останетесь у нас?

— Нет, я выделяюсь с Ростовской областью. Но знаешь, всегда приятно иметь в соседях своих людей. Вот и Кравцов тоже: рекомендую его первым секретарем Краснодарского крайкома.

— Кравцов?..

— Да. Иван Александрович. Я его привез из Ставрополья. Там он был у меня завторготделом.

— У меня от этих торгашей голова кругом идет, — засмеялся Малкин. — В Сочи в торгашах недостатка не было и в крае начинать придется с ними.

— «Начинать»… Ты так не говори. А то у меня от предчувствия мороз по коже: не дай бог начнешь охоту на секретарей краевого масштаба. Ладно. Шутка. Он мужик хороший, с чекистской жилкой. Партработу знает великолепно. Вы с ним поладите.

— В любом случае придется ладить.

— Было бы хорошо. Думаю, что на днях Ежов пригласит тебя на собеседование. Только будь осторожен. Он, знаешь, поднаторел… В общем, мужик себе на уме и может вместо Краснодара отправить в Лефортово.

— Это нежелательно, — засмеялся Малкин.

— Вот и я говорю.

— Как поступить с Колеухом?

— На твое усмотрение.

— Ну, тогда пусть еще маленько поживет. Займемся после пертурбаций.

Попрощались.

— Ну, что ж, Иван, — Малкин распрямил грудь, — пробил и твой звездный час. Дерзай! Теперь ты птица большого полета. Жаль только, что падать с высоты опасно.

27

Вызов в Москву последовал через неделю после беседы с Евдокимовым. В назначенный час Малкин явился в приемную наркома внутренних дел Ежова. Подчеркнуто вежливый, чисто выбритый и тщательно отутюженный капитан госбезопасности, мягко ступая по ковру, шагнул ему навстречу:

— Здравствуйте, товарищ майор. Николай Иванович уже спрашивал о вас.

— Он один? — Малкин нерешительно остановился у двери, ведущей в кабинет наркома.

— Так точно, один, — капитан упругим толчком открыл тяжелую дверь и посторонился, пропуская Малкина. — Пожалуйста, товарищ майор, проходите.

Малкин вошел в просторный, залитый утренним светом, кабинет, огляделся. У расшторенного окна увидел стоявшего вполоборота к нему маленького человечка в серой косоворотке, остановился, щелкнул каблуками.

— Товарищ генеральный комиссар первого ранга!

— Отставить, Малкин, — прервал его нарком и с мягкой полуулыбкой пошел к нему, протягивая руку для пожатия. — Здравствуй, Иван Павлович, здравствуй. — Он слегка коснулся холодными пальцами ладони его руки и показал на стул. — Садись.

Малкин дождался, когда нарком занял свое место в кресле за массивным столом, и осторожно присел на предложенный стул. Нарком внимательно исподлобья посмотрел ему в глаза и с чуть заметной ухмылкой, но, как показалось Малкину, доброжелательно спросил:

— Так ты, стало быть, сидишь и гадаешь, зачем тебя пригласил нарком, чем ты его заинтересовал своей скромной персоной?

— Так точно, товарищ народный комиссар, — подыграл Малкин наркому, сотворив при этом некое подобие улыбки. — Это ж естественно?

— Естественно. Но ты потерпи. Всему свое время. Расскажи-ка мне коротко о себе. Обозначь только основные этапы своей чекистской деятельности. Ты ведь чекист с бородой? Сколько отмахал?

— Почти двадцать лет, товарищ народный комиссар!

— Из тридцати восьми прожитых? Что ж, это немало. Если учесть тяжелейшие условия становления советской власти… Хочу знать, что ты думаешь о своей деятельности в системе государственной безопасности и о событиях, участником которых являлся?

Малкин задумался. Рассказать о себе несложно. Трудно будет дать оценку событиям исторической важности, которые разворачивались, как правило, по сценариям ВКП(б) и органов госбезопасности. Осторожничая, начал рассказ издалека, чтобы успокоиться, сосредоточиться и не попасть в ситуацию, о которой предупреждал Евдокимов.

— Детство прошло на Рязанщине, обыкновенное, деревенское. С двенадцати лет — на заводах Москвы. Разнорабочим, подмастерьем, потом слесарем-инструментальщиком.

— Богатая профессия.

— Да. Но так случилось, что закрепить приобретенные навыки не пришлось. В тысяча девятьсот восемнадцатом, когда был обнародован декрет Совнаркома «Социалистическое отечество в опасности!», вступил добровольцем в Рабоче-Крестьянскую Красную армию. Красноармеец, политрук, комиссар бригады, затем начальник Особого полевого отдела ВЧК Девятой Армии. В ее рядах с марта девятнадцатого принимал непосредственное участие в подавлении вооруженного антисоветского восстания на Дону…

— Ты о Вешенском мятеже?

— Да. Вешенский — это по месту расположения штаба. А в набат ударили казаки с хутора Шумилина Казанской станицы. Оттуда все и пошло.

— Наломали вы там дров, соколики, — нарком снова исподлобья взглянул на Малкина, — иначе как объяснить такое стремительное распространение восстания?

— Аналогичная оценка этим событиям дана товарищем Лениным. Совнарком тоже высказался по этому поводу. На Дону действительно были допущены серьезные ущемления прав трудового казачества. А когда возникли первые, разрозненные еще выступления бедняцкой и середняцкой массы — своевременно никто не отреагировал.

— Кроме деникинских эмиссаров, — съязвил нарком. Видно было, что его эта тема интересовала.

— Да, — с готовностью согласился Малкин. — Деникинцы сумели быстро наладить связь с повстанцами. А Девятая армия… Она тогда вела серьезные бои с Добровольческой и остатками Донской. Ситуация была сложной, и присутствия мятежников в тылу допускать было нельзя. Однако командование Южного фронта недооценило возникшую опасность. Для подавления мятежа было выделено очень мало сил. Им, правда, удалось оттеснить восставших за Дон, но…

— Белые прорвали фронт и вы потеряли Дон, причем очень надолго… Но это, Малкин, уже история. Нам, а тебе, как участнику тех событий, особенно, надо извлечь единственный, но очень важный урок: надо ежечасно, ежеминутно владеть оперативной обстановкой. Всякие поползновения немедленно пресекать, добираться до корней зла и беспощадно их обрубать и выкорчевывать. Не оборона, а нападение. Не смотреть в зубы, а бить по зубам. Так?

— Только так, товарищ народный комиссар, — совершенно искренне поддержал Малкин наркома. — История борьбы с контрреволюцией учит нас именно этому.

— Ну вот, так-то оно надежней, — нарком тыльной стороной ладони потер упругий лоб. — Продолжай!

— В двадцатом я в Северо-Кавказской операции освобождал Екатеринодар, непродолжительное время был комиссаром обороны Новороссийска, а затем, по поручению партии «работал» в войсках меньшевистской Грузии. Как известно, тогда она притязала на сочинское побережье и Туапсе. «Работал» также в тылу врангелевских войск, скопившихся тогда в Крыму, и со специальным заданием вместе с ними переправлялся сначала в Константинополь, а затем на остров Лемнос — известное осиное гнездо иностранных разведок.

Малкин замолчал, собираясь с мыслями.

— Дальше, — сделал нетерпеливый жест рукой нарком.

— С двадцать первого по двадцать восьмой годы работал в Краснодаре в Кубано-Черноморской ЧК. Участвовал в ликвидации многочисленных повстанческих организаций. За борьбу с бандитизмом и контрреволюцией на Кубани награжден орденом Красного Знамени. А в двадцать восьмом году по постановлению Северо-Кавказского крайкома партии был переброшен на Терек…

— Из огня да в полымя, — сочувственно усмехнулся нарком.

— Чекист там, куда его посылает партия.

— Ну-ну, — Ежов с нескрываемым любопытствуем стал рассматривать Малкина. — Все верно. Продолжай.

— Работал в Пятигорске, участвовал в подавлении контрреволюционных выступлений в Чечне, Ингушетии, Осетии, Карачае, после чего был направлен в Таганрог начальником горотдела. В тридцать первом, во время ликвидации второй очереди кулаков, откомандирован в Ставрополь на должность начальника оперативного сектора. В тридцать втором вернулся в Краснодар заместителем начальника Кубанского оперсектора ОГПУ. Участвовал в ликвидации кулацкого саботажа на Кубани. За это коллегией ОГПУ награжден знаком почетного чекиста.

— Выселял?

— Да. В тридцать…

— Стоп! — нарком выбросил вперед ладонь с растопыренными пальцами. — Стоп! В сентябре тридцатого на места пошло директивное письмо товарища Сталина «О кооперации». Предписывалось завершить сплошную коллективизацию до весны тридцать второго. Какой была тогда обстановка на Кубани?

Малкин мысленно крепко обложил Ежова нецензурной бранью: «Прицепился, как банный лист, дай ему оценку, хоть сдохни. Хрен тебе!»

Давая оценку событиям, предшествовавшим восстанию верхнедонцов, Малкин, естественно, кривил душой: официальную точку зрения выдал за свою, сославшись для убедительности на мнение Ленина и СНК. Заметил это Ежов? Не мог не заметить, поскольку, как видно, сам неплохо осведомлен об истинных причинах выступления казаков Верхне-Донского округа против советской власти. Теперь его интересует обстановка на Кубани. Какая она была тогда? Сложная, как везде: против коллективизации был трудовой казак. Против!

Молчание, видимо, затянулось, и нарком не выдержал, поторопил, ухмыляясь:

— Ну, что же ты, Малкин, давай!

— Сложная, как везде, товарищ народный комиссар. Было яростное сопротивление кулачества, с которым зачастую шли середняки, а нередко и беднота, обманутая, конечно. Были контрреволюционные выступления и стремление правых реставраторов объединить их в один мощный кулак. Но мы успешно их подавляли. Я говорил, что в тридцать первом был направлен в Ставрополь для ликвидации второй очереди кулачества, и только в начале тридцать второго прибыл в Краснодар. Борьбу с контрреволюцией и саботажем на Кубани вели тогда специальные оперативные группы, которые возглавляли сотрудники секретно-политического отдела полномочного представительства ОГПУ по Северному Кавказу.

— Какие задачи на них возлагались?

— Они проводили свою работу строго по директивам и указаниям Центральной оперативной группы и ни в какой мере не подчинялись Кубанскому оперативному сектору ОГПУ. Задачи они решали животрепещущие: это, во-первых, ликвидация всех существовавших и вновь возникавших контрреволюционных, офицерских, бандитских, белогвардейских, кулацких организаций и группировок; во-вторых, арест всех бывших офицеров Белой гвардии, недобитых чинов полиции и жандармерии, всех лиц, служивших в контрразведке и ОСВАГе при белых, бывших карателей, бывших станичных атаманов и их помощников, бывших бело-зеленых, а также репатриантов-врангелевцев, вернувшихся из-за границы; в-третьих, арест бежавших из мест ссылки и высылки кулаков и членов их семей, кулаков, белогвардейцев, бандитов и прочих, бежавших от репрессий из других станиц и районов; в-четвертых, арест всех лиц, скупавших и продававших баббит и запчасти к тракторам и автомашинам, всех, кто злостно укрывал хлеб от государства; далее — изъятие у населения нелегально хранившегося со времен гражданской войны огнестрельного оружия и, наконец, инструктаж групп, разыскивающих в земле хлеб, спрятанный населением от советской власти.

— Злоупотребления, конечно, были?

— Да. Были. И перегибы, и мародерство. Особенно среди местных активистов. Обо всех выявленных фактах мы немедленно сообщали руководству краевого ОГПУ и крайкома партии:

— Принимались меры?

— Нас об этом не информировали.

— Ясно. Значит, у вас — как везде? — Ежов, прищурив левый глаз, глянул в глаза Малкину.

— Если судить по приказам Наркомвнудела, в которых обычно давалась оперативная обстановка, и по материалам печати, то — да.

По тону, каким был задан вопрос, Малкин понял, что Ежов разгадал его игру. Разгадал, принял, как должное, а значит, требовать подробного рассказа не будет. В самом деле, зачем ворошить прошлое? Сам сказал: это уже история. Впрочем, для кого как. Для него — Малкина — это еще и опыт, огромный, ничем не заменимый опыт борьбы за существование, и память, которую ничем не затмить…

— Ну-ну, — поторопил нарком, — продолжай.

— В тридцать третьем, в связи с реконструкцией Сочи — курорта, я был направлен туда начальником горотдела НКВД, где работаю и по сей день. За активное разоблачение врагов партии и народа награжден орденом Красной Звезды… Пожалуй, все, товарищ народный комиссар, — Малкин замолчал и устремил вопрошающий взгляд на наркома.

— Да-а, Малкин. Походил ты по Северному Кавказу. Крови, наверное, немало пролил? — то ли с укором, то ли с сожалением произнес нарком.

— Удивительно, но за все это время я ни разу не был ранен, товарищ народный комиссар…

— Не о твоей крови речь, — произнес нарком, тяжело роняя слова. От его добродушия ничего не осталось. Лицо посуровело, в глазах появился стальной блеск.

У Малкина противно заныло под ложечкой. Огромный портрет Сталина в тяжелой раме из красного дерева, висевший на стене за спиной Ежова, качнулся и потерял очертания.

— В твоем рассказе устарела одна деталь, — продолжил нарком, сурово глядя в глаза Малкину, — с сегодняшнего дня ты не начальник Сочинского отдела НКВД, — он резко встал и потянулся к папке.

Малкин с трудом оторвал от стула мгновенно отяжелевшее тело. «Неужели влип? — панически пронзило мозг. — Неужели арест?»

Пока нарком, раскрыв папку, перекладывал хранившиеся в ней документы, Малкин стоял вытянувшись и пожирал глазами маленького человечка в серой косоворотке. «Почему он не в форме? Почему он не в форме? — забилось в голове. — Почему он не в форме, черт бы его побрал?»

Промчались секунды, показавшиеся Малкину вечностью. Ежов нашел нужный документ, поднял голову и Малкин увидел его лицо, расплывшееся в добродушной улыбке. Глаза хохотали, излучая тепло. Суровости как не бывало. То ли солнце вышло из-за облаков и хлынуло в окна ослепительным светом, то ли спала с глаз пелена страха, но в кабинете вдруг стало светло и уютно, и Малкин тоже улыбнулся.

— Сегодня, Малкин, я подписал приказ о назначении тебя начальником УНКВД по Краснодарскому краю. Не подведешь?

Малкин не успел ответить. На столе резко с короткими перерывами зазвонил телефон. «Прямой, — отметил Малкин. — Интересно, с кем?» Нарком стремительно схватил трубку и плотно прижал к уху.

— Ежов у аппарата, товарищ Сталин! Да, товарищ Сталин… Хорошо, товарищ Сталин… Я понял, товарищ Сталин… Сегодня же доставлю… Лично… Понял, товарищ Сталин…

Плотно сжав губы, Ежов несколько мгновений постоял в раздумье, затем осторожно, словно боясь повредить, положил трубку на место. Будто вихрь налетел, закружил, завертел и… растаял, растворился в мягкой тишине кабинета. В движениях, во взгляде, в складках губ наркома появилась озабоченность.

«А вот это тебе возмездие», — вспомнил Малкин свой недавний испуг и мстительное чувство сладостно защекотало душу. Нарком опустился в кресло, размашисто черкнул в раскрытой записной книжке, лежавшей на краю стола, и движением руки пригласил Малкина сесть.

— ЦК принял решение о создании Оргбюро ЦК ВКП(б) по Краснодарскому краю. Ты в составе Оргбюро по должности. Секретарем назначен некий Кравцов. В состав Оргбюро включен также первый секретарь Краснодарского горкома партии Шелухин. Внимательно присмотрись к этим людям. Мне они доверия не внушают. Кое-какая информация на обоих у меня имеется. Знакомить тебя с нею не буду, чтобы не довлела над сознанием: здесь надо соблюсти объективность. Будет что-то интересное — немедленно докладывай лично мне, — Ежов мельком взглянул на часы. «Торопится», — отметил Малкин. — И последний вопрос: как ты знаешь Люшкова?

— Генриха Самойловича?

— Да.

— Почти никак. В конце тридцать шестого он прибыл к нам в УНКВД из Москвы. По рассказам — с должности заместителя начальника одного из отделов ГУГБ. В Сочи приезжал три-четыре раза. Особый интерес проявлял к организации охраны правительственных объектов, в частности дачи товарища Сталина. Интересовался маршрутами движения по Сочи руководителей партии и правительства во время отдыха, расстановкой и качеством трассовой агентуры… вообще системой обеспечения безопасности. Никаких пояснений, уточнений не требовал, замечаний не делал, указаний не давал. В неслужебной обстановке рассказывал о нашумевших делах, в расследовании которых, якобы, принимал участие…

— Каких?

— Это дела ленинградского террористического центра, о заговоре против товарища Сталина в Кремле, о троцкистско-зиновьевском объединенном центре. Подробно рассказывал о личном участии в аресте и доставке из суздальского политизолятора во внутреннюю порычу НКВД врага народа Рютина.

— Как воспринимал его личный состав?

— По-разному, товарищ народный комиссар. Многие осуждали за покровительство Кагану, которого привез из Москвы в качестве помощника и наделил чрезвычайно широкими полномочиями по отношению к личному составу. Говорят, Каган груб, лицемерен, часто несправедлив к подчиненным, нечистоплотен. Это общая оценка. Подробностями не располагаю, так как лично с ним почти не общался. Что касается непосредственно Люшкова, то его многие сотрудники просто боялись.

— Чем он их так запугал?

— Беспощадно карал всех, кого лично заставал за избиением арестованных. Разнос устраивал, как правило, в присутствии избиваемых, что ставило сотрудников в неловкое положение. В то же время откровенно понуждал к фальсификации дел, незаконным арестам, требуя показателей борьбы с контрреволюционно настроенными элементами. Я говорю это со слов Абакумова, которого Люшков помимо моего желания направил ко мне в Сочи заместителем.

— Коротко об Абакумове.

— Знаю, что он отказывался от Сочи.

— Почему?

— Всю жизнь на армейской работе. С территориальной не знаком, а переучиваться, или, точнее, начинать все сызнова, считал поздновато.

— Справляется?

— Старается, но звезд с неба не хватает. Исполнителен. Думаю, что освоится.

— Хорошо. Свободен. Будут трудности — обращайся к моим заместителям. В особых случаях — ко мне. Еще раз поздравляю с назначением. Помни: ответственность очень высокая. Подведешь — три шкуры спущу.

Малкин поблагодарил за доверие, заверил, что оправдает его, горячо пожал протянутую наркомом холодную руку и вышел.

В приемной капитан встретил Малкина широкой улыбкой. Округлые щеки его лоснились румянцем, а голубоватые глаза лучились почтением и любовью.

— Поздравляю, товарищ майор, с высокой должностью. Успехов вам.

— Благодарю, капитан. А ведь знал, — вспомнил он пережитое, — хотя бы намекнул!

— По должности не положено, товарищ майор. Извините.

— Да ладно, я без обиды. Будешь в отпуске — приезжай в Сочи. С семьей. Буду рад принять.

— Спасибо, товарищ майор, — захлебнулся радостью капитан. — Непременно воспользуюсь вашей любезностью.

Выйдя из приемной и оказавшись в пустом коридоре, Малкин в изнеможении облокотился на стену. «Садист, — подумал он о наркоме. — Так вымотал. Как пить дать, мог довести до инфаркта». Но злости не было. Пришло удовлетворение.

Первое решение, которое он принял в новой для себя должности, показалось ему почти гениальным: немедленно организовать дружеский ужин, на который пригласить всех, с кем сводила его судьба на чекистских путях-дорогах, что давно и прочно окопались в многочисленных наркомвнуделовских кабинетах. Сегодня и завтра, и кто знает, до каких пор он будет нуждаться в их помощи и поддержке, Он должен знать, чем живет, чем дышит Лубянка каждый час, каждую минуту, чтобы не застигли врасплох события, в которых очень просто можно потерять голову. Владеть информацией — значит иметь возможность твердо держаться на ногах, уверенно продвигаться в этом зыбком и смертельно опасном болоте жизни.

28

Из семнадцати ответственных работников НКВД, принявших приглашение и навестивших Малкина в его скромном гостиничном убежище, через полтора-два часа остался лишь изрядно захмелевший бывший его патрон на Северном Кавказе начальник отдела охраны НКВД Дагин. Макая корочку ржаного хлеба в растекшуюся по столу лужицу «Московской», он неуверенными движениями руки подносил ее к губам и, со смаком соснув пару раз, снова опускал в лужицу, макал и обсасывал, макал и обсасывал.

— Запомни, — поучал он между тем Малкина, — если хочешь иметь успех в деле, к которому приставлен, во главе всех проблем ставь самую важную — проблему подбора кадров. Подбора не в том смысле, что кто-то вышвырнул, а ты подобрал, а в том, что из самых лучших надо выбирать для себя самых-самых. Понял? Я знаю: сейчас у тебя с ростовчанами начнется дележ. А там Дейч, понял? Яков Абрамович администратор не чета тебе. Он старый пират и обязательно тебя надует. Сплавит всю шушеру, весь хлам по принципу: «На тебе, боже, что мне не гоже». А ты его перехитри. Завтра я тебя познакомлю с толковыми ребятами. Сделаешь им заявки. Неофициально, понял? Заказывай профессионалов. Бездарей, подхалимов и прочую… не бери. Подведут, а при случае — предадут. Я эту нечисть знаю. Бери работяг, лошадок, чтоб тянули воз без битья, по интересу. Понял? Ну! вот. Я чего хочу? Успеха. Дейч мне друг, но ты все-таки дороже, — Дагин проглотил корочку и потянулся за новой, но Малкин, как бы невзначай, накрыл лужицу салфеткой. Обнаружив, что источник удовольствия перекрыт, Дагин тяжело вздохнул и полез в карман за портсигаром. — Вот кого ты хочешь, например, в Сочи? Вместо себя? А? Там моя епархия — помогу.

— Пока Абакумова, — подумав, ответил Малкин. — Исполняющим обязанности. А буду просить Кабаева.

— Ивана? Толковый мужик. А где он сейчас?

— В Хабаровске.

— В Хабаровске? — Дагин удивленно присвистнул. — А я его помню по Армавиру.

— Работал. Люшков увез. Надул меня, зараза, как мальчишку… Сейчас там начальником второго отдела, но умоляет вызволить. Может, поможем, Израиль Яковлевич?

— Поможем. Через Фриновского. Это его вопрос. Пиши рапорт или представление, как хочешь, а я буду толкать. Договорились?

— Конечно! — обрадовался Малкин. — Еще как договорились!

— Ну, тогда наливай!

Малкин разлил остатки водки, поставил бутылку под стол.

— Давай, Ваня, за тебя! — Дагин встал. — Тридцать седьмой многим сломал шею. А ты не только удержался, ты пошел ввысь, скоро меня перещеголяешь… Надежный ты был у меня, потому от сердца отрываю с кровью, понял? — Дагин опрокинул рюмку в рот, шумно глотнул и, размашисто поставив ее вверх дном, стал ожесточенно рвать зубами сочную, с золотистым загаром курицу, аппетитно посапывая и приговаривая между глотками: — А… Кабаева… я тебе… н-на тар-релочке. Понял?.. Даю слово.

Малкин хорошо знал Дагина и верил: что им обещано — будет сделано.

29

Последний день перед отъездом в Краснодар Малкин провел на Мацесте. Лишь к вечеру, завершив обследование особо важных объектов, вернулся в расположение. Изнуренный жарой, заставил себя зайти в дежурную часть и ознакомиться с оперативной информацией, поступившей в его отсутствие. Не найдя ничего такого, что могло бы привлечь внимание, Малкин прошел в кабинет. Этот кабинет был его слабостью. Получив в наследство от прежних руководителей просторное полупустое помещение с грязными обоями и ободранным канцелярским столом, он вскоре превратил его в уютный музей старинной мебели и дорогих безделушек, которым откровенно гордился.

— Ого! — удивлялись коллеги, приезжавшие из разных концов страны вкусить прелестей курортной жизни. — Да тебя, брат, раскулачивать пора! Слушай, — удивлялись, — как тебе удается сохранять такую красоту. Небось приходится здесь и кулаками работать?

— Не без этого, — соглашался Малкин, — но только в порядке исключения. В отделе достаточно места, чтобы привести в действие закон отрицания отрицания.

— А на этом диване удобно заниматься любовью? — шутили молодые.

— И это бывает, — признавался Малкин, — но только в случаях, не терпящих отлагательства и исключительно в интересах службы.

— Или когда требуется особая конспирация?

— Или тогда.

— На этих полках, — шутили коллеги, оглядывая массивные шкафы из мореного дуба, — можно разместить тонны Серого вещества.

— И тысячи километров извилин, — подхватывали другие.

— Это если своих нет, — парировал Малкин. — Я же предпочитаю хранить там готовую продукцию и только высшего качества.

Это уже была политика: на полках ровными рядами стояли скромные издания Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, наставление по стрелковому делу, различные чекистские издания.

— Влетело тебе все это, конечно, в копеечку?

— В полторы-две сотни приговоров.

— Ты хочешь сказать, что эти вещи изъяты у врагов народа?

— Разумеется. А как же иначе?

— Хорошие вещи у твоих врагов…

— У врагов народа, — поправлял Малкин.

Никто не удивлялся иезуитским признаниям Малкина, не возмущался. Подобный способ добывания ценностей воспринимался как естественный процесс, ибо сказал же вождь мирового пролетариата: «Грабь награбленное!». Так оно и было.

— Говорят, что вот эти шкафы из апартаментов самого Подгурского, — интриговал Малкин гостей.

— Подгурский? — пожимали плечами гости. — Местная знаменитость?

— Был такой доктор. Говорят, активно внедрял здесь бальнеотерапию. Теперь он далече, а шкафы вот они: служат советской власти…

— То есть — тебе?

— А я здесь кто?

— А тебе не кажется, — спросил один из гостей, любуясь напольными часами старинной и, вероятно, штучной работы, — что эти часы слишком быстро отсчитывают время?

— Не кажется, — ответил Малкин и многозначительно добавил: — Я их постоянно сверяю по Москве.

— Москва сегодня живет напряженной жизнью. Иным один день в Москве жизни стоит.

— Москва живет в ритме, какой задает ей товарищ Сталин, — обрывал Малкин нить дальнейшего разговора о ритмах жизни.

— Да, да, — торопился согласиться гость. — Тут ты безусловно прав.

Не всегда подобные «экскурсии» заканчивались для Малкина благополучно. У кого-то из гостей союзного масштаба вдруг появлялось желание завладеть какой-то «вещицей». Скрепя сердце, Малкин уступал: с начальством не поспоришь. Часть «экспонатов», правда, по мере поступления новых постепенно перекочевывала в квартиру хозяина кабинета. Не выбрасывать же, право.

И вот со всем этим приходится расставаться. Что ж, как нет худа без добра, так нет добра без худа.

30

Дагин оказался прав: бороться с начальником УНКВД по Ростовской области Дейчем было почти невозможно. Вышедший из стен наркомата, где в совершенстве постиг хитросплетения аппаратных игр, Дейч легко отбивал кадровые притязания Малкина. Дагин активно содействовал другу, но на рожон не лез. Осторожный и изворотливый, как старый лис, он умело лавировал между сталкивающимися интересами противных сторон и ему нередко удавалось подвести обе к компромиссным решениям. В конце концов Малкин сформировал себе команду руководителей основных служб, вполне пригодную для начала работы.

Очень огорчило решение наркомата направить к нему заместителем несостоявшегося аппаратчика союзного масштаба Сербинова. Попытка воспрепятствовать назначению завершилась полным провалом. Дагин, к которому Малкин обратился за помощью, сразу и откровенно умыл руки, заявив, что Сербинов — кандидатура Ежова и возиться с ним бесполезно.

— Знаешь, Ваня, — оправдывался он за ужином, устроенным Малкиным в очередной приезд в наркомат, — подозреваю, что личных симпатий у Николай Иваныча к Сербинову нет. Но его очень обожал Курский. — Это ведь он в тридцать шестом взял его на стажировку в следственный аппарат НКВД, а затем назначил начальником отделения СПО. Помнишь? Нет? Тогда знай: Курский был обласкан самим товарищем Сталиным. За Шахтинское дело. Помнишь? Которое они сварганили с Евдокимовым. Вот… Ну, что? Не отпала охота сражаться с Сербиновым? — Дагин рассмеялся и покровительственно похлопал Малкина по плечу. — Запомни: все выдвижения происходят при чьем-то покровительстве. Человека, оказавшегося на гребне случайно, немедленно сталкивают обратно, в пучину. Ты будешь держаться, и будешь расти, пока за тобой стоит Евдокимов. Ну и я, разумеется. И Фриновский. О Сербинове: пусть работает. Загрузи так, чтобы выдохся, и тогда он уйдет сам. А вообще, я бы это назначение использовал с огромной выгодой для себя. Лишние связи в центре никогда не лишние. Так что думай.

Малкин задумался. Прав Дагин, конечно, прав! Узел действительно затянут накрепко. Не рубить же его по живому! А чтобы развязать — нужны терпение и время…

— А ведь это он, — вспомнил вдруг Малкин, — заводил агентурную разработку на своего шефа во Владикавказе. В двадцать девятом, кажется?

— А ты злопамятен, — рассмеялся Дагин. — Столько лет прошло! Я забыл, хотя было при мне, а ты помнишь. Да-а… После этого его турнули в Новороссийск. История, между прочим, поучительная и тебе ее знать — в самый раз. Знаешь, что спасло тогда его шефа? Думаешь, случайность? Ничего подобного! Он имел привычку периодически проверять материалы, которые сотрудники сдавали в печать. Заходит в машбюро, а в работе документ о нем. Вот так-то… Но Сербинов с тех пор, кажется, поумнел. Правда, через пять лет, когда снова появился в Пятигорске, мне пришлось его опять сдерживать. Прыткий очень, цепкий и, заметь, в угаре отчаянно фальсифицирует. Где-то в начале тридцать пятого он развернул следствие по делу арестованного в Кисловодске бывшего красного партизана Шахмана. Является ко мне с материалами и докладывает, что на Северном Кавказе действует широко разветвленная контрреволюционная троцкистская террористическая организация, якобы возглавляемая бывшим видным партизанским командиром Демусом. Разыгралась фантазия — он пристегнул к этому делу Жлобу — другую знаменитость времен гражданской войны: соратники, как-никак. Обвинил не только в террористической и вредительской деятельности, но и в развертывании на Кубани повстанческой работы. Вскрыть такой нарыв, конечно же, престижно: тут тебе и ордена, и слава, и внеочередное звание, и повышение в должности. Поэтому, когда я сказал ему, что это чушь — обиделся. Вцепился, как клещ, не оторвешь. Пришлось власть употребить. Я приказал Жлобу не трогать. Подчинился. Жлобу из дела вывел. Но на доклад к Курскому в Ростов все-таки сбегал. Вот такой гусь. Но ты не трусь, Ваня, и не паникуй. Он у меня на крючке. Придет время — дернем.

— Если придет.

— Может и не прийти. Вот поэтому не торопись. Понял? Затаись. Ты ж чекист тертый. Работал в тылах, опыт имеешь. Затаись и жди. Может, все это к лучшему: в случае чего — сделаешь из него козла отпущения.

Советы опытного друга и начальника Малкин принял к сведению и вопрос о Сербинове до поры до времени решил не поднимать. Однако с первых же дней совместной работы дал понять своему заму, что назначение с ним не согласовано. Видел, что Сербинова гнетет обстановка недружелюбия, однако держал его на расстоянии, не скрывая неприязни. А однажды, не подумав о последствиях, упрекнул в том, что Сербинов, принимая участие в расследовании дела, возбужденного против бывшего уполномоченного Комитета заготовок при СНК РСФСР по Азово-Черноморскому краю Белобородова, взял показания на некоторых ответственных работников госбезопасности, нисколько не заботясь о том, что эти показания бросят тень на многих достойных чекистов Северного Кавказа, в том числе — Евдокимова. Сербинов, насупясь, промолчал, а Малкин, опомнившись, пожалел о сказанном. Умерив тон, попытался сгладить впечатление рассуждениями о том, что многие арестованные враги народа, спасая собственную шкуру, готовы оговорить кого угодно, охотно называя среди своих связей фамилии известных чекистов.

— Понятно ведь, на что рассчитывают, мерзавцы! Надеются, что отводя удар от своих товарищей по оружию, следственные органы вынуждены будут смягчать удары, наносимые по ним. Или я не прав? — спросил Малкин, пытливо глядя в глаза собеседнику.

— Нет, почему же? В моей практике это было, — торопливо согласился Сербинов.

— Вот видишь! И Белобородов — не исключение. Я этого типа знаю. Значит, в таких делах нужно не торопиться с выводами и рапортами, а тщательно разбираться, проявлять высочайшую чекистскую бдительность. Согласен?

— Согласен.

— Вот и отлично. Я думаю, что мы сработаемся.

31

О Белобородове Малкин заговорил не случайно. Судьба свела его с этим человеком в апреле 1919 года, когда тот по решению ЦК РКП(б) прибыл в район Вешенского мятежа наводить «крепкий большевистский порядок». Буквально «с колес» он ворвался к командующему 9-й армии Княгницкому, предъявил мандат Совета Рабочей и Крестьянской Обороны, подписанный Лениным, и потребовал немедленно созвать совещание командного состава. Выступление его было коротким, а выводы беспощадными:

— Предатели! — говорил он, тяжело роняя слова. — Красноармейцы, истекая кровью по вашей вине, ведут тяжелейшие оборонительные бои с деникинцами, а вы, одуревшие от пьянства, не в состоянии оглянуться и посмотреть, что творится в тылу! Как можно вот так вслепую управлять боевыми действиями войск? Чем у вас занимаются контрразведка и фронтовые ЧК? Делят власть после объединения в Особый отдел? Почему бандитское выступление верхнедонцов оказалось для вас неожиданностью? Почему бездельничают политотделы? Это же очевидно, что никакой партийно-политической и культурно-воспитательной работы среди гражданского населения они не ведут, иначе знали бы, чем дышит тыл. Чем занимается Реввоенсовет армии? Почему не были пресечены выступления казаков, когда они были разрозненными, как допустили их объединение в мощную тридцатитысячную армию? Полагались на реввоентрибуналы? Думали, поставят они перед вами казаков на колени? Как можно было проморгать восстание? Сейчас всем ясно, что деникинцы стремятся к объединению с мятежниками — какие меры предлагает штаб, чтобы не допустить такого объединения? Какие меры следует предпринять, чтобы локализовать восстание? И разгромить? Вероятно, товарищ Гарькавый откроет нам свои мысли? Или сошлется на то, что он — врид с недельным стажем, и сегодня еще не имеет никаких планов? Предупреждаю всех, здесь присутствующих: не выправите в ближайшие дни положение, не разгромите мятеж — все от Гарькавого до Княгницкого, пойдете под реввоентрибунал!

Слушали Белобородова молча. Никто не перечил, не оправдывался. Понимали: оскорбительный тон, горячность ленинского посланца вызваны не только катастрофическим положением 9-й армии, оказавшейся в гуще борьбы с мятежниками, но и желанием проявить организаторские способности. Дали выговориться, так как знали: разберется в ситуации — многое переосмыслит. В марте не лучшим образом вел себя Троцкий. Тоже кричал, угрожая расправой. Казакам приказал сложить оружие, от командования Южного фронта потребовал в три дня подавить казачий мятеж… И что же? Восстание разгорается. Недавно сдался на милость казакам попавший в окружение 4-й Сердобский совполк. В результате мятежники получили кадровых боевых офицеров, согласившихся воевать в их рядах…

На следующий день Малкин по приказу штаба армии отбыл в низовые станицы Хопра, куда не успел еще докатиться вал восстания. Предстояло, не прибегая к массовому террору, понудить казаков сдать припрятанное на всякий случай оружие, изолировать на неопределенное время бывших младших офицеров и унтер-офицеров казачьих войск старой армии, обладающих военной подготовкой и способных организовать и возглавить повстанческие отряды. Словом, предстояло провести мероприятия упреждающего характера. Ему же было поручено организовать из числа местных коммунистов, советских работников и сочувствующих боевой отряд, способный в зародыше раздавить любое вновь возникающее повстанческое образование. Эту задачу Малкин решил в первую очередь. Но операция по изъятию оружия захлебнулась в самом начале. Угрозы, которые Малкин расточал в избытке, не действовали. Пришлось расстрелять нескольких казаков, у которых были изъяты при обыске несколько винтовок конструкции Мосина казачьей модификации, но облегчения это не принесло. Более того, он сразу понял, что допустил ошибку. Ту же ошибку, о которую в свое время споткнулся командующий белой «Южной» армией Иванов. Он тоже приказал расстрелять двенадцать казаков одной из сотен 1-го Вешенского полка, вышедшей из подчинения из-за бездушного обращения с ними командования. Чем это закончилось для белых — известно: возмущенные жестокостью казаки Верхне-Донского округа отказались повиноваться, вступили в переговоры с командованием Красной Армии, договорились, что та прекратит движение на Дон и распустили свои полки. И, видимо, не было бы этого мятежа, если бы красные выполнили договор и не развязали на Верхнем Дону красный террор с арестами и расстрелами, издевательством над местными жителями.

Что сделано — то сделано. И он сразу ощутил напряжение в отношениях со станичниками, поползли слухи о безрассудной жестокости «большевистского комиссара». Дружина стала распадаться. Почти ежедневно он недосчитывался по нескольку боевых единиц и вскоре в ней осталась лишь небольшая группа головорезов, которых держала возле Малкина кровь станичников, которой они были перепачканы по горло. В ту пору навестил Малкина в станице Букановской Белобородов. Выслушав его доклад, Белобородов посоветовал не церемониться с «контрреволюционерами», ужесточить репрессии, применяя их и к близким родственникам дружинников, дезертировавших из отряда. Вероятнее всего, Малкин так бы и поступил, если бы дальнейшие события не заставили его отказаться от кровавых расправ. Под напором объединенных повстанческих сил многие красноармейские части, отряды Чека и резервные части, расквартированные в хуторах и станицах, вынуждены были спешно отступать. Бежал в полном смысле этого слова и Малкин со своим отрядом, а несколько позже деникинские войска, прорвав фронт на стыке 8-й и 9-й армий, соединились с силами повстанцев. Мандат Белобородова, подписанный самим Лениным, оказался бессильным перед стремлением верхнедонцов установить на своей территории советскую власть без коммунистов.

Встречи с Белобородовым произвели на Малкина сильное впечатление. Он был в восторге от решительной беспощадности этого человека, во многом подражал ему и потом, когда их пути разошлись, внимательно следил за его карьерой. Информация о его уходе в троцкистскую оппозицию, о его исключении из ВКП(б) с последующей высылкой в Коми, вызвала в нем сожаление. Совершенно невозможно было понять, как доверенный Ленина, убийца последнего российского монарха, пламенный бореи за народное счастье оказался в стане злейших врагов советской власти. Весть о его реабилитации, восстановлений в партии и направлении в Азово-Черноморский край уполномоченным комитета заготовок при СНК РСФСР Малкин встретил с удовлетворением. Когда в 1936 году узнал о его аресте за связь с троцкистами — не скрывал от друзей ни смятения, ни страха. К тому времени в карательной практике органов госбезопасности многое изменилось. Широкое распространение получила фальсификация уголовных дел. С ведома и благословения ЦК ВКП(б) к арестованным, не дающим нужных показаний, стали применяться меры физического воздействия. Применялись они и раньше, но не так широко и открыто. Сами сотрудники госбезопасности уже не были так защищены от репрессий, как в предыдущие годы. Именно поэтому Малкин был так озабочен показаниями Белобородова на чекистов, работавших с ним в разные годы в одной упряжке. Следствие еще не закончено, и кто знает, чем закончится для Малкина его давняя, хотя и не очень близкая связь с Белобородовым. Поэтому и поспешил он загладить свою «вину» перед Сербиновым, у которого тоже немало связи в НКВД. «Пусть работает», — вспомнил он совет высокопоставленного друга и наставника Дагина, Авось придет тот счастливый миг, когда сработает дагинский крючок.

32

Большевизм впивался в сознание масс колючей проволокой лагерей, густой сетью покрывших одну шестую суши земного шара, гордо именуемой — Советский Союз. Парализуя волю, разрушая духовность, разъединяя и озлобляя людей, культивируя в них подлость, предательство, лицемерие, карьеризм, зависть, стукачество, большевизм не уставал твердить о революционной законности, равенстве и братстве, человеколюбии. Люди дурели от крови, страха и неопределенности, лелея в душе единственную мечту — выжить и сделать своих потомков счастливыми.

Усиливая свою роль в управлении государственными структурами и хозяйственными организациями, ВКП(б) целеустремленно узурпировала власть, грубо и откровенно оттесняя Советы на задворки управления. Ни один закон, никакое, лаже самое малозначительной, решение не принимались без согласования с партийными органами. Заведомо авантюрные решения ВКП(б) проводила в жизнь через высшие органы государственной власти, которые придавали им форму законов и принимали на себя историческую ответственность за последствия. И когда те или иные решения не давали положительных результатов, вызывали недовольство масс, или просто проваливались, партия подвергала их жестокой критике, широко рекламируя при этом свою мудрость и человеколюбие. Со временем, когда органы государственной безопасности — государственное структурное образование —: превратились в злобного цепного пса ВКП(б), партия уже не ограничивалась только критикой. В ход пошло физическое истребление. «Массовый террор», «массовые репрессии», «поголовное истребление, «операции по массовому изъятию», «чистки» стали главным оружием партии на длительный период. Стремясь к полному закабалению массового сознания не только в центре, но и на местах, ВКП(б) время от времени, а в последние годы — все чаще, осуществляла десантирование туда преданных ей людей, так называемых «стойких большевиков», открывая для них все новые вакансии путем разукрупнения административно-территориальных образований и введения в связи с этим дополнительной численности партийной номенклатуры.

Официально это называлось «приближением руководящих органов к низовой, оперативной, конкретной работе».

Как достижение огромной политической важности оценивал Сталин подобную деятельность партии. Подводя итоги за определенный период времени, он с гордостью говорил: «Мы имеем теперь вместо семи союзных республик 11 союзных республик, вместо 14 наркоматов СССР 34 наркомата, вместо 70 краев и областей 110 краев и областей, вместо 2559 городских и сельских районов 3815. Соответственно с этим, — доверительно сообщал он «единомышленникам», — в системе руководящих органов партии имеется теперь 11 Центральных комитетов во главе с ЦК ВКП(б), 6 краевых комитетов, 104 областных комитета, 30 окружных комитетов, 212 общегородских комитетов, 336 городских районных комитетов, 3479 сельских районных комитетов и 113 060 первичных партийных организаций».

По мнению Сталина, дело «разукрупнения» и «приближения» — полезное дело и оно должно продолжаться.

Соответственно увеличивалась численность органов госбезопасности на душу населения. Вооруженный отряд партии укреплял свои позиции.

Паразитизм совершенствовался.

Сломленный народ безмолвствовал.

33

В 1934 году административно-территориальные изменения вплотную коснулись Северного Кавказа. Из Северо-Кавказского края, образованного в 1924 году из Донской и Кубано-Черноморской областей и Ставропольской и Терской губерний, был выделен в самостоятельную административно-территориальную единицу Азово-Черноморский край с административным центром в городе Ростове-на-Дону. В него вошли Донская и Кубано-Черноморская области. В сентябре 1937 года, во исполнение решений февральско-мартовского Пленума ЦК ВКП(б), из края выделилась Ростовская область, а Азово-Черноморский край был переименован в Краснодарский: его столицей стал город Краснодар. В новый край пришли новые хозяева.

34

Приступив к обязанностям, Кравцов с ходу развил такую бурную деятельность, словно намеревался в считанные дни не только поставить край на ноги, но и вывести его на уровень передовых.

— Прекрасный край, богатейший край! — делился он с Малкиным впечатлениями от ознакомительных поездок по сельскохозяйственным районам. — Навести порядок и он один прокормит страну… Но ты не представляешь, сколько безобразий обнаруживается даже при беглом знакомстве с хозяйствами! Конец сентября, а в большинстве районов не закончен обмолот зерновых. А урожай получен богатейший! Видимо, хорошее начало вскружило головы отдельным руководителям и они пустили завершение работ на самотек. На уборке подсолнечника комбайны используются из рук вон плохо. Я бы сказал — отвратительно. Из-за мелких технических неполадок многие трактора на севе и взмете зяби простаивают. К уборке свеклы еще и не приступали. Представляешь, в какие потери все это выльется? Нужно дать резкий отпор демобилизационным настроениям горе-руководителей, их оппортунистическим ссылкам на нехватку горючего и так далее. Я тебя попрошу, Иван Павлович, побывай-ка ты в Спокойненском, Удобненском, Незамаевском районах. Похоже, что там засели вредители.

— Как ты думаешь, — спросил он у Малкина в другой раз, — если послать на село часть товарищей из краснодарского городского партактива — будет польза? Я думаю — да. Пусть своим опытом, большевистским порывом всколыхнут нерадивых, дадут образцы критики и самокритики, помогут сорвать маски с притаившихся врагов…

И снова вопрос:

— Тебе, Иван Павлович, не кажется, что в Краснодаре на заводе Седина действует неразмотанный клубок врагов и диверсантов? Год на исходе, а завод свою годовую программу выполнил только на двадцать девять и четыре десятых процента. Плохо и на других крупных предприятиях. Может, провести собрание городского партактива? Посвятим его образованию Краснодарского края и заодно поговорим о недостатках. Поставим задачи. Как ты думаешь?

Малкин слушал Кравцова и никак не мог побороть в себе чувство раздвоенности, с которым его воспринимал. К своему удивлению он обнаружил в новоиспеченном секретаре крайкома и знания, и энергию, и напористость, и умение выходить из неблагоприятных ситуаций с наименьшими потерями. Видимо, за это ценил его Евдокимов, за это и приблизил к себе, а затем рекомендовал секретарем Оргбюро. Малкину льстило, что Кравцов, игнорируя председателя крайисполкома Симончика, секретаря Краснодарского горкома Шелухина и других «специалистов», которые поспешно и шумно, осваивали крайкомовские кабинеты, за советами по всем важным вопросам обращался именно к нему, или прежде к нему. Мягкость в обращении, никаких признаков администрирования, стремление сблизиться, перейти к доверительным отношениям. «Черт его знает, — боролся он с сомнениями. — Может, ошибся нарком. А может, источник попался нечистоплотный, карьерист какой-нибудь, завистник? А может, за всей этой деловой суетой, непомерным внешним беспокойством за судьбу края (пока ведь только на словах!), жаждой общения именно с ним, Малкиным, начальником УНКВД, скрывается коварное мурло изворотливого врага? Почему ответственность за отсутствие в колхозах горюче-смазочных материалов, нехватку запчастей к тракторам стремится переложить на плечи районных руководителей? Разве не он, будучи вторым секретарем Азово-Черноморского крайкома ВКП(б), должен был обеспечить их всем этим? И разве секрет, что в стране нет в достатке ни того, ни другого? Почему постоянно навязывает мысль о массовом вредительстве? Отвлекает от себя? Страхуется на случай провала своей секретарской деятельности? Мол, богатый край, но люди дрянь, бездельничают, вредят. Малкина тыкал носом — не отреагировал, тоже, вероятно, враг. Не обеспечил выкорчевывание».

«Внимательно присмотрись к этим людям, — вспомнил он наказ наркома, — мне они доверия не внушают. Кое-какая информация на них уже имеется».

— Что-то я никак не могу раскрутить Шелухина, — гнет свое Кравцов. — Член Оргбюро ЦК, секретарь крупнейшей в крае партийной организации, а проку никакого. Болтает много. Пьет, по-моему, не меньше. А дело стоит. Поручил заняться секретарем Кагановичского райкома Кацнельсоном: там у него какая-то перепутаница с датой вступления в партию, может, вообще партдокументы фальшивые, наследил в Скосырском районе, где был вторым секретарем: развалил работу, какой-то скандал с прокурором района, грубость с коммунистами развел, учеты запутал и так далее. Думаешь, разобрался? Запутал дело так, что никакая комиссия не распутает. Может, умышленно? А? Ты вот возьми протокол заседания бюро, ознакомься. По-моему, тут тебе работы по горло. Сказал ему о собрании горпартактива — пожал плечами: «Зачем? — говорит, — отрывать людей от работы? Не такое уж и событие. Этих укрупнений-разукрупнений Кубань столько претерпела, что уж и митинговать надоело». И это говорит секретарь крупнейшей в крае партийной организации! Ты, Иван Павлович, это моя к тебе большая просьба, удели ему внимание, разберись. То, что он сказал, как отреагировал — прямая антисоветчина!

«Потерянный человек, — думал Малкин, слушая откровения Кравцова, — никому не верит. Вокруг себя видит только врагов. Если это не игра, то самый вредный недостаток — это точно». И Малкин вспомнил свою недавнюю поездку в Новороссийск к начальнику ГО НКВД Сорокову. Знали друг друга давно, потому не очень сдерживались в оценке руководства любого ранга.

— Ты Кравцова хорошо знаешь? — спросил Сороков интригующим тоном.

— Больше со слов. Вроде бы опытный партработник, много трудился на Северном Кавказе, понимает специфику села. Евдокимов в нем души не чает. Он, собственно, и сделал его секретарем.

— Евдокимова я ценю и уважаю, но он нередко ошибается в людях. На мой взгляд, — Кравцов очень опасный человек.

— В каком смысле?

— В любом. Он никому не верит, везде ему мерещатся враги. Из мухи слона делает… По-моему, он разрушитель и Первого из него не получится.

— Кто знает, кто знает, — подзадорил Малкин собеседника.

— Кто знает? Я знаю! Он был у нас с докладом на последней партконференции. Такое устроил!

— Ты если хочешь поделиться — говори, — рассердился Малкин. — Не ходи вокруг да около.

— Это долгий рассказ, да ладно. Может, пригодится. Тебе с ним работать бок о бок. Так вот: после доклада, как водится, начались прения. Пока поливали елеем новый состав крайкома, я имею в виду последний Азово-Черноморский, он сидел довольный, млел от счастья, поддерживал выступающих репликами, кому-то подмигивал в зал, улыбался. Хвалили в основном за разгром осиных гнезд: Рывкина с Буровым в Краснодаре, Гутмана с Лапидусом в Сочи, Николенко с Банаяном в Новороссийске и других, ты их знаешь не хуже меня. Но вот слово взял Кашляев — парторг Курсов совершенствования командного состава. Острый мужик, крутой, никогда никого не хвалит. Говорит хорошее, если оно сделано, лежит на поверхности. А на форумах надо говорить об имеющихся недостатках, чтобы настроить всех на их устранение.

— Разумно. Вполне партийный подход.

— Разумно. Если подходить объективно. А если с позиций самолюбования? Меня не раз гнули на то, чтобы я упрятал его подальше от «нормальных людей». Но я уважал его за то, что он не боялся вызывать огонь на себя и ходить по лезвию ножа. Да. Так вот, и на этой конференции он взял слово и с ходу попер на Кравцова. За плохой доклад, в котором, по его мнению, не нашлось места оборонным вопросам, за игнорирование Курсов, за направление на них непроверенных людей, которые впоследствии оказывались врагами, и проч. А потом обрушился на крайком. Бил красиво, конкретными фактами, бил правильно и заслуженно. Кравцову это не понравилось. Сначала он уточнил, в адрес старого или нового состава крайкома направлена критика. Кашляев ответил в своем духе: оба, мол, хороши. Что тут началось! В общем, все последующие выступления строились на основе выступления Кашляева. Никто не поддержал его. Травили как могли. Кравцов трижды или четырежды выступал с репликами, или уточнениями и предложениями. Закончили тем, что выступление Кашляева признали антипартийным и клеветническим, лишили его делегатского мандата и поручили парторганизации Курсов рассмотреть вопрос о его партийности. Представляешь? Две резолюции по Кашляеву были приняты конференцией и обе по предложению и под диктовку Кравцова.

— Все, что ты рассказал, очень интересно. Это же прямое, неприкрытое избиение партийных кадров. Сделай мне копию стенограммы конференции — перешлю Ежову со своими комментариями. Кравцов у него на крючке. Думаю, что эти материалы будут ему как нельзя кстати. Сделай быстро и вышли фельдсвязью.

— Зачем? Я сам привезу.

— Давай. Так даже надежней…

— Иван Павлович! Ты меня не слушаешь? — прервал Кравцов размышления Малкина. Тот встрепенулся, взглянул на говорившего:

— Ну, как же, как же, Иван Александрович! Я только вот думаю, — как далеко он зайдет, если его не остановить?

— Кто?

— Ну, Шелухин, разумеется.

— Куда пустим, туда и зайдет. Займись им немедленно.

— Займусь, — пообещал Малкин, — обязательно займусь.

«Обоими займусь, — подумал, разглядывая Кравцова, — кажется, дело беспроигрышное».

Собрание городского партийного актива в Краснодаре наметили без согласования с Шелухиным на 26 сентября. С докладом «Об образовании Краснодарского края» Кравцов пожелал выступить лично. Тут же у него родилась еще одна идея: 1-го октября, накануне открытия шестой городской комсомольской конференции, провести демонстрацию молодежи, посвященную образованию края, митинг и гулянье.

— С размахом провести, — вскочил он с места и стремительно стал вышагивать по кабинету. — Провести так, чтобы запомнилась нынешнему поколению краснодарцев на всю жизнь. Поручить редакции краевой газеты осветить это событие так, чтоб и десятое поколение могло почувствовать пафос нашей борьбы за новую жизнь.

Научиться отрываться от мелочной повседневной суеты и возвышаться над ней, овладеть искусством размышлять о великом и важном, стоя обеими ногами в клоаке безумной действительности, заставить подчинять свою волю сиюминутным интересам инстанций, как бы ни противоречили они его собственным взглядам, и создавать при этом условия для стремительного рывка вперед и выше через любые заслоны — такие задачи поставил перед собой Малкин, приступив к исполнению обязанностей в новой должности. Жизнь не очень баловала его приятными сюрпризами, но нет-нет, да и взмывала круто вверх, принося удовлетворение, укрепляя веру в высокое предназначение и разжигая честолюбивые мечтания-надежды. Всякое продвижение по службе он воспринимал как должное, считая, что всей своей жизнью заслужил большее. Не важно, что не кончал он университетов, а политграмоту постигал в кровавых схватках с контрреволюцией. Он умел донести до красноармейцев слово партии, повести их за собой.

Потому в гражданскую и в политруках ходил, и комиссарил, и чекистский долг выполнял, соизмеряя свои действия с необходимостью. Когда-то должность начальника УНКВД казалась ему недосягаемой, но когда назначение состоялось, он вдруг поймал себя на мысли, что иного, решения ни Евдокимов, ни Ежов придумать просто не могли, потому что это была его должность. И все же некоторое время он носил в душе чувство благодарности обоим: должность хоть и «его», но оказаться на ней мог кто угодно.

Понимал Малкин, что ношу взвалил на себя тяжкую, но верил, что выдюжит, не сорвется и не разделит участь тех своих бывших сослуживцев, для которых 1937 год стал последним годом их жизни. А таких оказалось немало: то и дело из достоверных источников поступала информация об арестах некогда преуспевавших работников госбезопасности, от которых и не пахло предательством. Но у беззакония своя логика не подвластная здравому смыслу и, может быть, именно поэтому оно так живуче и неистребимо. Были и у него минуты отчаяния, когда после очередной серии арестов бывших коллег мучительное и не до конца осознанное чувство обреченности мутило рассудок. Усилием воли он загонял его внутрь, приказывая себе не расслабляться и не паниковать, памятуя о том, что назад брода нет. На какое-то время удавалось обрести спокойствие и он» продолжал жить по схеме, выработанной для него существующей системой. Однако понимание того, что, реализуя неписаные законы структур, развязавших в стране массовый террор, он служит неправому делу, что за очевидное беззаконие рано или поздно придется отвечать вновь и вновь приводило его в отчаяние. «Но отступать-то некуда, — успокаивал он себя, — не-ку-да! Значит, надо рваться вперед, только вперед! В этом спасение!» И он шел, нахраписто работая локтями и безжалостно подминая под себя чужие судьбы.

35

Двухэтажный особняк на углу улиц Пролетарской и Красноармейской чекисты обживали со времен гражданской войны. За годы советской власти оно было полностью приспособлено для осуществления карательных функций. В надежных подвалах разместились и вместительные камеры для арестованных, и одиночные камеры для приговоренных к высшей мере социальной защиты — смертной казни. Здесь, же размещалась пыточная. В ней следователи госбезопасности отводили душу, выбивая из арестованных признательные показания. Была и печально известная камера с «косой» дверью, в которой приводились в исполнение приговоры о высшей мере наказания. Нередко, правда, использовалась она и для имитации расстрела, когда нужно было выбить показания у наиболее несговорчивых узников.

Отсюда, из этого здания, в 1933 году Малкин, тогда лишь заместитель начальника Кубанского оперативного сектора ОГПУ, счастливо стартовал в город Сочи на престижную должность главного хранителя покоя многочисленной большевистской знати. Возвратившись в Краснодар в новом качестве, Малкин разместил в этом здании свою резиденцию.

В условиях «обострения классовой борьбы», вызванной «упрочением позиций социализма», «усилением роли партии в жизни общества» и «приближения руководящих органов к низовой, оперативной, конкретной работе», штаты «вооруженного отряда партии» в краевом аппарате возросли настолько, что разместить их в уютном особняке оказалось практически невозможно. Пришлось позаботиться о дополнительной площади. Для оперативно-следственной части Управления Малкин облюбовал добротное здание бывшего Екатеринодарского окружного суда, расположенного в самом начале улицы Красной. В советское время до образования Краснодарского края в нем размещалась Адыгейская больница, но Малкин оценил достоинства этого здания еще в 1920 году: после изгнания из Екатеринодара Добровольческой армии в нем размещались Кубано-Черноморский ревком, штаб 9-й армии, Ревтрибунал и Малкин со своим Особым отделом. Мощные подвалы здания были успешно использованы им тогда для содержания «контрреволюционного отребья». О них-то и вспомнил Малкин, когда оказался перед проблемой выбора места для размещения главной службы УГБ. Когда он, довольный находкой, появился у Кравцова, тот неожиданно заартачился и предложил поискать что-нибудь поскромнее и поближе к зданию УНКВД, чтобы не возникало проблем с конвоированием арестованных. Малкин возмутился:

— Это здание исторически принадлежит мне! Подумай: до революции это окружной суд, где все приспособлено для содержания арестованных; в конце гражданской — это Реввоентрибунал и Особый отдел. Преступно не использовать здание по прямому назначению, зная, что на реконструкцию любого другого здания придется расходовать добрую половину скудного городского бюджета.

— Ох, Малкин, Малкин! — сдался Кравцов. — Ты применил ко мне запрещенный прием: схватил за глотку и не отпускаешь. Не любил бы я тебя, черта, ни за что не уступил бы.

Кравцов уступил, и подвалы бывшего окружного суда были превращены в зловещие застенки НКВД. Дом предварительного заключения № 2 (ДПЗ-2), так они значились в официальных бумагах Управления.

Прошло около двух недель после вступления в должность, а Малкину казалось, что он пребывал в ней вечность, так плотно сжимало его кольцо проблем, требующих немедленного разрешения. Вал агентурных разработок, заседания пресловутой «тройки», масса кадровых и хозяйственных вопросов не оставляли времени для нормального отдыха и нередко остатки ночей, свободных от служебных дел, он предпочитал коротать в кабинете. Очень мешал работать Кравцов, который постоянно втягивал его в бесконечную партийную круговерть. Как и Малкин, Кравцов страдал от массы навалившихся дел, бился над реализацией своих многочисленных идей по «закручиванию гаек», «выкорчевыванию», «улучшению дисциплины», «повышению производительности труда», «активизации стахановского движения», «развитию социалистического соревнования», «развертыванию партийно-массовой работы, критики и самокритики невзирая на лица» и при этом постоянно жаловался на Шелухина, на котором твердо решил поставить крест, как только появится возможность. Здание крайкома, пока он находился там, кишело людьми суетливыми, озадаченно-насупленными, малоприветливыми, отрешенно шныряющими по кабинетам с папками, набитыми портфелями, сшивами бумаг и прочей разностью, символизирующей кипучую деятельность бурно развивающейся бюрократии.

Под крайком Кравцов занял одно из красивейших зданий центра города, из которого выселил размещавшийся там ранее Дворец пионеров.

— С огнем играешь, — пытался укротить его Малкин, когда он начал возню с переселением, — краснодарцы тебе этого не простят.

— Еще как простят! — самоуверенно воскликнул Кравцов. — Благодарить будут! Ты же еще не знаешь, что я придумал!

— Не знаю, — согласился Малкин, — хотя как член Оргбюро ЦК и начальник УНКВД должен знать.

— Не обижайся, я без злого умысла. Не успел проинформировать. А решил я, и уверен, что и ты, и все меня поддержат, подарить детям бывший Дворец наказного атамана. Они его давно просили, еще в бытность Азово-Черноморского края, мы им его даем. Это будет настоящий Дворец пионеров! А здесь им и неудобно, и небезопасно. Ну как? Сразил тебя? Поддерживаешь?

— Идея хорошая, — улыбнулся Малкин, — только последовательность нарушена. Сначала надо было обустроить пионеров, а потом вселять крайком.

— Обустроим. Они могут маленько подождать. А нам надо начинать работать. Промедления никто не простит.

36

Собрание городского партийного актива открыл Шелухин. Скрепя сердце, Кравцов пошел на это, чтобы избежать недоуменных вопросов. Накануне собрания он тщательно проинструктировал Шелухина о линии поведения, набросал для ориентира примерный сценарий, обозначив в нем выступающих по докладу, которым дал соответствующее задание. Определил очередность выступающих. Однако Шелухина с Ходу занесло. Открыв собрание и объявив повестку дня, он, прежде чем предоставить слово докладчику, решил высказать собственное мнение по поводу «исторического» события в жизни края, и Краснодара в том числе. Не обращая внимания на устремленный на него пронзительный взгляд Кравцова, он с «большевистской прямотой» взялся разоблачать «разгромленных врагов народа, всяких там троцкистов, зиновьевцев, бухаринцев и прочее контрреволюционное отребье, пытавшееся разрушить нерушимый союз рабочего класса и крестьянства, повернуть историю вспять, возвратив буржуазии права на жесточайшую эксплуатацию трудового народа».

— Сегодня враги снова не дремлют, — сказал он в заключение, бросив короткий взгляд на Кравцова. — Снова зашевелились недобитки кадетов, эсеров, меньшевиков. Зашевелились бывшие белогвардейцы, офицеры, атаманы, кулаки, зашевелились попы и уже кое-где развертывают свою вражескую работу. Но об этом подробно расскажет в своей замечательной речи первый секретарь нашего крайкома товарищ Кравцов, которому я с удовольствием передаю слово. Пожалуйста, Иван Александрович!

Идя к трибуне, Кравцов с трудом сдерживал раздражение, вызванное «вступительным» словом Шелухина. Порушил тщательно продуманный сценарий — черт с ним, но, мерзавец, бездумно и не к месту использовал фрагмент из его доклада, одно из самых сильных мест, которое он намеревался посвятить предвыборной кампании. Аплодисменты, которыми встретил его восхождение на трибуну переполненный зал, обласкали растравленное самолюбие и он, привычно откашлявшись, приступил к озвучиванию выстраданного в течение недели и отпечатанного на машинке текста.

— Чуть позже, — начал он свое выступление, — я подробно расскажу, как разделился Азово-Черноморский край и дам социально-экономический обзор новых образований. А сейчас, возвратившись немного назад — в тысяча девятьсот тридцать второй — тридцать четвертый годы, ставшие уже достоянием новейшей истории, подчеркну, что Северо-Кавказский край, от которого в свое время отпочковалось Азово-Черноморье, вписал прекрасные страницы в эту историю. Именно тогда в границах края выросла новая крупная социалистическая индустрия. Было ликвидировано кулачество как класс и проведена сплошная, коллективизация. Выросла и расцвела пышным социалистическим цветом наша культура, выросли люди, кадры. Выросла наша коммунистическая организация, которая под мудрым руководством товарища Сталина, нашего лучшего друга, вождя и учителя, вдребезги разбила всех врагов коммунизма, троцкистско-зиновьевских извергов, правых реставраторов капитализма и новых уродов-агентов японо-немецких фашистов…

Невысокий, плотный, крупнолицый, с высоким лбом, четко очерченным густой шапкой волос, с широко расставленными задумчивыми глазами, то и дело вспыхивавшими ярким огнем, он словно вырастал из массивной трибуны, обернутой в свежий кумач. Скупой на жестикуляцию, он говорил низким, хорошо поставленным голосом, роняя в притихший зал никчемные слова, которые казались ему нужными и чрезвычайно важными, хотя и читанными, и слышанными всеми многократно.

— Почему правительство приняло решение о разделении Азово-Черноморского края? — задавался вопросом Кравцов, окидывая взглядом многоликий зал. — Потому, что поворот в политической жизни нашей страны, предстоящие выборы в Верховный Совет СССР и местные органы власти, огромный подъем промышленности и сельского хозяйства выдвинули новые требования перед краевым руководством, требования живой практической помощи местам, районам и низовым организациям. Разделение края целиком вытекает из исторического указания, сделанного товарищем Сталиным на февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б), указания об усилении связи с массами. Обширная территория Азово-Черноморского края затрудняла выполнение этого мудрого указания…

Сидя в президиуме за массивным длинным столом, облаченным, как и трибуна, в новенькую ярко-красную хлопчатобумажную ткань, Малкин внимательно слушал доклад, ловя и обдумывая каждое слово докладчика: а вдруг зарвется, вдруг проговорится, вдруг случайно сдвинется маска и он покажет свое вражеское лицо! Тогда Малкин прямо здесь, перед многочисленным активом разоблачит его вражеские вылазки и расставит точки над «i». Но Кравцов твердо стоял на большевистской платформе. Ничего не выдумывая, он достаточно убедительно воспроизводил утвердившиеся взгляды сталинского окружения, которые неоднократно звучали на различных партийных форумах. «Ушлый, гад, — злился Малкин, непроизвольным кивком головы выражая согласие с утверждениями докладчика. — Ни на буковку не уходит от текста».

— Может возникнуть вопрос, зачем раньше стремились к централизации. Отвечу. Раньше мы не имели достаточно подготовленных кадров, способных руководить народным хозяйством, и потому укрупнение территорий почитали за благо. Сегодня положение изменилось. Есть, кадры и есть смысл идти на разукрупнение. Были, конечно, попытки найти иные формы, которые бы создали условия бесперебойного большевистского обслуживания нужд края. Но эти попытки шли по линии создания в краевых органах секторов, отделов, даже новых ведомств, и еще сильнее запутывали дело. Нередко маленькие сельскохозяйственные районы вносили прекрасные предложения в аппараты краевых организаций, но эти разумные, ценные предложения терялись в недрах канцелярий и многочисленных секторов. Из сказанного ясно, насколько правильно и своевременно решение ЦК нашей партии, решение правительства о разукрупнении Азово-Черноморского края.

Зал разразился аплодисментами.

— Слава нашей родной коммунистической партии, — вскочил с места Шелухин. — Да здравствует вождь всех времен и народов товарищ Сталин! Ура, товарищи!

— Ура-а-а! — загремел зал. Все дружно встали и разразились овациями, выкрикивая здравицы.

Кравцов долгим немигающим взглядом посмотрел на Малкина и, встретившись с ним глазами, многозначительно качнул головой, как бы спрашивая: «Ну, что я говорил? Болтун и выскочка. Или я не прав?»

«Прав, прав!» — согласился с ним Малкин, чуть заметно пожав плечами. Сделав несколько замедленных хлопков ладонями, что участники собрания восприняли как разрешение прекратить овации, сел. В зале наступила тишина и в этой тишине снова зазвучал голос Кравцова. Вибрируя густым баритоном, он доложил активу, обладателем какого политического и экономического потенциала стал край в результате раздела.

— Мы считаем, что раздел произведен сбалансированно и справедливо, с учетом исторически сложившихся границ. За Ростовской областью осталось пятьдесят шесть процентов территории, — за нами — сорок четыре. Если промышленность нашего края по удельному весу уступает промышленности Ростовской области, то сельское хозяйство, наоборот, смотрится очень выгодно. Оснащенное самыми современными сельскохозяйственными средствами производства, оно дало возможность получить в этом году прекрасный урожай зерновых, и не только зерновых.

— Позвольте с вами не согласиться, — вскочил с места нетерпеливый участник собрания партактива. — Прошу прощения, что прерываю… Мы отпочковались в средине сентября. Значит, зерновые получены не нами, а краем в старых границах. Зачем же чужие успехи приписывать себе? Поработаем год — посмотрим на что способны.

— Зачем ждать год? — возразил Кравцов. — Нетрудно и сегодня высчитать, сколько собрано колхозами и совхозами края. Нашего края, я имею в виду. У хлебороба каждое зернышко на учете, так что ошибка исключается. Разве не так? — Кравцов победно оглядел оживившийся зал. — Я бы советовал все же выслушать доклад до конца, а потом задать вопросы. Или невтерпеж?

— Выслушаем, чего уж там, — согласился оппонент. — Только вряд ли можно признать раздел сбалансированным. К нам колхозов отошло по вашим данным, пятьдесят семь процентов, а тракторов только сорок восемь. Зато лошадей нам отдали ого-го! Аж шестьдесят процентов! Попробуй прокорми такую ораву! Все сожрут, что вырастили, а нами закусят.

— Вот вы все же не хотите дослушать меня до конца, а я вам отвечу еще не названными цифрами. Вот: посевных площадей донцам отошло пятьдесят четыре процента, а нам — сорок шесть. Так кому нужно больше техники? А? Улавливаете разницу? Скажу, положа руку на сердце, и другое: сегодня, когда в стране временная нехватка горючего и запчастей, я бы не рвался к технике. Не потому, что я против прогресса, поймите меня правильно. А потому, что в сложившейся ситуации лошадка надежней. Соберемся всем миром, заготовим сколько нужно кормов… Верно, товарищи? Или я чего-то не понимаю?

— Верно! — зааплодировали горожане.

— Тогда позвольте мне продолжить.

И воодушевленный Кравцов обрушился на благодарных слушателей такой ошеломляющей статистикой, что всякие сомнения, у кого они еще теплились, разлетелись вдребезги и люди поверили: урожай кубанцы подняли поразительный.

— Еще бы не получить такой урожай с наших тучных кубанских черноземов! — воскликнул Кравцов, оторвавшись от текста. — Когда-то кубанские казаки, хвастаясь своим черноземом, говорили: «У нас такая молодая земля, что оглоблю посади — бричка вырастет!»

Вот они и выросли, эти брички, наполненные богатейшим урожаем!

Слово «казаки», уважительно произнесенное Кравцовым, больно хлестнуло Малкина по сердцу и он, словно провалился памятью в далекий девятнадцатый — год яростного наступления советской власти на казачество. Сколько горячей казачьей кровушки было пролито в тот жестокий, неразумный, несправедливый год! И снова, в который уж раз, поплыли перед глазами кровавые строки недоброй памяти Циркулярного письма ЦК ВКП(б) об отношении к казачеству. Тогда он воспринял его с юношеской безрассудностью, но когда увидел, какие последствия наступили в результате бездумного его исполнения, когда осознал его суть — впервые почувствовал себя преступником. «Необходимо, — говорилось в том письме, — учитывая опыт года гражданской войны с казачеством, признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем поголовного их истребления. Никакие компромиссы, никакая половинчатость пути недопустимы. Потому необходимо:

1. Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно; провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с советской властью. К среднему казачеству необходимо применять все те меры, которые дают гарантию от каких-либо попыток с его стороны к новым выступлениям против советской власти…

2. Конфисковать хлеб…

5. Провести полное разоружение, расстреливая каждого, у кого будет обнаружено оружие после срока сдачи…»

И расстреливали, и истребляли, и стирали с лица земли хутора и станицы, переименовывая их в села, и глумились над казаками, над их обычаями, над стариками, женщинами и детьми, запрещали носить лампасы, изгоняли из обращения само слово «казак». Может, потому так тучна кубанская земля, что впитала в себя море человеческой крови? Воспоминания взбудоражили мозг, стало паскудно на душе. А Кравцов говорил об успехах. «Какие успехи? Край только образовался. Если они и есть, то это заслуга не его…» — Эти успехи, — разглагольствовал Кравцов, — добыты главным образом потому, что партийные и непартийные большевики нашего края неплохо поработали по ликвидации последствий вредительства, которое проводили лютые враги народа в нашем хозяйстве. Да! В этом плане многое сделано, но далеко не все. Сегодня мы, товарищи, не можем ни в какой степени заявить, что с делом ликвидации последствий вредительства все обстоит благополучно. Нет. Если мы ликвидировали последствия вредительства в целом ряде сельскохозяйственных процессов производства, то в области севооборота, семеноводства, животноводства, хранения хлеба ликвидация последствий вредительства проходит не так успешно. А мы с этими последствиями вредительства должны покончить в ближайшее время для того, чтобы в тридцать восьмом году безусловно выполнить лозунг товарища Сталина — дать стране семь-восемь миллиардов пудов хлеба, сделав наши колхозы большевистскими, а всех колхозников поднять на уровень культурной и зажиточной жизни.

Раздались аплодисменты. Кравцов с опаской посмотрел на Шелухина, достал из нагрудного накладного кармана «сталинки» носовой платок и, разложив его на ладони и прижав к лицу, промокнул обильный пот. Партийные активисты застыли в ожидании. Кравцов, отложив несколько страниц доклада в сторону, помолчал, массируя зубами нижнюю губу, и вдруг с ходу, словно вырвавшись из засады, разразился жестокой, многообещающей критикой в адрес тех, кого не было в зале. Досталось многим руководителям районов края, затянувшим уборку зерновых, допустившим непозволительные простои тракторов и другой сельскохозяйственной техники, председателям колхозов, так и не приступившим к уборке сахарной свеклы и подсолнечника, руководству «Майнефти», которое «растерянно топчется на месте» и почему-то никак не хочет догнать и перегнать по добыче нефти Грозненскую нефтяную промышленность. Особое внимание Кравцов уделил новороссийским цементным заводам «Пролетарий» и «Победа Октября», не выполнившим планы отгрузки продукции, и, наконец, всей мощью большевистской принципиальности обрушился на присутствовавших в зале представителей Краснодарского, завода имени Седина.

— Опыт показывает, — заключил он критическую часть доклада, — что там, где работали плохо, где работа не спорилась, где не выполнялась производственная программа, там мы, как правило, находили врагов, которые вредили, которые пакостили, которые шпионили, подготавливали диверсионные акты. Наша практическая задача сегодня и на ближайшую перспективу — навести крепкий большевистский порядок на заводе имени Седина, на цементных заводах Новороссийска и ликвидировать последствия вредительства во всей промышленности, в колхозах и на всех видах транспорта в крае. И мы будем никудышными большевиками, если не выполним и не перевыполним эту нашу боевую задачу.

Кравцов остановился, глотнул воздуха, пропитанного запахами устоявшегося пота, табачного дыма и водочного перегара, и бросил короткий взгляд на Малкина. Тот, прикрывая рукой часы, показал на них глазами. Кравцов понял, кивнул в знак согласия, отложил в сторону еще несколько нечитанных страниц доклада и повел рассказ о ходе подготовки к выборам в Верховный Совет СССР. Коротко осветив состояние дел с избирательными округами и избирательными комиссиями, где, в общем, все обстояло благополучно, он снова вскочил на своего любимого конька и помчался с гиком и свистом.

— Надо сказать, что пока мы разворачиваем партийно-массовые мероприятия вокруг подготовки к выборам, наши враги не дремлют. Они уже организованно подготовляются к предстоящим выборам. Уже зашевелились недобитки кадетов, эсеров, меньшевиков. Зашевелились, как отметил во вступительном слове Шелухин, бывшие белогвардейцы, офицеры, атаманы, кулаки, зашевелились попы и кое-где, а это нам достоверно известно, развертывают свою вражескую работу. Я должен сказать, что обактивляют эту нечисть, помогают ей веста антисоветскую работу заклятые наши враги — троцкистско-зиновьевские изверги, которые, занимаясь шпионажем в пользу своих хозяев-фашистов, в то же самое время организуют эту публику на активную вражескую борьбу с нами в период избирательной кампании. Нам нужно осмотреться, кто нас окружает. Распутать преступные связи теперь уже ликвидированного врага, выкурить его из всех щелей, куда бы он ни забрался, вытащить его на свет божий и пригвоздить к позорному столбу…

— Расстрелять! — крикнули из зала.

— …Мы уже нанесли им сокрушительный удар, разбив вдребезги троцкистско-зиновьевскую банду в нашем крае, но я должен вас предупредить, что осколки шаек этих извергов еще бродят среди нас и шепчут и клевещут. Переловить эту сволочь до выборов и обезвредить ее — первоочередная наша политическая задача.

— И расстрелять, — прокричал тот же голос, и зал отозвался на воинственные призывы бурными продолжительными аплодисментами. Раздались крики: «Смерть предателям!», «Да здравствует наш доблестный НКВД!», «Слава ВКП(б)!» Поймав одобрительный взгляд Малкина, Кравцов перешел к постановке задач.

— Ведущую роль в наведении в крае порядка должна сыграть Краснодарская городская партийная организация. Мы знаем ее исторические заслуги в деле переустройства кубанской станицы, постановки ее на социалистические рельсы. Именно потому, что она сыграла в этом деле важную роль, направляя на места лучших своих представителей для налаживания работы, главари троцкистской банды стремились подорвать ее мощь, засылая в ее ряды своих агентов с далеко идущей целью: пролезть в руководство этой прекрасной организации и развалить ее изнутри. — Он выразительно посмотрел на Шелухина. — Актив Краснодарской парторганизации умело срывал маски с этих врагов, но разоблачены они еще не все. Кое-кто остался еще неразмотанным.

Кравцов снова остановил свой тяжелый взгляд на Шелухине и актив, проследив за ним, замер в недоумении.

— И последнее, что хочу сказать: я уверен, что под руководством ЦК нашей партии и нашего любимого вождя и учителя товарища Сталина наша парторганизация добьется того, что Краснодарский казачий край станет самым образцовым, самым передовым краем нашей прекрасной, нашей любимой, нашей необъятной социалистической Родины!

Шквал аплодисментов потряс зал, рванулся к трибуне, на которой, широко и счастливо улыбаясь, стоял пламенный большевик Кравцов, к президиуму — цвету городской партийной организации.

Овация затянулась: никто не желал быть уличенным в нелояльности к новому руководству возрожденного края. Все глаза устремились к Малкину. Тот, понимая, чего от него хотят, дождался, когда Кравцов, сойдя с трибуны, подошел к своему месту за столом, президиума, опустил руки, подвинул стул и сел. Овация мгновенно оборвалась. Актив шумно усаживался в кресла. Шелухин за спиной Кравцова потянулся к Малкину:

— Иван Павлович, вам предоставить слово?

— Не надо. Все уже сказано. Давай закругляться.

Шелухин вскочил с места.

— Товарищи! Товарищи, успокоились… Товарищи! Я не думаю, что у кого-то могли возникнуть вопросы к докладчику. Задачи поставлены четко и остается только не теряя времени приступать к их решению. Но я думаю, что среди вас найдутся желающие выступить. Всякий доклад, даже самый хороший следует обсудить. Есть желающие? — в зале взметнулось вверх несколько рук. — Ну вот, как я и предполагал. Только просьба к выступающим называть себя.

— А… вопрос, не выступление… можно? — снова вскочил с места беспокойный активист.

Шелухин взглянул на Кравцова и тот согласно кивнул.

— Вот про коз, свиней и прочую живность вы хорошо, так сказать… А как насчет коммунистов? Сколько куда?

— Я же сказал: у них около сорок одной тысячи, у нас — более тридцати двух.

— Ага! Значит, у них около, а у нас — более. Ну, ладно. Больше вопросов нет. Да! Насчет больниц как вы сказали? У них?

— Сорок восемь с половиной.

— У нас?

— Пятьдесят один и пять.

— Так… значит, больниц — пятьдесят один и пять, свиней — шестьдесят два, коммунистов — более тридцати двух… Согласен! Это по справедливости! Это в самый раз!

Активисты весело зашумели, Кравцов добродушно улыбнулся и развел руками: что, мол, с него возьмешь.

Выступающих было немного. Новых мыслей не высказал никто, звучали донельзя искаженные перепевы доклада. Но один выступающий задел Кравцова за живое.

— Меня, старого большевика, настораживает то, что докладчик все наши промахи и недостатки списывает на козни врагов. Между тем причины наших бед надо искать не только в этом. Всегда ли мы имеем компетентных руководителей? И можно ли их считать врагами, если они подчас дают безграмотные, неразумные указания? А квалификация рабочих — вчерашних селян? Всегда ли она отвечает возросшим требованиям? И следует ли их винить в том, что они мало умеют? Опыт приходит с практикой, а практики у каждого — кот наплакал. Учить надо людей и помогать, тогда будет толк. Вот вы обрушились на колхозы: трактора, мол, простаивают, зерно гниет на току, клещ жрет его и прочее. Поставили им в вину, что нет горючего, запчастей. Но, уважаемый первый секретарь крайкома, это ж ваша вина, что вы не обеспечили край горючим, что не завезли запчасти. Пока что колхозы расхлебывают плоды вашей деятельности в бывшем Азово-Черноморском крайкоме. Но если быть объективным, то вся страна испытывает трудности и с горючим, и с запчастями. На это неоднократно указывал товарищ Сталин. Вот сейчас создан край. Краевое руководство, как и задумывалось, приблизилось к сельской глубинке. Дерзайте! Рассчитывайте сколько нужно чего, дайте заявку Москве — снабжение у нас централизованное! И требуйте, чтобы вашу заявку выполнили. Вы-то ближе к ЦК, чем скажем, председатель колхоза или секретарь сельского райкома. Теперь и товарищ Сталин, и мы, рядовые коммунисты, спросим с вас за потери и прочие недостатки, а не с председателя колхоза и не с разгромленных эсеров и наголову разбитых белогвардейцев, осколки которых мешают вам работать. А что касается вражеской агитации, то народ уже давно разобрался, что к чему…

— У вас сильно притуплена бдительность, товарищ, — вскипел Кравцов, — и начисто отсутствует классовое чутье.

— Наоборот, — парировал старый большевик, — с классовым чутьем у меня все в порядке, поэтому колхозника, селянина я понимаю лучше, чем вас. Но кроме всего прочего, — добавил он, покидая трибуну, — у меня еще развито чувство реальности.

Кравцов задыхался от обиды, но счел разумным промолчать.

«Какой молодчина!» — злорадствовал Малкин. — Рядовой, а как ловко вправил мозги секретарю!» «Разберемся», — шепнул он Кравцову и тот с благодарностью сжал его локоть горячей рукой.

После собрания Малкин и Симончик зашли к Кравцову.

— Ты с такой нежностью говорил о казаках и про то, как они выращивали брички из оглоблей, что я чуть не прослезился, — подмигнув Симончику, обратился Малкин к Кравцову.

— Такова установка ЦК, — серьезно ответил Кравцов. Шутку Малкина он не понял или не принял. — Пока неофициально, но линия на истребление казачества признана ошибочной.

— Почему неофициально? — возразил Малкин. — Насколько я в курсе — установка Оргбюро ЦК по этому вопросу была признана неверной еще в марте девятнадцатого, как только вспыхнул Вешенский мятеж.

— При чем тут Вешенский мятеж? Ты забыл зиму тридцать второго, когда выселялись целые станицы?

— А-а, ты об этом? Ну, в общем-то ты, вероятно, прав. Казак не только на Дону, на Кубани он тоже в опале.

— Опала — слишком мягко сказано. Ты еще, наверное, не успел разобраться, а мне дали цифры. Вот послушай, — Кравцов полистал записную книжку и ткнул пальцем в таблицу — удельный вес казаков в крае шестьдесят пять процентов. Это на сегодняшний день. Найди казака или казачку хоть в одном аппарате, начиная от сельсовета и кончая крайкомом-крайисполкомом. Не найдешь Их нету! Ни в партийном аппарате, ни в советском, ни в хозяйственном. Полная дискриминация! Что это нам дает? Это дает нам враждебное отношение казачьего населения к нашей политике.

— Разжалобил и напугал, — отозвался Симончик. — Допусти их к власти — они опять захотят самостийности. Они ж нас ненавидят.

— Вот-вот. И я о том же. Ненавидят. А за что? За то самое, о чем я сказал. Значит, что нужно делать? Нужно двигать их в органы государственной власти. Давать им в поводыри казаков, проверенных, преданных советской власти и ВКП(б). И казачество пойдет за ними, а значит — за нами. Народ — он ведь как? Он идет слепо за тем, кому доверяет.

— Ты уступишь свое место казаку?

— Если на то будет воля ЦК. Пока речь идет о низшем и среднем звене.

— Как ты себе все это представляешь?

— Я представляю это себе так, как учит ЦК. Если, скажем, на должность первого секретаря райкома есть два кандидата, один из которых честный, проверенный русский… или другой национальности, а другой — казак, тоже проверенный, но по способностям на голову ниже, чем русский, — ставить надо первым секретарем казака, а русского вторым. Вот такая политика. Прошло двадцать дет и пора казака восстановить в его правах.

— И сорванные лампасы вернуть? — засмеялся Малкин.

— Дались тебе эти лампасы…

— Восстанавливать надо, но не всех, — снова возразил Симончик. — Вот на днях звонят из Красноармейской — я Иван Павлычу рассказывал. Звонят из Красноармейской, спрашивают, что делать? Уточняю вопрос. Оказывается, возвращаются в станицу выселенные в тридцать втором и, пока взрослое население на работе, занимают свои дома. И не просто занимают. Они еще ведут контрреволюционную работу: мол, пожили за наш счет и хватит. Кыш, мол, мы приехали.

— С этими мы управимся быстро. Они без документов, наверное, сбежали, будем отлавливать и отправлять на места поселений. В колхозе имени Буденного таких набралось уже тридцать пять человек, — разъяснил ситуацию Малкин.

— Так уже есть случаи драк, — упирался Симончик. — Не сегодня завтра мы можем иметь смертоубийство!

— Уберем. Всех уберем, — заверил Малкин. — С ними работа уже проведена. Все предупреждены. Наберем эшелон, и марш-марш. Так не только в Красноармейской. По всей Кубани и на Дону тоже.

— Симончик, по-моему, слабо разобрался в политике партии. Ломать дрова не позволю. С каждым, вернувшимся из поселения, разбираться персонально. На этом деле сегодня можно запросто сломать шею. И раз Симончик мутит воду, а Малкин ему подпевает — ни одного казака, вернувшегося домой, без моего согласия обратно не отправлять. Симончик свободен. Малкин, останься.

Председатель крайисполкома удалился, чувствуя себя униженным и оскорбленным.

— За что ты его так? — спросил Малкин, когда дверь за Симончиком закрылась.

— Да пошел он на х… Жертва аборта! Ни хрена не смыслит в политике. А ты тоже… Уберем, уберем… Как бы нас с тобой не убрали. Настроение в ЦК меняется быстро.

37

В оставшиеся дни секретари горкома ВКП(б) Шелухин и горкома ВЛКСМ Мерзликин шумливо занимались подготовкой демонстрации и митинга, который намеревались провести на городском стадионе. Из укладов и баз управления внутренней торговли были изъяты все запасы красной материи, из которой комсомольский актив изготовил сотни флагов, флажков, десятки транспарантов и прочей митинговой атрибутики. Школы и комсомольские организации учебных заведений и крупных промышленных предприятий получили жесткие разнарядки, в соответствии с которыми они обязаны были выставить на демонстрацию полностью экипированные колонны со стопроцентным охватом молодежи. В подготовку намеченных мероприятий Шелухин задействовал Дом пионеров, обязав его обеспечить колонны горнистами и барабанщиками. Предприятия, имевшие собственные духовые оркестры, должны были выделить музыкантов в сводный духовой оркестр, место которому было определено в сквере у здания крайкома партии, а также сопровождать свои колонны во время шествия к городскому стадиону. Все было многократно просчитано, проверено и, кажется, неплохо подготовлено, о чем Шелухин с радостью сообщил Кравцову.

— Скажешь «гоп», когда перескочишь, — охладил пыл ретивого исполнителя секретарь крайкома. — Что-то сорвется — пощады не жди.

— Само собой, — смешался Шелухин и, не скрывая более неприязни к товарищу по партии, демонстративно покинул кабинет.

Утро 30 сентября выдалось солнечным, но по-осеннему прохладным. Легкий ветерок шевелил многочисленные флаги, развешанные на домах центральной улицы города. На фасадах административных зданий — портреты Калинина, Ворошилова, Кагановича и Ежова.

От здания к зданию, во всю ширину улицы, на замусоленных пеньковых канатах — огромные красные полотнища с письменами, прославляющими ВКП(б), Сталина, комсомол. В сквере под сенью дерев, окутанных густой багрово-желтой листвой, расположился сводный духовой оркестр: трубы на изготовку, раскрытые книжки нот на деревянных подставках-пюпитрах. В ожидании команды «марш!» застыл дирижер — высокий сутулый блондин. Зажав в костлявых пальцах красный карандаш — дирижерскую палочку, он неотрывно смотрел на угловой балкон крайкомовского здания. Тротуары по обе стороны улицы стараниями Шелухина заполнены приглашенными, у каждого из которых своя роль в этом массовом спектакле ликования. В квартале от здания крайкома изготовились к торжественному проходу колонны демонстрантов — серая масса, густо перепачканная красным.

Десять ноль-ноль. На балкон, украшенный кумачом и портретами вождей, выходят Кравцов, Малкин, Симончик, Шелухин, Мерзликин. Распорядитель с красной повязкой на рукаве, то и дело сползавшей ниже локтя, неожиданно вынырнул из толпы и подал команду оркестру. Дирижерская палочка-карандаш круто взмыла вверх и грозная «Варшавянка» заглушила многоголосье сгрудившихся на тротуарах горожан. Вал кумача тяжело сдвинулся с места и, набирая скорость, покатился к зданию крайкома и мимо него, устремляясь к городскому стадиону.

Стоя на балконе рядом с Кравцовым, Малкин видел сквозь просветы в скопище знамен, портретов и транспарантов знакомые лица, которые приветливо улыбались и что-то кричали, и он, не различая слов в сплошном гуле голосов и нестройных звуков оркестра, но догадываясь, что это могут быть только приветствия, добродушно улыбался в ответ, важно покачивая пятерней на уровне глаз. То там, то здесь мелькали лица работников НКВД — его глаза и уши, получившие задание «не зевать, все видеть, слышать и решительно пресекать». Устав от лиц и улыбок, Малкин устремил взор навстречу движущемуся потоку и поразился увиденному: многочисленные портреты «вождей мирового пролетариата», высоко поднятые демонстрантами над сплошным красным месивом знамен и транспарантов, казались плывущими в дымящейся от утренней прохлады человеческой крови, плывущими торжественно и амбициозно в твердой уверенности, что пока дымятся эти потоки — держаться им на плаву, увлекая за собой все новые и новые поколения разрушителей старого мира.

Идут студенты краснодарских вузов — над колонной транспарант: «Слава великому Сталину — вождю и учителю всех народов».

Идут физкультурники, несут транспарант: «Слава великому Сталину — лучшему другу советских физкультурников!»

Идут молодые рабочие — на белом полотнище черными буквами выведено: «Требуем смертной казни Бухарину и его своре!»

Идут стахановцы — на красных полотнищах, развернутых на ширину улицы, призывы: «Добьемся…», «Усилим…», «Улучшим…», «Выполним и перевыполним…»

Идет новое поколение. Идет устремленная в светлое коммунистическое завтра советская молодежь, явившаяся на этот свет под револьверный лай и топот конских копыт, под разбойный свист и улюлюканье красных конников и хруст разрубленных шашками человеческих тел. Идет самоуверенная, гордая, не скрывающая низменных инстинктов — жажды разрушать, истреблять, расстреливать. Идет под звонкую трескотню ленинско-сталинских обещаний сделать их жизнь веселей и краше.

— Привет славной советской молодежи! — несется с балкона.

— Ура-а-а! — откликается колонна боевым кличем своих предков.

— Да здравствует Всесоюзная коммунистическая партия большевиков и ее вождь великий Сталин! — кричат с балкона в корабельный рупор.

— Ура-а-а! — взрывается колонна торжественным многоголосьем.

— Пионеры! К борьбе за дело Ленина-Сталина будьте готовы!

— Всегда готовы! — несется хором из пионерских колонн.

Хождение под барабан, под фальшивые звуки самодеятельных оркестров, — под негодующие выкрики с требованием смертной казни тем, перед кем вчера еще преклонялись миллионы, в одних вбивает ненависть и злобу, в других вселяет страх, внушает подозрительность, у третьих истребляет веру. Звучат оркестры, трещат барабаны, колонна-толпа демонстрирует преданность диктатуре вождей. Она движется, мощная и безрассудная. Она не сомневается в справедливости своих требований, не колеблется в своих поступках, потому что она — масса, она толпа. Охваченная угарно-патриотическим порывом, она радостно и открыто воспевает насилие и, не стыдясь своей жестокости, во весь голос требует: крови! крови!

Пройдут не годы — месяцы, и этот призрачный монолит расслоится, рассыплется и выпадут на долю многих из тех, кто вышагивает под красными знаменами, и казенный дом, и дальняя дорога, и муки лучших в мире советских лагерей. А те, кто до поры до времени останется дышать вольным ветром, будут вот так же по разнарядке райкома, горкома, крайкома ходить на митинги и демонстрации и требовать смертной казни своим единомышленникам, но уже как «национал-уклонистам», «маловерам», «оппортунистам», «капитулянтам», «предателям», «правым реставраторам капитализма» и «левым уродам — агентам японо-немецких фашистов», «вредителям», «диверсантам» и прочим, прочим, прочим.

Это будет потом. А 2 октября в первом номере газеты «Большевик» — органа Краснодарского крайкома и горкома ВКП(б) и крайисполкома — безымянный автор, захлебываясь от восторга, писал:

«…Широкое поле стадиона становится тесным.

Митинг открывает секретарь городского комитета партии тов. Шелухин. Секретарь крайкома ВКП(б) тов. Кравцов выступил с речью, посвященной задачам партийных и непартийных большевиков, комсомольцев в связи с организацией Краснодарского края.

Колонны «в стройном порядке направляются снова по улицам.

Идут студенты, учителя, школьники, пионеры… В честь великого вождя народов из колонн несутся возгласы, дружно подхватываемые демонстрантами…

Одна колонна сменяет другую, студентов сменяют стахановцы, за стахановцами — физкультурники. Всюду молодежь, счастливая сталинская молодежь.

Она радостно демонстрирует свою счастливую юность, свою готовность к борьбе до конца за дело Ленина-Сталина».

38

1 октября в 19 часов в Доме высшей сельскохозяйственной коммунистической школы открылась шестая Краснодарская городская комсомольская конференция.

Взбудораженная вчерашним массовым шествием, «трубными голосами оркестров», пламенной речью товарища Кравцова, «счастливая сталинская молодежь», готовая до конца бороться за дело Ленина-Сталина, с жестокой беспощадностью обрушила свою ненависть на разоблаченных врагов партии и комсомола, изощренно демонстрируя такое знание большевистско-советского сленга, которому позавидовал бы сам товарищ Сталин.

— В силу отсутствия политической бдительности, беспечности и благодушия некоторых руководящих работников, — открывал глаза делегатам на суровую действительность докладчик товарищ Мерзликин, — врагам народа… удалось пробраться в руководящие комсомольские органы, а также в бюро ЦК ВЛКСМ.

На посту секретаря крайкома ВЛКСМ Азово-Черноморского края находился заклятый враг народа Ерофицкий, который подбирал вокруг себя нужных для своих враждебных целей людей и вместе с ними вел скрытую подрывную работу против партии и советской власти, вредительски разваливал комсомольские организации, противодействовал коммунистическому воспитанию комсомольцев, внесоюзной молодежи и детей и проводил политику отрыва комсомольской организации от партии и внесоюзной молодежи.

После разоблачения врага народа Ерофицкого на пост секретаря крайкома ВЛКСМ пробрался враг народа Ковалев, который, будучи с давних времен врагом партии и народа, — проводил свою гнусную контрреволюционную работу в нашем крае. После разоблачения Ковалева в наш край пробрался к руководству враг народа Брандин.

Вся эта подлая вредительская работа врагов партии и народа внутри комсомола стала возможной потому, что некоторые руководящие работники комсомола прошли мимо указаний товарища Сталина… и оказались неспособными разглядеть особые методы подрывной работы врагов в комсомоле через политическое и бытовое разложение молодежи, и в первую очередь через пьянки».

Докладчик привел сокрушительные примеры такого разложения, назвал учебные заведения и организации, где комсомольские организации оказались наиболее засоренными классово чуждым элементом, врагами народа и их пособниками, не взирая на лица подверг критике конкретных виновников.

— Краснодарская организация, — продолжал зачитывать свою речь Мерзликин, — очищаясь от врагов и вражеского охвостья, изгнала из своих рядов за отчетный период двести семьдесят три человека, которые вредили проводимой работе. Причем из этого количества девяносто два человека исключены как враги и их пособники… Из сорока пяти членов пленума горкома за отчетный период исключено двадцать семь человек, из пленума Кировского райкома из тридцати пяти членов исключено девятнадцать человек, по Кагановичскому району из тридцати пяти исключено восемнадцать человек и по Сталинскому — из двадцати семи членов пленума исключено одиннадцать.

Из пленума горкома исключены заклятые враги народа, трижды презренные фашистские бандиты, предатели нашей Родины Рывкин, Буров, Соломонов. Эти контрреволюционеры, будучи в составе пленума горкома, делали все возможное для развала дисциплины и воспитания комсомольской организации.

Рывкин, Буров, Соломонов, сотни и тысячи других со схожей судьбой, когда-то окруженных почетом и уважением… Их имена превратились теперь в ругательства и почти не употреблялись без грязных эпитетов. Изгнание их с руководящих постов, исключение из партии, комсомола началось немедленно после снятия с работы Шеболдаева. На основе активности, развернутой в парторганизациях края, — отмечалось в докладе представителя крайкома нового состава Ларина на 6-й Краснодарской горпартконференции, — было разоблачено семьсот тринадцать врагов, из них двадцать семь первых и вторых секретарей горкомов и райкомов. Официально проводимая «работа» называлась «ликвидацией последствий вредительства». Суть вредительства раскрывалась в резолюции конференции, принятой по отчетному докладу Краснодарского горкома ВКП(б). «В Краснодарской парторганизации, — отмечалось в ней, — широко было распространено нарушение Устава партии и основ внутрипартийной демократии. Фактически была ликвидирована выборность партийных органов, отсутствовала отчетность их перед партийной массой, ущемлялись законные права членов партии. В организации культивировались подхалимство, угодничество; критика и самокритика всемерно зажимались.

Все это принижало активность комитетов, притупляло большевистскую бдительность, развивало идиотскую болезнь — политическую беспечность и давало возможность врагам народа безнаказанно вести вражескую контрреволюционную работу против партии и социализма.

Враги, пробравшиеся к руководству ГК, озлобляли и вызывали недовольство у коммунистов. Они… глушили сигналы коммунистов, а выступавших с критикой… с разоблачением троцкистов огульно обзывали склочниками…

Контрреволюционеры… при попустительстве бюро и пленума ГК расставляли троцкистов на разные партийные, советские и хозяйственные посты и на идеологические участки, где враги народа свили гнездо и проводили вредительство. Они тормозили выполнение плана, снижали качество, нарушали советские законы, издевались над людьми, протаскивали через печать и преподавание троцкистскую контрабанду, разваливали партийные кружки, срывали семинары пропагандистов, притупляли у коммунистов интерес к партийной учебе и срывали важнейшее дело — дело изучения истории большевистской партии».

Это было мнение старших товарищей.

Комсомол, проглотивший готовый, жеваный-пережеваный опыт старых большевиков и обогативший его своим собственным, юным и дерзновенным, действовал более изощренно и беспощадно. Комсомол очищал свои ряды, «самоочищался», жестоко и самозабвенно, не останавливаясь перед истиной, сметая ее с пути, если она мешала успешному продвижению. Продвижению куда? Говорят — вперед. Последовательность самоочищения была безукоризненной. Это подтверждают протоколы заседаний бюро Краснодарского горкома ВЛКСМ:

Протокол № 70 от 28 января 1937 года.

Слушали § 1. Заявление Буровой Н. Н.

Постановили: Подтвердить решение Кировского РК комсомола об исключении из комсомола Буровой Н. Н. за связь с контрреволюционером Буровым (мужем) и сокрытие его троцкистской деятельности. Зам. секретаря ГК Богатов.

Протокол № 73 от 13 февраля 1937 г.

Слушали § 3. Решение актива о Богатове (докладчик Соломонов).

Постановили: Подтвердить как совершенно правильное решение комсомольского актива об отстранении от работы зав. отделом учащейся молодежи ГК ВЛКСМ Богатова как ставленника троцкистов Бурова и Сафонова, проводившего в своей работе провокационные троцкистские методы.

Протокол № 75 от 27 февраля 1937 года.

п. 5. Принять к сведению, что решением крайкома ВЛКСМ секретарь ГК ВЛКСМ Соломонов снят с работы. И. о. секретаря ГК Д. Крылов.

В августе 1937 года Крылов снят с работы за то, что не дал политической оценки по факту самоубийства комсомольца П. Решение подписал и.о. секретаря ГК ВЛКСМ Бруйко.

На конференции деятельность Бруйко подвергается резкой большевистской критике. Оказывается, за два месяца своей политической карьеры в должности исполняющего обязанности секретаря горкома он успел через пьянки, подхалимаж, подкупы, зажим критики и самокритики развалить дело воспитания молодежи, развалить дисциплину городской комсомольской организации. «К нашему стыду, — отмечалось в докладе, — на последнем собрании актива, где обсуждались решения IV Пленума ЦК, мы никого не разоблачили. Актив прошел на весьма низком, совершенно неудовлетворительном уровне». И все это потому, — делал вывод докладчик, — что горком и и.о. секретаря горкома товарищ Бруйко не поняли указаний товарища Сталина на февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б) о подборе работников по их деловым и политическим качествам и подбирали на работу в ГК случайных, не проверенных и сомнительных людей. При этом приводились конкретные примеры и назывались фамилии. Особенно суровой критике подверглась комсомолка-студентка, которая, выполняя задание троцкистов-зиновьевцев и лютых бухаринцев, организовала в институте как бы танцевальный кружок и стала разлагать комсомольцев изнутри, вовлекая их в пьянство. Каким образом? Самым иезуитским — угощала пивом членов кружка в честь дня своего рождения.

Главный бич в комсомоле, вытекало из всей конференц-суеты, это пьянство, разврат, изнасилование комсомолок. Секретари всегда брали себе в заместители и в аппарат красивых девок и развращали их. Эта мысль подчеркивалась почти во всех выступлениях ораторов.

Вся последующая деятельность ВЛКСМ проходила под лозунгом ликвидации последствий вредительства.

Проводимая партией линия на ужесточение борьбы с инакомыслием, попустительство и беспринципность в вопросах «талмудизма», разлагающе действовали на комсомол, приводили к утрате им высоконравственных человеческих качеств, разжигали взаимную подозрительность, огульную беспощадность, стремление делать карьеру руками, забрызганными кровью. Изредка комсомольские вожаки по наущению старших товарищей — секретарей парторганизаций различных уровней поднимали на щит не в меру зарвавшихся борцов и потом долго и нудно говорили речи о гуманности, человечности, ревзаконности, демократизме. На одном из пленумов горкома с широким участием комсомольского актива секретарь крайкома ВЛКСМ Смагин, выступая с основным докладом, с горечью воскликнул:

— А сколько у нас бывает случаев, когда комсомольцы задают вопросы пропагандистам и секретарям райкома, задают непонятные вопросы, и их за это исключают… Некоторые комсомольские организации наряду с массовым исключением доходили до того, что исключали детей из пионерских отрядов и школ по мотивам их связи с врагами народа… В Ейске дело дошло до того, что дети своим отцам выражали политическое недоверие. Вот до чего дошло дело, товарищи! — возмущался комсомольский вожак. — Молодой человек приходит к отцу и просит рассказать свою автобиографию, а потом на комсомольском собрании выступает и говорит о своем политическом недоверии к отцу!»

Подобные самобичевания не мешали, однако, юным политикам, работающим в тесной смычке с парторганами, вполне официально поднимать и обсуждать на бюро вопросы «О проверке фактов, обвиняющих товарища такого-то в защите детей, родители которых изъяты органами НКВД».

На смену устаревающим кадрам большевиков шло поколение, впитавшее в себя опыт прошлых политических битв, но более изощренное и лицемерно-глумливое.

39

Предвыборная кампания в крае набирала темпы. Для охвата каждого избирателя большевистским влиянием крайком поставил перед низовыми парторганизациями «трудную, но почетную» задачу: коренным образом улучшить организационную и пропагандистскую работу на предприятиях и в кварталах по месту жительства. В практику внедрялись единые политдни по вопросам избирательного закона. Партийные комитеты спешно проводили собрания избирателей, поднимая их политическую активность «до необходимого уровня». В кружках и школах партийного и школьного просвещения были срочно выделены дополнительные часы по изучению нового Положения о выборах. Почти на каждом заседании пленума и бюро ГК-РК пересматривались и утверждались списки докладчиков, агитаторов, чтецов, беседчиков, информаторов — главной движущей силы кампании.

Парткабинеты за счет средств предприятий, организаций и учреждений пополнялись соответствующей литературой и наглядными пособиями в виде схем, диаграмм, карт, что, по мнению крайкома, должно было способствовать лучшему усвоению сути избирательного закона. Предпринимались усилия по повышению роли стенной печати. Перед ней стояла задача регулярно информировать избирателей о ходе изучения жизненно важного политического документа, показывать и распространять опыт лучших агитаторов и пропагандистов. Руководители агитпунктов и кружков систематически обменивались приобретенным опытом и достигнутыми успехами.

Приближался один из важнейших этапов предвыборной кампании — выдвижение кандидатов — и Кравцов с головой ушел в подготовительную работу. Накануне он лично провел двухдневное совещание секретарей горрайпарткомов, на котором подробно проинформировал собравшихся об итогах октябрьского Пленума ЦК по этому вопросу. В основе его доклада лежала установка Сталина на жесткое регулирование парторганами социального состава кандидатов.

— Товарищ Сталин отмечал и с ним нельзя не согласиться, — комментировал Кравцов выступление вождя, — что некоторые партийные руководители на местах почему-то активно обходят политиков, руководителей парторганизаций и хотят заслать в Верховный Совет комбайнеров, стахановцев, трактористов и прочих специалистов данной категории. Конечно, их посылать надо. Но прежде всего в Верховный Совет страны должны быть избраны, по мнению товарища Сталина, политики, руководители партии, страны, краев и областей. Именно эти люди должны составлять наш первый Верховный Совет. Разъясняя эту свою установку, товарищ Сталин подчеркнул, что поскольку мы, большевики, руководим страной, поскольку мы, большевики, строим коммунизм, мы руководим политикой, руководим всей жизнью нашей страны, то высшая власть должна сосредоточиться в наших, а не в чьих-то руках. Из установки товарища Сталина вытекает, что политическую ответственность за качественный состав кандидатов несут партийные организации. Поэтому вам незачем слушать какие-то подсказки извне, что вот, мол, этот хороший кандидат, а этот плохой. Слушать такие советы совершенно неправильно. Следует самим решать, кого направлять в Верховный Совет, а кого отводить.

— А как у нас в этом плане? — спросил из зала не назвавший себя товарищ.

— У нас в этом плане все нормально, — с гордой готовностью ответил Кравцов. — На основе ваших предложений мы на бюро подработали и уже согласовали в ЦК список товарищей, которых будем рекомендовать для выдвижения. В ближайшие дни приступим к самому главному — проведению предвыборных собраний. Нет нужды напоминать рам, что ухо надо держать востро, что вылазкам врагов надо немедленно давать отпор, что ни один, даже мелкий отрицательный эпизод не должен остаться без реагирования.

Должен вам сказать, что мы здесь, в Оргбюро ЦК, так и делаем. Только после тщательной проверки мы утвердили председателей и секретарей избирательных комиссий, а состав их опубликовали в печати, чтобы все знали, кому доверено это архиважное государственное дело. Мы очень жестко подходим к составам участковых избирательных комиссий и многих лиц, рекомендованных местными органами, отклоняем И выводим. То есть, уже на этом этапе вскрывается масса ошибок, а то и прямого вредительства. Поэтому работу по выдвижению надо проводить в тесном контакте с органами НКВД. Товарищ Малкин Иван Павлович соответствующие указания на места руководителям своих подразделений уже направил.

Ушлый народ, секретари с первых встреч с Кравцовым выявили и взяли на вооружение его болезненную тягу к разоблачениям. И, когда он вскочил на любимого конька и понесся вскачь, не разбирая дороги, они, перебивая друг друга, угождая и выпячиваясь, заговорили о засилии врагов; которых чем больше уничтожается, тем больше становится, и каждый из которых старается как-то напакостить советской власти, навредить и помешать нормальной работе по подготовке и проведению выборов.

Из эмоциональных выступлений товарищей с мест сложилась картина яростного сопротивления врагов предвыборным мероприятиям, сопротивления такими изощренными методами, что только благодаря большевистскому самообладанию и железной выдержке секретарей удается удерживать ситуацию под контролем.

— В Архангельском районе враги докатились до того, что при составлении списков избирателей «забыли» включить в них ответственных работников района, в том числе председателя райисполкома!

— Ай-я-я-яй! — возмутился Кравцов неслыханной наглостью врагов. — Вот к чему приводит беспечность! Представьте себе председателя РИКа, который в радостном настроении с семьей приходит на избирательный участок, чтобы отдать свой голос за блок коммунистов и беспартийных, а его не находят в списках! По-озор!

— А в Краснодаре в списки избирателей включили даже тех, кто лишен избирательных прав по суду, — докладывает выступающий с искрящимися смехом глазами.

— Вот-вот, — подхватывает Малкин серьезно. — В Сочи, Новороссийске и Туапсе пошли еще дальше: включили в списки иностранноподданных.

— Это результат преступной неразберихи в делах суда, прокуратуры и горсовета, — резюмирует Кравцов. — Иван Павлович! Надо немедленно заняться ими, там наверняка засели враги. Особенно в судах. Мне они почему-то не внушают доверия.

— В Темиргоевском районе в клубе, где в кружке изучали избирательный закон, устроили загон для скота, а кружок ликвидировали, — поступает информация от выступающего.

— А в колхозе имени Димитрова идут разговоры о том, что в камышах появился удав, Который в день выборов будет поедать людей, идущих на избирательные участки…

— В ряде станиц и хуторов обнаружены листовки с призывами не голосовать за кандидатов-чужаков и выдвигать только своих станичников.

— В колхозе «Память Ленина» Штейнгардтовского района, — полнится информация о вражьих происках, — колхозники собрались на митинг. Только председательствующий объявил о его открытии, как раздался крик: «Пожар!» Все бросились к своим хатам и митинг сорвали.

— Это чистейшей воды контрреволюция, — возмущается Кравцов и смотрит на Малкина.

— Да, — соглашается оратор и уточняет: — Правда, после того, как пожар потушили, митинг провели.

— Так пожар все-таки был? — спросил Малкин.

— Был, — прозвучало в ответ. — Крепкий был пожар.

— Вот видите, на что способно троцкистско-зиновьевское охвостье. Сожгли хату станичника, только бы сорвать митинг.

— Там дети со спичками. Родители пошли на митинг, а детей бросили одних, — уточнил оратор.

— Нам удалось установить, — доверительно сообщил Кравцов, — что троцкисты пустили свои щупальцы в кубанские станицы. Разыскивают там остатки разбитого вдребезги кулачества, осколки белогвардейщины, меньшевиков и эсеров, обактивляют их, подогревая повстанческие настроения. Особенно обактивляют попов и сектантов.

Дружно обрушились на попов. Оказалось, что они тоже проявляют предвыборную активность с целью внедрения в органы власти своих людей.

— В станице Старомышастовской, пока местные руководители чухались, поп скупил в магазине всю предвыборную литературу, — докладывает секретарь райкома.

— Что, всю забрал себе? — удивился Малкин.

— Всю.

— Как же вы проспали?

— А кто мог предвидеть такое?

— Вы должны были предвидеть! Литературу мы у попа отберем и задвинем его куда-нибудь подальше, но имейте в виду, вам тоже не поздоровится.

Прозвучавшая угроза должна была бы остановить поток информации, но не тут-то было:

— В Геленджике попы ходят по дворам, — не успокаиваются ораторы, — и вербуют актив. Тоже хотят ввести своих кандидатов в Верховный Совет. Чтоб привлечь к себе сторонников, разрешили стахановцам причащаться вне очереди…

В зале зашумели, раздались смешки. Кто-то выкрикнул:

— А секретарь горкома где причащается?

— В чайной, — поддержали весельчака, — или где-нибудь возле бабы! Ха-ха-ха!

Стало весело. Кравцов растерянно посмотрел в зал, не зная, как поступить. Сказал сурово:

— Смех смехом, но поп — это все-таки проблема. Черт его знает, что он выкинет в следующую минуту. В Славянском районе, вон товарищи Сидят — не дадут соврать, стансовет одной из станиц закрыл церковь. Как поступил поп? Собрал самую консервативную публику — стариков и старух, привел их в сельсовет и стал требовать отмены решения. Пред воспротивился. Тогда поп в пылу полемики говорит председателю: «Ладно. Не хочешь отменять свое решение — подождем выборов. Посмотрим, кто будет сидеть в стансовете, ты или я». «Ну а если ты?» — спросил председатель. «Если я, — отвечает, — то граждане подобных решений принимать не будут». Поняли, на что намекает? Ты, мол, коммунист, единолично решаешь. Мы будем решать всем миром. Это заявление имеет тонкую, явно антисоветскую, контрреволюционную направленность.

— Кстати, — решился высказать свое мнение представитель Славянского района, — этот поп очень умная и толковая сволочь. То ли бывший полковник, то ли другой чин, но жутко ушлый. Говорят, прославленный и служил во флоте.

— Что из того, что умный? Все равно враг. В общем, с попами все ясно, — хлопнул Кравцов ладонью по крышке стола. — Эта контра на виду и с нею бороться легче. Хуже, когда враг сидит рядом, улыбается тебе, поддакивает, а за спиной творит черное. Вы ж еще не знаете, что в Москве арестованы Жлоба и Ковтюх. Да! Оба эти, с позволения сказать, легендарные комдивы, оказались лютыми врагами партии и народа. Следствию еще предстоит выяснить всю глубину их падения, но уже сегодня известно, что, пользуясь доверием народа, они стали создавать в крае повстанческие отряды. Обманом и запугиванием вовлекая в них бывших своих соратников, красных партизан, они намеревались использовать их против партии и ЦК, готовили терракты против товарищей Сталина, Андреева, Ворошилова.

— Это ошибка, — крикнули из зала.

— Нет, не ошибка. Идя своим, самостоятельным путем, наши краевые органы НКВД под руководством товарища Малкина вскрыли у нас под носом крупнейшую белогвардейскую повстанческую организацию, которая плотно смыкается со Жлобой и его приспешниками. Задача состоит в том, чтобы вы дружно помогли товарищу Малкину до конца размотать эту банду фашистских наймитов, раскрутить их преступные связи и создать в каждом районе такое положение, какое позволило бы до выборов в Верховный Совет СССР выловить всю эту сволочь.

Кравцов мельком взглянул на Малкина. Встретившись с его взглядом, торопливо сошел с трибуны и, пошептавшись с ним, вернулся обратно.

— Мы тут посоветовались с товарищем Малкиным и решили проинформировать вас о нижеследующем. В последнее время в Краснодаре, Сочи, Новороссийске и других городах и районах, где были разоблачены крупные троцкистско-зиновьевские группировки, созданные врагом народа Шеболдаевым, появилась демобилизующая теорийка, что, мол, все враги разоблачены и можно расслабиться. Эту теорийку изобрели враги, чтобы, притупить нашу бдительность, тем более что враги обнаруживаются в самых неожиданных местах. Недавно ко мне обратился секретарь Новороссийского горкома Саенко и рассказал, что, когда они ехали с секретарем Краснодарского горкома Шелухиным из Ростова в Краснодар, то этот Шелухин, сильно под шафе, так разговорился, что стал клеветать на ЦК нашей партии, беря под сомнение обоснованность исключения из ЦК и из партии товарища Шеболдаева… извините… врага народа Шеболдаева. При этом он сказал: «Я Шеболдаева знаю хорошо. Он труслив и ЦК боялся, как огня. Не верю, чтобы он мог выступать против его решений». Саенко не поддержал его в этом вопросе, тогда он срочно сменил пластинку и заговорил о Троцком, пропагандируя его заслуги в гражданской войне. Закончил он свои излияния клеветой на Красную Армию, заявив, что, когда Троцкого сняли с поста, вся армия жалела о нем. Разве это не явный троцкист? Посоветовались мы с товарищем Малкиным и решили снять Шелухина с поста за распространение контрреволюционной троцкистской клеветы на ЦК ВКП(б) и на Красную Армию, и думаю, что ЦК Одобрит наше решение.

Кравцов сделал паузу, дожидаясь аплодисментов, но их не последовало. Секретари горрайпарткомов сидели с открытыми ртами, и совершенно невозможно было понять, разделяют они точку зрения Оргбюро ЦК ВКП(б) по Краснодарскому краю или нет. Тогда он, обиженно хмурясь, сказал: «Я кончил», и под хлипкие аплодисменты покинул трибуну.

40

На следующий день после совещания Кравцов созвал бюро.

— Я вчера прокукарекал насчет Шелухина в надежде, что вы меня поддержите.

— Ты изложи суть вопроса, — попросил Симончик. — Ни я, ни вот Марчук с Ершовым толком не знаем, что произошло.

— Да ничего нового я Вам не скажу. Разве что детали? Но стоит ли терять время? Саенко и Шестова, которая с ними ехала, вчера были у меня и снова подтвердили его вражескую вылазку.

— А что сам Шелухин? — спросил Марчук.

— Кается.

— Тогда предлагай проект решения, — заторопился Малкин. — Насколько я понимаю, он у тебя уже давно созрел?

— Конечно, конечно, — засуетился Кравцов. — Еще вчера сварганил. — Он достал из папки разлинованный в клетку листок, небрежно вырванный из записной книжки, исписанный красными чернилами.

— Э-э, да ты пророк, — засмеялся Малкин. — Курочка еще в гнезде, а у тебя уж и бумага в клетку и чернила цвета крови.

— Х-хех, — осклабился Кравцов. — Случайно, но символично, а?

— По его статье больше червонца не дадут, так что зря брызгал красными чернилами.

— Такие оказались под рукой.

— Сейчас главное — изолировать врага, — вклинился в разговор Ершов, — что потом — раскрутка покажет. Есть сведения, что он еще в Тульском районе, когда там работал, показал себя не лучшим образом.

— Так я — зачитываю? Или будем говорить о том о сем? — насупился Кравцов.

— Читай, читай, — разрешил Малкин.

— Значит так… Слушали — здесь ясно… Постановили. Первое. За распространение контрреволюционной троцкистской клеветы на ЦК ВКП(б) и на нашу Красную Армию снять с поста первого секретаря Краснодарского горкома Шелухина И. Е. Просить ЦК ВКП(б) утвердить это решение и вывести его из состава Оргбюро ЦК по Краснодарскому краю. Поручить товарищу Кравцову написать в ЦК записку по этому вопросу. Все.

— А по Тульской? — напомнил Ершов.

— Там же еще ничего не ясно, — возразил Марчук.

— Все равно надо обозначить, — поддержал Малкин Ершова.

— Тогда формулируйте пункт, — предложил Кравцов.

— Предлагаю записать так, — оживился Ершов. — «Имея в виду, что на Шелухина поступили материалы об антипартийном поведении в бытность его секретарем Тульского райкома, вопрос о его партийности обсудить особо».

— Принимается? — спросил Кравцов.

— Принимается, — ответили хором.

— Надо записать пункт по Саенко, — предложил Малкин. — Почему сразу не доложил в крайком о случившемся?

— Верно. Надо принять, — согласился Кравцов. — Он и до сих пор ничего не сказал бы, если б я не поинтересовался поведением Шелухина в Ростове.

— Тогда так и записать, — предложил Малкин, — потребовать от первого секретаря Новороссийского горкома ВКП(б) товарища Саенко объяснение, почему он своевременно не сообщил бюро о контрреволюционной клевете Шелухина на ЦК ВКП(б) и Красную Армию. Объяснение обсудить в его присутствии на Оргбюро.

— Принимается, — за всех решил Кравцов. — Вздрючить Саенко не мешает, чтоб другим неповадно было замалчивать.

— Вообще его надо хорошо пощупать, — сказал Ершов, борясь с зевотой. — Там у него творится что-то непонятное. В шестьдесят первой школе, например, учащиеся на почве политического хулиганства разучивали Конституцию на похоронный мотив. Завуч во время ремонта приказал рабочим снять портрет товарища Сталина и отнести в кладовку, а учитель истории Завадская, совершенно безграмотный политически человек, на вопросы учащихся несла такую ахинею, что ее со спокойной совестью уже сейчас можно пропускать через «тройку».

— Это ты в отношении Троцкого? — спросил Малкин.

— Ну да!

— А что там? — насторожился Кравцов.

— Школьник задает вопрос, — оживился Малкин, — почему Троцкого в семнадцатом году приняли в партию. Она ответила: «Потому что его тогда считали революционером».

— Вообще-то он в партии не с семнадцатого, — высказал сомнение Марчук.

— Дело не в этом, — оборвал его Малкин. — Дело в том, как прозвучал ответ. А он прозвучал, по моему разумению, так: «Потому, что его тогда считали революционером»! Понятно?

Никто ничего не понял, но оспаривать мнение Малкина не стали. Тем более что Ершов, стремясь показать осведомленность, вклинился в разговор с новой информацией:

— Она же на вопрос о жизни и деятельности товарища Орджоникидзе ответила: «О мертвых нечего говорить». А объясняя учащимся двадцать одно условие Коминтерна, заявила, что в настоящее время только четыре из них представляют интерес.

— Бойкая бабенка, — возмутился Кравцов. — И что, ее до сих пор гладят по головке?

— Да нет, — ответил Ершов. — По моему настоянию, ее обсудили на пленуме. Выгнали с работы, а по партийной линии объявили выговор.

— Таких, Малкин, надо сажать!

— Сороков занимается. Возможно, что посадим. Пропустим через «тройку» и вся недолга. Но сначала надо прощупать Саенко. Может, загремит с ней за компанию.

41

В оставшиеся до выборов дни партийные организации края продолжали вести интенсивную психическую обработку избирателей. Особое внимание уделялось сельским жителям, поскольку основная масса взрослого населения края проживала в сельской глубинке. По указанию крайкома крайсуд и крайпрокуратура взялись активно пересматривать ранее принятые судебные решения в отношении бывших работников сельсоветов, МТС, сельского актива, отдельных колхозников, неправильно осужденных в связи с «вражеской работой» бывшего руководства. Газеты пестрели материалами о результатах проводимой работы с указанием фамилий лиц, в отношении которых уголовные дела были прекращены и которые теперь подлежали освобождению из мест лишения свободы.

В конце ноября крайком обязал осоавиахимовскую и физкультурные организации направить в хутора и станицы «ворошиловских кавалеристов» с агитационными лозунгами, плакатами и листовками. Для распространения агитматериалов были задействованы самолеты аэроклубов Краснодара, Майкопа и Тихорецка. Кружа над населенными пунктами, они сбрасывали в местах скопления людей тысячи листовок с призывами, лозунгами и обещаниями. Осоавиахим устраивал пяти — десятикилометровые переходы своих членов в противогазах с лозунгами и портретами. Для проведения массовой агитации организовывались выезды колонн велосипедистов-физкультурников.

Краевая газета «Большевик» ежедневно публиковала материалы о предвыборных собраниях в трудовых коллективах, на которых кандидатами в депутаты выдвигались «лучшие из лучших, достойнейшие из достойнейших». 28 октября она сообщила о том, что «педагоги и студенты Краснодарской высшей коммунистической сельскохозяйственной школы и рабочие завода «Октябрь» наметили кандидатом в депутаты Совета национальностей т. Малкина И. П. — старого заслуженного чекиста, прошедшего большевистскую огненную школу октябрьских боев и гражданской войны. По тому единодушию, — отмечала газета, — с каким трудящиеся поддержали кандидатуру тов. Малкина, можно судить, как высоко они ценят боевую работу органов Наркомвнудела и славных наркомвнудельцев — зорких стражей революции, беспощадно разоблачающих и выметающих с нашей советской земли врагов партии и народа, троцкистско-бухаринских бандитов, шпионов, диверсантов и иную вражескую нечисть». Кандидатура Малкина, сообщали газеты, была выдвинута и поддержана также трудящимися станиц Щербиновской, Тихорецкой и ряда других.

В числе кандидатов, рекомендованных крайкомом для выдвижения, были Кравцов, «под руководством которого трудящиеся края беспощадно разоблачали и уничтожали всех врагов народа» и Симончик — «верный сподвижник товарища Кравцова». Увы! Не суждено было Кравцову до конца испытать сладость верховной власти. Неожиданно для всех (кроме Малкина, разумеется) его отозвали в ЦК, арестовали, осудили и расстреляли как врага партии и народа. Неведомо было Малкину, какую роль сыграли в судьбе Кравцова материалы, полученные им от Сорокова и пересланные Ежову. Возможно, они стали серьезным довеском в пухлом досье бывшего первого секретаря крайкома, хранившемся в сейфе наркома внутренних дел СССР. А вскоре та же участь постигла Симончика. Первым секретарем был назначен Марчук, бывший заместитель Кравцова, который сразу же вступил в борьбу за депутатский мандат. Должность председателя крайисполкома пока оставалась вакантной.

Говорят, что беда не приходит одна. Вероятно, это так. Обрушилась она и на коллектив газеты «Большевик». Досадная опечатка, вкравшаяся в текст публикации о Ежове как одном из возможных кандидатов в депутаты от блока коммунистов и беспартийных, была воспринята органами госбезопасности как контрреволюционная вылазка. Начался переполох. Крайком отложил сверхсрочные дела, собрался на внеочередное заседание бюро, долго обсуждали, возможно ли без злого умысла напечатать «проданность партии» вместо «преданность партии». Решили: «Нет! Невозможно!» и передали виновных органам для внесудебной расправы.

Политическая жизнь крайкома не ограничивалась интересами только избирательной кампании. Надо было думать об урожае будущего года, тем более что оснований для беспокойства хоть отбавляй. С мест поступали сигналы о нехватке бензина, запчастей, квалифицированных механизаторов. Пришлось срочно разрабатывать и спускать на места план осенне-зимнего ремонта тракторов и давать обещания на поставку необходимого количества горюче-смазочных материалов и запасных частей к сельскохозяйственным машинам. Основное внимание, естественно, было уделено усилению революционной бдительности. «Во время осенне-зимнего ремонта 1936–1937 гг., — отмечалось в постановлении бюро по этому вопросу, — врагам народа уже удалось кое-где нанести ущерб тракторному парку». «Остатки вражеского охвостья попытаются вредить и теперь», поэтому ремонт должен быть организован «на основе… решительной борьбы с врагами народа и последствиями вредительства, обеспечив на деле «его высочайшее качество…» Вот и все. И попробуй не выполнить. Партийная дисциплина так же неумолима, как 58-я статья Уголовного кодекса.

В одну из ночей Малкину по ВЧ позвонил Ежов:

— Почему не спишь? — спросил глухо.

— По той же причине, что и вы, товарищ народный комиссар, — нашелся Малкин. — Много работы.

— Очистимся от скверны — отдохнем, — пообещал нарком. — Ты как относишься к Фриновскому?

— Как к вашему заместителю, товарищ народный комиссар!

— Все лукавишь, Малкин. Долго жить хочешь? Ты кандидат?

— Так точно! В Совет национальностей.

— Хочу пристроить к тебе Фриновского. Не возражаешь?

—: Конечно, нет, товарищ народный комиссар, — обрадовался Малкин, — сегодня же соберу личный состав.

— Биографические данные тебе сейчас передадут.

— Понял, товарищ народный комиссар! Я его хорошо знаю по Дагестану, Чечне, Ингушетии.

— Ну, вот и хорошо. Там у вас кое-где выдвигали мою кандидатуру.

— Да, в ряде коллективов.

— Меня распределили в другой регион. Так что приостанови это дело. Сосредоточься на Фриновском. После выборов начнем массовые мероприятия по изъятию контрреволюционного националистического элемента. Готовься.

— Я всегда готов!

— Такова установка ЦК. Указания получишь.

На следующий день газета «Большевик сообщила своим читателям, что в коллективе УНКВД с большим подъемом прошло собрание, на котором горячо было встречено предложение о выдвижении кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР заместителя наркома внутренних дел Фриновского. «Собрание единодушно приняло решение, — отмечала газета, — просить тов. Фриновского дать согласие баллотироваться в депутаты Верховного Совета от Туапсинского избирательного округа».

В победе на выборах Малкин был уверен. Да, собственно, о какой победе может идти речь? Все предопределено заранее. Хотя, чем черт не шутит? А вдруг большинство избирателей проголосует против? Последствия он представлял туманно, но знал наверняка: после такого удара ему не подняться.

Итоги выборов превзошли все ожидания: он получил 96,5 % голосов от числа избирателей, принявших участие в выборах. И все же подспудно душила обида: авторитет Марчука оказался выше его — Малкина — на 2,0 %. «Зря согласился на Туапсинский избирательный округ, — корил он себя. — Много там пересажал, но надо было больше. Фриновскому отдали почти сто процентов голосов, а мне девяносто шесть и пять!» Все это было уже неважно. Он — депутат Верховного Совета СССР — высшего законодательного органа страны.

Муки предвыборной кампании окупились неслыханной «победой» блока коммунистов и беспартийных по всей стране. 870 коммунистов и 273 беспартийных — все, кому ЦК задолго до выборов было предначертано стать избранниками, были осчастливлены доверием «народа» и могли теперь спокойно и уверенно вершить свои дела от его имени.

Ликовала и служба госбезопасности, которой удалось в результате «четкой, бескомпромиссной, героической борьбы с вредными и враждебными элементами, затесавшимися в среду избирателей, обеспечить беспрецедентную политическую активность масс и их морально-политическое единство». Эта «неоспоримая, историческая заслуга» была отмечена лучшим другом НКВД товарищем Сталиным: результаты выборов в Верховный Совет СССР, а чуть позже и в РСФСР, он поставил в полную зависимость от репрессивной деятельности Наркомвнудела. «В 1937 году, — скажет он на одном из форумов большевиков, — были приговорены к расстрелу Тухачевский, Якир, Уборевич и другие изверги. После этого состоялись выборы в Верховный Совет СССР. Выборы дали советской власти 98,6 процента всех участников голосования. В начале 1938 года были приговорены к расстрелу Розенгольц, Рыков, Бухарин и другие изверги. После этого состоялись выборы в Верховные Советы союзных республик. Выборы дали советской власти 99,4 процента всех участников голосования». Всего за полгода усилий вооруженному отряду партии методами, санкционированными ЦК ВКП(б), удалось поднять число проголосовавших за блок на ноль целых и восемь десятых процента! Превосходный метод! Вернейшее средство пропаганды и агитации. Очарованный темпами возрастания любви советского народа к партии и советской власти и желая впредь иметь успехи выше достигнутых, товарищ Сталин поставил перед партией задачу «не забывать о капиталистическом окружении, помнить, что иностранная разведка будет засылать в… страну шпионов, убийц, вредителей, помнить об этом и укреплять… разведку, систематически помогая ей громить и корчевать врагов народа».

42

Неприязнь к собственной персоне, которую Сербинов ощутил с первых дней работы в УНКВД, насторожила его и озадачила. Отравляясь из Москвы в Краснодар, он, естественно, не рассчитывал на распростертые объятия, но откровенной враждебности тоже не ожидал: нелогично встречать в штыки человека, который прибыл в твое подчинение не по своей воле. И все же… И все же разговор состоялся, и Малкин недвусмысленно дал понять, что вместе им не работать. Так стоит ли испытывать судьбу? Сербинов решил действовать немедленно и, возвратившись после беседы с Малкиным в свой кабинет, на одном дыхании написал рапорт на имя наркома с просьбой перевести его на работу в другой регион. Прошел месяц. Из Москвы ни телефонного звонка, ни письменного ответа. Сербинов напомнил о себе повторным рапортом — и снова молчание. Незадолго до выборов в УНКВД поступил приказ наркома об увольнении из органов госбезопасности работников, родившихся на территории иностранных государств или имеющих там близких родственников. Сербинов воспрял духом и лихорадочно стал думать над тем, как с максимальной выгодой использовать сложившуюся ситуацию для собственного спасения. Малкина в Краснодаре не было: уже около недели он разъезжал по краю, проверяя готовность подразделений НКВД к выборам, одновременно встречаясь со своими избирателями. Ежедневно он звонил Сербинову, интересовался оперативной обстановкой в крае, и, выслушав подробный доклад, исчезал, не считая нужным хотя бы приблизительно обозначить свой маршрут. Разыскав его с помощью дежурного по управлению, Сербинов доложил о приказе Наркомвнудела и предупредил, что ответственность за его исполнение возложена лично на начальника УНКВД. Разговор состоялся в полдень, а около десяти вечера Малкин, слегка уставший с дороги, но жизнерадостный, ввалился в кабинет Сербинова и, дружески пожимая руку, дохнул перегаром:

— Ну, показывай, что там у тебя за страсти-мордасти.

Сербинов достал из сейфа приказ и передал Малкину.

— Много у нас таких? — спросил тот, бегло ознакомившись с содержанием. — Надеюсь не много?

— Я дал команду кадровикам разобраться. Подготовил соответствующее указание на места. Завтра, думаю, будем иметь результаты. Но… Дело в том, Иван Павлович, что я тоже подпадаю под действие этого приказа.

— Да ну? — притворно удивился Малкин. — Как же тебя угораздило?

— Так сложилась жизнь. В четырнадцатом, после смерти отца, семья уехала в Польшу к родственникам. Я остался в Москве, уезжать отказался. В двадцатом при отступлении от Варшавы был пленен и лишь в двадцать первом вызволен в порядке обмена.

— С родными остаться не захотел?

— С момента их отъезда по сегодняшний день никаких сведений о них не имею. Так что, Иван Павлович, готовьте представление в кадры, пусть решают мой вопрос.

— Никаких представлений я готовить не буду. Твое личное дело в Москве. Пусть там изучают, думают, решают. Я в эту историю вмешиваться не хочу.

— В кадрах проморгают, а с вас спросят…

— Проморгают — это их проблема, не моя. Я к твоему назначению не причастен.

— Иван Павлович! Но это тот случай, который дает вам возможность бескровно избавиться от неугодного зама.

— Неугодного зама? Это что-то новое. Я так не говорил.

— Ну как же…

— Не говорил. Я подчеркивал, что твое назначение со мной не согласовано. А это, как ты понимаешь, далеко не одно и то же. Как проходит массовая операция? — спросил он без перехода, давая понять, что разговор о взаимоотношениях исчерпан.

— В общем нормально. В районах Анапы, Новороссийска, Туапсе, Сочи, Краснодара изъято около тысячи человек.

— Особой активности проявлять не надо. Мы приступили к ней досрочно, указание поступит, вероятно, после выборов. Да! Ты сказал: «В общем нормально». Есть осложнения?

— Да.

— В Чем?

— Запсиховал оперуполномоченный портового отделения Новороссийска Одерихин. Отказался вести следствие по делу бывшего белогвардейца Пушкова, поддерживающего активную связь с заграницей.

— Почему?

— Считает арест незаконным, а применяемые к нему меры физического воздействия — преступными.

— Ишь ты! И что? Забросал рапортами?

— Два на имя ВРИД портового отделения Кузнецова, по одному начальнику одиннадцатого отдела Безрукову и мне. Грозит написать в наркомат.

— А что за дело? Ты изучил?

— Поручил Безрукову.

— И что?

— Формально Одерихин, конечно, прав. Там действительно все запутано.

— Так распутай.

— Сложно завязано. Пушков уже дал признательные показания.

— Выбили?

— Похоже, что так.

Малкин насторожился.

— Ты, Михаил Григорьевич, не юли. Наломали дров — так и скажи. Будем вместе искать выход. Одерихина я знаю по Сочи. Зануда. Твердолоб, но честен. Если уперся — значит, дело действительно не чисто. Итак, как на духу.

— Тут, Иван Павлович, юли не юли — все на поверхности. В ноябре оперуполномоченный Агузаров принял агентурное донесение на работника морского порта Пушкова Максима. Источник сообщил, что Максим в прошлом служил у белых, имел связь с троцкистами, тайно перевозил за Кордон секретаря Троцкого и золото для Троцкого, а ныне ведет активную антисоветскую пропаганду, клевещет на руководителей партии и правительства. В числе связей Максима был назван его брат Пушков Петр, член ВКП(б), доброволец Красной Армии, служил на военно-морском флоте.

— Назван как соучастник?

— Нет, как родственник.

— Ну и что?

— При заведении дела-формуляра и составлении справки на «тройку» Агузаров перепутал имена Пушковых и при истребовании у водного прокурора санкции на арест вместо Максима указал Петра.

— При чем здесь прокурор и его санкция?

— Пушков проходил не по массовой операции, а как одиночка.

— Все равно. Поменьше возитесь с этими придурками.

— Ну, в общем, санкцию взяли и Петра арестовали. Следствие поручили Одерихину. Тот состыковал агентурное донесение со справкой Агузарова и обнаружил их несоответствие. О находке доложил Кузнецову и предложил немедленно освободить арестованного. Кузнецов разбираться не стал, обругал Одерихина, обвинил в том, что он размагничен и не способен бороться с контрреволюцией, после чего потребовал расколоть Петра, добиться от него признательных показаний и подготовить документы на «тройку». Одерихин вести следствие наотрез отказался.

— Безруков разбирался?

— По первому рапорту Одерихина — нет, так как Кузнецов о конфликте его не проинформировал.

— А что Меркулов?

— Он изучил дело и тоже отказался вести его по тем же мотивам. Тогда Кузнецов взялся за Пушкова сам.

— Идиот. Полез на рожон. Проще было освободить невиновного и арестовать преступника.

— То ли не сообразил, то ли не решился. Когда вник в дело и убедился, что Одерихин прав — позвонил Безрукову, попросил совета. Безруков ответил: «За то, что арестовали не того, кого следует, вас надо самого пустить по первой категории. Но — коль посадили — так добивайтесь показаний.

— Разобрался! — усмехнулся Малкин.

— Разобрался, — нахмурился Сербинов.

— Чем все закончилось?

— Конца не видно.

— Надо решительно вмешаться. Кто выбил показания?

— Кузнецов. Дал пять суток «стойки» без сна и кормежки. Пушков не выдержал.

— Что дальше?

— Можно было бы поставить точку, если бы не Одерихин. Через нашего сотрудника, находившегося там в командировке, передал под роспись рапорта на мое и ваше имя. Конфликт вышел за пределы отделения и, боюсь, что края тоже.

— Думаешь, напишет Ежову?

— Вы же сами сказали: твердолоб.

— Надо его как-то отвлечь. По рапортам поработать с шумом, чтобы Одерихин успокоился. Кузнецова от должности освободи, потому как дурак. Одерихина на два-три месяца вызови в Краснодар. На Безрукова — проект приказа о наказании.

— А с Петром как? С Пушковым?

— С Петром? — Малкин задумался, испытующе посмотрел в глаза Сербинову. — Он же сознался?

— Сознался.

— Для «тройки» достаточно?

— Достаточно.

— Ну, туда ему и дорога. У тебя все?

— Еще один вопрос.

— ?

— Привезли Жлобу.

— Жлобу? Разве он не в Москве?

— Последнее время с ним «работали» в Ростове.

— В сознанке?

— В Ростове дал липовые показания. Около месяца водил следствие за нос и от всего отказался. Литвин решил сплавить его нам.

— О-о! Это любитель загребать жар чужими руками… Ладно. От Жлобы нам не отвертеться. Наш. Бери его себе — ты, я знаю, давно к нему неравнодушен? Еще когда? В… тридцать пятом примерялся?

— Было дело.

— Вот теперь завершай. Видишь? — Малкин дружелюбно улыбнулся. — А ты собрался увольняться! Не выйдет, товарищ Левит-Сербинов! — Малкин поднялся. — Отдыхай. Завтра все обговорим. Кстати, москвичи не уехали?

— Нет. Они здесь на пару, недель. Для оказания помощи.

— Какая с них помощь! Со Жлобой не справились! Что они вообще могут! Созвонись с Темрюком или с Анапой. Отправим туда, пусть там оказывают помощь на винзаводе.

Малкин ушел. Сербинов долго сидел в одиночестве, размышляя над превратностями судьбы.

43

Жена встретила неприветливо:

— И когда ты ее нажрешься, этой водяры. Вечно прет перегаром, как от борова. Стыдился бы подчиненных — от них, небось, требуешь дисциплины…

Малкин молчал. Что ей ответишь? Права она, права. И самому надоело быть постоянно с похмелья. Пора завязывать, пора. И сердце уже пошаливает, и печень, бывает, попискивает, и голова ходуном… Думал, доберется до дома, ухнет в постель и проспит двое суток, не менее. Устал. Ежедневные переезды из района в район. Непролазная грязь везде, мерзкая пронизывающая сырость, встречи, суета, нелепые вопросы, такие же ответы, посиделки-застолья. Малкин ворочается, закрывает глаза, считает до тысячи, а сон не идет. В голове гул, как в осином гнезде. И мысли снуют, сшибаются, рвут друг друга — невмоготу. Одерихин… Жлоба… Надо спать, спать, спать… А мысли давят, прогоняют сон, по телу нервный озноб. Жлоба… Пропал мужик. Пропал ни за понюх табаку. Кому-то помешал. Взяли в Москве, сюда привезли добивать. Сербинов наверняка приложил руку. Выпросил, гад, у москвичей, захотел отличиться. Мерзость. Нет, не заснуть. Сел в постели, спустил ноги на пол, посидел, сгорбившись, зажмурив глаза. Встал. Натянул носки. На цыпочках, крадучись, чтобы не потревожить жену, прошел к гардеробу, взял одежду, вышел в коридор.

— Ты куда? — голос жены.

— Не могу заснуть. Пойду в Управу. Там ЧП.

— Позвонишь?

— Хорошо.

Вышел на улицу. Воздух морозный, под ногами легкий поскрип. Наконец-то! Надоели снегодожди, небесная хмурь, промозглая сырость.

Пока шел — мысли угомонились, выстроились в ряд, стали управляемыми. Взглянул на часы: три часа ночи. Нормальные люди спят, а его черти носят…

В Управлении тишина. Гулко отдаются шаги. Заглянул в следственную комнату: у стены на «стойке» пятеро арестованных. Изможденные, в глазах страдания и смертная тоска. Ноги распухли, кроваво-синюшные, придави каблуком — брызнет кровь. Сколько ж они стоят? Три? Четыре? Пять дней?

В кабинете свежо и чисто. На столе ни пылинки. Молодец баба Марья, достойна уважения. Тяжелая дверца сейфа открывается с протяжным стоном: о-о-ой! Не забыть сказать коменданту, чтобы смазал…

На верхней полке стопка дел в плотных корочках. Десяток — больше не успел завести. Досье. Нет — компра. Прекрасное обиходное слово. Созвучно «контре». Есть компра — есть контра. Досье — для интеллигентов: звучит таинственно и слишком мягко. Малкин перекладывает дела. Кравцов… Симончик… Шелухин… Сербинов. Соратнички, вашу мать! А вот и Жлоба. Дмитрий Петрович Жлоба. Член ВКП(б) с 1917-го. Из крестьян. В первую мировую — младший унтер-офицер. Авиатор. Какое ни есть, а все-таки образование. Участник октябрьского вооруженного восстания в Москве — командовал отрядом красногвардейцев. Может, и мной тоже? Чем черт не шутит! С 18-го на Дону. Возглавляет отряд, затем бригаду. К концу года — комдив легендарной Стальной дивизии… Так… Окруженный Царицын. Там Сталин. Единственная надежда на Жлобу. И Жлоба приходит на помощь. Ударом с тыла громит белоказаков, спасает положение и… Сталина. На свою голову. Малкин ловит себя на мысли, что сочувствует лихому рубаке. Верно, сочувствует. И ничего против него не имеет. Даже уважает. И в троцкизм его и в антисоветизм не верит. Но придется доказывать и то и другое. За что уцепиться? Чем придавить? Малкин открывает следующую страницу дела. Так… Значит, комдив Стальной, а дальше… дальше особый партизанский отряд 11-й армии, первая партизанская кавбригада. А Стальная? Куда подевалась Стальная? Ага, вот: потери при переходе с Кубани под Царицын, потери в боях и тиф… Из остатков Стальной едва набирается стрелковая бригада. Отсюда и начнем плясать, заключил Малкин. Угробил дивизию — занялся бандитизмом. Ведь что такое партизанщина в условиях гражданской? Массовый бандитизм. Это Малкин знает точно, не раз приходилось заниматься. С чего начинается? В тылу у противника организуется отряд. Цели благие — защита населения. Защищает. Дерется жестоко, к врагам беспощаден. Гибнут люди, требуется пополнение. Нужны оружие, боеприпасы, одежда, продовольствие, фураж. Где брать? Что-то добывается в боях, чем-то делится население. Приходит момент, когда население разводит руками: нема! Приходится отбирать, вызывая озлобление. Это ж не регулярная армия — партизанский отряд. Чтобы жить, да еще и сражаться — приходится, вынужденно, конечно, омывать руки в крови тех, кого следует защищать.

Чем занимается в мирное время? С лета двадцать второго — хозяйственная работа. Строит. Директор треста «Союзводстрой» и Кубрисотреста. Оросительные системы — его слабое место. Здесь на него можно навешать чего угодно. Например, саботаж решений партии по борьбе с кулачеством, белогвардейщиной и прочим отребьем. Нехватка рабсилы вынуждает его брать всех, кто приходит. В многочисленных стройотрядах на Кубани, Дону, в Ставрополье находили многих из тех, кто бежал от суда, выселения, раскулачивания.

Он ворочает миллионными средствами, а это предполагает массовые хищения. Еще зацепка.

На партийных собраниях, районных, городских партконференциях ведет себя независимо, резко критикует перегибы, ему аплодируют, к нему прислушиваются, в его присутствии ведут себя «развязно» даже самые смирные. Чернит проводимые мероприятия по хлебозаготовкам, карательную политику органов НКВД.

Последнее донесение Абакумова из Сочи: «Находящийся на отдыхе в Сочи товарищ Сталин из невыясненных пока источников узнал о том, что здесь находится Жлоба. Приказал разыскать его и доставить на дачу № 9. Встретились с объятиями. Вспоминали бои под Царицыным. Затем Жлоба рассказывал ему о делах на Кубани. Жаловался, критиковал краевое начальство и СНК. Сталин слушал внимательно, хмурился, сочувствовал, — обещал помочь». Это донесение написано Абакумовым по старым следам. Тогда Малкин работал еще в Сочи, знал о встрече, но значения не придал. Водрузившись в кресле начальника УНКВД, поручил своему бывшему помощнику собрать хоть какую-то информацию о той встрече. Мысль собрать компрматериал родилась после ареста Жлобы. Знает ли Сталин об аресте? Если знает, то как относится к этому? Неужели оставит в беде? Как ему — Малкину — относиться к Жлобе? С пристрастием? Москвичи его били — значит, позволено?

Малкин позвонил оперативному дежурному:

— Привезите Сербинова.

Сербинов прибыл через полчаса.

— У кого материалы на Жлобу?

— У меня.

— Тащи сюда.

В деле насчитывалось не более двадцати страниц. Малкин взвесил его в руке, покачал головой: не густо. А работала следственная бригада матерых энкавэдэшников.

— Ты знакомился? Что ему инкриминируют?

— Подготовка вооруженного восстания. Организация с этой целью в ряде станиц Кубани повстанческих отрядов. То же в районе рисовых совхозов. Осуществление террористических актов в отношении представителей советской власти, вредительство, хищения.

— Терракты в отношении кого? Есть конкретные факты?

— Нет. Пытались пристегнуть его к ряду выступлений бывших красных партизан из кулацко-зажиточной верхушки, служивших в гражданскую под его началом. Не получилось.

— Что будем делать?

— Надо вернуться к разгромленным в тридцать втором году повстанческим группам, действовавшим в Славянском районе и на территории нынешнего Красноармейского. Тогда агентура давала прямой выход на Жлобу, однако начальник СПО Кубанского оперсектора Жемчужников и начальник Славянского РО ОГПУ Беренделин вывели его из разработки и, по сути дела, спасли от справедливого возмездия. Хорошенько надо прощупать тех, кто на шестой городской партконференции здесь, в Краснодаре, рекомендовал его в состав пленума ГК и тех, кого он рекомендовал. Думаю, все они взаимосвязаны. Здесь можно будет задействовать широкий круг соучастников. В крайнем случае расширить за счет них свидетельскую базу.

— В общем — согласен. Но поднимать старые, дела, на мой взгляд, пустое занятие.

— Почему? — удивился Сербинов.

— Ты когда занимался Жлобой? В двадцать девятом? А в тридцать втором вся Полтавская выселена на Север.

— Ну не все же! Кто-то остался?

— Кто-то остался, — Малкин достал из сейфа потрепанную ученическую тетрадь и стал листать страницы. — Эти «кто-то» — семьи да близкие совпартработников, да часть партактива, наиболее проверенного и преданного. Вот смотри, — Малкин остановился на нужной странице: — это мои пометки начала тридцатых… Зачитываю дословно: «13 ноября 1932 года. Решение бюро Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) о выселении из станиц Кубани двух тысяч семей единоличников и колхозников, вообще жителей станиц, открыто саботировавших хлебозаготовки. Принять к немедленной реализации». Понял? Не уверен, что это нужно было делать, но тогда ЦК и СНК готовились слушать край о причинах срыва плана хлебозаготовок и крайкому надо было показать кипучую деятельность и продемонстрировать условия, в каких приходилось работать. Обосновали полезность именно этого мероприятия. ЦК оценил этот шаг положительно и предложил Шеболдаеву назвать наиболее контрреволюционную станицу для включения в постановление. Евдокимов подсказал: Полтавскую. Родилось сильнейшее постановление ЦК, из которого я, не для истории, а для работы, кое-что тогда выписал. Послушай: «В целях разгрома сопротивления хлебозаготовке кулацких элементов и их «партийных» и беспартийных прислужников, ЦК и СНК Советского Союза постановляют: выселить в кратчайший срок в северные области СССР из станицы Полтавской (Северный Кавказ) как наиболее контрреволюционной всех жителей, за исключением действительно преданных соввласти и не замешанных в саботаже хлебозаготовок колхозников и единоличников и заселить эту станицу добросовестными колхозниками — красноармейцами, работающими в условиях малоземелья и на неудобных землях в других краях, передав им все земли и озимые посевы, строения, инвентарь и скот выселяемых… Всех исключенных за саботаж хлебозаготовок и сева «коммунистов» выселять в северные области наравне с кулаками». Все.

— А само постановление сохранилось?

— Где-то, вероятно, есть. Но мы отклонились от темы.

— А мне кажется, наоборот, приблизились. Мне кажется, заложенные в постановлении принципы отношения к коммунистам пригодны сегодня, как никогда. Может статься, я не так понял?

— Да все так. Требуя решительно искоренить саботажников путем арестов, заключением в концлагеря на длительный срок, не останавливаясь перед применением высшей меры наказания к наиболее злостным, ЦК особо отметил, что, читаю: «злейшими врагами партии, рабочего класса и крестьянства являются саботажники хлебозаготовок с партбилетами в карманах, организующие обман государства, организующие двурушничество и провал заданий партии и правительства в угоду кулакам и прочим антисоветским элементам. По отношению к этим перерожденцам и врагам советской власти и колхозов, все еще имеющим в кармане партбилет, ЦК и СНК обязывают применять суровые репрессии, осуждение на пять-десять лет заключения в концлагеря, а при известных условиях — расстрел».

— Здорово! — восхитился Сербинов. — Теперь все ясно. Это постановление… Я запишу?

— ЦК ВКП(б) и СНК СССР от четырнадцатого декабря тысяча девятьсот тридцать второго года, номер П-сорок семь пятьдесят один. Но ты на него не очень ориентируйся, все-таки это разовый документ.

— Да, но в нем отражено отношение партии к вражеским вылазкам, которые непосредственно касаются Жлобы. Умели люди работать.

— Умели, — глаза Малкина невидяще скользнули мимо Сербинова, — только дорого это умение обходилось.

— Кому?

— Всем. — Вспомнилось: лютый мороз декабря 1932-го, запруженная людьми привокзальная площадь, крики, ругань, плач, пьяные песни, команды на посадку, проклятия, доносившиеся из отъезжающих эшелонов. Четырех еле хватило, набиты до отказа. — Ладно! — очнулся Малкин от жутких воспоминаний. Сказал сурово: — Что Жлоба в Краснодаре — должен знать узкий круг сотрудников. Кому поручаешь следствие?

— Биросте. Он у нас интеллектуал, а в лейтенантах засиделся, хотя есть опыт и хватка. Пообещаю повысить в звании — будет зубами грызть.

— Жлобу? — мрачно пошутил Малкин.

— И его тоже.

— Согласен.

— О мерах предосторожности: я думал над этим. Вспомнил, как боялся Кравцов конфликтов, связанных со Жлобой.

— Что за конфликты?

— Ну, помните, в октябре было принято особое решение бюро крайкома по этому поводу?

— Впервые слышу.

— У вас тогда были поездки в Ростов, в Москву, война с Дейчем… Вероятно, это прошло мимо вас.

— Так что за особое решение?

— В дни празднования двадцатилетия Октября многие райкомы включили в свои планы массовых мероприятий выступления с воспоминаниями участников гражданской войны, в том числе — красных партизан.

— Жлоба-то при чем?

— Почти дословно было записано так: предупредить РК, что поскольку значительная часть партизан Кубани участвовала в гражданской войне под командованием ныне разоблаченных Жлобы и Ковтюха, то воспоминания партизан могут вылиться в контрреволюционную агитацию.

— Далеко глядел Кравцов.

— Хоть и враг, но был предусмотрителен. Так вот, учитывая тот опыт и важность персоны арестованного, я подготовил проект распоряжения о порядке содержания во внутренней тюрьме НКВД и вызова на допрос арестованного номер один — то есть Жлобы. Для всех, кроме следователя, он арестованный номер один. Точнее, ноль один.

— Ты сказал — проект. Почему?

— Я почему-то решил, что этот документ должны подписать вы. Видимо, исходил из его важности.

— Ладно, подпишу. Что ты в нем насочинял?

— О том, что в целях предосторожности это арестованный без фамилии, я уже сказал. Второе: категорически запрещается следователю, будь то Бироста, или кто другой, самостоятельно брать его на допрос. Устанавливаю такой порядок: следователь пишет рапорт начальнику отдела Шалавину. Тот пишет рапорт на мое имя. Я выписываю требование коменданту Валухину. Валухин берет арестованного и в сопровождении конвоя из четырех-пяти человек ведет Жлобу в кабинет следователя. Во время допроса один разведчик остается в кабинете следователя, второй стоит за дверью, периодически контролируя обстановку в кабинете. В камере со Жлобой агент, бывший его соратник, снаружи у двери — разведчик. Такой режим оправдан тем, что Жлоба — зверь. Он может напасть на конвой, перебить охрану. Не будем рисковать.

— Не будем, — согласился Малкин. — Только подумай как быть, если цепочка порвется. Как Биросте взять подследственного, если дело срочное, а тебя или Шалавина нет.

— Это утрясем, — с готовностью пообещал Сербинов. — Думаю, что он у нас долго не задержится: расколем и в Москву.

— Сказал слепой — побачим. Не настраивайся на легкий успех и Биросту не размагничивай. Черт знает, что он еще выкинет. Москвичей водил за нос? Вот то-то. Если не добудешь прямых улик — работай по косвенным. Их полно в крайкоме, горкоме, Кагановичском РК. После его ареста здорово потрясли Рисотрест. По результатам есть развернутое решение крайкома и даже указание о передаче некоторых руководителей треста органам НКВД. Поручи Биросте все поднять и приобщить к делу. И никакой липы. Понял? Дело должно быть абсолютно чистым. В общем — занимайтесь.

Сербинов поднялся, но мялся и не уходил.

— Что еще? — спросил Малкин.

— Хочу попросить вас, Иван Павлович, принять участие в первом допросе.

Малкин удивленно поднял брови:

— А что, без меня вода не святится? Впрочем, если ты настаиваешь… Скажешь, где и когда.

— Может, сегодня вечером у Биросты?

— В двадцать два, не раньше. Устраивает?

— Вполне.

— Договорились.

Малкин пронзительно посмотрел вслед уходящему Сербинову, криво усмехнулся, качнул головой: «Хитрый, бестия. Приказал не липовать, так он втягивает в дело меня. Посмотрим!»

44

— Знаешь, Федя, придется мне, видно, уходить с партработы. Крамольные мысли лезут в голову, никакого сладу с ними. Кому признаться — обвинят в протаскивании троцкистской контрабанды. Точно! Признайся мне кто в подобном месяца два-три назад — я бы поступил так же. Ей-богу!

— Раскройся, выговорись, станет легче, — отозвался Литвинов. — Догадываюсь, что у нас общая тревога.

— Может, и общая, — Осипов пристально посмотрел на собеседника. — Может, и общая. Только ты, вижу, еще можешь терпеть, а у меня нервы сдают.

— Ты об арестах партработников?

— Да.

— Вот видишь? Я был прав.

— Я не о тех, кого совсем не знал. Но вот Рыбкин, например. Легендарная, можно сказать, личность. Один из создателей РКСМ и первый секретарь его ЦК, член ЦКК РКП(б) и ВЦИК. Самая верхотура. Что там произошло — нас не посвящали, но секретарем горкома он был неплохим. Жил открыто, весь на виду. Пытался что-то сделать для города. Помнишь, с каким усердием добивался средств на строительство Краснодарской ТЭЦ? Не все, конечно, получалось, но разве мы все делаем, что планируем? Главное, что стремился дать людям то, что они заслуживают.

— Что он хотел сделать — того не видно. А вот что о себе не забывал — так это действительно все на виду.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, хотя бы его профессорство в Краснодарской ВКСХШ…

— Что там было — для меня туман.

— Для тебя. А я в это время учился в этом «тумане». Был там в тридцать пятом проректором некий Клименко… Да ты ж его знаешь?

— Знаю. Так что?

— В тридцать шестом Рыбкин сделал его ректором, прямо скажу — не по уму, а Клименко его, в благодарность, оформил и. о. профессора с повышенным окладом.

— Неужели Рыбкин не тянул на профессора? Опыт богатый.

— Я бы не сказал. Нас — студентов — его преподавание не удовлетворяло. Во-первых, знания. Поверхностные, что ни говори. Во-вторых, — задергали срывом да переносом занятий и все со ссылкой на занятость. Не успеваешь — уступи место другому, это было бы по-партийному. Дошло до того, что на полтора месяца задержал выпуск, а это, сам понимаешь, лишние расходы и немалые.

— Согласен, это непорядок. И об этом надо было лично ему заявить со всей принципиальностью. Но я не вижу здесь оснований для его ареста как врага партии и народа.

— Как говорит Малкин — был бы человек, а основания для его ареста найдутся.

— О Малкине разговор особый. Я о Рывкине, Бурове и других. В чем их обвиняют? В контрабанде троцкизма, нарушениях Устава, во вредительстве. Стандарт. После Рывкина Первым прислали Березина — крайкомовского работника, ставленника не Шеболдаева, не Ларина, а матерого энкаведиста Евдокимова. Казалось бы: проверен-перепроверен. А результат? Тот же. Я работал с ним рядом, третьим секретарем, и скажу честно: упрекнуть его не в чем. Резок — это точно. Не дипломатичен. Но не враг. Выступает на партактиве шорно-галантерейной фабрики. У него спрашивают: почему на должность первого секретаря горкома прислали чужака? Отвечает: потому что в Краснодаре не нашлось достойных. Ляпнул не подумавши, может, даже в шутку, пойди сейчас разберись, но коммунисты обиделись, завалили жалобами крайком. И вот Березин — враг. Остаемся Сапов и я. Тянем воз; Сапов первым, я вторым. Слышу упреки в мой адрес: выдвиженец Березина. Что сказать? Он приобщил меня к делу, это верно. Ну и что? Так нет же! На шестой партконференции кое-кто именно в связи с этим стал возражать против моего избрания в бюро. Если бы не поддержали Сапов и Жлоба — провалили бы. Но самое обидное впереди. В резолюции майской партконференции отмечено, что новое руководство ГК, то есть я и Сапов, взяло правильную политическую линию, мобилизовав парторганизацию на осуществление решений февральско-мартовского пленума ЦК и указаний товарища Сталина о перестройке партийно-политической работы, а в июне Сапова арестовывают как врага партии и народа. Жлобу взяли. И Вот получается, что я выдвиженец врагов народа и по всем энкавэдэшным меркам меня надо пускать в расход. И если пока не трогают, то, видно, потому, что понимают: горком полуразвален, в парторганизации города разброд и шатание, если убрать еще и меня — то вообще все пойдет прахом и тогда их тоже обвинят во вредительстве.

— Ты ничего не сказал о Шелухине…

— Это враг. Не сознательно враг, а по своей злобно-властной, бездушной натуре. Он никому не верит и всех ненавидит, хотя корчит из себя человеколюба. Он втянул меня в такую грязную историю, что и сейчас еще стыдно…

— Ты о Кацнельсоне? — высказал догадку Литвинов.

— Да. И некоторых других. Но о нем особенно.

— С чего там все началось?

— Кто-то просигнализировал Шелухину, что Кацнельсон пробрался в партию жульническим путем и фактически является беспартийным, хотя уже более пятнадцати лет на руководящей партийной работе. Шелухин вызывает меня и говорит: «Езжай в Горняцкую МТС и выясни, кто и за что был арестован в бытность работы Кацнельсона начальником политотдела. Поехал, выяснил, доложил. Тогда Шелухин послал меня в Скосырский и Анапский районы. Поехал. Никогда не думал, что материалы, которые я привез, вкупе составят страшную бомбу для Кацнельсона.

Осипов задумался. Литвинов не мешал ему, сидел молча.

— Понимаешь, — начал оправдываться Осипов, — если б он поручил мне проверку в полном объеме, я бы каждый факт так обсосал, чтобы не было сомнений. Я бы поднял материалы первой чистки, последующих — ведь оставляли его в партии, были основания. Шелухин повернул дело так, что Кацнельсон враг.

— А что с партийностью? Действительно жульничество?

— Ситуация сложная. В августе 1917-го его, как он выразился, втянули в красногвардейский отряд, который создавался большевиками. Тогда же вступил в партию. Когда немцы поперли на Украину, многочисленные красногвардейские отряды стали преобразовываться в партизанские, а из них организовался Екатеринославский полк добровольческой Красной Армии. В одном из боев его сильно контузило, товарищи, отступая, оставили его в Днепропетровске. Затем родные переправили в небольшой городок, где он отлеживался год, пока не выздоровел. В поисках сослуживцев оказался в Керчи, там его освидетельствовали и признали негодным к военной службе. Он поехал в Екатеринослав к родителям, но трудоустроиться не смог и уехал в Ростов к родителям жены. Тогда эта территория была занята белыми и, чтобы не рисковать, он уничтожил партбилет, оставив только корочку от него, а когда пришли красные, явился в ревком и ему на основании этой корочки выдали новый партбилет, но стаж указали не с августа семнадцатого, а с января двадцатого, то есть с момента обращения. Через некоторое время ему удалось добиться восстановления партстажа. Если бы Шелухин хотел проявить объективность — достаточно было запросить архив и вопрос был бы исчерпан. Но у Шелухина была иная цель. Он собрал массу компрматериалов, отдал их мне, сказал, чтоб я подготовился к докладу на бюро. Мне показалось, что материалов действительно хватает, чтобы обвинить Кацнельсона в проведении вражеской работы и я так и доложил, что вражеская работа налицо. Остальное доделали Шелухин и члены бюро: Кацнельсона сняли с работы и исключили из партии.

— Что же ему еще поставили в вину?

— Много чего. По Горняцкой МТС — развал тракторного парка и попытку спасти директора и механика МТС, совершивших вредительство. По Скосырскому райкому — развал кадровой работы, засорение руководящего звена района вредительскими элементами. По Кагановичскому району Краснодара — непринятие мер к разоблачению вражеской работы Жлобы, готовившего у него под носом восстание, сокрытие сигналов о том, что биофабрика, якобы, готовит препараты не для борьбы с эпизоотией, а наоборот, для насаждения эпизоотии, сибирки и других заразных заболеваний скота. В общем навменяли такого, что Кацнельсон вынужден был признать, что он действительно многого недоглядел, мало разоблачал и достоин снятия с работы. Единственное, о чем просил — не вешать ему ярлык врага народа.

— Да-а. Как всякий слабый, никчемный руководитель Шелухин пользовался властью бездумно и жестоко. Это очевидно. Но этого не случилось бы, если бы ему не потакали подчиненные. И ты в том числе.

— За то и корю себя.

— Значит, прозрел?

— Прозрел.

— Сейчас ситуация может измениться к лучшему. Шелухина и Кравцова убрали. Марчук, по-моему, человек дела, с ним можно работать спокойно, без дерганья и суеты, и эффективно. Конечно, вдвоем нам с тобой тяжеловато, надо подключать к работе членов бюро и актив и больше общаться с Марчуком. Он поможет. Я думаю, что до очередной конференции нам удастся выйти из прорыва.

— Если дадут. Много вредит Малкин.

— Против Малкина нужно объединяться. Личность на редкость жуткая. Говорят, у него две страсти — пьянство и охота на партийных секретарей.

— Да. В Сочи за неполных четыре года он разгромил три поколения руководителей всех уровней, начиная с первых секретарей ГК. Это я знаю точно.

— Придется ставить на место. В конце концов — прежде партия, а потом уж НКВД.

Помолчали, думая, вероятно, об одном и том же.

— Ты правильно заметил, что суетятся слабые, — задумчиво произнес Осипов. — В этом плане мне сильно нравился Рывкин. Общаться с ним непосредственно, правда, не довелось, но все его доклады на активах и партконференциях слышал. Говорил всегда уверенно, рассудительно. Не метался, не орал, не устраивал разносы, как Шелухин или Кравцов. Единственное, что в нем не терпел, так это эдакое, знаешь… гнусненькое коленопреклонение перед начальством. Какое-то безудержное чинопочитание.

— На лекциях в сельхозшколе он этих качеств не проявлял.

— То на лекциях. Там, вероятно, иная атмосфера.

А на активах, на партконференциях из него так и перло. На пятой партконференции, помню, тогда я его впервые услышал, он преподал крепкий урок подхалимажа. Тогда он вступительную речь свою начал примерно так: «Первое слово мы всегда должны посвящать человеку, имя которого воодушевляет рабочих всего мира на дело свержения капитализма. Это слово мы должны посвящать великому и славному руководителю нашей партии, великому и славному руководителю всего Советского Союза — товарищу Сталину». Вот так. Вообще он умел организовывать восторг масс, иных доводил до исступления, казалось, еще мгновение и они падут на колени отбивать поклоны.

— Трибун?

— Не трибун, но мог. Вообще эти спектакли с почетными президиумами, здравицами и другими атрибутами идолопоклонства я не понимаю.

— На шестой партконференции вы с Саповым выглядели не лучше.

— Я ж не против новых традиций, но надо думать, кого и как прославлять.

— Насчет «великого» ты дал в пересказе, или выучил наизусть? — глаза Литвинова заискрились лукавством.

— Зачем заучивать? Вот стенограмма конференции, ее и читал.

— Изучаешь? — Литвинов взглядом потянулся к серому сшиву.

— Сопоставляю с текущим моментом. Полезно. Какой-никакой, а опыт. Рывкин…

— Да черт с ним, с Рыбкиным, — отмахнулся Литвинов. — Рыбкины, Шеболдаевы — это прошлое. Думай, как обойти малкинские сети. Расставляет, гад, мастерски. Может, съездить кому в ЦК?

— Без вызова? Минуя крайком?

— Тогда написать.

— Думаешь, не пишут?

— То в частном порядке. Мы напишем официально, от имени ГК.

— Для этого, Федя, вопрос как минимум надо обсудить на бюро.

— Так давай вынесем и обсудим.

— А ты уверен, что нас поддержат? Где те здоровые силы, что еще в состоянии проявить большевистскую принципиальность?

— Думаешь, нет?

— Убедился, что нет.

— Зря ты так. Просто мы плохо знаем людей. Надо выявить всех и сплотить. Своих надо знать в лицо.

— Уже сегодня я могу подключить к работе Ильина и Галанова. Ребята верные и комидеям преданы до конца. Можно прощупать Борисова, Гусева и Матюту. По-моему, эти тоже созрели.

— Вот с них и начнем. С каждым в отдельности. Они, в свою очередь, проведут работу с теми, кому доверяют. Если не на бюро, то на очередной партконференции надо будет выступить подавляющим большинством против этого мракобесия. Не сплотимся — перещелкают по одиночке.

— Знаешь, Федя, я очень верил в тебя, но сейчас у меня к тебе отношение особое.

Расстались. Оставшись один, Осипов долго думал о состоявшемся разговоре. Да, органы НКВД распоясались.

Малкин замахнулся на партию — это очевидно. Зачем ему это нужно? Какую цель преследует? На словах отстаивает интересы партии, на деле бездумно избивает партийные кадры. Кто он, этот Малкин? Может, тоже замаскировавшийся враг? Или недоумок? В развороченном бурей быте оказалось много дерьма, которое так стремительно хлынуло во властные структуры, что волей-неволей приходится жить с оглядкой, не доверяя не только ближним своим, но нередко перепроверяя и свои собственные мысли и чувства. Литвинов, конечно, прав, бороться с Малкиным нужно, иначе вскоре не только город — край превратится в сплошные малкинские застенки. Ведь по рассказам очевидцев, подвалы бывшей адыгейской больницы битком набиты людьми, арестованными в ходе различных операций, которым нет числа. Какие методы борьбы избрать? Партийные? Вряд ли это возымеет действие на члена Оргбюро ЦК. Даже Марчук не решится на открытый конфликт с УНКВД. Собрать неопровержимые факты нарушения ревзаконности, которых немало, обобщить и преподнести ЦК как систему произвола? Или не трогать, Не подвергать опасности себя и людей? А вдруг для арестов есть основания? Отпускают же некоторых после того, как досконально проверят их нутро! В конце концов враг маскируется, и кто знает, что таилось в душах предшественников: всех их осудили, а раз осудили — значит, вина доказана, значит было в их действиях что-то такое, что противоречило истинным целям партии, что недоступно было общему пониманию и воспринималось всеми как правильное партийное дело. Но если это так, почему органы не вывернули их наизнанку, не выставили на всеобщее обозрение, смотрите, мол, вот их настоящее нутро? Идет время, уже не только их, Шеболдаева пустили в расход, причем задолго до вынесения приговора, а парторганизация располагает лишь общими формулировками, объявленными представителем УНКВД по Азово-Черноморскому краю на заседании бюро при рассмотрении вопроса об их исключении из партии. Неужели крайком довольствуется такими же формулировками, когда санкционирует арест членов партии? В докладах, правда, иногда проскальзывают отдельные факты, но они вызывают недоумение и только. Говорят: Рывкин и Буров стремились разорить колхозы. Какие колхозы? Пригородной зоны? Так они здравствуют и, вероятно, будут здравствовать. В крае?

Какое они имеют к ним отношение? «В ряде районов, — звучит иногда с трибун, — выявлены недоброкачественная прополка, плохие посевы, бездушное отношение к коню и вредительские акты в отношении сельхозмашин». Допустим все это имеет место, но при чем здесь Рывкин? Если тракторист плохо посеял (что значит плохо?), колхозник плохо прополол, — кто еще, кроме виновника, должен за это отвечать? Конкретный тракторист, конкретный колхозник. В какой-то степени — организаторы их работы: звеньевые, бригадиры, агрономы, председатели колхозов, в какой-то степени райкомы-райисполкомы в лице соответствующих отделов, управлений. В случае с Рыбкиным все промежуточные звенья в стороне, а он в бороне. Называют факты иного рода: в какой-то парторганизации коммунисты приняли в партию человека, ранее исключенного, из ее рядов за уголовное преступление. Ошибка? Конечно. Грубая? Вопиющая. Но если есть коммунисты, давшие этому человеку рекомендацию, если есть партийная организация, проголосовавшая за его прием, если есть, в конце концов, райком, который подтвердил решение о приеме — почему ответственность за это несет секретарь горкома партии? Непонятно, непонятно и еще раз непонятно. Нелепица, чертовщина, вакханалия. Кто-то где-то проявляет идиотскую болезнь — беспечность, а секретарь расплачивайся жизнью.

Осипов решительно не понимал, что происходит. «Не за свое дело взялся, браток, — ворчливо корил он себя. — Не надо было поддаваться уговорам. Стоял бы сейчас у станка, творил бы помаленьку рекорды, давал бы новую жизнь речным судам, строил бы коммунизм. И не болела б душа, что стал поперек чьей-то карьеры, что сломал, пусть не по собственной воле, чью-то судьбу. Там у каждого свой станок. Содержи его в порядке и он не подведет. Способен-на рекорд — действуй, показывай свое умение, никого не сживая со света. В детстве так и мечталось: стоять у станка, хорошо зарабатывать. Но судьба — девка своевольная и распорядилась по-своему. Не заметил, как круто понесла и вдребезги разбила все мечтания.

С чего все началось? В двадцать пятом случайно попал в комсомольский актив. И словно с цепи сорвался: после работы с друзьями мчался на митинг, вместе со всеми спорил до хрипоты. Кого-то славословил, кого-то разоблачал, ходил на субботники, вкалывал там в поте лица — строил социализм в одной, отдельно взятой стране, и мечтал избавить человечество от капиталистического рабства. В кипучей буче все явственней стал выделяться его голос. К нему прислушивались, с ним советовались, а через пару лет юные водники избрали его своим вожаком. Началось привыкание к власти, и хоть не был честолюбив, нередко в мечтах видел себя шагающим впереди комсомольских масс с разорванной грудью и пылающим сердцем, высоко поднятым над головой.

Безоглядная вера в социалистическую идею, которую Осипов неосознанно, но весьма впечатлительно демонстрировал на различных кворумах, и готовность бороться за нее до последнего вздоха пришлись по душе партийному руководству района. И вот его как передового рабочего и комсомольского вожака «зазывают» в партию, вводят в состав бюро районного комитета ВКП(б), а в тридцать шестом, после неожиданного ареста Рывкина и его команды, избирают третьим секретарем ГК.

Что он умел тогда? Вкалывать у станка до седьмого пота, митинговать и спорить до хрипоты. Наловчился председательствовать на собраниях, вести заседания. При низшем среднем образовании страстно желал быть впереди. Соглашаясь на должность в горкоме, понимал, что берется за трудное дело. Были сомнения: хватит ли жизненного опыта? Ведь конкретной политикой заниматься не приходилось, самостоятельно принимать важные решения — тоже. Но не с нуля ж начинать! Что-то делали его предшественники. И потом — есть опытные партийцы, которые всегда подскажут и помогут. Нет. Не хватило сил взять самоотвод, как это сделал, скажем, Галанов. Рассчитывал поднатореть: не боги горшки обжигают. Вскоре почувствовал, что зря согласился. Мало крепко желать руководить. Нужен навык. Нет навыка — нет большого дела. Что-то ему, конечно, удавалось. В отношениях с людьми был внимательным, жертвенным. Знал их нужды, заботы, старался помочь. Но партия — не благотворительное заведение. Партия — боевой отряд, с жесткой дисциплиной. Она не терпит нытья и своеволия и постоянно борется, самоочищается и несет потери. И какие потери! За время массовой чистки только городская парторганизация сократилась на 675 человек. За время проверки партдокументов из ее рядов исключено еще 630 человек. В результате обмена партдокументов было изгнано еще 24 человека. А сколько исключено в связи с арестами и осуждением за контрреволюционную деятельность! И это при строжайшем отборе при приеме? Кто они, исключенные, арестованные, осужденные? По документам — кулаки, торговцы, бывшие офицеры царской армии, бывшие добровольцы белой армии и другие, явно враждебные элементы. А к какой из этих категорий можно было бы отнести Кацнельсона?

В конце тридцать шестого после обмена партдокументов было официально объявлено о завершении массовой чистки в партии. При этом с удовлетворением было отмечено, что теперь в ее рядах остались наиболее стойкие и преданные люди. Начался тридцать седьмой год, состоялся февральско-мартовский Пленум ЦК и снова заработали жернова массовой чистки, только теперь уже санкция парторганизации на арест коммуниста не требовалась. Все чаще горком ставился перед фактом: «Органами НКВД, — шло в горком письмо за подписью Малкина, — арестован как враг партии и народа такой-то. Решите вопрос о его партийности». И вопрос решался. Спокойно, покорно, без суеты, на полном доверии к органам НКВД, зачастую без обсуждения. За исключение голосовали единогласно, пряча глаза друг от друга. Что поделаешь, мол, арестован — значит, враг. НКВД не ошибается. Осипов подсчитал: за год на краснодарских заводах-гигантах имени Седина, Калинина, на «Главмаргарине» по инициативе НКВД сменилось по четыре-пять секретарей парткомов. Отличный работник, стахановец, активный коммунист, пользующийся огромным доверием и уважением товарищей по партии, выявивший не одного врага партии, избирается секретарем и словно приговаривается к смертной казни: через два-три месяца его бросают в подвалы НКВД.

Знает ли Сталин о том, что происходит в партии? Знает. Не может не знать. Понятно, отчетность поступает ему в соответствующей интерпретации, но неужели не настораживают массовые исключения и аресты коммунистов? Или для него это естественный процесс? Подтверждение его гениального предвидения об обострении классовой борьбы по мере упрочения позиций социализма? Что-то здесь все же не так. Где-то, на каком-то уровне срабатывает коварная вражья рука.

Просматривая почту, Осипов обнаружил анонимное письмо, в котором сообщалось о пытках, применяемых чекистами к арестованным в «адыгейке» и внутренней тюрьме НКВД. Подробно излагались похождения Малкина. Как поступить? Рассмотреть письмо на бюро? Не подтвердится — обвинят в распространении заведомой клеветы на члена Оргбюро ЦК ВКП(б), депутата Верховного Совета СССР. Проверить, а потом рассмотреть. Вряд ли это даст объективную информацию. После мучительных размышлений Осипов решил прежде, чем что-то предпринять, переговорить с секретарем парткома УНКВД. Затем посоветоваться с Марчуком, попросить его поручить проверку сотруднику крайкома.

А может, лучше сначала пообщаться с Марчуком? Малкин — член Оргбюро ЦК, значит, разбираться с ним сподручней крайкому. Только сможет ли Марчук принять правильное решение? Это ж при нем в декабре тридцать седьмого Оргбюро приняло особое решение о замене грамот ударника-стахановца сельского хозяйства, которыми были награждены передовики в тридцать шестом — тридцать седьмом годах, лишь на том основании, что грамоты подписаны разоблаченными врагами партии и народа? Или это не его идея? Довольно глупая, кстати сказать… Может, было указание ЦК? Запутавшись основательно, Осипов отложил письмо в особую папку: надо посоветоваться с Литвиновым. Федя в этих делах разбирается лучше. Тем более что в горком пришел с должности заместителя директора по политчасти Пашковской МТС. Опыт наработан хороший.

45

Заканчивая планерку, Малкин отыскал глазами Безрукова.

— Николай Корнеич! После планерки ко мне. Прихвати рапорт Одерихина и дело Пушкова.

— У меня нет ни того, ни другого, — с некоторой нервозностью ответил Безруков.

— Тогда зайди без того и другого, — озлобляясь, приказал Малкин.

Безруков стушевался и обреченно посмотрел на Сербинова. Тот напрягся, побагровел и опустил глаза. Присутствующие недоуменно переглянулись.

— Все свободны, — объявил Малкин. — У кого есть вопросы — заходите с десяти до двенадцати. После — я в крайкоме.

Все вышли. Сербинов задержался.

— Иван Павлович! С Одерихиным ты поручил разобраться мне.

— Да. А сам хочу разобраться с Безруковым.

— Мне присутствовать?

— Не надо. Займись своими делами. Подготовь необходимое для допроса Жлобы.

Сербинов удалился. Вошел Безруков.

— Разрешите, товарищ майор?

— Садись. Тебе звонил Кузнецов по делу Пушкова?

— Звонил.

— Ты вник?

— Я вызывал Кузнецова с делом.

— И что?

— Из материалов видно, что арестован именно тот Пушков, на которого получена санкция прокурора.

— Какого прокурора?

— Водной прокуратуры.

— Ты не хуже меня знаешь этого придурка. Он не глядя подмахнет постановление на свой собственный арест. Но ты не Юли. Не прикидывайся дурачком. Прекрасно знаешь, что санкция испрошена не на того Пушкова, которого следовало арестовать.

— Из дела этого не видно.

— Из дела не видно. Но из донесения агента видно, что Пушков Петр к контрреволюционной деятельности брата не причастен. Его имя проходит, там как родственная связь.

— Я дело-формуляр не читал.

— Как же ты разбирался?. Одерихин прямо указывает, на каком этапе допущена ошибка, и ты должен был начать проверку с агентурного донесения. Разве не так?

— Мне были доложены только следственные материалы.

— Тебе было доложено то, что ты потребовал. Ты затребовал дело-формуляр?

— Нет.

— Почему?

— В материалах следствия есть санкция прокурора. Я доверился ему.

— Прокурору?

— Да.

— Ты, вероятно, думаешь, что я буду валандаться с тобой, как ты с Кузнецовым. Не буду. Я тебя сейчас же, немедленно спущу в камеру и это будет твое последнее пристанище. Как ты ведешь себя? Дело-формуляр не доложили — виноват Кузнецов. Санкция дана на арест невиновного — виноват прокурор. А ты кругом чист? Как начальник отдела ты обязан был истребовать и изучить все материалы. А ты что сделал? Одерихин додумался состыковать материалы, а ты не сообразил? Может, вас поменять местами? Так ты, по-моему, сейчас и на оперуполномоченного не тянешь… Максим арестован?

— Нет.

— Значит, истинный контрреволюционер гуляет на свободе, а человек, преданный советской власти, член партии арестован?

— Во-первых, Петр «исключенец». Его изгнали из партии при обмене документов. Во-вторых, Максиму семьдесят лет и его бы никто не арестовал.

— Где, в каком законе ты прочел, что семидесятилетние враги народа не подлежат аресту?

— По этому пути идет практика.

— И потому надо арестовывать невиновного?

— Я сказал, что он «исключенец». И потом… Он дал признательные показания.

— Одерихин в рапорте указал, при каких обстоятельствах он дал эти показания. Если я применю к тебе твои методы, ты признаешься, что убил сына Ивана Грозного. В общем так: если ты не уладишь конфликт, я пропущу тебя через «тройку». Понял? Такие дураки ни органам, ни контрреволюционерам не нужны, от них сплошной вред.

Безруков молчал. Крупные капли пота скатывались по его побелевшему лицу. Казалось: еще мгновение и с ним случится обморок. Малкин был доволен эффектом. Сказал чуть мягче:

— Одерихина вызови в Краснодар на два-три месяца. Обеспечь работой под твоим личным контролем. Не зверей, будь с ним помягче. Ознакомь с методикой допросов, применяемой в УНКВД. Вдолби ему, что эта методика одобрена ЦК партии и применяется повсеместно. Втяни в перспективные допросы с пристрастием. Именно в перспективные. Создавай обстановку, в которой он наряду с другими вынужден будет применять к арестованным меры физического воздействия. Запачкай его так, чтоб ему было не отмыться. Не сделаешь этого — пеняй на себя. С Пушковыми кончай. Все.

— Мне… можно идти? — Безруков нетвердо поднялся и стал, держась рукой за спинку стула.

— Я же сказал: все. Или ты со мной не согласен и предпочитаешь камеру?

Безруков, пробормотав подавленно «извините», пошел к выходу. Осторожно, словно боясь потревожить разомлевших от тепла мух, отворил дверь и вышел, плотно прикрыв ее за собой. Малкин проводил его взглядом, подумал: «Как же все мы жидки на расправу! Чужие судьбы ломаем не задумываясь, за свои дрожим. Ладно, Безруков, посмотрю как ты будешь выкручиваться. В любом случае ты у меня в кармане».

46

Приступая к формированию аппарата управления, Малкин допускал, что на первых порах среди сотрудников, как неизбежное зло, возникнут обособленные противоборствующие группы, которые по-чекистски, тихой сапой станут квалифицированно и жестоко «давить» друг друга, стремясь утвердить свои позиции, ни на йоту не поступаясь личными интересами. Поэтому он с первых дней стал окружать себя «своими» людьми — «сочинцами» и «краснодарцами», комплектуя из них основные службы и создавая таким образом надежный противовес «чужакам», которых тоже оказалось немало. Конечно, негоже было начальнику управления становиться инициатором групповщины, но поступи иначе, он наверняка потерял бы бразды правления, которыми немедленно завладел бы Сербинов. Нет, делиться властью с кем бы то ни было он не намерен. Предусмотрительность его оказалась нелишней. Уже в ближайшие две-три недели в управлении явно обозначились кроме малкинской еще две группировки: «новороссийцы» — протеже Сербинова, и «ростовчане» — сотрудники упраздненного УНКВД по Азово-Черноморскому краю. Если «новороссийцы», оказавшись под прессом малкинской команды, искали и находили защиту у своего покровителя, то «ростовчане» оставались открытыми всем злым ветрам и принимали на свои вынужденно терпеливые плечи всю тяжесть управленческой неразберихи, неизбежной в условиях становления нового структурного образования. Поначалу они держались плотно, но присмотревшись и оценив ситуацию, выбрали себе группы по интересам: большинство из них прислонилось к «правящей группировке. Малкина раздрай в коллективе устраивал. Он поощрял доносительство, подхалимаж, голубил одних, беспощадно карал других, ловил кого-то на серьезных нарушениях, устраивал разнос, угрожая пропустить через массовку, а затем всемилостивейше прощал при одном условии — быть его глазами и ушами в коллективе. Он стремился подчинить каждого сотрудника в отдельности только своей воле. Этот испытанный чекистский метод никогда не подводил его: аппарат, скованный страхом, легче поддается управлению и контролю.

Однако ситуация складывалась не в его пользу. Кипучая энергия Кравцова втянула его в водоворот крайкомовских будней, отрешив от насущных наркомвнуделовских проблем. Многие вопросы своей компетенции пришлось переложить на Сербинова и тот не замедлил этим воспользоваться для установления в управлении личного диктата. Малкин ревниво подмечал, как, матерея, Сербинов упорно теснил его, отодвигая на второй план, и уже нередко, согласовывая мероприятия, решительное слово в которых все-таки оставалось за Малкиным, он излагал свое мнение тоном последней инстанции. В отместку за такую наглость Малкин немедленно созывал совещание руководителей служб и с их участием подвергал сербиновские мероприятия такой беспощадной критике, такой предвзятой разборке, что вскоре от них ничего не оставалось, и Сербинов, посрамленный и униженный, уносил свое творение на доработку «с учетом высказанных замечаний и предложений. Дискредитируя его в глазах подчиненных, Малкин все же не преследовал цели убрать Сербинова. Ретивый, воинственно-хамовитый, честолюбивый и жестокий заместитель его вполне устраивал. Он не только отказался от мысли освободиться от него, но в пределах своих возможностей старался закрепить его в должности, лишая авторитета, но поощряя силовые методы. Когда возник вопрос выдвижения кандидата в депутаты Верховного Совета РСФСР — представителя УНКВД — Малкин, не раздумывая, назвал кандидатуру Сербинова. Марчук, сменивший Кравцова на посту первого секретаря крайкома, имевший собственное мнение о названном кандидате, попытался отговорить Малкина от неверного шага и подобрать более достойную кандидатуру, но безуспешно. Сербинов жертвенность Малкина не оценил, ошибочно полагая, что его «заметил» крайком, и усилил нажим на выдвиженцев Малкина. Особенно страдал от его выкрутасов Шалавин — начальник 4-го отдела Управления. Сербинов невзлюбил его сразу и, казалось, навеки. Не понравился человек с первого взгляда: даже мысли о нем раздражали, тем более — непосредственное общение. А встречаться приходилось часто — четвертый отдел курировал Сербинов. Он всюду искал и находил повод задеть Шалавина, придраться, устроить разнос, унизить, оскорбить, вызвать ответную негативную реакцию, чтобы потом, используя служебное положение, крепко отыграться на нем.

Шалавин терпел, потом стал срываться и злобно нападать на Сербинова, а тот, в свою очередь, стал игнорировать его как начальника отдела: давал поручения подчиненным Шалавина «через голову», а когда те не выполняли в сроки или выполняли некачественно, Сербинов «снимал стружку» с Шалавина. Часто, втихую и бесцеремонно, отменял распоряжения начальника отдела, а тот, психуя, срывал зло на оперсоставе. Несколько раз Шалавин пытался объясниться по этому поводу с Малкиным, но тот не спешил устранять конфликт, а когда пламя разгорелось до такой степени, что стало жарко всему аппарату, Малкин решил погасить его так, чтобы раз и навсегда отбить охоту к сварам у всех сразу, включая и своего заместителя.

Терпеливо выслушав Шалавина, прерывая иногда его рассказ возгласами удивления и возмущения, он решил, наконец, «принять меры».

Отпустив Шалавина, который в очередной раз жаловался на Сербинова, и пообещав разобраться, Малкин созвонился с Фриновским и попросил прислать бригаду специалистов для оказания практической помощи в следственной работе. Фриновский удивился, но просьбу удовлетворил. В конце года бригада Наркомвнуделе, укомплектованная с помощью Дагина сотрудниками союзного аппарата, с которыми у Малкина с давних пор были дружеские отношения, прибыла в Краснодар. Уединившись с руководителем бригады, Малкин ввел его в курс дела.

— Фриновский правильно удивился: помощь в следственной работе мне не нужна. Главная задача — укротить Сербинова. Вконец, мерзавец, измотал, не дает работать: амбиций полная задница, разводит склоки, сплетничает, сталкивает сотрудников лбами с руководителями отделов. А к Шалавину испытывает патологическую ненависть. Мне с ними работать и нельзя принимать ничью сторону, хотя я, конечно же, на стороне Шалавина. Но Сербинов мне тоже нужен.

— Может, уберем его отсюда? — выразил готовность руководитель бригады. — Задвинем в глубинку, пусть там и вытряхивает свои амбиции.

— Нет. Он хоть и наглец, но труслив. Нужно загнать его в собственное стойло, избить, но не калечить. Если по итогам работы комиссия в присутствии личного состава заявит о его профнепригодности — он взвоет и будет землю рыть, чтобы доказать обратное. А мне это и нужно. Мне нужен документ — ваша справка или заключение, на основании которого его можно не просто уволить из органов, а уволив — судить. Тогда он будет у меня в руках.

— Хорошо, Иван Павлович. Фриновский просил вам помочь и мы поможем. Оставим вам Сербинова живым.

Оба рассмеялись. Вместе наметили план действий, определили схему и характер доклада о результатах проверки состояния следственной работы. Решили сосредоточиться на оказании помощи в организаторской деятельности Управления.

По окончании работы бригады Малкин собрал весь наличный личный состав Управления и предоставил слово руководителю бригады. Когда он взошел на трибуну, в зале установилась гнетущая тишина. Ждали грозы и она разразилась.

— Мы тщательно разобрались с состоянием дел в четвертом отделе Управления. В целом организаторская работа там на уровне. Шалавин неплохо справляется с поставленными задачами. Дела обстояли бы значительно лучше, если бы не участившиеся в последнее время случаи срывов, вызываемых не столько недостатками его характера, сколько объективными обстоятельствами. В приватной беседе мы обратили его внимание на грубость, сварливость, непоследовательность. Он согласен с такой оценкой и обещал устранить изъяны. Мы ему верим. Сложнее обстоят дела с объективными обстоятельствами. Объективные для Шалавина, они в то же самое время являются субъективными для товарища Сербинова. Кстати, где он, — повернулся докладчик к Малкину, — я его что-то не вижу?

Малкин отыскал глазами Сербинова в зале среди сотрудников.

— Михал Григорьич! Ты что там: прячешься или демонстрируешь неразрывную связь с массами? Проходи сюда. На виду у всех ты дальше от масс не станешь.

Сербинов, пожав плечами, резко встал и, сутулясь, быстро пошел к столу президиума. Молча сел рядом с Малкиным.

— Субъективными для товарища Сербинова они являются потому, — продолжил докладчик, — что именно он создает нетерпимую обстановку, в которой невозможно работать без нервотрепки и срывов. Оправдывая Сербинова, товарищ Малкин заявил нам в качестве аргумента, что он выдающийся специалист и способный организатор. Мы согласны, что так оно и есть, и потому дрязги, которые он развел в Управлении, воспринимаем не как случайность, ошибку, осечку или как там еще, а как прямой умысел, как стремление развалить работу отдела, которым руководит Шалавин, а значит — и всего Управления. Вместо помощи Шалавину он устроил ему обструкцию, задергал, затравил и фактически отстранил от работы, взяв руководство отделом на себя. И все это не из желания улучшить работу отдела, а из амбициозных своих побуждений, а может быть, и с другой целью, какой — предстоит еще выяснить. Пользуясь тем, что товарищ Малкин, будучи постоянно занятым в крайкоме ВКП(б), доверил ему выполнение части своих полномочий, он, потеряв чекистскую скромность, стал злоупотреблять, развел в Управлении групповщину, поделив сотрудников на своих и чужих, окружил себя такими, что больше склонны к угодничеству, нежели к плодотворной работе, а работяг всячески травит, понукает, вызывает на ковер и хамит. Это не голословное заявление. Вот материалы, подтверждающие сказанное. Подобное поведение, на наш взгляд, несовместимо с пребыванием Сербинова в столь высокой должности…

Мы, конечно, не навязываем товарищу Малкину свое мнение, ему виднее, с кем работать, но если он пожелает избавиться от такого, с позволения сказать, заместителя, который постоянно и крепко вредит делу, мы ему охотно поможем.

Малкин мельком взглянул на Сербинова. Тот сидел нахохлившийся, пунцовый от напряжения.

— Встань и повинись, — шепнул Малкин Сербинову. — У них был настрой тебя немедленно арестовать, еле отговорил. Начнешь залупляться — все погубишь. Потом разберемся…

Сербинов с благодарностью кивнул. Малкин торжествовал.

— Еще один вопрос, который касается всех. Мы обратили внимание на то, что вы намерены избавиться от врагов, не обагрив руки кровью. Натянули на белы ручки лайковые перчатки и благодушествуете здесь. Революционную законность в лайковых перчатках не отстоять. Есть установка ЦК и Наркомвнудела о применении к агентам буржуазии мер физического воздействия — почему не выполняете? Почему сюсюкаете с врагами? Почему позволяете по два-три месяца водить себя за нос? Мы показали вам как надо работать — дерзайте! Помните, враг как раз и рассчитывает на слабонервных, которые засели во многих подразделениях и чешут языки. Его надо бить. Бить жестоко и беспощадно. Бить, пока полностью не разоружится. Только так можно добиться успехов на нашем славном чекистском поприще. Успеха вам.

Малкин предоставил слово Сербинову. Тот устало подошел к трибуне, стал рядом, прокашлялся, помассировал лоб согнутым указательным пальцем и произнес тихо, ни на кого не глядя:

— Мне оправдываться нечем. Товарищи из Наркомвнудела за неделю сумели увидеть то, что мы давно обязаны были увидеть и устранить. Не сумели увидеть — глаза затмили амбиции. Тем горше было слушать справедливую критику. Конечно, взаимоотношения нужно перестраивать, пока нас основательно не захлестнула ненависть, не сломила междоусобица. Думаю, что под умелым руководством такого опытного чекиста, как Иван Павлович Малкин, мы сумеем преодолеть временные трудности.

Товарищам из Наркомвнудела мое сердечное спасибо за то, что вовремя открыли глаза. Наверно, товарищ Шалавин меня в этом плане поймет и поддержит. Прошу верить: я наступлю на хвост амбициям и, горячо любя свою Родину, свой народ, вместе со всеми победной поступью, пойду к светлому будущему.

Москвичи уехали сразу после совещания. Проводив их до вокзала и тепло распрощавшись, Малкин вернулся в Управление и собрал у себя руководителей оперативных служб. Пригласил Сербинова.

— Вот теперь, не откладывая в долгий ящик, давайте в спокойной, домашней, можно сказать, обстановке, разберемся, кто есть кто и расставим точки над «i». Я зачитаю характеристики, которые дали на вас ваши же подчиненные. Дали, как вы правильно догадались, москвичам.

Шалавин: в специфических вопросах следствия разбирается слабо, однако всем своим поведением пытается навязать подчиненным мнение, что он в этих вопросах как минимум на голову выше Малкина и Сербинова. В обращении с оперсоставом чванлив, не всегда подчиняется здравому смыслу. Нередко, чтобы не забыли подчиненные, кто он есть, бьет по столу кулаком и орет: «Я начальник!» Перенял у Сербинова худшие его черты и так же, как Сербинов над ним, издевается над начальниками отделений. Оба, и Сербинов и Шалавин, натравливают друг на друга личный состав, сочиняя небылицы, ссорят подчиненных между собой.

Противно читать, честное слово. И не буду, хватит. Предупреждаю: не прекратите грызню — обоих отдам под суд за развал работы. То же самое будет с вашими подпевалами. Захарченко!

— Я!

— Шашкин!

— Я!

— Ткаченко!

— Здесь!

— Здесь… Предупреждаю персонально каждого: наведите порядок в подразделениях. Пресекайте сплетни. Прекратите дискредитировать меня как начальника Управления. Чем я занят, где и с кем нахожусь — вам не положено знать, без вас контролеров хватает. Прекратите групповщину. Здесь нет «сочинцев», «краснодарцев», «новороссийцев», «ростовчан». Здесь есть личный состав ГБ УНКВД по краснодарскому краю, у которого задача одна и цель на всех единственная. Все свободны.

47

Бироста никогда не вел дневников, хотя жизнь его была так сложна, трудна и романтична, что случись ему написать книгу о своей бесконечной борьбе за выживание, наверняка получилась бы захватывающая детективная вещь. Но он не собирался писать книгу, ибо все то, что о» творил в этом мире с тех пор, как связал свою жизнь с НКВД, являлось государственной тайной. Все, что довелось ему сделать до 36-го года, казалось ему безупречным с точки зрения законности, нужным и полезным партии, которой служил слепо, но — преданно. В какой-то момент он вдруг почувствовал, что делает что-то не то и это «не то» саднит душу, вызывает беспокойство и заставляет подвергать сомнению соответствие происходящего тем идеалам, материализации которых он посвятил жизнь. Он почувствовал, что слова партии сплошь да рядом расходятся с делом, что провозглашенные права и свободы фактически отменяются тайными директивами той же партии, идущими по линии НКВД и особенно органов госбезопасности. Эти директивы поощряют, а нередко прямо предписывают насилие, безоглядное истребление народа, ради которого, собственно, и затевалось то, что впоследствии было названо Великой Октябрьской социалистической революцией. Основательно прозрев, Бироста стал перед выбором: продолжать творить беззаконие и считать себя, патриотом партии и органов госбезопасности, или отказаться от этого пути и кануть в небытие. Обеспокоенный своей судьбой, он выбрал первое, хотя понимал, что и этот путь чреват непредсказуемыми последствиями. И все-таки. Все-таки с властью надежней. Значит ли это, что он, чекист до мозга костей, в ближайшие годы, месяцы, дни не попадет в чекистскую мясорубку? Таких гарантий нет. Чтобы хоть как-то смягчить свою участь, если такой час придет, он стал вести запись фактов и событий, которые, на его взгляд, не согласуются с требованиями закона, но в которых принимал непосредственное участие, до минимума сводя свою роль в них. Оценивая эти факты, события, будущие его судьи должны будут увидеть, что все, что им сделано противозаконного — сделано не по собственной воле, прихоти, а во исполнение требований вышестоящих инстанций. Прочитав его записи, они должны будут увидеть в нем не преступника, а жертву.

Пополняя записи новыми наблюдениями, он всегда перечитывал все с самого начала, производил правку, шлифуя мысли, совершенствуя стиль изложения. Сегодня, как всегда, он открыл записи на первой странице.

«Я, Бироста, человек, посвятивший свою жизнь служению партии и народу, родился в 1905 году в городе Ростове-на-Дону в скромной трудовой рабочей семье. Детство было безрадостным: когда мне исполнилось 8 лет, умер отец. Жизнь стала невыносимой: средств, добываемых матерью, едва хватало, чтобы не умереть с голоду. Тяжелая нужда заставила меня в двенадцатилетнем возрасте бросить учебу и заняться самостоятельным трудом, чтобы хоть как-то облегчить материальные условия многочисленной и многострадальной семьи.

В 1918–1919 годах, когда в городе бесчинствовали белые, я работал в большевистском подполье. Шел мне тогда четырнадцатый год, и, может быть, поэтому мне удавалось отлично справляться с партийными заданиями, которые были не под силу самым опытным и отчаянным большевикам. Получив с детства навыки в разведывательной и конспиративной работе, я настолько увлекся ею, что когда в Ростове-на-Дону окончательно установилась советская власть, я пошел в ЧК сначала на секретную, а затем на гласную работу. С тех пор я непрерывно в органах безопасности. Здесь, как везде, на мою долю выпали тяжкие испытания. Не раз сталкивался лицом к лицу со смертью, особенно в боях с бело-зелеными бандами в 1920–1922 годах. Весь последующий период, вплоть до сегодняшнего времени, пребывая на рядовой оперативной работе, я креп духовно и никогда не пасовал перед трудностями. Таким меня воспитала партия Ленина-Сталина, ленинский комсомол.

В 1927 году, когда деятельность так называемой троцкистской оппозиции приняла прямые антигосударственные формы, меня перебросили на сложный участок борьбы с антисоветскими политпартиями. Здесь не по учебникам, а по горькой практике я познал и крепко изучил историю моей партии, активно участвуя в разработках и разгроме троцкистов, правых, шляпниковцев, сопроновцев, меньшевиков, эсеров и прочих антисоветских и антипартийных групп и организаций. Скажу без бахвальства, что в этой борьбе я политически еще более окреп и вырос. Эта работа дала мне твердую ленинско-сталинскую большевистскую закалку.

1929–1930 и 1932–1933 годы — период ликвидации кулачества и кулацкого саботажа на Северном Кавказе. В этот ответственный для чекистов период я находился в самом пекле классовой борьбы и безукоризненно выполнял задачи, поставленные перед чекистами партией и ее вождем товарищем И. В. Сталиным. Идя через трудности и лишения, я получил тяжелую болезнь — язву желудка, но это не понизило моей активности, и нередко, бывая в очень тяжелом физическом состоянии, при кишечном кровотечении я продолжал работать, не покидая своего боевого поста.

— Несмотря на то, что я рос политически и закалялся на боевой оперативной работе, по службе я не продвигался. Не потому, что у меня не было способностей. Кто работал в северо-кавказском евдокимовском коллективе, тот знает, что основным стимулом для выдвижения там являлись подхалимаж и угодничество. Эти вражеские элементы в достаточной мере насаждались и ставленниками Евдокимова — Дейчем, Курским, Николаевым, Рудем и другими. Я этими «положительными» качествами не обладал, а наоборот, будучи убежден, что всякое продвижение по службе должно происходить с учетом деловых и морально-политических качеств, восставал против них и боролся с теми, кто проникал к руководящим должностям с черного хода. Не удивительно, что к моменту переезда в Краснодар я занимал скромную для моего опыта должность оперуполномоченного, Хотя имел ряд выдающихся успехов в оперативной и розыскной работе.

Я никогда не отступал от УПК, дрался буквально за каждую букву закона, как бы тяжело мне ни было. Осенью 1936 года в УНКВД по Азово-Черноморскому краю из Москвы прибыло новое руководство в лице начальника Управления Люшкова Г. С. и его помощника Кагана М. А. Рассказывали, что Люшков пользовался покровительством самого товарища Сталина, но я в это не верю, как не верю вообще в то, что товарищ Сталин может кому-то покровительствовать в ущерб делу. И Люшков, и Каган оказались людьми жестокими, безрассудно циничными, коварными, заносчивыми и честолюбивыми и нередко устраивали личному составу такую порку, что хоть в петлю лезь. Первым, кто попал в их немилость, оказался я. Как-то, допросив одного обвиняемого, я получил показания о его правотроцкистской деятельности и, как всегда, немедленно оформил протокол допроса, который сразу, как и положено, передал своему непосредственному начальнику — Григорьеву. Спустя час меня вызвал Каган и в присутствии Григорьева и еще нескольких сотрудников облаял матом и предупредил, что если я еще хоть раз возьму у обвиняемого письменные показания прежде, чем он окончательно выговорится — мне придется сесть рядом с этим троцкистом. В тот же день вечером в кабинете Люшкова было созвано совещание следователей и в качестве примера как не надо работать был продемонстрирован мой протокол с соответствующими комментариями и угрозами в мой адрес. Здесь же, на этом совещании Люшков и Каган в директивной форме дали указание брать от обвиняемых протоколы только после того, как они будут откорректированы Каганом. Для убедительности Люшков подчеркнул, что это московская система, одобренная самим наркомом, и наше дело — следовать ей безукоризненно. Что оставалось после этого делать? Обращаться за подтверждением сказанного Люшковым к наркому? Я подчинился требованиям руководства, рассчитывая при удобном случае проинформировать об этом НКВД СССР.

О применении мер физического воздействия к обвиняемым я узнал совершенно случайно. Нет, я знал, что отдельные сотрудники грешат этим, но неофициально. А тут вдруг выясняется, что особо доверенные с ведома и разрешения руководства широко применяют и мордобой, и стойки, и конвейерный допрос. Увидев, как это делает следователь Коган С. Н., я немедленно доложил Григорьеву, но тот ответил коротко и зло: «Не лезь не в свое дело!» После этого мне стало ясно, почему я, допрашивая руководителя троцкистской организации на Северном Кавказе Белобородова, получил признательные показания лишь через шесть месяцев упорной работы с ним, в то время, как тот же Коган и Макаревич, стоящие по квалификации гораздо ниже меня, успели допросить по тому же делу по десять обвиняемых и получить от них развернутые показания. Я снова полез с вопросами к Григорьеву. Тот назвал меня волокитчиком и бездельником, отчитал за «неумение работать», и вот через месяц я неожиданно был отстранен от следствия. Меня перебросили на участок по оформлению арестов и следственных дел, направляемых на Военную коллегию, то есть фактически на техническую работу. А еще через несколько месяцев меня откомандировали в Москву на так называемую стажировку. Понятно, что отстранение от следствия и переброска в Москву имели целью избавиться от меня как от человека, мешавшего творить беззаконие.

Я полагал, что в Москве пополню свой чекистский багаж, но, увы! Стиль работы центрального аппарата ничем не отличался от стиля периферии: те же бешеные темпы следствия, та же протокольная горячка, те же издевательства над обвиняемыми. Я убедился, что опыт Ростова это действительно опыт Москвы, освященный определенными службами НКВД.

К моему несчастью, я попал на стажировку в отделение, начальником которого был Сербинов. До этого я его лично не знал, но слышал, как о хвастуне с ограниченным мышлением. Теперь я имел возможность убедиться в этом воочию. Но вскоре его с должности сняли и он куда-то исчез.

Проработал я, «стажируясь», в следственной группе 4-го отдела ГУГБ, до начала августа 1937 года и должен был окончательно закрепиться на работе в Москве. В связи с этим я выехал в Ростов-на-Дону для устройства партийных и личных дел, но обратно вернуться не смог, так как серьезно заболел и до сентября провалялся в постели, а там произошло разделение Азово-Черноморского края и Дейч, ставший теперь начальником УНКВД по Ростовской области, чтобы избавиться от «мертвых душ», а именно таковым я для него являлся, так как числился за Ростовом, а работал в Москве, перечислил меня в штат Краснодарского краевого УНКВД и предложил мне немедленно выехать в Краснодар. Я позвонил начальнику 4-го отдела ГУГБ Литвину и доложил ситуацию. Тот пообещал переговорить с Дейчем. Остановились на том, что меня все-таки откомандировали в Краснодар. Мою просьбу дать возможность подлечиться после перенесенной тяжелой болезни не удовлетворили.

Вот и попал я в Краснодар. Мобилизационных настроений у меня не было. Краснодарский край в новых границах представлялся для меня нетронутой целиной, краем непуганых зверей в смысле насыщенности правотроцкистскими, эсеро-меньшевистскими и прочими представителями антисоветских политических партий, и я стал рваться в бой, горя единственным желанием, как следует наладить на доверенном мне участке борьбы с контрреволюцией агентурно-оперативную работу.

В Краснодаре с первых дней я столкнулся с разнузданной групповщиной. Малкин, и Сербинов потянули за собой «хвосты» — угодников, подхалимов, карьеристов, с Которыми сработались на прежних местах службы. Началось жестокое противостояние этих групп, сталкивание сотрудников лбами. Особенно преуспел в этом Сербинов, открыто игнорировавший Малкина как начальника Управления, который с первых же дней работы стал уклоняться от оперативной работы, перекладывая ее на Сербинова. Тот быстро взял бразды правления в свои руки и в Управлении стал складываться своеобразный «сербиновский» стиль работы, в основу которого легли хамство, барство и беспредел.

Вообще Сербинов — это странный тип человека. Во-первых, он очень высокого мнения о себе. Полагает, что в совершенстве усвоил «московскую школу» и потому умнее и опытнее его в управлении никого нет. Самым мощным доводом в пользу какой-нибудь его идеи считает ставшую уже крылатой в Управлении фразу: «У нас в Москве так делали». Диктатор, сплетник, пакостник, глуп безмерно и потому, наверное, очень жесток.

Странно: я ловлю себя на том, что испытываю отвращение к евреям, хотя сам чистокровный еврей. Почему они так лютуют? Почему так безжалостны к людям и с наслаждением бьют по своим? Почему я — еврей — не смог найти общего языка с евреями Люшковым, Каганом, Дейчем, и вот теперь — Сербиновым? Почему они отвергают меня, а я их? Не потому ли, что я бескорыстно и безгранично предан моей родной большевистской партии, великому пролетарскому государству, вождю и учителю всех времен и народов, великому и прекрасному человеку товарищу Иосифу Виссарионовичу Сталину?

На этом запись заканчивалась, и Бироста после некоторых раздумий взялся за перо.

«В Краснодаре по инициативе то ли Малкина, то ли Сербинова меня назначили начальником отделения — первое повышение за семнадцать лет работы в органах госбезопасности… Это ни в коей мере не означает, что я принял складывающийся в Управлении стиль работы. Я категорически против извращенных методов ведения следствия, но, наученный горьким опытом, уже не демонстрирую свои убеждения, так как понял, что плетью обуха не перешибешь. Расследуя дела против участников правотроцкистских организаций, я, по возможности, стараюсь избегать применения мер физического воздействия к обвиняемым, стараюсь быть объективным при определении вины и пока мне это удается.

Вся работа отдела, которым руководит Шалавин, разбита на два участка. Первый — это следствие по делам правотроцкистской организации. На него брошены я, Зайберг, Дудоров и Исаков со своими отделениями. Второй участок — это следствие по казачье-белогвардейской контрреволюции, дела по которой готовятся на «тройку». Руководит этой работой Захарченко — заместитель Шалавина, привезенный Малкиным из Сочи. Непосредственный контроль за их работой осуществляют Малкин и Сербинов. Сюда брошен весь остальной состав 4-го отдела плюс специально созданная группа из числа других оперотделов, периферии, курсантов Харьковской пограншколы НКВД и молодого пополнения.

Кажется, что между Шалавиным и Сербиновым началась страшная драка. Некоторые начальники отделений принимают сторону сильного, то есть Сербинова, но я, несмотря на неприязненные чувства, которые испытываю ко всей этой своре, не вхожу ни в одну из группировок и со всеми поддерживаю ровные деловые отношения. Нейтралитет дает мне возможность сосредоточиться на делах и я уже показываю неплохие образцы работы. Начальники других подразделений начинают завидовать мне и упрекают в бесчестной близости к руководству. Мне на это наплевать, так как они ногтя моего не стоят. Я успешно, в совершенно нормальных условиях ведения следствия, без рукоприкладства и подтасовок развернул дела по Новороссийскому элеватору, краснодарской конторе «Заготзерно», Новороссийскому порту и ряд — на одиночек. Очень тяжело было разворачивать дело по «Заготзерну», так как кроме акта о порче зерна и двух арестованных мне ничего не передали. Дело пришлось вести вслепую, но в результате упорной работы мне Удалось «расколоть» обвиняемых и вскрыть правотроцкистскую вредительскую организацию.

Кажется, мне хотят поручить Жлобу. Его пребывание здесь держится в глубокой тайне. Все знают, что он арестован в Москве во время «сабантуя», устроенного им для друзей в парке Горького, но никто не знает, что дело к нему не клеится, что за полгода следствие по нему ни на шаг не продвинулось. Придется дело завершать мне. Не знаю, в чем там провинился легендарный комдив, только думаю, что мне с моим упорством удастся заставить его разоружиться перед партией и советским народом…»

В коридоре за дверью послышались возня, — топот ног. Дверь без стука отворилась и в кабинет торопливо вошли два конвоира. Один остался у двери, другой молча прошел к окну. Напуганный неожиданным вторжением и подчиняясь инстинкту самосохранения, Бироста схватил папку с записями и, бросив в сейф, запер на ключ. В этот миг дверь снова отворилась и в кабинет в сопровождении еще двух конвоиров в наручниках вошел Жлоба, а за ними ввалились комендант Управления Валухин и юный курсант из Харьковской пограншколы — его Бироста несколько раз видел в кабинете Захарченко во время проводившихся там допросов. Конвоиры по знаку Валухина удалились, оставив после себя удушливые запахи ваксы, табачно-водочного перегара и специфическую камерную вонь, которую ни с чем не спутать, не смешать.

— В чем дело, сержант? — спросил Бироста у Валухина тоном, выражающим недоумение.

Тот, поблескивая выпученными водянистыми глазами, неопределенно пожал плечами и буркнул, отворачивая лицо: от него тоже несло перегаром:

— Сербинов приказал доставить к тебе.

— И… что?

— И дожидаться хозяина.

У Биросты отлегло от сердца. Слава богу, кажется, они сами решили раскусить этот крепкий орешек.

В кабинет неторопливо вошли Малкин, Сербинов и Шашкин — начальник третьего отдела. Валухин вытянулся перед Малкиным:

— Товарищ майор! Арестованный ноль один по вашему приказанию доставлен. Охрана обеспечена в соответствии с полученным указанием. Разрешите идти?

— Идите.

Валухин щелкнул каблуками и скрылся за дверью.

Малкин долгим пронзительным взглядом посмотрел на Жлобу, затем перевел взгляд на Биросту:

— А ты что ж это, лейтенант, как в воду опущенный? Не ожидал? Извини. Обстоятельства вынудили. Это Жлоба. Принимай к производству. Думаю, вы найдете общий язык. Но первый допрос мы тебе провести поможем. Ну, как? Договорились?

— Как прикажете, товарищ майор, — быстро ответил Бироста.

— Значит, договорились. Ну а ты что стоишь, Дмитрий Петрович? Садись дорогой. А мы постоим. Как не уважить легендарного героя гражданской войны, возомнившего себя вождем и вознамерившегося поднять на ноги весь Северный Кавказ, включая органы НКВД.

Жлоба промолчал и не тронулся с места. Биросту покоробило. Малкин издевался над человеком в наручниках, а Шашкин демонстративно поигрывал при этом метровым обрубком толстого медного кабеля.

— Ну, что ж ты стоишь, — занервничал Сербинов. — Садись, пока приглашают. Садись, поговорим.

— О чем? — Жлоба отвел к окну тоскующий взгляд.

— Разве не о чем, Дмитрий Петрович? — сделал удивленные глаза Малкин. — Нет, если ты всерьез не знаешь о чем говорить, тогда что ж: придется популярно разъяснить.

Не глядя на Малкина, Жлоба подошел к Биросте, протянул к нему скованные наручниками руки.

— Сними, Григорьич. Вас тут пятеро — неужели боитесь? — он С мольбой заглянул в глаза Биросте и, прижав подбородок к груди, несколько раз качнул головой.

Бироста пожал плечами:

— Вы ж военный человек, Дмитрий Петрович! Разве в присутствии старших по чину обращаются с просьбами к нижним чинам?

— Какой же он военный? — стрельнул Малкин прищуренным глазом в Жлобу. — Партизан. Сними, — приказал он Шашкину, — успокой гордыню.

Шашкин с готовностью подступил к Жлобе и, положив на стол обрубок кабеля, завозился с наручниками. Наконец они были сняты и пока Шашкин укреплял их на поясе, Жлоба, подмигнув Биросте подбитым глазом, завладел обрубком. Окинув взглядом застывшие фигуры Малкина и Сербинова, распрямил грудь. Глаза его озорно заблестели.

— Ну вот, — хохотнул он весело, — теперь можно поговорить. Тяжеловата палица, а?

— Не дури, не дури! — крикнул Сербинов и попятился за Малкина, трусливо втягивая голову в плечи. — Ты что, зверюга, очумел, что ли?

— С вами очумеешь, — серьезно ответил Жлоба, разглядывая «палицу». — Думаете, на этих обрубках держится советская власть? — он брезгливо бросил кабель на стол, но Шашкин, стоявший рядом, не решался взять его.

— Развлекся? — улыбнулся Малкин. — Отвел душу? Насладился страхом гэбэшников? Ах, партизанская твоя душа! А ведь ты прав: хреновая у меня кадра. Один прячется за широкую спину начальника, другой стоит потеет… Садись, Дмитрий Петрович. Садись, потолкуем. Ты, говорят, Литвину кое-что уже рассказывал. Шутил?

— Перекрыли дыхалку нашатырем, пришлось шутить.

— Нашатырем? — рассмеялся Малкин. — Так у нас этого добра сколько угодно. Есть кое-что покрепче… посолидней, так сказать.

— На большее вы неспособны.

— Ну, почему же? Все будет зависеть от того, как себя поведешь. Ну не будешь же ты отвергать очевидное, не требующее доказательств.

— Например?

— Например — Стальная дивизия. Угробил ты ее, оказывается.

— Я ее создавал.

— Создавал. В расчете потом обратить против советской власти. Но она вышла из-под твоего контроля и тогда ты ее угробил.

— Чушь какая-то. Ты соображаешь, что говоришь? Угробить то, что вышло из-под контроля, с чем справиться не в состоянии?

— Не придирайся к словам. Не вышло, а могло выйти. Разве не так?

— Глупости. Угробили ее вы — тыловые крысы. Это вы принимали абсурдные решения. Это вы посылали людей на убой, корчили из себя стратегов. Кровь и гибель дивизии на вашей совести. Это нетрудно доказать: сохранились архивы и есть живые люди…

— Ладно, ладно. Не горячись. В архивах никто копаться не будет и у жлобинцев что да как — не спросят. Понимать надо, Дмитрий Петрович… А насчет тыловой крысы ты зря. Ну, какой же я тыловик? Ты ж знаешь, что Девятая армия в тылу не была ни одного дня. И отдыхала и пополнялась на передовой.

— Знаю. Рассказывали, как ты на Дону по тылам шастал, со стариками да бабами воевал.

— Ни хрена себе бабы! — всерьез обиделся Малкин. — Верхнедонцов пятнадцать тысяч сабель, да четвертый Сердобский перешел к ним, да конница генерала Секретева хлынула в прорыв…

— Так то когда было! — воскликнул Жлоба.

— Ладно! — оборвал его Малкин. — Ты мне зубы не заговаривай. Арестовали тебя — значит, есть основания. Поэтому предлагаю честно, без утайки рассказать все о своей контрреволюционной деятельности, начиная… ну, скажем, с тысяча девятьсот двадцать восьмого года. Тогда, занимаясь дружком твоим — Демусом, мы располагали материалами, которых вполне хватало для привлечения к суду обоих. По ряду причин тебя вывели из дела. Вот он вывел, Сербинов. Помнишь?

— Помню, как пытались поймать меня на липе. Ума не хватило.

— Лжешь! Вина твоя была доказана. А вывели из дела по требованию Евдокимова и Курского, — не сдержался Сербинов. — Это они решили, что не способен ты рубить сук, на котором сидишь. Умным считали. Порядочным.

— Вот тогда вы поступили по справедливости.

— Если честно, — покривил душой Малкин, — не знали, как отреагирует товарищ Сталин. А сейчас ты арестован по его прямому указанию. Ты ж ему жаловался? Просил разобраться? Он рекомендовал нам начать с тебя.

— Это ложь! Сталин не мог дать такое указание. Это козни Ежова, может, Клима, или Семена, не знаю еще чьи…

— Какие там козни! Какие козни, если тебе ставят в вину создание контрреволюционной повстанческой организации и подготовку вооруженного восстания.

— Ставят. Но пока не поставили. И ты не поставишь, потому, что нет оснований.

— Наивный ты человек, Жлоба. Или притворяешься таким. Ну кто бы стал возиться с тобой без оснований? Мне что? Делать больше нечего? Вот смотри: у меня в руках протокол номер семь заседания Оргбюро ЦК ВКП(б) по Краснодарскому краю от двадцатого октября тридцать седьмого года. Вопрос стоял о Романове, который в ту пору исполнял обязанности крайуполномоченного Комитета заготовок СНК. Ты ведь его знал?

— Разумеется. По работе были связаны тесно.

— Не только по работе, но и по вражеской деятельности тоже. И не только с ним. Мельникова с Поповым еще не забыл?

— Руководители Краснодарского отделения «Заготзерно»?

— Руководители крупной контрреволюционной диверсионной группы и твои с Романовым друзья.

— Не пойму, к чему ты клонишь…

— Я? Да я тут совсем ни при чем. В протоколе записано. Вот послушай, так уж и быть, для пользы дела зачитаю несколько абзацев: «Проверкой установлено, что Романов, работая ряд лет вместе с лютыми врагами народа Рывкиным, Буровым, Ивницким, не, только ни в чем не помог парторганизации в разоблачении их вражеской работы и ликвидации последствий вредительства, но и сам, тесно связанный с разоблаченными врагами Мельниковым и Поповым, проглядел вражескую работу крупной контрреволюционной диверсионной группы во главе с Мельниковым и Поповым в Краснодарском отделении «Заготзерно». Пользуясь бесконтрольностью, потерей политической бдительности Романова, связав его совместными пьянками и домашним знакомством, враги Мельников и Попов осуществляли вредительство, производя смешивание сортов зерна и заражая его клещом. Зная о связи Попова с врагом партии и народа Жлобой и то, что Жлоба за несколько дней до ареста поручался за Попова для вступления в партию, Романов скрыл это обстоятельство от крайкома и не помог крайкому раньше разоблачить Попова».

— Я понял так, что Попова объявили врагом народа только за то, что он был связан со мной по работе. Это все, что ему вменялось?

— Не только. Имея вражеское настроение, он пропагандировал вражеские мысли о том, что очистить семена до кондиций, требуемых ЦК ВКП(б) и СНК СССР, невозможно.

— И что, их всех арестовали?

— А как же! Как же не арестовать, если арест санкционирован крайкомом партии. Вот он, — Малкин показал глазами на Биросту, — раскручивал это дело. С блеском раскрутил!

— Предположим, вы раскрутили. Я-то здесь при чем?

— Как это «при чем»? — Малкин оторопело уставился на Жлобу. — Ты что, издеваешься? Хочешь сказать, что не был связан с этой бандой и не рекомендовал врага для приема в партию?

— Ду-урак ты, Малкин. Знал я тебя дураком по гражданской, таким ты и остался. И, что поразительно…

Он не успел договорить. Шашкин ударом кабеля свалил его с ног. На лежачего обрушился град ударов. Били ногами все: Малкин, Сербинов, Шашкин. Жлоба инстинктивно закрывал голову руками, но уже красные комки забугрились на затылке, обильно лилась кровь из расквашенного носа. Брызги крови повисли на стенах кабинета, ею были перепачканы пол, одежда и обувь избивавших, бумаги на столе.

— Нашатырь! — заорал Сербинов, нанося ногой очередной удар под дых. — Шашкин! Зови «алхимика»! Он у меня сдохнет здесь, или расколется!

— Все! — остановил Малкин Сербинова. — На сегодня достаточно. А то и вправду окочурится, а он числится за Москвой. Бироста! Вызови Валухина с пи…братией, пусть приберут здесь.

Бироста схватил телефонную трубку. Малкин с Шашкиным торопливо вышли, Сербинов, с перекошенным от злобы лицом, еще раз пнул ногой лежащего на полу Жлобу.

— Вот так нужно допрашивать эту сволочь, — сказал он многозначительно и вышел, немилосердно хлопнув дверью.

На следующий день Бироста напросился на прием к Сербинову.

— По какому вопросу? — спросил тот недовольно.

— По Жлобе.

— Вчера ты получил указание пороть, пока не расползется по швам. Что не ясно?

— Кое-что надо уточнить.

— Заходи, только сейчас же и ненадолго. Я ухожу.

— Иду.

— Ну, что там у тебя? — занервничал Сербинов, когда Бироста появился на пороге его кабинета. — Вечно ты не вовремя.

— Я, Михаил Григорьевич, по поводу методов допроса. Думаю, битьем Жлобу не сломить. Если вы не против, я попробую поработать с ним в нормальных условиях.

— Ты что же, считаешь себя сильнее меня и Малкина? Или пожалел врага? Давай! Работай в нормальных условиях, посмотрим на твои способности мирового следователя! Кстати, с Белобородовым, насколько мне известно, ты в нормальных условиях чухался полгода и без толку. С этим хочешь так же? Месяц! И ни дня больше. Не возьмешь показаний — пеняй на себя.

— Вчера я наблюдал за ним во время вашего допроса. По-моему, он не только не пытался избегать побоев, но, наоборот, провоцировал их. Он боялся каких-то вопросов и замыкался или начинал психовать, как только вы приближались к ним. Я попробую, а вернуться к физмерам никогда не поздно.

— Ладно, психолог, ищи чего боится. Но через месяц протокол у меня на столе. Все.

Сербинов торопливо пошел к выходу впереди Биросты и тому ничего не оставалось, как покорно следовать за ним.

48

Бироста в очередной раз перечитал свои записки и ему стало страшно: а что если они случайно попадут в руки Малкина или, что еще хуже, — Сербинова? «Не слишком ли откровенно пишу? — думал он, машинально перелистывая страницы. — Но это документ! По большому счету, свидетельские показания! Значит, откровение необходимо — будет больше веры». Он снова взялся за перо, предварительно заперев двери на ключ.

«Напомнив о деле Белобородова, Сербинов сильно задел меня за живое. Но самое жуткое состояло в том, что на его хамский упрек мне было нечего ответить. Тем не менее, снова, как всегда, проявив упорство и выдержку, я настоял на своем и мне предоставлена полная свобода действий. Конечно, в случае неудачи мне вместе с Шалавиным придется испить горькие пилюли. Но у меня есть уверенность: Жлоба враг. Об этом вопиют материалы проверки деятельности Рисотреста и выводы Оргбюро ЦК ВКП(б) по Краснодарскому краю, попросту говоря — бюро крайкома. Я сделал выписки из этих документов и привожу их здесь в качестве доказательства, что я действовал не по наитию. Вот выписка из справки комиссии: «Рисотрест объединяет 3 совхоза: Черкесский (Ивановского района), Красноармейский и Тиховский (Красноармейского района), организованных в 1931–1932 гг. и доведших свои посевы в 1937 г. под рисом всего до 4004 га.

Вследствие того, что ирригационное строительство совхозных систем было начато, а проводимое их переустройство осуществлялось без хозяйственных планов освоения площадей, утвержденных севооборотов, оргпланов, построенная в 1934 году сеть оказалась непригодной и потребовала переустройства.

Между тем общая стоимость строительства оросительных систем, связанных в основном с совхозами, по смете Кубрисостроя составляет 52 000 000 руб., в т. ч. израсходованных до 1.01.37 г. 22 200 000 руб.

Кроме того, общие затраты на организацию и строительство совхозов с начала 1932 г. по 1.01.37 г. составили 12 000 000 руб., не считая ежегодных ассигнований по фонду освоения, которые за все годы составили сумму 10 000 000 руб.

Несмотря на такие огромные капиталовложения, рисосовхозы находятся в исключительно тяжелом состоянии и в настоящем своем виде дальше существовать не могут, так как вместо образцовых хозяйств крупного социалистического земледелия, в результате вражеского руководства они превращены в позорные убыточные предприятия, дискредитирующие идею совхозного рисосеяния.

Для окончательного их восстановления и приведения в культурный вид и подведения под них хозрасчетной базы необходимы дополнительные капвложения, исчисляемые ориентировочно, согласно докладной записке вновь назначенного директора Рисотреста тов. Черткова, в сумме 13 000 000 руб., что должно быть уточнено расчетами и сметами оргпланов совхозов.

Совхозы и колхозы имеют равные показатели урожайности риса на корню до уборки. Однако вредительская подготовка совхозов к уборочным работам при массовом полегании риса приводит к недопустимой затяжке уборочных работ и вызывает огромные потери, что сказывается в разнице намолота с 1 га: колхозы намолачивают от 40 до 50 и выше центнеров, а совхозы только 25–33 центнера.

Вследствие того, что совхозы являются союзными и подчинены Рисотресту, руководство со стороны краевых и районных организаций отсутствовало в равной степени как со стороны Рисового отдела НКЗ СССР, что позволило ныне разоблаченному врагу народа Жлобе превратить совхозы в убежища для чуждого элемента: раскулаченных, служивших в белых армиях, атаманских бандах и пр.

Стахановское движение и социалистическое соревнование в совхозах фактически отсутствуют. Общественной — работы в совхозах нет, или она проводится формально».

И еще одна выписка — выводы крайкома:

«Злейший враг партии и народа Жлоба, вместе с подобранными им заместителями Бойко, Чертковым (1932–1933 гг.), директорами совхозов Биссе и Подоляк, долгое время вредили в рисосовхозах края. В результате их вражеской работы рисосовхозы Красноармейский, Черкесский и Тиховский вредительски строились без проектов и планов освоения и организации рисовых хозяйств, расположения усадебных, жилых и производственных построек производились без всякой увязки с рациональным хозяйственным освоением земельной территории, руководящий и технический персонал совхозов оторван от производства и разбросан в 15–16 километрах от производства.

Громадные капиталовложения в рисовые совхозы использовались на вредительское строительство оросительной системы, постройку непригодных к жилью саманных и турлучных зданий и бараков. Вредительски заболачивались лучшие, наиболее плодородные земли и оставлялись неиспользованными под рисосеяние приплавневые земли.

Враги умышленно не создавали организационно-хозяйственных планов, не вводили правильных севооборотов, игнорировали элементарные агротехнические требования, срывали нормальные сроки сева и уборки, сознательно приводя совхозы к низкой урожайности и большим потерям.

Наряду с этим в рисосовхозах процветала явно антигосударственная тенденция на сокрытие от государства, присвоение и растранжиривание большого количества риса, самоснабжение руководящих и административно-технических работников совхозов, треста и отдельных работников районов, разворовывание Жлобой, его заместителями, директорами совхозов и проникшими с их помощью в совхозы чуждыми вражескими элементами, жуликами и проходимцами государственной собственности, создание «черных» касс. Все это вместе с явно вражеским отношением к рабочим совхозов, грубостью и издевательством над ними, зажимом самокритики и гонением на передовых рабочих, выступающих с критикой, привело совхозы края к развалу.

Врагам Жлобе и его банде в этой подрывной работе явно помогали бывший секретарь Ивановского райкома Ухов и разоблаченный враг бывший секретарь Красноармейского РК Климкин, тесно связанные со Жлобой и подкупленные им всевозможными подачками продуктов, премий, совместными попойками и поездками на охоту. Назначенный в июле месяце 1937 года директором Рисотреста Чертков не только не принял никаких мер к выкорчевыванию вражеских корней Жлобы, но и сам, тесно связанный с врагами Жлобой и Бояром, продолжал вредить и разваливать рисосовхозы…

Учитывая это, оргбюро постановляет:

Исключить из партии, снять с работы и привлечь к ответственности как прямых соучастников лютого врага партии и народа Жлобы во вредительстве и развале рисосовхозов — директора Рисотреста Черткова, директоров совхозов Биссе и Подоляк. Санкционировать отстранение от работы и привлечение к ответственности исключенного из партии первичной парторганизацией бывшего начальника Кубрисостроя Бойко».

На первом же «свободном» допросе я ознакомил Жлобу с выписками. Они произвели на него удручающее впечатление. Он читал, а я исподволь наблюдал за выражением его лица и мне было жутко и страшно видеть слезы этого, без сомнения, мужественного человека, странным образом оказавшегося в стане врагов. Он плакал и не скрывал от меня слез, может быть, потому, что я ни разу не поднял на него руку, не повысил голос. Главным моим оружием была логика, логика, разрушающая его хитросплетения, которой я владею в совершенстве. Я многого не понимал в характере Жлобы, но мне вдруг стала ясна причина его слез: эти материалы перечеркивали все, что им было сделано за годы после окончания гражданской войны.

На очередном допросе я нащупал-таки у Жлобы слабые места. Он смертельно боялся изобличения его ближайшими друзьями-соратниками, бывшими партизанами. Я отобрал четверых из них, наиболее покладистых, и провел с ними серию очных ставок. Эффект был поразительный: прямо в их присутствии он признался в проведении работы, которую вполне можно признать как вражескую. Однако радость моя была преждевременной. Не таков Жлоба, чтобы сразу раз и навсегда сложить оружие. Он упорно сопротивлялся. За 25 дней моей напористой и кропотливой работы он несколько раз отказывался от признательных показаний, восстанавливался и снова все отрицал. Это была борьба нервов. Жлоба очень упрям, все время искал лазейки, чтобы выпутаться самому и вывести из-под следствия своих соучастников. Наконец сошлись на том, что он признал свою деятельность в Рисотресте вражеской, но категорически отверг злой умысел и объяснил все объективными причинами.

Посоветовавшись с Шалавиным, я решил, что собранных доказательств достаточно и через некоторое время готовый протокол, пока не подписанный Жлобой, отдал ему на корректировку. Сделав малозначительные правки, он направил его Сербинову. Вечером меня вызвал Малкин.

— Ну, что же, — доброжелательно заметил он, — хоть Жлоба и отрицает вражеский умысел, ты, на мой взгляд, в этом деле преуспел и вполне заслуживаешь поощрения. Единственный недостаток, который надо устранить: Жлоба скрыл свою связь с белоказачьим подпольем и по этому поводу его надо тщательно допросить.

Белоказачье подполье было в Управлении притчей во языцех. О нем говорили много, много работали и много разоблачали. И все-таки нарком не раз указывал на неудовлетворительные результаты и руководство Управления нацеливало личный состав на все новые и новые разоблачения. Никто не знает, есть ли оно в действительности. Я знаю ряд дел, направленных на рассмотрение Военной коллегии, в которых сплошная липа. От арестованных бывших участников белого движения методом физического воздействия выбивались нужные показания, затем эти показания объединялись в одном производстве, связывались между собой таким образом, что ранее незнакомые люди становились соучастниками, и дело готово. Делалось это, разумеется, не от хорошей жизни.

Три дня я бился со Жлобой, пытаясь выполнить поручение Малкина. Жлоба начисто все отрицал. Я решил дать ему неделю для размышлений и, когда по истечении срока по моему требованию его доставили в кабинет, я увидел, что над ним кто-то усердно поработал. Лицо его было в ссадинах и кровоподтеках, левый глаз надежно закрыт разбухшими веками. Я спросил, кто его так разукрасил. Он с усилием усмехнулся:

— Палач, которого вы недавно рекомендовали кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР.

Я промолчал. Что я мог ответить? Что Жлоба прав?.. Мы договорились. Жлоба подписал протокол не читая. И я направил его по инстанции. И хоть не покидает меня уверенность, что дело Жлобы я сотворил чистыми руками, — на душе неспокойно. А наводит на размышления и вселяет сомнения случай, который запомнился, потому что показался вопиющим. Параллельно со мной расследованием по белоказачьим формированиям занимались еще несколько следователей, в их числе Бродский. Как-то я зашел к нему в кабинет и увидел странную картину: Бродский и арестованный по делу Жлобы Чертков, лежа на полу, чертят какой-то план на карте Северного Кавказа. Я спросил, что происходит. Бродский, доверительно подмигнув мне, пояснил, что Чертков отмечает расстановку жлобинских повстанческих корпусов, дивизий, полков. Это была явная липа и я сказал об этом Бродскому, но тот лишь усмехнулся.

— Знаешь что, мировой следователь, — он приблизил свое лицо к моему и прошипел: — пошел-ка ты отсюда на х…!

Я доложил о происшествии Сербинову. Я сказал, что Чертков гонит Бродскому липу, а тот, не пережевывая, проглатывает ее. Сербинов был со мною краток:

— Ты закончил протокол допроса Жлобы?

— Закончил.

— Вот и прекрасно. — Он выразительно, но не злобно, как раньше, посмотрел на меня и, чеканя каждое слово, произнес: — А теперь иди туда, куда тебя послал Бродский.

Я задохнулся от возмущения и когда пришел в себя — Сербинова возле меня уже не было. Что делать? Жаловаться Малкину? Превратят все в шутку. Наркому? Для этого нужно иметь полную информацию по делу. Вдруг я чего-то не знаю и мои сомнения напрасны. Я ощутил себя в замкнутом круге, из которого пока не могу выбраться».

49

В начале декабря на бюро горкома ВКП(б) рассматривался вопрос о Жлобе. Докладывал председатель ревизионной комиссии Ильин.

— Собственно, докладывать почти нечего, — сказал он хмурясь. — Из УНКВД поступила вот эта записка, из которой явствует, что член партии с 1917 года Жлоба арестован органами НКВД как враг партии и народа. О том, что на шестой городской партконференции Жлоба избран в состав пленума горкома, вы знаете. Известны его заслуги перед советской властью: герой гражданской войны, легендарный комдив Стальной дивизии, красный партизан. В мирное время сооружал оросительные каналы в качестве директора Рисотреста, был уполномоченным ВЦИК по борьбе с беспризорностью. Но вот Малкин утверждает, что он враг советской власти и готовил ее свержение.

— Не Малкин утверждает, — возмутился Малкин. — Это Жлоба показал на следствии.

— Возможно, — возразил Ильин, — но об этом известно следствию, а члены бюро горкома, как всегда, в неведении. Может быть, предложим товарищу Малкину проинформировать членов бюро более подробно о вражеской деятельности коммуниста Жлобы?

— Бывшего коммуниста! — уточнил Малкин.

— Коммуниста! — парировал Ильин. — Решение о его исключении из партии пока не принято.

— Более того, что уже сказано, я добавить не могу. Подчеркну для сомневающихся: вина Жлобы в проведении вредительской работы в системе Рисотреста, в «Заготзерне» и в подготовке вооруженного восстания полностью доказана.

— Ваше предложение, Иван Павлович, — попытался разрядить атмосферу Осипов. — Что вы лично предлагаете?

— Я предлагаю следующую формулировку: Жлобу из партии исключить как врага народа, арестованного органами НКВД.

— Вот так сразу, без обсуждения? — возмутился Ильин.

— У кого иное мнение, товарищи? — обратился Осипов к членам бюро.

Молчание.

— Может быть, есть вопросы к товарищам Малкину и Ильину?

Снова гробовое молчание. Осипов обвел взглядом членов бюро. Сидят насупившись, втянув голову в плечи.

— Нет вопросов, — сказал один.

— Все ясно, чего уж там, — поддержал другой.

— Какие там вопросы, — безнадежно махнул рукой третий. — Сказано ведь: большей информации нам доверять нельзя.

— Согласиться с линией товарища Малкина, — поднял голову четвертый. — Враг он и есть враг, с партбилетом или без него.

— То есть вы, товарищи члены бюро, считаете возможным принять предложенную Малкиным формулировку? — спросил Осипов.

— Не возможным, а необходимым, — оживился Малкин.

Голосовали, не глядя друг на друга, почти единогласно. Воздержался Ильин. Расходились молча, как после похорон. У каждого саднило сердце: сегодня отдали на заклание Жлобу. Трусливо, безропотно отдали. Кто следующий?

Дождавшись, когда все вышли, Ильин и Малкин, словно сговорившись, подошли к Осипову.

— Ты чего удила закусил? — обрушился Малкин на Ильина. — Партии он не верит, НКВД ни во что не ставит — как это понимать?

— Так дальше жить нельзя, Сергей Никитич, — словно не замечая Малкина, подступил Ильин к Осипову. — Малкин умышленно избивает партийные кадры, это же очевидно! А мы потакаем, не требуем обстоятельных докладов. Что это за формулировка: в связи с арестом? Арест это что — доказательство вины? Если так дело пойдет и дальше — в крае останется один не враг — Малкин. Пора в конце концов разобраться, кто враг.

— Ты на что намекаешь? — крикнул Малкин.

— Не намекаю, а с большевистской прямотой заявляю: ни тебе, ни твоему Сербинову я не верю! Так избивать партийные кадры могут только враги партии! Я предлагаю, Сергей Никитич, создать комиссию и поручить разобраться, что там творится в малкинских застенках.

— Зачем же комиссию? — с издевкой произнес Малкин. — Окажешься там сам и разберешься. Досконально.

— А ты и впрямь возомнил из себя, — вмешался в разговор Осипов. — Между прочим, у меня пока без движения лежат письма, в которых приводятся факты твоей вражеской деятельности. Хотел разобраться по-хорошему, не задевая твоей чести и не компрометируя органы НКВД. Вижу, что ошибся. Проверим. Подтвердится — первым потребую твоего исключения.

— Я на должность назначен ЦК и горкому не подотчетен.

— Речь не о должности, а о партийности. Исключим из партии — выгонят с должности. Выгонят с должности — настоим на аресте.

— Только не надо мне угрожать.

— А кто угрожает? Я лишь напоминаю, что ты рядовой партии и за ее дискредитацию вполне реально можешь лишиться партийного билета.

— Кстати, о партийных билетах, — всколыхнулся Ильин. — До каких пор ты будешь арестовывать людей с партбилетами в карманах?

— Это не твое дело. Есть установка ЦК.

— Где она, эта установка? Почему ее нет в горкоме?

— Потому, что она есть у меня.

— Установка при обысках изымать партийные билеты? Лжешь! Сергей Никитич! Этот вопрос надо немедленно вынести на пленум и проинформировать ЦК партии. Малкин враг — это очевидно.

Малкин струсил. Сначала он ощутил озноб. Затем его бросило в жар. На лбу, подмышками и на верхней губе предательски взмокло. Сдавило виски. Всегда надутый; зоб его расслабился и обвис. Ильин нанес чекистский удар, не зря когда-то подвизался в органах госбезопасности. «Дружно выступят и угробят, — решил он. — Если состоится решение пленума… подумать страшно…»

— Ладно, ребята, — сказал он, добродушно улыбаясь. — Пошутили и хватит. Пора расходиться: душновато здесь. Чтобы вас не занесло куда не следует, я ознакомлю вас с соответствующими документами ЦК и Наркомвнудела. Грешно не доверять товарищам по партии. Пока.

— Товарищ… — презрительно произнес Осипов, когда Малкин вышел.

— Грязный тип, — проговорил Ильин, укладывая бумаги в папку. — Думаешь, сдался? Теперь держи ухо востро, иначе перещелкает поодиночке.

— Ничего. Подготовьте с Матютой подробную справку обо всех коммунистах города, арестованных НКВД с сентября этого года.

— Малкинский период?

— Да. Глубже лезть не надо. Соберем компромат, проведем пленум. Заставим отчитаться по каждому факту. Только делать это без шума, без официальных запросов, чтобы не успел принять контрмеры. Ты ж его контору знаешь. Одних запугает, других уничтожит.

— На кого ты думаешь положиться в этом деле?

— Прежде всего — на Литвинова, Галанова, Борисова. Человек двадцать выступающих надо подготовить обязательно. Подготовить таких, в ком уверены, что не сдрейфят. Нужно показать всеобщее осуждение. Чтобы штатные ораторы НКВД не заглушили их голоса.

— Ты прав: готовиться надо тщательно.

— Отложи все дела и займись. Опыта тебе не занимать.

50

В Управление Малкин вернулся взвинченный и озлобленный. Вызвал к себе Сербинова, Безрукова, Захарченко и Шашкина.

— В горкоме заговор, — прохрипел он угрожающе. — Осипов намеревается установить контроль за обоснованностью арестов городских коммунистов. Грозил мне пленумом, исключением из партии.

— Шустрый парнишка, — удивился Шашкин. — Не ожидал.

— У него, кажется, крепкая дружба с Марчуком? — высказал предположение Сербинов.

— Дружат, — подтвердил Малкин. — На рыбалку, на охоту ходят вместе. Жена Осипова обстирывает Марчука, кормит пельменями.

— Дело не только в Марчуке, — заметил Захарченко. — Осипов крепко дружит с секретарями райкомов и председателями исполкомов. Изолировать его будет сложно. И потом, если он решился выступить открыто, значит, чувствует опору.

— Я и не призываю изолировать его прямо сейчас. В мае городская отчетно-выборная партконференция. Надо успеть выявить всех его сторонников, провести их разработку, собрать компру. Выявить и приголубить противников. От арестованных горожан, знающих Осипова, работавших или друживших с ним, добиться показаний о его антисоветских настроениях: по безграмотности он нередко допускает высказывания, порочащие деятельность ЦК, не говоря уже об НКВД. Еще раз взять в оборот Жлобу и вытянуть из него показания на Осипова. Насколько мне известно, именно Жлоба на шестой партконференции рекомендовал его в состав бюро и в секретари. И не просто рекомендовал, а отстаивал, потому что против него там выступали. Провести работу, чтобы не допустить его нового избрания в состав бюро. И не только его, сторонников тоже. Потом их можно будет брать голыми руками.

— А Марчук? — высказал опасение Сербинов.

— Марчука постараться обойти. Нас курирует Ершов, а это свой человек. С ним можно ладить. Тем более что компрометация Марчука через Осипова ему только на руку. Короче, Марчука и Ершова я беру на себя. Вам поручаю Осипова и компанию. Но предупреждаю: за вами только компра. Окончательное решение будем принимать вместе. Кстати, — обратился Малкин к заместителю, — как обстоит дела с новороссийским бунтовщиком?

— Одерихиным? Он прибыл сегодня в Краснодар и будет набираться опыта в группе Безрукова, под его непосредственным и неусыпным контролем.

— Ты, Безруков, сделай все, чтобы парень отвлекся и начисто забыл о Пушкове. К допросам с мордобоем приобщайте постепенно, щадите его самолюбие. Увидит эффективность таких допросов — смирится и, поверь мне, сам станет бить. И не забывайте о компромате. Подсуньте ему бабенку погрязнее, пусть сведет его с сомнительной компанией. В общем перевоспитывайте, а что делать с ним дальше — подумаем.

51

Одерихин знал не понаслышке, каким образом отдельные сотрудники НКВД добиваются «крупных успехов в деле разоблачения агентов контрреволюции». Для таких многодневные «стойки», конвейерные допросы, побои и даже пытки — не проблема. Применяй и властвуй, и получай охапки поздравлений. Такие всегда под рукой у начальства, они всегда в ходу, в них нуждаются. И награждают. И двигают по служебной лестнице все вверх, вверх, все выше и выше. И вот уже они окружают себя подобными себе и тоже двигают, и тоже награждают. Одерихина двигали только по горизонтали, потому что в нем не нуждались. От него избавлялись, потому, что он не был угодником и знал цену человеческой жизни. Он не был бездельником, но он был честным, а значит, опасным и потому ненужным. В Новороссийск на должность оперативного уполномоченного портового отделения УГБ НКВД его перевели из Сочи, где он пришелся не ко двору. В новой должности, он с ходу вступил в противоборство по делу Пушкова, бывшего краснофлотца, бывшего члена ВКП (б), выброшенного из партии в ходе массовой чистки, но преданного социалистической идее и своему боевому прошлому. Схватка оказалась неравной, его крик о беззаконии глушили в пределах порта и он уже подумывал самовольно выехать в Краснодар, но в намеченный для отъезда день в Новороссийске появился сотрудник УНКВД Бухаленко, и Одерихин вручил ему под роспись рапорта на имя Малкина и Сербинова, надеясь, что уж при их-то вмешательстве справедливость обязательно восторжествует. Прошли томительные две недели и лед тронулся. Из УНКВД поступил Приказ об освобождении Кузнецова — виновника конфликта — от должности ВРИД начальника портового отделения и назначении вместо него оперуполномоченного Мандычева. Приказ был объявлен личному составу утром, а вечером Мандычев пригласил Одерихина к себе и, хитровато щурясь, сообщил, что руководством УНКВД принято решение командировать его на два месяца в Краснодар на стажировку как одного из перспективных сотрудников.

— Явишься непосредственно к Сербинову, — предупредил Мандычев, — но прежде зайдешь к Безрукову. Он тебя ждет завтра во второй половине дня.

— Ты разговаривал с кем?

— С Безруковым.

— Как он настроен ко мне?

— По-моему, нормально. Но не обманись. После твоих рапортов Малкину и Сербинову вряд ли он будет пылать к тебе любовью. Словом, будь осторожен, лишнего не болтай, больше слушай — это мой дружеский совет.

— Что это ты, начальник, расщедрился?

— На всякий случай. Пути начальства неисповедимы: назначат тебя после стажировки начальником отделения, и я стану твоим подчиненным. Авось вспомнишь и отблагодаришь за добрый совет.

— Ка-акой предусмотрительный, — рассмеялся Одерихин. — Нет, брат. Я ведь тоже кое в чем разбираюсь. Хочешь, расскажу, как будет?

— Интересно.

— Пройду стажировку и меня двинут по горизонтали за пределы края. Могут даже с небольшим повышением. Второй вариант: попробуют поставить на колени. Не смирюсь — спровоцируют аморалку, исключат из партии, выгонят из органов, потом пропустят по первой категории.

— И все?

— И все.

— Мрачная перспектива. Ладно! Поживем — увидим. Главное — держи хвост трубой. Понял? Ни пуха!

— К черту!

В Управление Одерихин прибыл в конце рабочего дня. Безруков принял сразу.

— Как доехал?

— Спасибо, без приключений.

— Я предложил, и с моим мнением согласились, дать тебе возможность маленько подковаться. Человек ты по натуре пытливый, в работе доходишь до самой сути, но в политике партии разбираешься слабо, хотя коммунист со стажем. Сидит в тебе этот «нарследовательский дух», никак не можешь понять, что время изменилось, враги меняют тактику и мы тоже не вправе жить старым багажом.

— Если вы о Пушкове — так он не враг и применять к нему новую тактику не следовало.

— Нет, я не о Пушкове; С ним разберется суд. Я говорю вообще. Говорю, что мы не должны плестись в хвосте событий. За время стажировки ты многое поймешь, а с понимающим человеком легче решать оперативные вопросы любой сложности. Кстати, Малкину ты зря написал. Для решения поднятого тобой вопроса вполне хватило бы моей власти.

— К вам трудно пробиться. А два моих предыдущих рапорта были написаны на ваше имя.

— Кузнецов задержал их, за что и поплатился. Я освободил его от должности. Пойдешь к Сербинову — не задирайся. Считай, что с Пушковым и Кузнецовым разобрались. Мандычев временно исполняет должность. Проявишь интерес к работе, понравишься руководству — вернешься в Новороссийск начальником отделения.

— А не понравлюсь?

— Старайся понравиться. Это в твоих интересах. Будешь дурить — пропустим через массовку.

— Это как?

— Это просто.

— Понятно. Значит, с сегодняшнего дня я у себя в заложниках?

— Мы все у себя в заложниках, но ты, кроме того… — Безруков осекся и замолчал. — Ладно. Договорим на досуге. Иди к Скуэну, помоги разобраться с Туапсинским делом. Изучи. Соображения доложишь. Кстати, ты с гостиницей определился?

— Не успел.

— Тогда иди, устраивайся, а к Скуэну — завтра с утра.

— А к Сербинову?

— Сейчас Сербинов занят. Завтра доложишься.

— Хорошо. Я могу идти?

— Иди. В отношении гостиницы переговори с дежурным по Управлению. Он устроит. Не понравится в гостинице — поселю в общежитии с практикантами из пограншколы.

— Так, может, сразу в общежитие? Мне это больше подходит.

— Иди к коменданту. Я ему позвоню.

52

Первая сессия Верховного Совета СССР. Малкин сидит в глубине зала в окружении кубанских депутатов, смотрит на суетливую, млеющую от восторга и робеющую от самоуничижения разномастную и разношерстную публику, именуемую отныне Верховным Советом, слушает пылкие речи ораторов, озвучивающих выверенные на разных уровнях и отшлифованные тексты, от которых кроме славословия вождям и проклятий вездесущим врагам ничего не осталось, и все более утверждается в мысли, что происходящее в этом зале — умело срежиссированный спектакль, в котором его место на задворках постоянно действующей массовой сцены. И роль его незавидная: выражать восторг, все одобрять, оглохнуть от оваций и дружно голосовать. Думать не надо — все продумано, взвешено, решено.

В такой обстановке было «избрано» руководство палат и сформированы постоянно действующие комиссии, а затем, под бурные, долго не смолкающие аплодисменты избран Председатель Верховного Совета СССР. Им стал Михаил Иванович Калинин — маленький благообразный мужичок с козлиной бородкой и мокрыми глазами. К этому человеку Малкин всегда относился с уважением, но избрание его на столь высокий пост в государстве встретил с разочарованием.

После сессии Малкин посетил Лубянку. Встретившись с Дагиным, напомнил ему о неисполненном пока обещании перевести Кабаева в Сочи.

— А ты с Фриновским о нем говорил? — поинтересовался Дагин.

— Не успел.

— Чего ж ты хочешь от меня?

— Хочу, Израиль Яковлевич, чтобы вы помогли мне укрепить ответственный участок работы надежными кадрами.

— Ты рапорт написал?

— Нет.

— А мы как договорились? Ты пишешь рапорт, я его проталкиваю. Так?

— Так. Я сейчас напишу.

— Пиши, — Дагин подвинул Малкину лист бумаги. — Ты на чье имя пишешь? — спросил он, когда Малкин оформил «шапку» рапорта.

— Фриновского.

— Неправильно. Пиши на Ежова. А рассмотрит его и примет решение Михаил Петрович. Так положено.

— Да мне-то, собственно, все равно.

Не торопясь, почти под диктовку Дагина, Малкин написал рапорт.

—. А вот теперь пойдем, навестишь старого друга.

Фриновский встретил обоих радушно. Спросил у Малкина, как живется, служится, посочувствовал, узнав о затруднениях с подбором квалифицированных кадров, и неожиданно спросил:

— У тебя, конечно, кадровый вопрос?

— Да, — смутился Малкин.

— Я так и понял. Раз прежде всего заговорил о кадрах, да еще поддержку с собой прихватил, — он улыбнулся Дагину, — значит, кого-то решил ограбить.

— Не ограбить, Михаил Петрович, — вернуть. Кабаев Иван Леонтьевич, ныне начальник второго отдела у Люшкова в УНКВД ДВК. Хороший парень, надежный во всех отношениях, я его готовил для себя, а Люшков перехватил. Специфику Сочи знает — в течение трех лет работал у меня в особый курортный период.

— Меня уговаривать не надо. Скажи лучше, как быть с Люшковым. Заартачится, если узнает, что инициатива исходит от тебя.

— Пусть официально она исходит от Израиля Яковлевича. Обеспечение безопасности руководителей партии и правительства — его линия. Сочи в этом плане — особо важный объект.

— ДВК сегодня не менее важный объект. И Люшкова послали туда не просто так: он получил задание лично от товарища Сталина. Поэтому его не ограничивали в подборе кадров.

— Я думаю, Михаил Петрович, — поддержал Малкина Дагин, — что мне удастся убедить Люшкова в целесообразности обмена.

— Обмена?

— Да. Я дам ему вместо Кабаева человечка, которому он будет весьма рад. Если есть ваше принципиальное согласие, я возьму Люшкова на себя.

— С этого надо было начинать, а не морочить мне голову, — улыбнулся Фриновский. — Свое принципиальное, как ты выразился, согласие я даю. Действуйте! Ну-с, а сейчас, друзья, извините, я в ЦК.

— Спасибо, Михаил Петрович, — Малкин тепло пожал вялую руку замнаркома. — Огромное вам спасибо за поддержку.

— Курочка в гнезде, — усмехнулся Фриновский. — Теперь молись вот на него, — Фриновский кивком головы указал на Дагина. — Постарается — будет тебе Кабаев. Вот тогда и отблагодаришь. Только не думай, что отделаешься «спасибо».

— За нами, Михаил Петрович, не заржавеет!

53

3 марта 1938 года газета «Большевик» — орган Краснодарского крайкома и горкома ВКП(б) и крайисполкома опубликовала обвинительное заключение по делу Бухарина, Рыкова и других, которым вменялись: шпионаж против советского государства и измена Родине, убийства деятелей советского государства Кирова, Менжинского, Куйбышева, Горького, вредительство и т. д. В передовице того же номера газеты «Уничтожить подлых гадин» кубанские большевики писали: «…В отвратительный змеиный клубок сплелась фашистская сволочь. Она с собачьей преданностью служила своим хозяевам, немецко-японскому фашизму, и в глубоком смрадном подполье готовила свои предательские, подлые, изменнические удары. Нет меры подлости лютого врага! Нет слов, чтобы выразить горячую ненависть к нему, клокочущую в сердце каждого человека!

Подлые убийцы, поджигатели войны, реставраторы капитализма, агенты фашизма просчитались! Рука славных чекистов, руководимых Сталинским наркомом тов. Н. И. Ежовым, пресекла их гнусные злодеяния. Смертельные враги народа стоят перед пролетарским судом, перед судом всего советского народа.

Троцкий, Бухарин, Рыков, Ягода, Крестинский — эти имена отныне стали синонимом презренной измены, крайнего политического и морального падения и разложения… Нет сомнения, что пролетарский суд, внимая голосу миллионов, вынесет свой справедливый приговор…»

С этого номера (№ 50) газета стала помещать на своих страницах массу материалов, посвященных процессу над «подлыми гадинами», «смертельными врагами» и т. п.

Номер 51 от 4 марта: «Чудовищные злодеяния правотроцкистской банды»; «Смести с лица земли фашистскую мразь»; «Мы требуем уничтожения несдающихся, взбесившихся врагов»; «Имена подлых врагов будут заклеймены историей»; «На советской земле нет места смердящим гадам»; «Смерть трижды проклятым ползучим гадам» (письмо кубанских казаков-колхозников станицы Васюринской); «Трудящиеся нашего края требуют расстрела фашистских бандитов»; «Быть верными помощниками славных наркомвнудельцев!» (гор. Туапсе).

5 марта: «Смерть гнусным выродкам!»; «Раздавить гадину!»; «Слава советской разведке!»; «Удесятерим большевистскую бдительность»; «Буря народного гнева».

6 марта: «Презренные торговцы Родиной»; «С врагами надо действовать по-вражески»; «Слава работникам НКВД!»; «Еще теснее сплотимся «вокруг партии Ленина-Сталина!»; «Да здравствуют наши славные чекисты!» (резолюция митинга).

8 марта: «Расстрелять злодеев всех до одного!»

9 марта: «Собакам — собачья смерть!»

А 10 марта газета поместила стихи Джамбула Джабаева — орденоносца, народного певца Казахстана:

«…Попались в капканы кровавые псы.
Кто волка лютей и хитрее лисы,
Кто яды смертельные сеял вокруг.
Чья кровь холодна, как у серых гадюк,
В ком нет ни сердечной людской теплоты,
Ни чести, ни совести, ни чистоты.
Презренная падаль, гниющая мразь!
Зараза от них, как от трупов, лилась.
С собакой сравнить их, злодеев лихих?
Собака, завыв, отшатнется от них…
Сравнить со змеею предателей злых?
Змея, зашипев, отречется от них…
Ни с чем не сравнить их, кровавых наймитов,
Фашистских ублюдков, убийц и бандитов.
Скорей эту черную сволочь казнить
И чумные трупы, как падаль, зарыть!
Проклясть их дела и фальшивую речь их,
Лишить их, чудовищ, имен человечьих!
Ходячие трупы, убийцы, лгуны —
Они нам грозили пожаром войны.
Они за вождем всех народов следили,
На Сталина зубы и когти точили…»

В воскресенье в номере пятьдесят девятом был опубликован приговор. Массы рукоплескали. Газета «Большевик» разродилась статьей «Воля народов выполнена». Была перевернута еще одна кровавая страница истории.

В эти дни в Москве состоялось совещание начальников УНКВД краев, областей, на котором рассматривались вопросы агентурно-оперативной работы. Отмечалось, что подразделения НКВД теряют свои позиции, плетутся в хвосте событий потому, что сотрудники отвыкли от кропотливой целенаправленной работы с агентурой, больше уповают на доносы и паразитируют на информации, полученной от следствия. Работа упреждающего характера не ведется — отсюда все возрастающее число преступных контрреволюционных проявлений: шпионажа, саботажа, вредительства, идеологических диверсий. Каждый человек, проживающий на территории страны, должен иметь агентурное освещение. «Знать о всех все — таков лозунг сегодняшнего дня!» — сказал нарком, и Малкин воспринял эту установку как очередной призыв к закручиванию гаек. Вернувшись домой, он потребовал от руководителей подразделений в течение месяца создать мощную агентурную сеть. Следственная горячка сменилась агентурной вакханалией. Стремясь любой ценой выполнить «спущенный» план вербовок, оперативный состав приступил к его реализации, совершенно не заботясь о моральных и деловых качествах агентов. Вербовали где угодно: в гостиницах, в общественных, уборных, на подножках трамваев, перевербовывали друг у друга. Среди населения края поползли слухи о готовящейся операции «Ико», для проведения которой НКВД создает «специальный» негласный аппарат.

Навербовали, заполнили пустоту, отчитались на всех уровнях, убедились, что нахватали дерьма и начали «чистку». Пошел обратный процесс. Кроме того, выяснилось, что за время «агентурной вакханалии» серьезно отстала пущенная на самотек следственная работа. Для ликвидации прорыва Сербинов спешно создал специальную следственную группу, перед которой поставил неосуществимую задачу: за оставшиеся полмесяца подготовить для Военной коллегии не менее пятидесяти протоколов. Это значило, что каждый следователь в течение суток должен был допросить обвиняемого, добиться от него признаний и составить протокол допроса. «Апрельский следственный поход Сербинова», как окрестили местные острословы усилия заместителя Малкина, окончился полным провалом: обвиняемые не пошли ему навстречу и наотрез отказались давать признательные показания.

Измученный «дурной» работой и чувствуя потребность излить душу, — Бироста обратился к своим записям. «Несмотря на то, — писал он, — что за мной не без основания закрепилась слава «мирового следователя», а Малкин и Сербинов после крупных успехов по разоблачению Жлобы благоволили ко мне, жить и работать легче не стало. Дикие, нелепые требования Сербинова о выдаче каждым следователем в день по протоколу задергали, изнурили, замордовали людей. Бешеные темпы следствия, постоянное подталкивание к фальсификации протоколов отбивают охоту к плодотворной, творческой работе, а если говорить откровенно не оставляют для нее времени. Нередко возникают сложности, но руководство, будучи неспособным оказать практическую помощь в развязывании узлов, ограничивается солдафонскими окриками. Малкин в Управлении появляется редко: то он в Москве, то в Сочи, то в крайкоме, никто не знает, чем он занят. Это, конечно, его дело, с него есть кому спросить. Неприятно, правда, когда он после долгой отлучки с шумным сопровождением начинает проводить «инспекторские обходы» кабинетов. Зайдет, задаст пять-семь вопросов и, не слушая ответов, уходит, бросив на ходу свое пошленькое: «Давай, давай, вкалывай! Родина и я тебя не забудем».

Меня и впрямь не забыли: за Жлобу представили к правительственной награде и повысили в звании на одну ступень.

«Помощь» Сербинова заключается в том, что, неожиданно вваливаясь в кабинет, он без всякого повода и целесообразности избивает арестованных, независимо от того, ладят они со следователем или нет. Бывает и так: только нащупаешь контакт с обвиняемым, только он начнет раскрываться — звонок. Сербинов спрашивает как дела и, если на радостях проболтаешься об успехе, — требует через пару часов дать ему протокол. Никакие увещевания на этого самодура не действуют, но мне плевать: ни один его идиотский заказ я не выполнил, так как работаю не за страх, а за совесть, имея всегда перед собой единственную цель: ударить по настоящему врагу и ликвидировать корни его вражеской работы.

Это не значит, конечно, что я совершенно отвергаю физмеры. Раз есть установка ЦК и Наркомвнудела по этому поводу, ее надо выполнять. Когда я твердо уверен, что имею дело с врагом, я использую предоставленное мне право, но только с санкции Сербинова или Шалавина. То же делают и работники отделения, которым я руковожу. А если кто из них пересаливает, то только потому, что из-за большой личной нагрузки я не могу за каждым уследить. Я бы с удовольствием отказался вообще от этих методов, но для «нормального» допроса зачастую просто не хватает времени».

Бироста закрыл тетрадь и долго сидел в раздумье. Второй час ночи — пора на покой, но где его найдешь в этой многотрудной нечеловеческой жизни?

54

Одерихин проснулся рано. Побродил по улицам, припорошенным снежной крупой, позаглядывал в окна еще закрытых магазинов, постоял, у здания бывшей адыгейской больницы, в котором размещалась оперативно-следственная часть УНКВД, полюбовался прекрасным творением человеческих рук — бывшим атаманским дворцом, и, почувствовав, что продрог, пошел в Управление. К его удивлению, Скуэн уже был на месте. Одерихин представился. Тот молча кивнул, указал на место за столом и положил перед ним агентурное дело, основным фигурантом по которому проходил старший механик судна «Совтанкера» Кузнецов. Одерихин полистал его: листов пятнадцать, не более.

— Не густо, — сказал он равнодушно, для того лишь, чтобы разрушить молчание.

— Им пока мало занимались.

— Однако показания уже взяты?

— Да, копия протокола имеется.

— И что он тут?. — Одерихин принялся читать протокол. — Признает себя вредителем и диверсантом и начисто отрицает шпионаж в пользу иностранных государств? Странно.

— Что странно?

— Странно, что следователя удовлетворяет голословное объявление себя врагом.

— Ну, не совсем голословное. Ряд эпизодов указан.

— Его, наверное, много били, но ум не вышибли. Он же вам тюльку гонит, рассказывает о вполне допустимых поломках, мелких причем, каких в плавании хоть пруд пруди. Да и не прямая в них его вина. Есть машинисты, другой персонал.

Скуэн насмешливо посмотрел на Одерихина:

— Ты, парень, видно, с луны свалился. Ты что же хотел? Чтобы он рассказал о взрывах, поджогах, крушениях? Я дал одному волю, так он написал такое, что если верить ему, то все портовые сооружения Туапсе и Новороссийска уже многократно разрушены, а весь морской флот потоплен благодаря его вражеской деятельности.

— Но портовые сооружения на месте, работают и флот процветает.

— И все-таки вредительство имеет место.

— А о каких секретных сведениях, переданных иностранцу, идет речь? — спросил Одерихин, прочитав следующую страницу.

— А кто его знает, он же не сознается. Источник сообщает, что передал, а что передал? Поработаешь с ним, может, удовлетворит твое любопытство. А для нас достаточно того, что есть факт передачи.

— Что же мне с этим делом делать?

— Подготовь конспект, а там видно будет.

Через два часа Одерихин передал Скуэну готовый конспект и в этот момент в кабинет вошел Безруков.

— Как дела, Одерихин, осваиваешься?

— Осваиваюсь.

— Много вопросов задает, — Скуэн лукаво посмотрел на Одерихина.

— О-о! Это следопыт. Его бы во внешнюю разведку — цены б ему не было.

— Стало быть, бесценный? — ухмыльнулся Скуэн.

— Бесценный, бесценный. Пойдем, — позвал Безруков Одерихина, направляясь к двери. — Я тебе хорошую работенку приготовил.

Вошли в небольшую душную комнату. У противоположной стены спиной к окну за небольшим канцелярским столом Одерихин увидел сержанта Козлова, с которым познакомился минувшей ночью в общежитии.

— Как дела, сержант? — спросил Безруков.

Козлов вскочил, поспешно надел фуражку, приложил руку к козырьку.

— Товарищ старший лейтенант! На «стойке» пятеро. За время дежурства никаких происшествий не произошло.

— Хорошо, сержант Козлов. Одерихин сменит тебя, а ты его через три-четыре часа. Будете нести службу вдвоем. Распорядок можете менять по своему усмотрению при условии, что пост всегда будет закрыт. У арестованных претензий не возникало?

— Никак нет!

— Господа контрреволюционеры! Я у вас спрашиваю, — повернулся Безруков к пятерым, стоявшим лицом к стене. Ответа не последовало, и тогда Безруков обратился к Одерихину. Видно было, что молчание арестованных его задело, поэтому спросил сипло:

— Порядок знаешь?

— Такую сл