Хёвдинг Нормандии. Эмма, королева двух королей (fb2)

- Хёвдинг Нормандии. Эмма, королева двух королей (пер. Екатерина Максимовна Чевкина, ...) (и.с. Викинги) 5.56 Мб, 694с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Руне Пер Улофсон

Настройки текста:



Руне Пер Улофсон Хёвдинг Нормандии Эмма, королева двух королей

К читателю

В 787 году в Англии впервые появились викинги, а в IX веке их набеги на английское побережье стали регулярными, и вскоре они начали прочно селиться в стране. Так в Англии началась война между англосаксами и пришлыми «данами», которые сначала подчинили себе Восточную Англию и Нортумберленд, а потом распространили свою власть почти на всю страну.

Влияние норманнов в Великобритании, точнее на Шетлендских островах, ее самом северном графстве, сохранялось до начала XVIII века — именно до этого времени основным языком на островах был норвежский.

Лишь несколько лет спустя после смерти Кнута Могучего Англия освободилась от викингов, но лишь затем, чтобы вскоре быть завоеванной выходцами из французской Нормандии.

Во Франции норманны появились при Карле Великом (около 800 г.). Затем их набеги стали учащаться, повторяясь почти ежегодно, чему благоприятствовали раздоры сыновей Людовика Благочестивого, а потом слабость последних Каролингов. Воины с Севера были настолько сильны, что подвергли разграблению даже Париж.

В конце IX века во главе отрядов норманнов стал знаменитый Ролло, Хрольв Пешеход, который после нескольких удачных набегов утвердился в Руане и подчинил себе местное население. Эта область была вскоре формально уступлена ему Карлом Простоватым. Так было основано герцогство Нормандия…

Обо всем этом и еще о происхождении знаменитого Вильгельма Завоевателя, покорившего Англию, вы и узнаете из очередного тома нашей серии…

Счастливого плавания на викингских драккарах!

Хёвдинг Нормандии

Пролог

Меня зовут Хейрик. Я епископ и уже давно отжил свое. Сижу в Нормандии в Руане, вспоминаю пережитое и кое-что записываю. Надеюсь таким образом скоротать время. Я имею в виду время, оставшееся мне до смерти. Что-то они там, на небесах, напутали или никак не могут договориться, куда меня определить. Как ни крути, факт налицо: моя смерть неприлично запаздывает. Пока ее поджидаешь, надо же чем-нибудь заниматься. Был бы я немощным или слепым, тогда другой разговор. А я ни то, ни другое, — совсем наоборот, и вижу для своих лет бессовестно хорошо. Стало быть, по всему по этому я начал писать.

Самые замечательные и памятные свои годы я провел в Нормандии. Жил я по соседству с семейством герцога, точнее, рядом с теми, кто вскоре стал его семьей. Мое повествование — о тех людях и о том времени.

Еще Цицерон или даже не он, а Катон Старший отметил: «старость болтлива и занята только собой». Совершенно справедливо. Поэтому боюсь, что в моей книге окажется слишком много мест, посвященных не заслуживающей внимания персоне автора. Едва ли это понравится будущим читателям. Просматриваю сейчас свои записки и вижу: становлюсь безудержно словоохотлив, как только представляется возможность сказать «мы». Само по себе множественное число не так уж и плохо. Святой Лука в «Деяниях апостолов» о своих учителях и о себе часто рассказывает как о единой большой семье. Теологи чрезвычайно высоко ценят сочинения евангелиста. «Он пишет «мы», — говорят богословы, — значит, он действительно был вместе с апостолами», Такое рассуждение мне нравится.

Чтобы в моем сочинении не возникли неясности, мне придется, наступив на горло собственному эгоцентризму, прежде всего познакомить читателя с родословной моих героев. Необходимо рассказать, как они жили до того времени, когда я стал, так сказать, участником событий. Вы спросите, откуда я узнал обо всех подробностях тех давних происшествий? Терпение и еще раз терпение. Дочитайте до последних страниц, тогда, я надеюсь, вы все поймете…

Пришло время сообщить кое-что о себе самом, иначе мое появление среди героев этой истории может показаться вам еще более неправдоподобным, чем это представляется мне самому, когда сейчас, по прошествии многих лет, я оглядываюсь назад.

Я родился на острове Готланд в конце девятого столетия от Рождества Христова. Мой отец, богатый крестьянин и купец, владел множеством кораблей. Каждую весну он переплывал Балтийское море. Чуть раньше или чуть позже он всегда благополучно возвращался домой. Иногда трюмы были прямо-таки завалены горами сокровищ и диковинок. Однажды весной отец взял с собой на корабль меня, моих братьев, сестер и нашу мать. Отплывали мы в большой спешке. Я смутно помню, как перед самым выходом в море началась ругань и драка. Я услышал несколько случайно оброненных слов и понял, что мать недовольна и почему-то упрекает отца. За обедом взрослые обсуждали новый курс кораблей. Никогда раньше никому из них не приходилось бывать ни на западе, ни на юге. Я был слишком мал, чтобы разбираться в происходящем, и сначала, нимало не беспокоясь, безмятежно радовался всему новому и увлекательному. Потом начались несчастья.

Мои братья и сестры не выносили морской качки или по какой-то другой причине плохо чувствовали себя. Они скончались во время нашего путешествия. Мать много плакала, отец не проронил ни слезинки, я же испытывал некоторое удовлетворение: без умерших моя постель стала куда просторнее. К тому же, раньше я безуспешно пытался завоевать особую благосклонность матери, а теперь вся ее любовь принадлежала мне одному. Когда наши корабли подошли почти к самому берегу, мы ввязались в морской бой. В результате затонуло наше торговое судно, самый большой кнарр[1], вместе со всем имуществом, ценностями и товарами. Второе, поистине страшное несчастье произошло через несколько минут после гибели кнарра. Я все видел собственными глазами. На вражеском корабле, который проносился мимо нас, мачта перегнулась, опустилась и снесла с верхней палубы мою мать. Она исчезла за бортом. Мгновенно и навсегда.

Мы высадились то ли во Фрисландии, то ли во Фландрии и зазимовали там. Наверно, надеялись собраться с силами и возобновить торговлю. Однако отец пал духом. Потери, невезение и неудачи обескуражили его. Он перестал заниматься торговлей и не мог обзавестись крестьянским хозяйством. Чтобы добывать пропитание, мы стали воровать и грабить. К весне я подрос и вышел из пеленок. Мне оказывали доверие: иной раз поручали украсть яйца или пролезть в такую тесную каморку, куда ни одному взрослому не удалось бы забраться. Порою мы умирали от голода, иногда наши столы ломились от снеди и вин, и мы пировали по-королевски. Удача, как известно, переменчива и капризна; промысел наш не был надежным и прибыльным.

Однако не утомил ли я вас своим пустословием? Постараюсь не отвлекаться и избегать излишних подробностей. Итак, в конце концов, отец продал почти все уцелевшие корабли и с двумя последними пошел под начало к какому-то викингу, — они встретились в стычке под Валландом. Все вместе мы поплыли вверх по Сене. Там я впервые в жизни поджег дом. И пошла потеха! Потом веселье поутихло, главаря то ли убили, то ли взяли в плен. Отец снова остался один. Мы продолжали плыть вдоль берегов Западной Франкии и Бретани и добрались, наконец, до места под названием Нуармотье, острова напротив устья реки Лауры. Северяне бывали там и раньше. Всех и все, что находилось на этом кусочке земли, они сокрушали, истребляли, преследовали и загоняли так далеко, как только хотели. И не было для них ничего запретного.

Вскоре мы разыскали еще один отряд северян. С новыми викингами отец то и дело отправлялся в набеги и постоянно был занят. Но все-таки в Нуармотье он успел привести к нам в каюту какую-то, как мне показалось, отвратительную женщину. Я презирал отца за то, что он забыл и предал мою покойную мать, и люто возненавидел новоиспеченную мачеху. Как выяснилось, наша недолгая общая жизнь ни ей, ни мне не принесла радости. Ей удавалось видеть меня лишь во время еды и иногда по ночам. Хотя ночью мне особенно сильно хотелось улизнуть, потому что они с отцом ничуть не стыдились и распутничали прямо у меня на глазах. В походы меня не брали. Я был предоставлен самому себе и вместе с такими же малолетними головорезами валял дурака, безобразничал и бесился.

Снова пришла весна. Корабли снарядили в дальний поход на юг. Не считаясь с советами и предостережениями, викинги нацелились на Средиземное море. Отец и его люди обеспечивали охрану и сопровождение. Чтобы я не путался под ногами, меня хотели оставить на берегу с гулящими женщинами, которые должны были ждать возвращения воинов и моряков. Я не соглашался, просил взять меня на корабль, умолял, плакал, а потом, перед самым отплытием, спрятался на борту. Меня, разумеется, как следует выпороли, когда нашли. Но возвратиться или высадить меня где попало они не могли. Так я и проплыл с ними вокруг Испании и через Ньервасунд. Для меня путешествие закончилось сразу за дельтой реки Роны, и отца своего после этого я никогда больше не видел.

Если бы кто-нибудь в тот далекий, давно минувший день сказал мне, что через несколько лет я стану грамотеем, приму христианство, получу сан епископа да к тому же буду доживать свои последние дни в Руане, я бы, разумеется, принял того человека за сумасшедшего. Впрочем, это не столь важно. Мои переживания — дело десятое. Не обо мне, — о войнах и любви, о вождях и пленницах, и о невероятных переплетениях человеческих судеб мой рассказ.

Глава I

Однажды ранним майским утром, перед самым восходом солнца Полу разбудили похожие на петушиные крики пронзительные звуки рожков. «Часовые сильно напуганы», — подумала она. Тотчас же кто-то пробежал под окнами. Послышались неистовые крики: «Норманны! Норманны!» Норманнами, то есть «северными людьми», во Франции называли викингов.

Пола выскочила из своей спальни в одной тунике на голое тело и со всех ног кинулась к городской стене. Взбежала и остановилась, раскрыв рот, с трудом переводя дыхание. Ветра не было. По спокойной глади тихой реки Ор летели корабли со свернутыми парусами. Норманны быстрее, чем лошади, волокли шняки[2] против течения. В соборе ударили в набат, а норманны уже снимали с фальшбортов красные щиты, и невидимые гребцы выставили весла, чтобы затормозить и не проскочить пристань города Бауэкса. В порту столпилось не меньше двенадцати кораблей, как успела сосчитать Пола. У нее внутри все оборвалось. В свои шестнадцать лет она хорошо помнила постоянные разговоры про молниеносные налеты викингов. Теперь все происходило у нее на глазах.

Зрелище не только устрашающее, но и прелестное, живописное. В косых лучах утреннего солнца красуются легкие, изящные корабли, по сходням стремительно сбегают воины, сверкают бесчисленные клинки и шлемы. Пола почувствовала, как по всему ее телу выступили капельки пота, глубоко вздохнула и сказала вслух:

— Наконец-то!

Наконец начался тот штурм, к которому так долго готовились. Норманны нагрянули внезапно, без предупреждения, так же, как и в прошлый раз, и в позапрошлый…

А может быть, ей изменяет память? Или она была слишком мала? Возможно, тогда ее просто не было в Бауэксе. Она так часто слышала страшные рассказы, что ей стало казаться, будто она сама когда-то пережила этот кошмар. Вот берег уже кишит норманнами. С громкими криками чужеземцы врываются в дома и вылетают оттуда с охапками награбленного. Потом они вытаскивают хозяев, тех, кто не успел укрыться за стенами монастыря. Многие лежат, не шелохнувшись, и кровь окрашивает землю вокруг. Они сделали попытку защитить свое: достоинство женщин или имущество. Убитые — в основном, мужчины. Женщин сгоняют вниз, к пристани, где их сортируют. Старых — побоку, молодых и дородных — на борт. Маленьких детей, которые прижимаются к матерям и ни за что не хотят отцепиться, бьют топором по голове. Они погибают под общие рыдания и стоны. «Так было, и так снова будет сегодня», — думает Пола…

Между тем, все еще громыхают, гудят и воют соборные колокола. Да, собор-то в Бауэксе есть, но, увы, без епископа. Он вместе с женой, детьми и наложницами перебрался в более безопасные края, — впрочем, едва ли во владениях французского короля еще остались где-нибудь спокойные места. У монахов теперь тоже нигде нет пристанища. Стены монастырей не могут долго устоять перед натиском налетчиков. А когда грабители разрушают стены, у них появляется множество пленников, мужчин и женщин. Их связывают и гонят на корабли. Живой товар высоко ценится не только в родных краях норманнов, но и в английских графствах. Не трудно представить, для чего там покупают полонянок…

В этот раз пред Бауэксом не оказалось ни монастыря, ни монастырских стен. Все сожжено дотла — монахи поплатились за сопротивление. И теперь норманны сразу, без промедления набросились прямо на город. Стены до сих пор оказывались более или менее защищенными. Обычно отец Полы граф Одо Беранже из своего замка смело и уверенно руководил обороной. Когда норманны начинали взбираться на стены по приставленным лестницам, сверху им в лицо лилась раскаленная смола, и из больших кувшинов женщины выплескивали теплую мочу. Верхнего воина, который мешал расправиться с остальными и при этом сам с трудом удерживал равновесие, сдергивали наброшенной сбоку веревкой, и он летел вниз. Для того, кто лез следующим, все оказывалось не лучше. Горожанки быстро присаживались, испражнялись в ладонь и поджидали удобного момента. Когда воину, который заслонялся щитом и дротиком, приходило время перенести ногу через стену, его голова на мгновение оказывалась неприкрытой. Бесстрашные женщины, не долго думая, руками втирали кал ему в лицо. После этого он вертелся волчком, орал и ничего не видел. Стрела, направленная в упор, насквозь пробивала его горло. Секундой позже он летел вниз, прихватывая с собой еще нескольких сотоварищей. Пола смеялась над этой техникой. Отец долго и терпеливо обучал горожан.

— На стену приходите с кувшинами, в них собирайте мочу, — говорил граф. — Те, кому придет охота сходить по-большому, терпят до последнего и испражняются на край стены. Кипятильщики держат котлы раскаленными днем и ночью, всегда, даже если осада будет продолжаться полгода или больше. Смоляная смесь должна иметь температуру кипятка, а не десертного киселя. Не забывайте, каждый квартер[3] отвечает за свой участок стены; часовые стоят посменно, точно по четыре часа. Если кто-то перепутает, будет отвечать головой. Запомните.

Распоряжения графа исполнялись охотно, быстро и весело. Женщины гордились своей ответственной ролью. И они, действительно, много сделали для того, чтобы через крепостную стену ни разу не перемахнул ни один норманн. Между тем, выдавливать из себя жидкость по приказу было нелегко. Сильное напряжение автоматически перекрывало все каналы. Кишечник же, наоборот, расслаблялся, особенного приглашения не требовал и работал с тем расчетом, чтобы в нужном количестве обеспечивать «боеприпасами» защитников крепости. Как только начинался штурм, мужчины тоже спешили поприветствовать налетчиков. Однако унизительное возмездие становилось во много раз страшнее и позорнее, когда орудовали женские руки. Тогда атака прекращалась, и норманны еще долго крутились вокруг да около, пытаясь прийти в себя. Очень уж не по нутру, не по нраву пришлись им эти диковинные потасовки.


Однажды в такую минуту небольшой конный отряд выбрался из города на равнину через дальние ворота. Отважные всадники во весь опор примчались к реке и ринулись на оторопевшую ораву морских разбойников. Многих сразу насмерть сразили копьями. Предводителей, тех, о которых говорил граф, схватили живыми и потом за ноги, вниз головой, поволокли между лошадьми. Если голова выдерживала, пленник мог сосчитать все камни и колдобины на дороге, ведущей к главному входу в крепость. Ворота распахнулись, пропустили храбрецов с добычей и поспешно закрылись, загремели тяжелыми засовами. Вылазка продолжалась не больше того времени, которое могло понадобиться, чтобы прочесть «Отче наш» и две кратчайшие Иисусовы молитвы. Знаменитые ребята графа Одо поработали на славу; оказалось, что им удалось схватить важного командира, машка. Граф был доволен. Наконец-то ему выпал крупный выигрыш!

Машк по имени Ботто в дикой ярости угрожал кошмарной расправой, если хоть один волос упадет с его головы. Он кричал, что великий вождь Хрольв соберет всех викингов, какие только приплыли на французское побережье. Бауэкс будет окружен и задушен. Все вымрут от голода. О пощаде не придется и мечтать. Стар и млад, мужчины и женщины, — все будут казнены. От крепости не останется камня на камне.

И граф Беранже, и горожане не понимали ни слова, но легко догадывались, о чем идет речь. Вскоре, как и предполагал граф, от пристани отчалил и, растопырив весла, двинулся вниз по реке корабль с ватагой норманнов на корме. Через сутки они вернулись и доставили в свой лагерь толмача. Вместе с ним, прикрывшись щитом, подошел к переговорной дыре один из вождей. Горожанам, на этот раз по-французски, были обещаны все те ужасы, которыми пытался их запугать плененный машк. Впрочем, появилась одна новая деталь: Хрольв предлагал перемирие сроком на один год, если Ботто будет немедленно возвращен целым и невредимым. Одо и его приближенные подумали над этим предложением не долее, чем полагалось. Не было уверенности в том, что норманнам можно доверять. Но Ботто поклялся надежно обеспечить точное выполнение договора.

— Что ж, — решил граф, — разумнее один год всем нам пожить спокойно, чем засадить в подвал какого-то машка.

Ботто передали послам, прочих пленников попридержали и оставили в залог, чтобы норманны не забыли о своих обещаниях. Получив передышку, горожане с великим рвением начали чинить, обновлять, перестраивать крепостные стены, бойницы и башни. Через месяц после окончания работ отсрочка закончилась. Ровно в тот день, когда год назад был отпущен Ботто, под мирным флагом приплыл военный корабль, чтобы забрать пленных. С прибывшими разговаривали дерзко и свысока. Граф Беранже потребовал оставить новых заложников вместо старых и решительно заявил, что никогда не отдаст пленников просто так.

— Просто так? — возмутились норманны. — Тебе подарили мир на целый год. Если, по-твоему, это пустяк, то ты скоро узнаешь, как бывает иначе. Ты начнешь ценить каждый спокойный день на вес золота.

— Да, кстати, — ответил граф, — я с удовольствием возьму золото в обмен на этих нахлебников.

Немного помедлив, норманнский посол ушел к себе на корабль. Когда он вернулся, следом за ним вели к воротам троих мужчин в полном обмундировании, с мечами, которые были повернуты рукоятками в сторону людей графа.

— Вот так-то лучше, — сказал Одо.

Произошел обмен, пленных отпустили, новые заложники вошли в крепость. Норманны поспешно отчалили и исчезли.

Когда с заложников сняли военные доспехи, Беранже увидел перед собой трех посиневших от страха фризских монахинь…


Бауэкский замок был укреплен достаточно надежно, да вот беда — в нем слишком мало воинов. Все произошло по законам большой войны. Главный отряд норманнов осадил Париж и опустошал пригороды. У графа Роберта Французского, герцога Парижского, не хватало сил, чтобы справиться с разбойниками. Он обращался за помощью к своим вассалам. Они отвечали, что связаны по рукам и ногам: надо защищать наделы, которые тоже, в конце концов, принадлежат их сюзерену. Графа Одо Беранже, единственного из младших феодалов, целый год не трогали и не обирали норманны. Теперь все они, объединившись, двинулись к Парижу для последнего завершающего броска. Беранже не мог придумать убедительных отговорок, чтобы уклониться от выполнения воинской повинности вассала. Кроме того, нужно было спасать ближайшего родственника, графа Сенли. Его поместье находилось недалеко от Парижа, там, где сейчас бесчинствовали враги. Вот и пришлось Беранже снарядить своих воинов и отправиться в поход. Сына Бернара, который был на два года старше Полы, граф взял с собой. Полу он решил оставить дома, ему казалось, что в Бауэксе безопаснее, чем под Парижем, в самом центре военных событий. Пола ныла и жалобно хныкала. Она хотела уехать с отцом и перебраться к Сенли.

— Да говорю же тебе. Я не уверен, что туда доберусь, — Одо начинал сердиться. — А замок, если случится что-нибудь плохое, осаду выдержит. Помни: норманны — сущие дьяволы. Опасны, как самые хитрые лисицы. Не знают ни жалости, ни сострадания. Они могут наброситься на нас по дороге, и если ты, мое дорогое дитя, попадешь к ним в лапы, ничего не может быть ужаснее. Они набрасываются на любое существо, которое увидят, хватают всех подряд. За неимением лучшего, им сгодятся и телки, и овцематки. Так что оставайся-ка ты лучше здесь. Горожане отвечают за ворота и стены, слуги присмотрят за тобой; тот, кто будет свободен, приготовит еду и подаст на стол. Все, хватит разговоров! Смирись и повинуйся! Твоя покойная мать не стала бы спорить.

Пола состроила недовольную гримасу за спиной отца. И без того плохо жить без матери, можно было бы обойтись без воспоминаний и не искать поддержки у мертвых…


Вождь викингов, хёвдинг Хрольв, которого воины и близкие люди называли просто Ролло, знаменитый военачальник, непобедимый Ролло, был недоволен. Осада Парижа потеряла смысл. Воины превратились в настоящих бандитов. Конечно, нельзя не подумать о пропитании, об удовольствиях, можно прихватить пленников и кое-какие ценные вещи, — на то и война. Но куда это годится? Все в округе сокрушили и уничтожили. Того и гляди, наступит голод. Толпами бродят проходимцы с английских островов, рассчитывают поживиться за чужой счет.

Особенно возмущал Ролло брат его родного отца, Хулк. Старикашка, похоже, совсем выжил из ума. С Парижем не справился. Крестился, получил дорогие подарки и пустые посулы. А сам тайно приносит жертвы Одину и Тору. Преспокойно продолжает разбойничать. Хулк пустил по ветру грозную славу викингов. Кто захочет вести переговоры с вождем, который не верен своему слову? А замки? Нельзя добиться победы, пока у тебя в тылу остаются непокоренные крепости. Удобные укрытия, где прячутся французы. Выскочат из-за стен всадники — нескольких викингов как не бывало. Через минуту-другую живые и невредимые скроются за воротами и снова выжидают. Бауэкс — такое подлое место. Не самый близкий и, может быть, не самый опасный замок, но…

— Бауэкс! Бауэкс! — сквозь стиснутые зубы с присвистом повторяет Ролло.

Между ним и этой крепостью стоит что-то большее, чем обычная неприязнь к противнику и желание положить его на обе лопатки. Опозоренный Ботто. Вынужденное перемирие. Этот отчаянный народец, который отбивается диким, немыслимым способом. Ненормальные женщины, которым нужно во что бы то ни стало унизить воина. Они заплатят за все! Заплатят полной мерой! Париж получил подкрепление из Бауэкса? Париж готовится к обороне? Чего лучше! Значит, настало время атаковать Бауэкс. Там осталось мало защитников. Они не устоят.

— Немедленно собрать совет! — приказывает Ролло.


Был назначен день, разработан план приступа, подготовлено оружие. Ролло знал: на этот раз он должен, наконец, перевалить через окаянные стены Бауэкса…


Пола настолько растерялась, что совсем забыла об опасности. Интересно, смогут ли горожане устоять? Сейчас, когда отец уехал вместе с большей частью гарнизона, все чувствовали себя неуверенно. Она смотрела вниз и видела, как мужчины и женщины с топорами и пиками снуют в растерянности вдоль городской стены, пытаются собраться с силами, вспоминают о своих обязанностях и спешат кто куда. Сама же она никак не могла сдвинуться с места. Оттуда, где были защитники, доносились визгливые крики.

— Кто проворонил? Почему погас огонь?

— Смола остыла! Это же не моча какая-нибудь!

По другую сторону стены, на приличном от нее расстоянии стояли норманны и как бы в замешательстве смотрели на город. О чем они думали? Неужели решили отменить атаку? Может быть, помогли молитвы, и Дева Мария остановила их или удерживает до того времени, пока жители Бауэкса успеют приготовиться к обороне?

— Госпожа-а-а! Моя юная госпожа-а-а! — истошным голосом закричал кто-то за спиной у Полы. Она обернулась, увидела свою кормилицу. Старуха бежала к ней и размахивала руками, как ворона крыльями.

— Скорее! Спрячемся! Язычники! Они выстроили огромные лестницы с той стороны стены. Будут в городе с минуты на минуту. И не стой ты там на виду: стрела заденет, когда меньше всего ожидаешь!

«Прятаться?! Зачем? Рано или поздно все равно найдут. Лучше, чтобы схватили открыто, чем дожидаться, пока тебя вытащат, как паршивого, трусливого котенка», — подумала Пола.

Вдруг словно гром грянул среди ясного неба. Раздался боевой клич норманнов. Они кричали «Вперед» и еще что-то, чего она не могла разобрать. Холод пробежал по спине, подогнулись колени, в ушах зазвенели дикие вопли кормилицы. Все произошло в мгновение ока. Первые норманны перелетели через стены, рванулись к порту, открыли ворота. Стремительно ворвались все остальные, которые ждали снаружи. Пола стояла, смотрела, и ей казалось, что все это творится не здесь, не в ее родном городе, и что тело ее сейчас находится где-то в другом месте. Однако она ошибалась, тело было на том самом месте. Норманн, взобравшийся на стену, остановился и расплылся в улыбке. Через секунду он уже волочил ее вниз по лестнице. Она пыталась вырваться, ударить его, орала ему прямо в ухо. Он даже не остановился. Туника сползла с нее, вот и все, чего она сумела добиться. Воин заметил ее наготу и с ухмылкой запустил руку между голых девичьих ног.

«Ну вот, — подумала она, — теперь мне предстоит та самая участь, которой так часто пугал меня отец».

Пока она билась в его грубых руках, туника обвила голову. Так она и металась с закрытым лицом, не заметив, как они очутились возле реки. Он смаху бросил ее на землю. Голова все еще кружилась. Повсюду лежали связанные веревками защитники крепости. Еле сдерживаясь, они бормотали проклятия. Над ними громко рыдали женщины и дети. Целая гора добычи лежала справа от нее и росла на глазах. Все новые и новые воины возвращались из города с поживой. Она узнала какие-то вещи из своего родного дома. С одной стороны из кучи торчало их шикарное серебро. Сверху на ворохе одежды лежала медвежья шуба отца. А вот, дьявол его побери, какой-то высокорослый весельчак показывает всем ее самый дорогой браслет.

Наконец, она поняла, что ее бросили к ногам человека, сидящего на стуле. Не связали, не отправили в загон для женщин. Стул — первое, что она разглядела. Потом мускулистые ноги, крест на крест перевязанные ремешками. Натягивая на себя соскользнувшую тунику, Пола рискнула окинуть взглядом всего мужчину. Он сидел с обнаженным торсом и держал шлем на коленях. По его груди струился пот. Он, конечно, участвовал в штурме. Но был ли он предводителем? Во всяком случае, он, несомненно, единственный из всех норманнов не стоял, а сидел. Но вот он встал, наклонился и поднял ее. Она не сопротивлялась. Он резким движением сорвал с нее тунику, и Пола, обнаженная и босая, оказалась на самом виду у норманнов и пленных горожан. Она не стала закрываться руками и прикрывать грудь, как это сделала бы всякая девушка на ее месте. Злые языки осудили бы ее, если бы только им представилась такая возможность. Однако она не чувствовала никакого стыда или позора, скорее некую жажду, сильное нетерпеливое желание. Сейчас ее будут рассматривать! Но не сама же она выставила себя напоказ! Потихоньку она начала поглядывать на своего оценщика. Мгновенно отметила: «Возраст моего отца, жилистый и стройный. Почему я считала, что все норманны — волосатые и толстопузые?» Она была слегка разочарована. Неужели такой, по виду обычный человек может повелевать?

Они стояли друг против друга, близко, лицом к лицу. На его загорелый лоб свисали пшеничные пряди волос, глаза сверкали любопытством. Он вытянул вперед правую руку, взял девушку за подбородок и повернул ее голову сначала вправо, потом влево. Приблизился и провел руками по талии и бедрам, как будто снимал мерку. Она сжала колени и напряглась в ожидании. Но он ограничился только тем, что погладил ее по животу и остановил свой палец на самом чувствительном месте. Она пошатнулась, ей показалось, что земля уходит из-под ног. «Если он надавит, то почувствует мою внутреннюю влагу», — подумала Пола и покраснела. Кровь прилила к лицу, но она не осмелилась посмотреть вниз на свое тело и так и не узнала, покраснела ли она вся. Когда дело дошло до самого ужасного, и палец его был уже почти там, она смущенно подняла на него глаза.

— Девственница? — спросил он улыбаясь.

«Надо же! Заговорил на христианском языке. Конечно, «девственница» — самое необходимое слово для такого грабителя и хапуги, как этот!» Она хотела поддразнить: «А ты что, сам не можешь выяснить?» — но сдержалась.

— Ничего, со временем узнаю, — пробормотал он.

Она не поняла и могла только догадываться. Когда он убрал руки, она почувствовала какое-то сожаление, не отдавая себе в этом отчета, не понимая почему. Все так же улыбаясь во весь рот, он обошел ее вокруг. Отступил на несколько шагов и оглядел со стороны. Через плечо она следила за его движениями. А вдруг он прикидывает, сколько можно выручить за продажу? Ужас пронзил ее. Он прошел слева и мимоходом погладил ее пониже спины. Затем он сделал нечто такое, до чего она никогда бы не додумалась: он поднял ее правую руку и понюхал подмышку. Запах теплого юного тела ударил викингу в нос, но это, по всему было видно, ему понравилось. Она еще раз взглянула на него и успокоилась. Он не продаст ее, оставит для себя, и она поняла, что хочет этого.

Их улыбающиеся глаза встретились. Неужели он еще колеблется? Она готова была сделать все что угодно, только бы он решил взять ее. Ей хотелось убедить его, но она не знала, как с ним говорить. У нее не нашлось бы слов, чтобы выразить свои чувства. Даже если бы он понимал ее язык. Он наклонился, поднял тунику с земли и набросил на нее. Сказал что-то и повернулся к своим людям. Показывал куда-то, жестикулировал, все с удивительным юмором. Пола стояла на прежнем месте и дожидалась своей участи. Что-то должно было произойти. Но что?

Между тем, рослый мужчина с бритой головой вылез из лодки. Наверно, монах, и с ним можно поговорить. Но о чем? Монах подошел, внимательно выслушал норманна, повернулся к Поле.

— Он — самый старший, он вождь, хёвдинг, — сказал монах по-французски. — Хрольв — его настоящее имя, но народ зовет его Ролло. Он говорит, что никогда не встречал женщин красивее тебя. Он хочет знать, кто твои родители. Тебя нашли возле графского дворца. По праву победителя он может тебя освободить или продать. Может быть, ты станешь наложницей. Я точно не знаю, что он собирается сделать. Ролло просит рассказать, кто ты, и я посоветовал бы отвечать правдиво. Он все равно проверит. Если ты попробуешь схитрить, то горько пожалеешь.

Пола глубоко вздохнула и немного помолчала. Потом посмотрела на Ролло. Прямо в глаза. И сказала:

— Я Пола, дочь графа Беранже. До сегодняшнего дня мы владели всем Бауэксом. Я не привыкла обманывать и уж, во всяком случае, не совру, когда вокруг так много доказательств. — Она взглянула на связанных мужчин. Женщины в загоне, пожалуй, свидетелями не считались.

Лицо Ролло стало необыкновенно серьезным. Он почесал шрам, идущий от бороды к левому уху, и снова начал рассматривать Полу.

Задумался ненадолго. Когда снова заговорил, то не спускал с девушки глаз.

Монах перевел:

— Ролло говорит, что сначала решил взять тебя в наложницы, не спрашивая, хочешь ли ты этого или нет. Но теперь, когда он узнал, кто ты, он думает, что без твоего согласия это будет нехорошо. Самого графа Беранже он не считает нужным спрашивать. А за свое постыдное обращение, за осмотр, который он тебе устроил, он просит извинить. Сейчас он не хочет с тобой расстаться, поэтому тебя повезут за ним в Руан. В монастыре, в тишине, среди доброжелательных людей, ты сможешь спокойно обдумать его предложение. Там не только братья-монахи. В собственных домах живут набожные женщины. У них тебе будет удобно и безопасно.

Право же, норманнский полководец сватается к ней! Тут все ясно, как Божий день. Не она у него в плену, а как раз наоборот! Она воспрянула духом и отважилась спросить:

— А что будет, если Ролло не получит моего, так сказать, согласия?

— Будет новый день, будут и новые заботы. Всему свое время. Не гони коней. Сейчас он отвезет тебя в монастырь и отпустит с миром.

Она пристально посмотрела на Ролло и не смогла сдержать того дьявола, который в ней проснулся. Она выпустила его наружу, ей захотелось испробовать на прочность терпение и выносливость Ролло.

— Скажи-ка, разве фризские монашки не сойдут за девственниц? — спросила она.

Монах ничего не понял, но перевел каждое слово. Ролло весело засмеялся.

— Я чувствую, эта девочка в моем вкусе. Скажи ей, она может взять с собой в Руан кого угодно, пусть выбирает любого.

Пола посмотрела на связанных мужчин, на толпу испуганных женщин и детей, вдохнула побольше воздуха и с отчаянной удалью сказала:

— Мне не нужно времени на раздумье, Ролло! Я с удовольствием пойду за тобой. Прямо сейчас. Я не хочу, чтобы какие-то немытые монашки заботились обо мне.

Монах перевел. Ролло высоко поднял брови и окинул ее сияющим счастливым взглядом. Она продолжала:

— Но с одним условием: все пленники получат свободу.

Ролло почесал в затылке. Норманны зашептались. Несколько мужчин окружили Ролло и, потолковав, согласно закивали головами. Пола получила то, о чем просила.

— Все французы свободны. Спешите исчезнуть. Вон за той горой в южном направлении, — приказал Ролло. — Здесь останутся только викинги.

Чтобы французы не несли с собой ничего тяжелого, предупредительные норманны отобрали у них все. Когда какие-то обалдевшие горожане из вороха награбленного стали вытаскивать свои вещи, Ролло рассвирепел.

— Ублюдки! Если я еще не утопил вас в вашем собственном дерьме, благодарите Полу. Вы должны, не переставая, молиться за меня. Я сохранил вам жизнь. Кое-кто об этом забыл? Могу напомнить! Вы заплатите за все, что ваши гнусные женщины устроили моим воинам. За все теплые встречи.

Он вдруг показал пальцем на женщину и на связанного мужчину, который лежал рядом с ней. Их схватили и куда-то потащили. Они вернулись измазанными от головы до пят и с криками побежали к реке.

В замке и во всех других домах Бауэкса в подвалах имелись трубы. По ним вниз, в центральный глубокий цилиндрический колодец, — в дренажный отстойник, — стекали нечистоты. Во время весеннего половодья воду направляли под замок, и она смывала все отходы. В этом году половодья не было, колодец наполнился до самого верха. В нем и выкупали тех двоих. Увидев их, остальные рванули прочь, не оглядываясь. Если бы кто-то, обернувшись, посмотрел назад, то увидел бы за своей спиной до основания разрушенный родной город…


Час пробил. Ролло и Пола встретились. Вначале она испуганно думала: «Дева Мария! Что происходит? Как же так вышло? Что скажут отец, брат, родственники? Они предпочли бы увидеть меня больной, искалеченной, мертвой, только не наложницей, да еще добровольной наложницей, главного врага. К тому же, он раза в два или в три старше меня». Однако все произошло очень просто. Полыхнула молния, он с первого взгляда полюбил ее, она — его. «Я не виновата, решила Пола. — Зачем меня оставили одну в замке? Прощай, Бауэкс!..»

Всю дорогу она отважно пыталась выспросить у монаха-переводчика как можно больше. Он родился в Юмиэгесе. Звали его Дионисием, так же, как покровителя Франции. Ей казалось, что в его глазах она должна выглядеть страшной грешницей, по крайней мере. Но он не был ни фарисеем, ни книжником, немало пережил и многое понимал. Он владел датским, и его захватили в плен норманны. Его повелитель воевал в Англии и вскоре стал могучим властителем восточного побережья. Ему неплохо жилось при датско-английском дворе, но его подарили королю Гудтруму, который после крещения стал называть себя Этельстаном. Неграмотный король поручал Дионисию составлять и переписывать бумаги и документы. Жена и дети Дионисия оставались во Франции; пока он служил английскому королю, он не получал от них никаких известий. Но вот в Англию приплыл Ролло. Вначале между ним и королем не было ни любви, ни дружбы. Но когда Ролло с огромными богатствами вернулся из своих набегов, он сразу стал великим человеком и желанным союзником Этельстана в его борьбе за главный английский трон. Ролло занял почетное место при дворе, и король захотел сделать его своим советником и ярлом, имеющем право голоса в решении всех важных дел. «Спасибо, нет», — отвечал Ролло. Он предчувствовал, что найдет свое счастье во Франции.

— Он крестился? — спросила Пола.

— Нет, только собирается. Не перебивай. Я продолжаю. Ты хочешь знать, почему я понравился Ролло. Скорее всего потому, что я говорю не только по-французски, но и по-датски. Кроме того, я подробно рассказал ему про богатые поместья на берегах Сены. Ролло сумел уговорить короля, выкупил меня и взял с собой во Францию. Ролло — по-своему хороший человек, и да пребудет Святой Дионисий с ним во всех его делах. И с тобой тоже. Я думаю, ты послана ему во спасение.

Пола вся засветилась от удовольствия.

— Ты не презираешь меня?

Дионисий отрицательно покачал головой. Она осмелела.

— Если этот крещеный английский король — друг Ролло, то почему он не уговорил его принять святое крещение?

Дионисий пожал плечами.

— Спроси сама, — предложил он, вытащил лук и начал жевать. — Ролло — удивительный, выдающийся человек. Он не любит говорить о религии. «Дело времени», — отвечает он, когда я завожу об этом разговор. Он, по-моему, надеется взять благословение у какого-нибудь высокого властителя. Может быть, у французского короля. Или даже заполучить самого короля в восприемники. Ролло — никакой не язычник, и уж, во всяком случае, не враг христианской церкви. Из Фландрии он привез в Юмиэгес мощи Святого Хамельтрудиса и возложил их на алтарь Святого Вааста. Он слышит голоса, видит вещие сны. Он сам расскажет тебе, если захочет.

Язычник и в то же время нет? Трудно разобраться. Все непонятно. Она куда-то плывет на чужом корабле, чтобы стать наложницей… «Юмиэгес», — вспомнила она.

— Дени, ты нашел своих? Ты что-нибудь узнал?

— И да, и нет, — неохотно пробурчал он и отошел подальше.

За поворотом реки к ним присоединился еще один корабль. Он вез те огромные лестницы, по которым норманны поднялись на стены Бауэкса. Пола никогда не бывала так далеко от дома. Плыли на запад, вниз по Сене. Все вокруг казалось необыкновенно красивым. Цветущие пойменные луга переливались всеми оттенками ярких весенних красок. За желтыми, сожженными солнцем песчаными холмами виднелись темно-зеленые, поросшие лесом, горы. Пола поднялась, прошла на корму. Вдруг раздался веселый, заливистый свист. Она обернулась и увидела Ролло. Засунув пальцы в рот, он еще раз призывно свистнул. Потом помахал рукой, знаками позвал ее к себе, помог подняться по крутой корабельной лестнице и усадил к себе на колени. Она обняла его за шею. Миновав Париж, река начала набирать силу и скорость. Она извивалась, словно змея, круто петляла, лихо разворачивалась. Пола поняла, почему на всех водных путях норманны одерживают верх. Она умела ценить искусство кораблевождения и не могла не восхищаться высоким мастерством северных мореходов. Они не даром называли свои корабли «морскими конями». Пола видела, как корабль Ролло, словно хорошо объезженный молодой жеребец, быстро, легко и точно выполнял все команды хозяина. Однако, когда течение стало особенно стремительным, ей показалось, что корабль не сможет вписаться в поворот и врежется в высокий берег. Она прижалась к Ролло и закрыла глаза. Он рассмеялся.

— Не бойся. Смотри, показался монастырь. Сен Ванвий. Старинный монастырь.

«Да уж, — подумала она, — от монастыря осталось не слишком много. Норманны постарались». И она с болью в сердце вспомнила пылающий Бауэкс. Она надеялась когда-нибудь высказать Ролло все свое негодование. Но теперь смогла только показать рукой на развалины и с осуждением покачать головой. Он понял, громко, раскатисто расхохотался.

— Да ладно, — заорал он, — я снова все построю.

Сильные руки ласково обхватили ее грудь. Она вся задрожала. Но он снова стал показывать на берег, увлекся и выпустил ее.

— Юмиэгес. Прямо перед нами. Монастырь. Он был освящен самим святым Петром. Здесь жил Дионисий. А это Сен Па. Там я впервые вступил на французскую землю.

Ролло замолчал, задумался. Она успокоилась и с удивлением почувствовала, как не хватает ей его страстных рук…

Руан! Некогда великий, прекрасный город. Сейчас Пола видела только одни развалины. Однако крепостные стены надстроены, большой отрезок стены возведен заново. Подготовлена стоянка для кораблей. Они хорошо оборудованы, в любую минуту готовы отправиться в бой или в далекое плавание. Бухта защищена. Над входом в нее сооружено что-то вроде арки. Чтобы войти в порт, понадобилось убрать мачту. Норманны превратили Руан в надежное убежище, где всегда можно укрыться от опасности. А если, не выдержав натиска королевских войск, придется покинуть французскую землю, то в Руане все заранее подготовлено к отплытию.

На берег выбежало множество женщин и детей. Кто они? Пленники, как сама Пола? Нет, они радостно приветствовали Ролло и разговаривали между собой на его языке. Пола поняла: многие норманны взяли с собой семьи. Они поселились в полуразрушенных домах, над которыми для защиты от дождя и солнца натянуты старые полотнища от парусов, или в грубых рубленых деревянных постройках на берегу. Или просто в палатках. На веревке висело выстиранное белье, кое-где горели костры. Неужели норманны так кошмарно живут? И при этом сожгли, уничтожили замечательный город Бауэкс?

Пола подумала, что сейчас все они вслед за Ролло спустятся с корабля на берег и ей придется жить здесь. Но Ролло тут же, едва успели они причалить, вернулся, корабль отдал швартовые и отправился дальше. Она искала Ролло, но он на нее не смотрел, стоял на передней палубе и о чем-то с увлечением говорил с воинами. Что, кроме страха, могла она испытывать, оказавшись во власти этого человека? Иноземец. Враг. Что же такое таится в его близости, что сводит ее с ума? Какой дьявол ослепил ее, швырнул песок в глаза? Или все гораздо проще: пришлось выбирать между Ролло и судьбой рабыни, которую продают и покупают? Корабль, между тем, снова подошел к берегу. Бабюр, так называлось это место. На левом берегу. На левом? Странно. Французы назвали бы этот берег правым, они смотрят на реку сверху вниз, по течению, от истока к морю. Норманны — наоборот. Ей многое предстояло узнать.


Военный лагерь норманнов или так называемый норманнский город поразил Полу своим загадочным и таинственным видом. Город был окружен земляным валом с четырьмя воротами. В точном соответствии с компасом ворота выходили на четыре стороны света. От северных ворот к южным и от западных к восточным шли две прямые, мощеные бревнами улицы, которые, пересекаясь, делили город на четыре равные части. В центре за вторым, более высоким, валом находилось странное круглое здание. А в каждой из четырех частей города стояли четыре одинаковые постройки, низкие и длинные, снаружи удивительно похожие на корабли. Словно причалив друг к другу, они со всех четырех сторон закрывали квадратные внутренние дворы.

Одна четвертая часть города принадлежала Ролло. Он за руку, как малого ребенка, подвел Полу к дверям своего дома и с гордостью распахнул их. Сначала это необычное, без окон, узкое и длинное строение показалось ей сараем или складом. Когда глаза постепенно привыкли к темноте, Пола разглядела столы, высокие деревянные кресла и лавки вдоль стен. Посередине протянулся очаг, над ним — навес, который заканчивался дымоходом и был украшен фигурным фризом. На нем висели какие-то сосуды, миски, чашки, курительные трубки, рога в дорогой оправе. Стены до самого потолка были обиты коврами, шпалерами и накидками с необыкновенным и красивым узором. Повсюду в великом множестве лежало всякое оружие. Пола выглядела такой удивленной и испуганной, что тотчас же позвали Дионисия.

— Зал принадлежит хёвдингу. Здесь по вечерам со своими гостями пируют викинги. Женщины тоже присутствуют иногда. Последние слова Дионисий произнес как-то неуверенно.

Видимо, Ролло решил незамедлительно показать своей пленнице самое святое. Он прошел в левый угол, подошел к сооружению, похожему на шкаф, и раздвинул занавески. Пола увидела кровать под балдахином. Ясно. Там ей придется лежать рядом с ним. Или нет? Они вышли из зала, повернули за угол. Маленький деревянный домик словно ласточкино гнездо прилепился к длинной стене. Ко входу вела высокая крутая лестница. Ролло легко взбежал вверх и поманил ее. Путаясь в своих длинных юбках, Пола поднялась и заглянула внутрь. На французском языке это могло бы называться салоном или будуаром. Там же стояла небольшая шкафообразная кровать.

— Все это принадлежит тебе. — Ролло легко объяснялся на языке жестов, и Пола сразу все поняла.

Однако Дионисий неторопливо начал переводить:

— Здесь ты будешь жить, пока Ролло не построит для тебя новый большой дом. Ты получишь в свое распоряжение француженку Арлет, которая поможет тебе удобно устроиться. Занимайся чем хочешь до вечерней трапезы. А когда это будет — ты услышишь сама. Начнут колотить по той медной посудине, что висит над очагом. Тогда приходи немедленно. Тех, кто опаздывает и приходит после того, как Ролло выпьет свой первый рог, выгоняют…

Они ушли. Пола огляделась. Как в сказке. Все что пожелаешь. Готовая исполнить ее приказания Арлет, вещи, которые она захотела взять с собой из Бауэкса, и еще многое такое, о чем она даже не смела мечтать. Она и предположить не могла, что так много можно привезти на корабле! Ролло подумал обо всем. Дева Мария! Как же она сможет разложить и разместить хотя бы самое необходимое? Арлет начала ловко помогать ей. Вдруг Пола поняла, что кроме Арлет и Дионисия она больше ни с кем не сможет поговорить по-французски. Она села и разрыдалась. Как только она успокоилась, Арлет повела ее в кладовку. Такого она не видела ни разу в жизни! Вдоль стен, на полу, свешиваясь с потолка, — везде сокровища. Сундуки ломились от золота и серебра. Браслеты, кольца, цепи, чаши, распятия. Расшитые золотом, украшенные драгоценными камнями одежды, ткани всевозможных сортов, шелковые мантильи и бобровые шкуры. «Скоро здесь окажется медвежья шуба моего отца, не иначе, — подумала Пола. — И это все награблено, привезено сюда из замков, соборов и монастырей!» Она взяла в руки драгоценную вышивку. «Кому принадлежала эта прекрасная вещь? Как беззащитно и непрочно все в этом мире!» Потом она спросила, почему нигде нет ни запоров, ни замков.

— В лагере невозможно украсть, — отвечала Арлет, — вора сейчас же повесят. Если кто-то посторонний что-то унесет, далеко ему не уйти, он обязательно вернется, чтобы занять свое место на виселице. Рядом с нами живет машк Ботто, чуть поодаль — другие ярлы, многие со своими семьями, и никто никогда не запирает дверей…

Глава II

Пола с большим интересом наблюдала за праздничным пиром. Оказывается, норманны — страстные любители вина и пива. Подавали и хмельной мед. Женщины пили не меньше мужчин. Рога с напитками опустошались с превеликой поспешностью. Если кому-то не удавалось выпить в один прием, его поднимали на смех. Пили то за одного воина, то за другого и Полу заставляли выпивать все до дна. Ей наливали красное вино. Казалось, застолью не будет конца. А как же они ели, эти язычники! Впивались в огромные куски мяса, рукава окунали в блюдо, кости швыряли под стол. Съедали по целой птице, а половинка считалась маленьким кусочком. На закуску принесли сушеную рыбу. Пола попробовала какое-то мясо, на вкус необыкновенно странное. Повернувшись к Дионисию, она нарисовала в воздухе знак вопроса. Он понял и крикнул в ответ:

— Медведь! От медвежьего мяса они надеются стать сильнее!

Есть больше не хотелось. Всюду толпились люди, на стенах горели факелы, в очаге полыхал огонь. Сильно, дурманяще пахло какое-то растение. Было невероятно душно и жарко. Глаза слезились от пара и дыма. Голова шла кругом. Временами Пола переставала понимать, где она и почему попала сюда. К ней подходили, пили за ее здоровье. Она не запоминала имен, не могла взять в толк, о чем с ней говорят. Она думала только об одном: скоро ей придется выполнить обязанности наложницы. Ролло нравился ей, и в то же время она страшилась того неведомого, что предстояло пережить. Вконец измученная, она почти заснула, но быстро очнулась. Ролло стоял возле нее. «Начинается», — подумала она с замиранием сердца. Но он громко сказал:

— Девочка устала. Ей надо прийти в себя и отдохнуть. Брат Дионисий проводит ее. Она желает всем вам спокойной ночи.

Все стали прощаться с ней, Ролло поцеловал ее в щеку. Повинуясь сильному, неосознанному душевному порыву, она неожиданно для самой себя низко поклонилась ему. Она, дочь графа, привыкшая видеть перед собой склоненные головы слуг.

Когда они вышли из многолюдного зала, она расправила плечи, полной грудью вдохнула вечернюю прохладу и свежесть. Столько всего случилось! Вся ее прежняя жизнь теперь казалась ей пустой и скучной по сравнению с одним, таким длинным и трудным сегодняшним днем. Рядом шел Дионисий. Во время пира ей больше всего хотелось побыть одной, а сейчас она не спешила отпустить его. Ей надо было многое обсудить. Спросить, понимает ли он, как хорошо поступил Ролло, когда отправил ее отдыхать.

— Извини, я тебя задерживаю. Ты недоволен, что ушел оттуда.

— Нет, — ответил Дионисий. — Чем дольше меня там нет, тем лучше. Я уже не монах, конечно, но по пятницам мне все равно нравится поститься. По старой привычке.

— Разве сегодня пятница? — Она остановилась. — Я и забыла. Поэтому ты так мало ел. Сразу видно, ты вовсе не норманн.

Он засмеялся смущенно.

— Мне нечем похвалиться. Я и напиваться не умею, и по пятницам ем мало. Да и вообще…

Он не продолжал, и Пола заговорила о другом и призналась, что не понимает, почему Ролло послал с ней Дионисия, а не разбудил Арлет. Дионисий отвернулся от нее и не сразу ответил.

— Ты все равно узнаешь. Дело в том, что я искалечен. Ролло сделал меня таким. Однажды в Англии мы взяли город. Я здорово напился и изнасиловал девицу. Оказалось, что она принадлежала одному из норманнов, и в наказание меня оскопили.

— И после этого ты остаешься у него на службе?

— Почему бы и нет? Мой хозяин не сделал ничего особенного, так принято. А теперь — спокойной ночи. Не бойся, никто не придет и не потревожит тебя. На свете нет ничего более безопасного, чем лагерь предводителя викингов.

Он проводил ее до лестницы и стоял до тех пор, пока она не закрыла за собой дверь.

Прошло немало времени, прежде чем она заснула. У нее перед глазами все время вставали страшные картины. Она вспоминала, как наказывали тех, кто нарушал законы норманнов…

Когда Арлет разбудила Полу, субботний день был в разгаре.

— Ролло велел, чтобы тебе дали поспать как следует, — объяснила она. — Он передает тебе привет и будет ждать тебя через час в доме для купания.

— Где, где? — переспросила Пола. — В доме для купания?

— Да. Ты, наверное, не знаешь, что это такое. Каждую субботу они разводят огонь в купальном доме и сильно топят, пока не станет жарко, как в аду. Потом туда заходят голые мужчины и женщины и долго сидят, обливаясь потом. Когда они чувствуют, что достаточно прогрелись, то выходят и бросаются в воду, ныряют, плавают и снова в жар, потом снова в воду, и так до тех пор, пока не станут по-настоящему чистыми, как они говорят.

— А ты сама там хоть раз была?

— Нет. Господь Бог уберег меня от этого, — замахала руками Арлет. — Я знаю, что омовение предусмотрено для женщин один раз в месяц. А совместные купания Господь категорически запрещает.

Пола расхохоталась и чуть не подавилась завтраком.

— Да, интересно. Но как же тогда Богу пришла мысль, что люди должны жить парами?

Арлет потупилась и стала энергично убирать посуду.

— Мой отец купался только два раза в год. На Пасху и на Рождество. А норманны ходят в свой купальный дом каждую Божью субботу. Раз они так сильно это любят, значит, в этом есть какой-то грех, — заключила Арлет.

— В таком случае я предпочитаю норманнов и их грехи, — весело воскликнула Пола и выскочила из-за стола.

Вопрос теперь заключался в том, что же ей на себя надеть, если все придется снимать. Тунику, может быть? Как вчера. Чего-чего, а нарядов у нее хватало. Пола решила, что посмотрит, как поведут себя в купальне другие женщины. Надо будет — разденется, не велика беда. Ведь ей пришлось оказаться голой не только перед язычниками, но и перед христианами. Ничего не случится, если ее увидят нагой.

Поход в баню стал незабываемым впечатлением. И Пола пожалела, что у нее на родине даже не подозревают о тех удовольствиях, которые дает банное купание. И надо же было оказаться здесь, среди язычников, чтобы этому научиться. Она и представить себе не могла того, что увидела. Перед дверью купальни стояла банщица и выдавала веники. Ролло показал, как надо веником хлестать свое тело. Она захотела попробовать на нем. Он с удовольствием подчинился. Пола хлестала его вовсю, и ей все больше нравилось это занятие, а он знаками показывал, что надо хлестать еще сильнее. Она лупила его по спине и думала, что вот сейчас он ответит за все свои грехи. «Вот тебе за Бауэкс, за все остальное, вот тебе», — мысленно приговаривала Пола. Рядом сидел машк Ботто и забавлялся, глядя на них. В разговоре он смешивал два языка: французский и датский, но Пола все понимала, а остальное ей переводила жена Ботто — француженка, которую звали Адель.

— Давай-ка, отделай его как следует, — смеялся Ботто. — Чем чище он будет, тем приятнее тебе будет с ним в постели. Англичанки просто гонялись за нами из-за того, что мы ходим в баню. После бани можно любую выбирать, и каждая пойдет с удовольствием.

Адель строго посмотрела на него большими темными глазами и не стала переводить его слова.

После того, как они хорошенько прогрелись, надо было нырять в реку. Пола стояла в замешательстве у воды и не решалась прыгнуть, но тут Ролло схватил ее за руку и потащил за собой.

— В реке вода не очень-то, иди сюда.

За баней оказался бассейн, выбитый в скале у подножья горы. Вода стекала в него с самой вершины и была чистейшей. Ролло тут же шлепнулся в воду, она прыгнула за ним. И дико завизжав, испытала настоящий шок — вода была ледяной. К тому же, она не умела плавать. Ролло сначала не обращал на нее внимания, но увидев, что она пошла ко дну, сообразил и нырнул за ней, вытащил, начал трясти и растирать.

— Ты что, тонуть собралась? Ненормальная девчонка! — кричал он. — Завтра же начнешь учиться плавать. Что это за французские графы, которые не учат детей плавать?!

Ролло поставил ее на ноги, она похлопала его по груди, как бы говоря: теперь у нее есть защитник, теперь-то она не утонет. Поле было стыдно за свою неумелость и хотелось отблагодарить Ролло, но она не знала как. В конце концов, она сложила руки, присела на одно колено, склонила голову, затем резко поднялась и поцеловала его прямо в губы. Он все понял и тут же так крепко обнял ее, как никто никогда не обнимал.

После всех этих приключений Пола вернулась к себе и легла на кровать. Баня и купание отняли столько сил, что хотелось отдохнуть. Она почти заснула, когда открылась дверь и вошел Ролло. Он держал в руках корзину с вином и закусками.

— Я принес хлеб и сыр. Бери, если хочешь.

Она попробовала из вежливости, чтобы его не обидеть. Он поднял бокал, выпил сам и дал ей. Затем он опустился на колени возле постели.

Она почувствовала, что пора. Откинув покрывало, лежала перед ним нагая, покорная. Взяв его руку, прижала к груди и сказала:

— Вот, получай девственницу…

Ролло заснул в постели рядом с ней. Пола тоже задремала, довольная и счастливая. Этот варвар и язычник оказался таким замечательным! И хотя опыта у нее не было, она много слышала от своей кормилицы и от других взрослых женщин о зверских повадках мужчин. Но вождь викингов обошелся с ней так бережно, будто с нежным птенцом. Он был так ласков и так умен, что возбудил в ней ответную страсть. Он дал ей почувствовать свою силу и в то же время показал, что она должна руководить им. Он чутко откликался на каждое ее желание. Ее все больше захватывала их близость. Захотелось испытать на себе мужскую звериную силу. Она застыла в его объятиях и открыла глаза. Они встретились взглядами. «Как жалко, что мы не говорим на одном языке», — промелькнуло в ее голове. Но Ролло не нужны были слова. Он все прочел по ее вопрошающему взгляду. Он почувствовал ее желание. Глаза его возбужденно загорелись, и, прищелкнув языком, он подмигнул ей понимающе. Она обняла его за шею, притянула к себе. И испытала все, что хотела испытать. Теперь он спал, положив правую руку ей на грудь. Она разглядывала своего спящего мужа. И этим человеком ее пугали?! Он обладал силой, он был первым среди всех этих мужчин, которые вчера вечером праздновали свою победу. Она вспомнила вчерашний вечер, как все слушали, когда Ролло встал и начал говорить. Она видела, как на лицах появился энтузиазм, воодушевление и с каким восторгом они смотрели на Ролло. Он вскочил на стол, и пиво брызнуло из его рога во все стороны. Все последовали его примеру, стали чокаться, поднялся звон, шум. В какой-то момент от этого дикого веселья ей стало страшно. Здесь, на этом празднике, она чужая, дочь врага. Вот возьмут ее сейчас и принесут в жертву своему богу в благодарность за победу над Бауэксом. Она знала, что норманны иногда убивают своих пленников.

И вдруг Ролло спрыгнул на пол, схватил ее и поднял высоко над головой. «Дева Мария, сейчас меня убьют», — ужаснулась Пола. Ролло два раза обежал вокруг стола, держа ее на вытянутых руках. Все хлопали в ладоши и орали:

— Пола! Пола!

Ее опасения были напрасны. Норманны кричали, одобряя выбор своего повелителя.

И этот грозный вождь, который ни минуты не мог посидеть спокойно, сейчас лежал и спал рядом с нею, как маленький ребенок. Кто из ее близких сможет поверить и понять ее? Она и сама до сих пор не понимала, как это все случилось. Чудо какое-то. Больше, чем чудо!

Когда на следующий день, в воскресенье, Пола проснулась, оказалось, что Ролло и его воины уже уехали. Арлет не знала куда и, как всегда, развела руками.

— Думаю, что разбойничают. Они берут и телят, и свиней, и пшеницу, и вино, — все берут. Запасы они уже съели, нужно ведь чем-то питаться.

— Разве сами они ничего не выращивают? — поинтересовалась Пола.

— Они охотятся в диких лесах, а еще ловят рыбу, когда не воюют. Но выращивать? Вряд ли.

Гораздо обстоятельнее на ее вопросы отвечал Дионисий. Ролло оставил его дома. Хотя сам Дионисий с большим удовольствием поехал бы с норманнами, чем остался бы при ней в качестве переводчика и учителя. Он рассказал, что норманны прихватили с собой своих женщин и детей, многие заняли те дворы и дома, из которых удрали французы. И когда жизнь их спокойна, они растят и пшеницу, и рожь. Но все, что норманны пытаются посеять, их враги, французы, бродящие по лесам, частенько поджигают. Поэтому проще в лесу. Там можно выловить не только диких, но и забредших туда домашних животных, были бы только лук и стрелы. Норманны не так сильны, чтобы жить разрозненно между своими военными лагерями, поэтому и сбиваются все в одно место.

Хотя беседы с Дионисием были ей по душе, тревога не покидала Полу. Она непрестанно обдумывала свое положение. Ее угнетала невозможность поговорить с Ролло на его языке и задать ему несколько вопросов. А так хотелось узнать, жила ли в этом доме до нее другая женщина и что с ней стало? Она и представить не могла, чтобы такой мужчина, как Ролло, жил до ее появления в одиночестве. Хотя и была она дочерью графа из Бауэкса и воспитывалась в строгости, но уже многое начинала понимать. Осторожная попытка выведать что-нибудь у Арлет ничего не дала — та отвечала неопределенно и делала вид, будто забыла французский язык. Ее уклончивые ответы разозлили Полу.

— Не делай из меня дуру, — взорвалась она. — Я не глупее, чем ты. Я тебя прямо спрашиваю: кто был наложницей до меня?

Арлет развела руками:

— Не знаю. Он здесь не так уж давно.

Вскоре Пола узнала, что Арлет была одной из тех первых женщин, которых норманны сделали своими прислужницами. И вполне возможно, что именно Арлет оказывала своему господину особые услуги. Ничего определенного не сообщил Поле и Дионисий, хотя и поговорил с ней на эту тему вполне охотно. Он рассказал, что многие воины из отрядов Ролло были женаты, но не венчаны. Его ближайший друг и доверенное лицо, машк Ботто, крещен не был, как и Ролло, но его женой стала француженка-христианка. Правда, церковь не признавала сожительство христиан с язычниками.

— Как же они могут считать себя женатыми? — не поняла Пола.

Дионисий объяснил, что существует женитьба на датский манер, и ничем она не хуже христианского брака. Ведь не упрекали же Адама и Еву за их сожительство. У них были дети, которые дали жизнь многим поколениям христиан. Да если вспомнить, многие известные мужи имели наложниц, как, например, царь Соломон. Со временем церковь начала признавать подобные сожительства. Вот и святой Павел говорил…

Дионисий увлекся своими рассуждениями, так и не ответил на ее вопрос: женат Ролло или нет? Может, у него в Дании есть жена? Или в Англии? А, может, и там, и там? И почему его жены, если они были у него, не приехали с ним во Францию? Конечно, Полу волновали не столько эти воображаемые женщины, сколько ее собственная судьба. Как она будет жить дальше? Заберут ее из этого дома или нет? Разговаривая с нею, Дионисий, как обычно, жевал свой дурацкий лук; он его сосал, смакуя, и Полу это раздражало. В конце концов, ей удалось повернуть разговор в нужное русло, и Дионисий уверил ее, что Ролло никогда ни с кем не был связан. Конечно, женщин он имел, не без этого. Может, и дети от него у кого-то рождались, кто знает? Но Ролло никогда не говорил о наследнике. Это-то он, Дионисий, знал точно. Так что Пола может быть уверена: всю свою мужскую жизнь Ролло был птицей, парящей в свободном полете. И только здесь, во Франции, вблизи Руана, в этом лагере, он впервые стал называть домом место, где жил. Пола не знала, что и думать. Она была сбита с толку и растеряна. Дионисий принялся ее успокаивать:

— Ты зря расстраиваешься, ведь брак по-датски чем хорош? Его можно расторгнуть в любой момент. Это церковный брак не разорвать, только смерть мужа или папа римский могут освободить жену. А наш машк Ботто может в любой момент выйти на площадь и объявить, что отказывается от своей Адели. И она может сделать то же самое. Правда, женщины редко отказываются от мужчин.

— Ну какая же тогда разница между наложницей и женой на датский манер? — рассердилась Пола и стукнула кулаком по столу.

— Разница есть, и не малая, — живо возразил Дионисий. — Когда мужчина и женщина женятся, они заключают некий договор. Насчет имущества, ну и так далее. Если мужчина разводится с женой, он обязан обеспечить ей приличное существование и удостовериться, что она живет безбедно. И обычно у норманнов никаких проблем не возникает. А вот у христиан все гораздо хуже. Христианские мужья могут выгнать жену и заменить ее на другую — более красивую и молодую. Случается, брошенная жена умирает в полной нищете и не получает от церкви никакой поддержки. Единственно, что она может — так это купить у папы римского за большие деньги разрешение снова выйти замуж.

Во всем этом было много непонятного. Самая главная трудность заключалась в том, что Ролло не говорил по-французски и вовсе не собирался учиться. Пола решила, что ей необходимо как можно скорее овладеть датским. И в скором времени она получила у Ролло разрешение заниматься с Дионисием, когда он будет свободен. Она умела читать и писать, но для изучения датского языка ей нужны были книги, а она не могла найти ничего, что было бы написано по-датски. Ролло никогда не видел книг на датском. Видимо, в Дании писали на латыни.

— Раз существуют книги на французском, — размышляла Пола, — значит, должны быть и на датском.

— Я — датчанин, родом из Халланда, моя земля на самом южном краю большого северного полуострова. Между Халландом и Данией столько же воды, сколько между Францией и Англией. Можно считать, я говорю на одном языке с датчанами и шведами, лишь в произношении разница, — заметил Ролло.

Пола уже выяснила, что Ролло употреблял книги или для растопки очага, или для украшения стен в доме. Ей пришло в голову попросить его привезти для нее книги из какого-нибудь монастыря. Но Ролло заверил, что монастыри и церкви он не грабит. И все же, несмотря ни на что, Пола быстро продвигалась в изучении языка. Она заставила Дионисия заниматься с ней, быстро запоминала слова и фразы, она вцепилась в датский язык со страстью, видя в нем самое надежное средство сближения с Ролло…

Почти целый месяц предводитель викингов отсутствовал. На этот раз Ролло отправился в Англию на помощь к старому другу королю Этельстану. Пола с нетерпением ждала его возвращения. Ее датский успешно продвигался, и ей не терпелось попытаться поговорить с Ролло. И когда он, наконец, вернулся, Пола убедилась, что ее упорство привело к желаемым результатам. Она могла говорить с Ролло на его языке! Появилось у нее и другое основание для гордости и уверенности в себе — она была беременна. Как только Ролло услышал об этом, он обнял ее с такой силой, что трудно было не закричать. В порыве радости он обнимал и тискал ее без конца.

— Все, беру тебя в жены, — объявил он, как только отдышался после первых восторгов. — Ты себя хорошо показала, ты мне подходишь. Но я должен еще поговорить с ярлами.

— Какое им дело до нас? — удивилась Пола.

— По самым важным вопросам мы всегда советуемся. Мы все равны, но я первый по званию, и им всем приходится равняться на меня. Не беспокойся, если они вдруг заупрямятся, я смогу их заставить признать мое решение.

Но Полу тревожило другое.

— Где мы найдем кюре, который согласится нас обвенчать? — спросила она. — Ты же не крещеный.

— Обойдемся без кюре, — ответил Ролло.

— Что-о-о? Тогда наш брак не будет признан ни церковью, ни французами-христианами.

— Мои родители были счастливы без всякого кюре, их родители тоже. Поэтому и мне ни к чему. Ты же не заметишь никакой разницы.

Не стоило продолжать спор. Ведь она его пленница и вполне могла разделить участь Арлет, если бы он так решил. Ролло, однако, не был обычным язычником. Дионисий рассказал: он подарил ценные реликвии собору Святого Вааста, заново отстроил монастырь в Юмиэгесе. Не так уж много, но, по крайней мере, он хочет принести что-то в долину Сены. Он не разбойник. Его люди не разрушают, они отстраивают. Иногда Ролло делился с ней своими мечтами. Несколько туманно он говорил, что видит себя заботливым хозяином французских земель и христианином. Вспомнив об этом, Пола не выдержала и спросила, почему бы ему не принять крещение сейчас, накануне их свадьбы. Он мог бы получить признание христиан и легче добиться того мира, о котором мечтает.

— Не забывай, — нехотя ответил он, — вполне может случиться, что я буду изгнан отсюда вместе со всеми своими людьми. Если я вернусь к себе в Халланд человеком другой веры, нашим богам это не понравиться, и я окажусь между двумя стульями.

Она все-таки решила выяснить все до конца.

— Если у нас будут дети, я захочу их крестить. Ты не будешь возражать?

Он всплеснул руками.

— Крести сколько угодно. Останутся ли они здесь, во Франции, или окажутся за морем, они от этого не пострадают.

Пола собиралась рассказать ему о христианском крещении, но подумала о том, что он может увести ее на свою родину. Там, конечно, холодно, негостеприимно и, наверно, придется стать язычницей. Она опечалилась и приуныла.

— Хорошо, что у нас будет ребенок, — неожиданно сказал Ролло. — После того, как старый Хулк, брат отца, погиб под Актанией, у меня не осталось родственников. Но когда у тебя есть собственная семья и твой род продолжат дети — это здорово…

Ролло сдержал слово — он женился на ней. Созвал своих ярлов и получил их одобрение. Благословение ему давали торжественно, с разными почестями. При многих свидетелях Ролло дал клятву верности своей жене. Она поняла меньше половины из того, что говорили ярлы. Они кланялись ей и улыбались. В качестве свадебного подарка она получила Бауэкс. Это означало, что ей будет принадлежать весь доход от графства, даже если она останется без Ролло.

Вслед за торжественной церемонией началось праздничное застолье. На этот раз Пола сидела рядом с Ролло на таком же, как и он, высоком стуле. Все относились к ней с подчеркнутым уважением. Ролло повесил ей на шею тяжелое золотое ожерелье, на грудь приколол красивую брошь и объяснил, что все это привезено от императрицы из Византии. Каким образом драгоценности оказались в его руках, Пола уточнять не стала. Начали пить за Фрейра и Фрейю — богов викингов. Пола попросила всех выпить за Пресвятую Деву Марию. На столе перед ней поставили маленькую деревянную статуэтку, изображающую обнаженного Фрейра с остроконечным шлемом на голове и с огромным, выдающимся вперед фаллосом. И Пола по обычаю должна была намазать его жиром. Все это ее очень забавляло, она захотела пошутить и шепнула Ролло на ухо:

— Уж лучше бы я все это проделала с тобой.

Но Ролло юмора не понял и, нахмурившись, заметил:

— Я не смеюсь над твоими богами, и ты над моими не смейся.

Маленький старичок, которого Пола раньше никогда не видела, взял у нее статуэтку и передал другим женщинам. Затем подошел к стенному шкафу и извлек оттуда еще несколько фигурок. Ролло объяснил:

— Наши боги должны находится в капище, открытом для всех. Но здесь, в чужих краях я не хочу выставлять их напоказ и позволять всем любопытным судачить о них, поэтому они спрятаны в шкафу. Боги на меня уже обижаются. Поэтому сегодня я показываю их всем.

Пола увидела, как он серьезен, и ей стало стыдно.

— Прости меня. Но ты никогда не говорил о своих богах, ничего не объяснял.

Ролло показал ей на старичка.

— Это наш жрец и колдун Годен. Он молится за нас, следит за обрядами, помнит все старые предания и хранит свитки со священными письменами. Он недоволен мной. Все время упрекает, особенно теперь, когда я взял в жены христианку. Он говорит, что ослабела вера, среди моих людей разброд и шатание и что это плохо кончится.

— А ты веришь Годену?

Ролло как-то замялся и стал объяснять, будто извиняясь:

— Мне кажется, наши боги, в отличие от ваших, не так уж прислушиваются к нашим мольбам и жертвоприношениям. По-моему, им хочется, чтобы мы пореже их беспокоили.

— У христиан только один Бог, — заметила Пола.

— Не скажи. Давай посчитаем: Бог — Отец, Бог — Сын, Бог — Святой Дух, — Ролло начал загибать пальцы, — еще Мария и Петр…

— Перестань, перестань, — перебила его Пола. — Мария и Петр — вовсе не Боги, они святые. А Святой Дух един с Отцом и Сыном. Это единое, Божественное.

— Я слышал, знаю. Как бы то ни было, я пью за них за всех: и за христианских Богов, и за святых. И ничего страшного не будет, если Годен тоже будет жить с нами и исполнять свои обязанности.

— Мне кажется, я Годена раньше не видела. Не он ли, такой недовольный, ходил туда-сюда во время церемонии и никак не мог решить, с нами он или нет.

— Он хотел быть с нами и читать священные тексты. Но я ответил коротко: «Нет». Никаких священнослужителей на моей свадьбе. Ни христианских, ни наших. Я их не пустил, чтобы не возомнили о себе, будто они могут все запрещать или разрешать, как ваш папа римский. Меня разозлило, когда он стал подговаривать ярлов запретить мне взять тебя в жены. А не видела ты его потому, что он недавно вернулся из плена. Французы заперли его в монастыре и пытались обратить в свою веру. Но, в конце концов, его отпустили. Я его выкупил.

Пола слушала и думала, что викинги-иноверцы не пытались обратить ее в язычество. Она молилась и утром, и вечером, и никто не мешал ей. За беседой они не заметили, как Годен затеял что-то новое.

— Что он там делает? — спросила Пола.

— Он разделывает лошадь для жертвоприношения.

Годен держал над огнем статую бога и что-то бормотал, видимо, заклинания. Затем он повернулся и закричал, обращаясь к пирующим. Все встали и взяли свои тарелки.

— Мы должны пойти и попробовать это варево, — сказал Ролло. — Будет хорошо, если и ты пойдешь с нами.

Пола заколебалась, стала искать глазами Адель. Как же она поступает в таких случаях? Но француженки нигде не было. Пола решила остаться на месте. Идти и пробовать языческую жертву было сверх ее сил.

Ролло вернулся с тарелкой недовольный.

— Даже такой мелочи ты не можешь для меня сделать, — сказал он раздраженно.

Пола вспылила:

— Я дочь графа и у меня есть своя гордость, я не язычница.

Ролло со всего размаху швырнул кость на стол, да так, что все вокруг забрызгал.

— А я, между прочим, датских королевских кровей. И имею право рассчитывать на уважение своей жены.

— Боже мой, датские короли! Что ты знаешь о своих корнях?

Так состоялась их первая ссора. За свадебным столом. Все замерли и внимательно следили за перебранкой новобрачных. Она выпила вина, чтобы успокоиться. Оба они были уже немного пьяны.

Неожиданно поднялся Годен, подбежал к Поле и, тыча в нее своим грязным пальцем, что-то стал с негодованием говорить. Ролло рассвирепел. Он вскочил, перелетел через стол, выхватил меч из ножен и в гробовой тишине, потому что все испуганно замерли, развернулся и со всей силой обрушил меч на голову Годена. Все увидели, как отсеченная голова полетела в котел с жертвенным варевом. Ролло подошел к котлу, окунул туда меч и неторопливо вытер его.

— Вот так, — сказал он и вставил меч в ножны. — Теперь я здесь главный жрец. Все согласны?

Он обвел взглядом всех присутствующих, но никто ничего не ответил. Тогда он повернулся к Поле.

— Я хочу попросить прощения у своей жены. Обещаю никогда не заставлять ее поклоняться нашим богам. А теперь давайте-ка вытрем стол и вспомним: сейчас здесь празднуется свадьба.

Он вернулся на свое место и Пола сказала:

— Я всегда буду восхищаться тобой!..

Пришло время, у них родился ребенок, девочка. Она была такой жалкой и слабой, что Ролло захотел от нее избавиться:

— Знаешь что, давай-ка мы ее оставим в лесу.

Пола пришла в бешенство:

— Все правда, все правда, что я слышала о норманнах. Все вы собаки, дикари, настоящие язычники. Ты знаешь, что сказал Иисус? Он сказал: «… пустите ко мне детей, ибо им принадлежит Царствие небесное». Если ты так решил, то я сейчас возьму ребенка, уйду с ним в лес и больше никогда не вернусь. Теперь я понимаю, почему у тебя нет наследников.

Он посмотрел на нее мутными глазами.

— Это наказание за то, что ты смеялась над Фрейром.

— Да? А мне кажется, это наказание за то, что я сама, по доброй воле отдалась тебе. Ребенок царя Давида, у которого было очень много детей, умер, едва родившись. Это тебе известно? Не беспокойся, малютка настолько слаба, что умрет без твоей помощи.

Пола решила послать за Дионисием и попросить его окрестить девочку.

— Я не имею на это права, — ответил монах. — Я могу только как бы предварительно окрестить ее. Если ребенок выживет, кюре должен будет подтвердить мое крещение.

— Разве в Руане есть кюре? — усомнилась Пола.

— С тех пор, как прибыли викинги, никто не решается сюда приехать, — ответил Дионисий.

Через три дня ребенок умер. Ролло ни с кем не разговаривал и был мрачен, как грозовая туча.

Спустя неделю он собрал своих людей и отправился под белым флагом на юг. Дионисий был с ним. Они разбили лагерь на реке Узе, и Ролло послал гонца к архиепископу в Реймс с просьбой о встрече. Когда архиепископ и его свита прибыли, стороны первым делом обменялись заложниками — для надежности. Ролло через Дионисия от имени своего народа просил священнослужителей прибыть в долину Сены. Он сказал, что не понимает, почему в Руане нет епископа.

— Интересно, чья это вина? — удивился архиепископ. — Все знают, что дом епископа в Руане был разрушен пятьдесят лет тому назад и никто не позаботился выстроить его заново.

— Наверно, не это главное, — возразил Ролло. — Чтобы молиться Спасителю, не нужны дворцы.

— Во всяком случае, для службы необходим собор. Вы используете собор в Руане вовсе не по назначению, как я слышал. Там у вас конюшня. Это что, в честь Господа?

— Когда я приехал в Руан, — стал объяснять Ролло, — собор находился в таком запустении, что уже было совершенно все равно, как его использовать. Меня просили установить мир, других целей у меня не было. Когда я пришел туда по просьбе епископа, эта земля получила мир. Но французы все равно не дают нам покоя. Вовсе не моя вина, что все епископы удрали. Несмотря ни на что, я выстроил заново собор Святого Куэна, но до сих пор там нет епископа.

— Епископы были во многих городах, теперь абсолютно разрушенных. Потребуется не меньше полувека, чтобы их восстановить. Вы выгнали и пустили по миру христиан, живших в этих городах. Кто же может подумать, что вам нужны епископы?

Ролло настаивал на своем:

— Я за всех не отвечаю, я говорю о себе и о Руане. Брат Дионисий может подтвердить, что христиане и монахи живут у меня в Юмиэгесе. Им заново отстроили монастырь, и они никогда не слышали ни одного дурного слова ни от меня, ни от моих людей. У меня на службе много французов. Я даже в жены взял христианку. Она родила ребенка, но ей пришлось довольствоваться предварительным крещением. Может, потому наш ребенок и умер? Моя жена хочет, чтобы я крестился.

— Что касается твоей жены, — отвечал епископ, — то ты ее именно «взял». Ваше сожительство не благословлено церковью. А насчет крещения норманнских вождей, у нас свое мнение. Эти примеры всем известны. Вспомни, как вел себя брат твоего отца, старый Хулк. Его восприемником был сам король Одо, но толку от этого крещения не было никакого. Ты ведь знаешь, каким получился тот мир, о котором они договаривались? Разве ты забыл?

— Брат моего отца, Хулк, уже умер и похоронен, что о нем говорить. Разве я на него похож?

— С тобой ли, без тебя, но я точно могу сказать, что ни один француз не живет спокойно в долине Луары или Сены. Если вы, в конце концов, перестанете грабить и будете спокойно сидеть в Руане, то тогда и получите епископов.

— Мне нужен епископ сейчас, и я получу его. Даже если придется схватить одного из вас, — начал угрожать Ролло.

Архиепископ рассмеялся.

— Ты упрям, это всем известно. Ладно, пусть будет по-твоему. Кажется, я знаю одного епископа, который готов стать мучеником. Его зовут Витто.

— Ну хотя бы один, — согласился Ролло. — Прошу только, чтобы он не походил на кислое молоко. А то может случиться, он больше пострадает за свою глупость, чем за свою веру.

Переговоры закончились. Заложники вернулись. Ролло отправился назад успокоенный. Но прошел еще месяц, прежде чем к норманнам приехал Витто и занял тот старый собор в Руане, который Ролло привел в сносное состояние. Он привез с собой несколько помощников. В Руане отслужили мессу. Пола получила духовного пастыря.

Единственное, что сокрушало Витто, — это протекающая крыша. На хорах и над алтарем сделали навес от дождя. Его сшили из парусов. Надо было покрыть крышу заново, и Ролло решил расплатиться за строительство награбленным у французов добром.

— Скоро все будет нормально, — обещал он, — вот увидите…

Увлеченные новыми заботами, Пола и Ролло оправились, пришли в себя после переживаний, связанных со смертью девочки. Пола видела, сколько стараний приложил Ролло, чтобы найти епископа для Руана. Она понимала, что все это он сделал ради нее, и была ему благодарна. Но их жизнь не стала безоблачной. Их ждали другие испытания. Когда Пола в следующий раз ждала ребенка, у нее случился выкидыш. Чтобы не расстраивать жену, Ролло не сказал ни слова. Пола решила поговорить с епископом и отправилась в Руан. Выслушав ее рассказ, Витто сказал:

— Наберись терпения, дочь моя. Ты не должна воспринимать это слишком тяжело. Вы живете в грехе. Но Господь видит, что ты не могла иначе. У тебя не было выбора. Потеря ребенка — не наказание, может, это проверка чувств Ролло, и все свершается для того, чтобы он сильнее захотел принять крещение. Его любовь к христианке должна привести его на истинный путь, он изменится.

Пола сидела, тупо уставившись в пол и машинально рассматривала рисунок на керамических плитках. Каждый второй квадратик был черным. Она никак не могла их сосчитать. Шесть черных, семь белых в длину и то же в ширину. Боже, почему дьявол посылает ей такие мысли сейчас, когда она должна все внимание сосредоточить на словах Витто!

— В одном я еще не призналась, — тихо сказала Пола. — Я никогда не оказывала сопротивления Ролло. Я ему отдалась по доброй воле, по собственному желанию. Ведь это грех.

Она ждала ответа, боясь поднять глаза.

— Я очень рад, что это так, — услышала она ласковый голос Витто. — Было бы гораздо хуже, если бы этот норманн был тебе противен.

Она с облегчением вздохнула и впервые смело взглянула в лицо Витто.

— Я выслушал твою исповедь и теперь даю тебе отпущение грехов.

Направившись к маленькому алтарю, он знаком пригласил ее следовать за ним. Пола опустилась на колени, а Витто читал перед нею молитвы. Когда рука епископа опустилась на ее голову, Пола испытала чувство облегчения и успокоения. Слезы сами полились из глаз. Как же глубока в ней потребность в этом таинстве, в этой благодати! И как грешно убивать в себе тягу к святому.

Она, потянувшись за рукой епископа, поцеловала его кольцо. Ей хотелось целовать еще и еще, но он мягко отстранился и помог ей подняться с колен.

— Иди с миром, дочь моя, и пребывай в Божьей благодати. Приходи снова, как только тебе понадобится. Я очень рад, что Господь сохранил твое сердце. Скорее всего, кто-то горячо молится за тебя.

Эти слова больно кольнули ее.

— Я тоскую по своим родным, по своему брату Бернару, — призналась Пола, — и так хочу передать ему привет.

Епископ, слегка прикоснувшись к ее руке, тихо произнес:

— Я понимаю и попробую сделать все, что от меня зависит. А в следующую пасху я надеюсь крестить твоего ребенка. Сильного, живого ребенка.

Пола посмотрела на него с удивлением. Как же епископ мог говорить о таком? Но, справившись со смущением, она низко поклонилась и вышла на солнечный свет…

На следующую пасху епископ действительно крестил крепкого, голосистого ребенка Ролло и Полы, очередную девочку. Если Ролло и был чем-то недоволен, то хорошо это скрывал. И речи не было о том, чтобы отдать ребенка на съедение диким зверям. Наоборот, он подолгу играл с девочкой, забавлялся ее повадками.

— Ну и сильные же у нее ручонки, — восхищался он, когда малышка вцеплялась ему в нос.

Усаживая ее к себе на колени, Ролло частенько приговаривал:

— Это моя дочь, и назовем мы ее Герлог в честь моей матери.

Пола не возражала, хотя считала, что имя для ребенка должно выбирать по имени святого, в чей день ребенка крестят. Поле нравилось, что отец называл девочку своей наследницей, что захотел дать ей имя своей матери. Она уже подобрала другое имя, оно вертелось на языке, но она промолчала. Ролло, вождь норманнов, теперь имел наследницу. Конечно, лучше бы родился сын, наследник, Пола понимала это не хуже Ролло и надеялась, что еще родит сына. В следующий раз надо спросить епископа Витто, какому святому молиться, святому Мартину или Верту? Нет, он, пожалуй, покровительствует тем, кто несчастлив в браке, к нему не стоит обращаться. «Сколько еще всего на свете, чего я не умею, — думала Пола. — Если бы жива была мать в те годы, когда я росла! Мать многому бы научила».

Ролло собирался крестить девочку по-своему, по-датски, то есть окунать в воду. Но Пола сумела уберечь дочку от этого. Христианское крещение тоже с водой. Сколько можно студить ребенка? Однако ей не удалось избежать другой процедуры: только что окрещенная малютка должна была слизнуть соль с меча вождя. «Господи, — думала Пола, — зачем это такой крошке, что за дикие обычаи?» Но Ролло придавал этому большое значение, и пришлось подчиниться.

После того, как были выпиты чаши по поводу крещения, Ролло сел на коня и куда-то ускакал. Он не знал, что с ним происходит, но чувствовал какую-то непонятную печаль, смешанную с радостью. Ему надо было остаться одному и забыться.

Глава III

Ролло направился к ближайшему лесу. Почти так же, как море, лес был неотделим от лучших минут его жизни. Ролло опустил поводья. Конь неспешно двинулся по заброшенной дороге, через проломанный мост над заросшей речушкой, по просекам и тропинкам и иногда забирался в такую гущу орешника, что приходилось согнуться, чтобы ветки не хлестали лицо. Сквозь раскидистые кроны дубов и буков пробивался тихий торжественный свет. Сухое дыхание золотисто-розовых сосен смешивалось с запахом можжевельника и диких цветов. Лесное безмолвие успокаивало круженье сердца. Ролло думал о своей жизни. Кто он? Изгнанник? Чужеземец? Грабитель и разбойник, который прожил добрую половину жизни, но так и не приобрел хотя бы какого-нибудь маленького городка, который стал бы его собственностью? Конечно, он богат, а вот наследника боги не дали. К тому же, почти все, что он добывал, моментально исчезало. Никто после его смерти не поведет за собой викингов и не напомнит ярлам, кто был Ролло. Конечно, теперь у него есть дочь, но ведь это совсем другое дело. Был бы сын! Уверен ли он, что у него нет сыновей в тех землях, которые он завоевывал? Он нигде не оставался так долго, чтобы дождаться рождения своих детей. Никто из женщин не придет и не покажет Ролло его ребенка. Женщины? Да, честно говоря, он имен-то их не помнит. Пожалуй, остались в памяти лишь те, которых он хотел, но не сумел получить. Неужели о такой жизни он мечтал, когда отправился на Запад со своими людьми? Может, вовсе не нужно было садиться на корабль, куда-то плыть, разбивать лагеря? Он мог бы совершать дерзкие вылазки каждую весну, все захваченное привозить домой и охранять мирную жизнь во владениях своего отца. Мог взять жену, которая нарожала бы ему сыновей, дочерей, если бы…

Когда отец Ролло был в силе, Халланд считался частью датского королевства, но сохранял независимость. В свою очередь, у Дании и Норвегии очень долго был один король или кто-то из королей отвечал за оба королевства; порой было не совсем понятно, какой конунг на самом деле управляет, датский или норвежский. Иногда король Дании или король Норвегии сам называл себя главным. Так кто же правил страной, когда отец Ролло, Гудторм, получил Халланд в наследство от своего отца? Гудторма называли ярлом, но чьим он был ярлом? Ни один из королей не признавал его. Ему ни разу не удалось пожать руку ни одному конунгу. Король Йорик II, владевший датским троном, знал Гудторма как сына своего брата. Но когда Гудторм не ответил послам Йорика и не явился к нему на поклон, осведомители Йорика донесли, что у Гудторма большое войско и что оно не даст в обиду своего хёвдинга. Йорику пришлось смириться. Гудторм остался полным хозяином в своих владениях. Люди Гудторма не зевали и не очень-то ценили родственные отношения с конунгом. Йорик не стал лучше относиться к племяннику после того, как Гудторм начал укрывать молодых датчан, которых король хотел изгнать из страны. Датские острова были перенаселен, так же, как и Скона. Там собралось столько народа, что король и датские ярлы решили кидать жребий и таким образом определять, сыновья каких крестьян должны покинуть страну. Некоторые изгнанники садились на корабли и переплывали в Халланд к Гудторму. В это время оба сына Гудторма, Ролло и Гурим, были уже достаточно взрослыми. Они поддерживали отца и обещали изгнанным датчанам всевозможную помощь.

— Вы имеете такое же право на датскую землю, как и все остальные, — говорили Ролло и Гурим. — Так что идите к нам на службу, мы вооружимся и вернем то, что по праву является вашей собственностью.

Вскоре после этого умер Гудторм. Сыновья выпили прощальную чащу над его могилой. Они уже знали, что король Йорик готов напасть на них, чтобы подчинить себе Халланд. Ну что ж, нападение — лучшая защита. Вместе с изгнанными с островов датчанами Ролло перебрался в Скону и, сжигая и разрушая все на своем пути, добрался до Бьерехалвена, где устроил жуткое пожарище до самых Шетландов. Таким образом, Йорик был лишен каких бы то ни было преимуществ. Король послал огромные силы против Ролло и Турима. Два войска сражались несколько суток. Но люди из Халланда лучше знали местность. Король оттянул войско за крепостные стены. Ролло и Гурим похоронили только своих мертвых, но тех, кто пал со стороны короля, оставили непогребенными.

Немного-немало, а борьба продолжалась пять лет. И было совершенно непонятно, кто побеждает, И ни конца, ни края этим боям не было видно. Ролло был старше, поэтому Гурим стал при нем машком. Братья не обладали достаточной силой, чтобы прийти в Данию и уничтожить Йорика. Без помощи извне они не могли победить, и все-таки хотели самостоятельно разобраться со своим родственником. Да, конечно, хотелось бы заключить мир. Но как? Какой мир? Это было нелегко просчитать. А датский король и его люди и слышать не хотели о мире, предпочитая умереть. Но вот приехал посол от короля Йорика и обратился к Ролло.

— Король Йорик посылает вам такое приветствие: оба мы были бы счастливы, и ты, и я, если бы наша дружба восстановилась и мы не воевали бы друг против друга.

Надо же, король сам предложил то, о чем они мечтали. Вот удивительно! Ролло поспешил принять предложение короля и сказал, что, как только взойдет солнце, мир будет заключен. Он предложил королю остановиться в Лагахольме, но Йорик предпочел лагерь к югу от порта. Враждующие родственники встретились, обменялись дорогими подарками и заключили мир. Пировали по этому случаю на берегу, так как ни один дом не мог вместить огромное количество гостей. Когда торжество закончилось, Ролло и Йорик разошлись каждый в свой лагерь.

Той же ночью, в самые темные часы, король напал на Ролло и Гурима. Братья были совершенно не готовы к нападению; не могли даже сообразить, откуда пришла беда: были ли это люди короля или кто-то еще вероломно решил застать их врасплох. Но несмотря на внезапность, нападающим пришлось спасаться бегством. Ролло со своими людьми погнался за ними, чтобы узнать, кто же этот враг и не нуждается ли король в помощи, если на него тоже напали. Йорик отвел свои войска глубоко в лес. Доверчивый и наивный Ролло увлекся погоней и ничего не заподозрил. Его лагерь был подожжен, а сам он оказался в окружении. Его люди падали один за другим. Когда был убит Гурим, Ролло, собрав последние силы, ушел с теми немногими, кто уцелел. Йорик начал сжигать города и деревни и подчинять себе все новые и новые земли.

Ролло же со своими людьми добрался до шести спрятанных кораблей и поплыл на север.

В датской земле мира не было, возвращаться туда было невозможно. Переходить под власть шведского короля тоже не хотелось. Они залечивали раны, а к ним подтягивались ранее высланные Йориком датчане. Ролло не слишком благосклонно относился к новоприбывшим, потому что большое войско труднее прокормить. Он очень ослабел из-за тяжелых ран и больше спал, нежели бодрствовал. Во сне ли, наяву ли, но он услышал голос:

— Ролло, вставай, приободрись и плыви за море в Англию!

Эта мысль и раньше приходила ему в голову, но только теперь она превратилась в реальный план. Шесть кораблей с вооруженными людьми сумеют добраться до Англии!

На берегу их ждали тяжелые битвы. В Англии им вовсе не обрадовались. Ролло нечего было терять, кроме жизни, и он сражался до тех пор, пока англы не обратились в бегство. Ролло преследовал их и многих взял в плен; потом направил посла к английскому королю с обещанием освободить пленников в обмен на разрешение перезимовать здесь. Весной они двинутся дальше. Ведь бедные датчане, изгнанные своим конунгом, были вынуждены вступить в бой, на самом деле ничего не имея против англичан.

В Англии, где пришлось коротать зиму, увидел Ролло вещий сон.

Он оказался в удивительном французском городе, высоко на горе. Здесь ему хотелось бы жить! Очарованный, он бродил по улицам и находил все вокруг необыкновенным и замечательным. Странно только: нигде не было ни души. Он продолжал идти вдоль городской стены, восхищаясь башнями, укреплениями, домами, замками. Что это за город? Залюбовавшись узорчатыми воротами, он вдруг почувствовал, как у него чешется все тело. Разорвал рукав и увидел уродливые пятна проказы. Насколько он знал, нигде поблизости прокаженных не было. Может быть, спасаясь от этой неизлечимой болезни, жители убежали из города? Ему стало страшно. Он стал взбираться в гору, не переставая чесаться, расцарапав руки до крови, и вдруг услышал журчание ручья. Чем выше, тем отчетливее слышался шум воды. Вскоре он добрался до источника встал на колени, чтобы напиться, и увидел свое отражение: покрытое струпьями обезображенное лицо и испуганные глаза. Вода источала благовоние. Такого душистого, дивного аромата он раньше никогда не знал. Ролло опустил руки в воду, не холодную, но бодрящую, освежающую. Зачерпнул и начал жадно пить. «Боже мой, — подумал он, — может быть, эта вода излечит меня?» Он знал, что прокаженные не имеют права не только окунаться, но даже находиться возле воды. Ролло огляделся. Никого не видно. Тогда он разделся, вошел в источник и готов был остаться в нем навсегда. Снова посмотрел на свое тело, которое, как плесенью, заросло кошмарными пятнами проказы, нырнул и опустился на дно. Но поток вытолкнул его наружу. Он лег на спину, расслабился, затем оглядел себя. Боже правый! Пятна и язвы исчезли. Ролло быстро выбрался на берег и стал ждать пока успокоится вода, чтобы посмотреть на себя. Увидев, что лицо стало совершенно чистым, он бросился на землю с радостным смехом:

— Боже, я нашел животворный источник!

Он посмотрел вверх и увидел собравшуюся над ним огромную стаю птиц. Они были и вокруг него, казалось, их здесь тысячи тысяч. Некоторых он узнавал, другие были ему незнакомы. Маленькие и большие, черные и красные, желтые и зеленые, оранжевые, синие и коричневые. Но самое удивительное: у многих одно крыло было красное, а остальное оперение — белое. Опасливо глядя на них, он думал: «Неужели они хотят напасть на меня?» Нет.

Они все стремительно спустились в источник. Сразу все. И тогда источник превратился в огромное озеро. Птицы копошились, барахтались, ныряли, хлопали крыльями, зарывались в воду. Вдруг все их красные левые крылья стали белыми. Птицы вылетели из воды, и озеро вновь стало тем же маленьким источником, каким было раньше. Плотным-плотным кольцом птицы окружили воду, сидели, ничего не боясь, словно Ролло здесь и не было. Они хлопали крыльями, чистили перышки, сушились. Орлы, голуби, какие-то мелкие птахи и соколы — хищные птицы. Это удивительное и потрясающее зрелище вдруг стало привычным, обыкновенным, и он уже не видел в нем ничего замечательного. Он просто смеялся, и ему было очень хорошо. Неожиданно и незаметно что-то произошло. Гора проросла кустами, усеянными ягодами и плодами. Птицы стали клевать их, и ни одна не пыталась ничего отнять у другой, всем всего хватало.

Ролло умиротворенно наблюдал, как они лакомятся, все в мире и согласии. Затем птицы стали собирать прутики, листики, перышки и строить гнезда. Они сидели на деревьях, на кустах, на траве без всякого страха, рядом с ним, так что он мог протянуть руку и потрогать их.

И тут Ролло проснулся: «Боже мой, что означает этот странный сон?» Он рассказал своим друзьям. Но никто не мог вразумительно объяснить. Зато среди пленников нашелся монах, который попытался растолковать значение сна.

— То, что поднимается к небу, французская гора — это церковь. Источник — крещение. А проказа, которая была на твоем теле — твои грехи и та грязь, которая смоется при крещении. Птицы с пурпурными левыми крыльями — твои воины с мечами и щитами, твой народ, который идет за тобой. Еда, которую им дали, — причастие, а гнезда — города, которые вы будете снова отстраивать на завоеванной земле. Множество птиц означает, что за тобой пойдет и в твоем царстве будет жить и подчиняться тебе множество народа.

Монах произнес еще много-много красивых слов, толкуя его сон. Он говорил о земле под названием Ханаан. И все из Священного писания. Ролло считал, что в это нельзя верить, но, несмотря ни на что, странный сон превратился для него в путеводную звезду: Франция стала той землей обетованной, которую ему предназначил христианский Бог. Наверное, поэтому, когда Ролло впервые плыл по Сене и увидел Руан, ему показалось, будто он вернулся в свой сон. Он узнал эти места. Вдруг на склоне горы на мгновенье мелькнуло виденье дивного города с узорчатыми воротами. А на самом деле возле реки громоздились руины.

Мысль о крещении заинтересовала Ролло, но он сомневался. Было еще одно знамение. Он возвращался в лагерь после очередного набега на восточные графства. Вдруг перед самым носом своего корабля он увидел деву-воительницу в красных одеждах, валькирию, помогающую героям в битвах. Она подняла руку, как бы приказывая продолжать поход. Но когда уже нельзя было повернуть назад и грести против течения, дева исчезла. Можно ли верить валькирии? К чему завоевывать все новые и новые земли? Он мечтает о мире. Он хотел бы поселиться на берегах Сены, здесь, на этой земле. Может быть, он должен вернуться в Халланд или на Датские острова, победить Йорика и стать королем? Но Йорик давно мертв, и кто теперь правит в Дании — неизвестно.

Ролло стоял на распутье: не верил в языческих богов своего отца и не искал всем сердцем христианского Бога. Он был беззащитен и словно четыре лошади рвали его, тянули в разные стороны света. Так куда же поведет Ролло его судьба? И где осталась душа его убитого брата Гурима, над которым Ролло не совершил ни языческой тризны, ни христианского отпевания?

На этот раз Пола родила сына. Грозный вождь викингов был счастлив сверх меры. Он без устали показывал всем своего наследника и надеялся, что богиня Фрейя будет оберегать новорожденного.

— Счастье не обошло меня! Несмотря ни на что!

Громкий возглас отца разбудил ребенка. Пола хотела успокоить и укачать младенца, но Ролло не мог расстаться с малышом, ему хотелось с ним играть и разговаривать.

— Теперь буду придумывать подходящее имя, — кричал Ролло. — Моего отца звали…

— Нет! — перебила его Пола. — Теперь мой черед выбирать. Мы назовем его Гийом в честь отца моего отца.

Ролло почесал в затылке и сказал:

— Вряд ли я или кто-нибудь из моих воинов сможет такое имя выговорить.

— Гийом — то же самое, что Вильгельм по-датски, — объяснила Пола.

— Так давай и назовем его Вильгельм!

Пола была довольна. Несмотря на то, что имя ребенку дается во время крещения, она сумела все решить заранее.

Вильгельм воспитывался в Руане, куда, благодаря стараниям епископа Витто, переехала Пола. Когда епископский дворец был отстроен и в соборе появился потолок, епископу удалось уговорить Ролло позволить его семье жить рядом с дворцом епископа.

— Мне кажется, что твоим детям не хорошо расти среди воинов и лошадей. Не так уж это здорово и для семьи, — сказал епископ.

Ролло не мог понять, что не устраивает Полу в военном лагере. Все его люди и их жены довольны. Но Пола, конечно, другое существо. Она — графская дочь и имеет право выбирать. Странно, почему Витто сказал «твоим детям»? Конечно, дочери, может быть, и не очень хорошо жить в лагере хёвдинга, но для сына нет ничего лучшего, чем с пеленок играть с оружием. Однако Пола получила дом в Руане.

— Мне и самому хороший дом не помешает, — сказал Ролло. — Со дня надень французский король пожалует, чтобы заключить мир. Мне хотелось бы выпить вместе с ним стакан вина и устроить его на ночь по-королевски. Но жить в городе постоянно — омерзительно…

Ролло потратил много денег на строительство собора и выделил большую сумму на церемонию крещения сына. Архиепископ Реймский щедрость ценил, и Ролло рассчитывал получить его поддержку, если понадобится. Долина Сены уже много лет находилась в руках викингов, и большинство жителей пришло сюда вместе с ними. С помощью епископа Витто Ролло надеялся возобновить переговоры с французским королем и получить от него в лен, — в наследственное владение, — завоеванные викингами земли. За это он обещал защищать короля и сохранять в стране надежный мир. До сих пор ничего не получалось. То ли послы не умели как следует объяснить королю, что хочет Ролло, то ли французский король не хотел выслушать послов, но Ролло так ни разу и не узнал мнения короля. Лишь однажды пришел ответ: «Когда король сочтет нужным, тогда, может быть, он одного из своих вассалов пошлет к Ролло, чтобы наладить отношения». Противостояние викингов и французов продолжалось. Тупое и постоянное. К сожалению, епископ Витто был уже стар, и слово его для французского короля весило не больше перышка. Но Витто был знающим и проницательным человеком и объяснил Ролло, что происходит на самом деле.

— Французский король — едва ли не самый последний во Франции человек. С ним бесполезно говорить о мире. Настоящая власть находится в руках вассалов, графов и герцогов. Самый главный из них — Роберт, герцог Французский и граф Парижский.

Было непонятно: с кем все эти графы и герцоги? Они друг за друга или за короля? Всегда кто-то, где-то, с кем-то воюет. Когда король просит их объединиться против норманнов, они этого не делают. Ролло уже давно убедился, что именно разобщенность французов позволяет ему удерживать под своей властью долину Сены. Но только сейчас он в полной мере осознал, насколько слаб король Франции. Карл Простоватый не в состоянии собрать войско, поднять людей, ему самому приходится просить, унижаться, ставя на карту жизнь и честь всей Франции. Как правило, это не помогает. Когда на границе возникает опасность, все графы и герцоги начинают защищать только свои маленькие владения; на Францию им наплевать. Ролло хотел заключить договор с французским королем. Мудрый Витто дал ему дельный совет:

— Не думай ты о короле. Лучше обрати свое внимание на герцога Роберта Французского, он имеет гораздо большую власть и влияние. И, может быть, герцог как раз и убедит короля отдать тебе то, что ты хочешь.

Вскоре епископ упал с лошади и умер. Но он успел отправить несколько писем Полы к ее родственникам. Сначала никакого ответа не было. И лишь когда родился Вильгельм и Пола послала очередную весточку, пришла записка: «Все мы рады, что Пола жива и здорова, и желаем ей многих лет жизни». Про ребенка — ни слова…

Беда не приходит одна. Брат Дионисий, переводчик и преданный помощник Ролло, был оставлен заложником у французского короля во время одного из длинных и безрезультатных переговорных раундов. Дионисий умер в Лионе, так и не дождавшись освобождения. Ролло потребовал:

— Верните мне его тело, иначе я не отдам вам ваших французов-заложников.

Посол французского короля был в изрядном затруднении и сказал, что Дионисий уже похоронен, а тело нельзя выкапывать из могилы. Ролло не поверил; его послы поехали в Лион, чтобы выяснить правду. Они рассказали, что Дионисий умер мученической смертью. Французы пытали его как перебежчика и хотели выведать секреты норманнского войска. Поэтому и похоронили его так спешно…

— Французский король заплатить мне за его мучения! — И Ролло в гневе приказал ослепить трех французов, которые были его заложниками, а четвертый пешком повел своих несчастных товарищей домой в Лион. В переговорах между королем Карлом Простоватым и хёвдингом Ролло наступил долгий перерыв.

Пола тяжело переживала гибель Дионисия, своего любимого евнуха, учителя и друга. Витто тоже уже не было в живых. А те епископы, которые после него появились в Руане, были ей не в радость. Они относились к ней как к отступнице. Наверное, она и была в чем-то виновата. Ее так огорчала гибель Дионисия, она была до того расстроена и раздражена, что всю свою горечь обрушила на новых священнослужителей.

— Мне стыдно становится, что я христианка, — говорила Пола. — Я вижу, с какой жестокостью относятся христиане к своим единоверцам. Много раз в детстве я слышала рассказы, как язычники под влиянием евангельских заповедей принимали христианство. «Посмотрите, как они любят друг друга!» Да ничего подобного! Кто замучил Дионисия? Я буду права, если скажу Ролло, чтобы он всех вас выгнал из Руана и продолжал поклоняться своим языческим богам: Одину, Тору и Фрейру.

Пола пожалела о своих словах и попросила прощения. Но ее так никогда и не простили, несмотря на то, что она усердно и ревностно выполняла все обряды, много молилась, делала богатые подарки монастырям и соборам.

Прошел год. Герлог и Вильгельм росли. Они были счастьем Полы. Но мир так и не наступал, война прерывалась лишь на короткое время. Враги сжигали своих мертвецов или хоронили их, вооружались, объезжали новых лошадей, рожали детей и ждали следующего похода. Часть города Ролло перестроил. Он укрепил Руан новыми крепкими стенами. Многие ярлы построили себе подобия домов, но никто из них не жил настоящей оседлой жизнью. Пола помнила, какое удивление вызвал ее приказ посадить в Руане яблоневый сад.

— Ну конечно, ты же отсюда родом, — говорили норманны.

Все они жили одним днем. В любую минуту были готовы сняться с места и двинуться в путь. Единственным человеком, который жил несколько по-другому, был Ботто. Он обосновался в Бауэксе и отстраивал поверженный город, ее свадебный подарок. Он приезжал в Руан и каждый раз с горящими глазами рассказывал о своих успехах.

— Скоро Бауэкс станет в сто раз лучше и красивее, чем раньше.

Многие датчане помогали Ботто.

— По-французски в Бауэксе больше не говорят, — заявлял Ботто гордо, — за исключением моей жены и некоторых других француженок, тоже взятых в жены моими воинами. Ты, Пола, должна приехать и посмотреть, я ведь все это делаю ради тебя.

— А что может подумать Адель, как ты полагаешь, если я приеду в Бауэкс?

Он выпил из рога, долго молчал, прежде чем ответить.

— Ты знаешь, только ты так думаешь, что Адель тебя не любит, — ответил он, утирая рот рукавом. — Она скучает без тебя, только тяжело переживает, что ты — графская дочь, а она сама — низкого происхождения. Адель почему-то никак не может понять: все люди равны. Мы, викинги, в этом уверены. Когда я ей говорю, что я настолько же хорош, насколько и твой отец — граф, она смеется надо мной.

— Может быть, я такая же дура, как Адель. Но объясни мне, почему норманны держат рабов, а сами говорят о каком-то равенстве.

— Это само собой, — ответил Ботто. — Сначала самые бедные крестьяне, потом воины и ремесленники, а потом тот, кто сверху: ярлы и тот, кто на них похож, — он руками показал, какой огромной может быть разница между людьми. — Совершенно естественный порядок. Рабы могут откупиться и стать свободными или каким-то образом заслужить освобождение. А воин может так себя проявить, что будет настолько же почитаем, как ярл или граф. Все зависит от удачи и сообразительности. Например, какой-нибудь графский или королевский сын может пасть так низко, что ему никогда больше не подняться, независимо от того, кто его отец. Я хочу, чтобы ты знал: я считаю Ролло самым великим вождем викингов. При этом не считаю себя хуже. Я такой же, но он все-таки — высочайший хёвдинг. А я, между прочим, никогда не позволю никакому французскому герцогу смотреть на меня через плечо.

Он выпил еще. Она с трудом сдерживала смех. «Дева Мария, эти норманны, они так пекутся о своей чести, что из-за любого пустяка хватаются за меч. Шуток они не понимают, насмешки смывают кровью». И Пола вспомнила, как Ролло возмущался, когда она позволяла себе дурачиться или неуважительно говорить о его богах. А этот случай с молодым воином? Свейн пошутил, задев достоинство Ролло. Все хохотали. Ролло окаменел, а Свейн все продолжал смеяться. Когда Ролло поставил свой кубок и яростно уставился на него, было уже поздно.

— Хорошо, над чем же ты смеешься?

— Все смеялись, — Свейн пожал плечами и сделался тише воды, ниже травы.

— Я не смеялся, — продолжал Ролло. — Как ты думаешь, почему?

— Я не зна-а-аю. Это ты должен сам знать, почему смеешься или не смеешься.

— Хорошо. Отвечай, почему ты смеялся?

— Я смеялся потому, что другие смеялись.

— Без всякого повода? Ты не знаешь, почему все смеялись? Так, что ли?

Свейн уже начал понимать, что Ролло говорит всерьез.

— Да-а-а, я просто не смог удержаться и расхохотался.

Ролло поднялся, подошел к Свейну, обвел рукой весь зал и сказал торжественно:

— Ты думаешь, эти воины могут вдруг расхохотаться ни с того, ни с сего?

— Не-е-ет, ну-у-у. Может быть, так получилось…

— Свейн Сонисон, — прервал его Ролло, — можешь взять свое оружие, но лошадь оставь. Ты должен покинуть нас. Ты все понял?

Да, Свейн все понял, и никто из воинов не посмел встать и защитить его. Пола тоже не смогла ничего сделать. Она понимала, почему Ботто считает Ролло самым великим хёвдингом. Потому что он был человеком железной воли, и она сама не раз это почувствовала…

Теперь я, Хейрик, все-таки должен кое-что объяснить. Хочу попросить у вас минутку внимания. Пола, которая никогда не была с Ролло ни в одном походе, конечно же, не могла понять, почему он пользуется такой беспрекословной властью и таким уважением. За год я слышал про хёвдинга много рассказов от машка Ботто, хотя о самом Ботто я еще не говорил вам ничего, что несколько умаляет его значение. Однако хочу отметить: Ботто был одним из главных людей при Ролло, и надо отдать ему должное, всегда выполнял свой долг молча и никогда не поднимал вокруг себя никакой шумихи. Ботто, как никому другому, был известен секрет Ролло. Во всех набегах и сражениях он всегда был рядом с Ролло. Вот что рассказывал мне Ботто:

— В самом начале ничего такого примечательного в Хрольве не было, но он вел наш корабль и был более умелым и добросовестным, чем кто-либо другой. Он знал, когда следует быть мягким и добрым, а когда твердым и жестоким. Сначала мы заметили его удивительную гибкость, умение поладить с англичанами. Когда он описывал наши несчастья, то было такое впечатление, что даже стены вот-вот начнут рыдать. «Серебряный язык» — так мы стали называть Ролло. И еще: когда он слушал кого-то, то всегда делал это с удовольствием и все понимал, даже если говорил чужеземец. «Толмачи могут быть разными. Важно научиться понимать самому», — так он считал.

Я спросил Ботто:

— Неужели ты думаешь, что только своей красивой речью один человек может объединить десятки тысяч людей и заставить их подчиняться?

— Нет, конечно, все произошло после того, как Хрольв увидел вещий сон. Очень он верил в этот сон и стал похож на самого бога Тора, борца с великанами, могучего защитника слабых. Хрольв сражался с нечеловеческой силой, никто из нас не подвергал себя таким опасностям. Мы никогда не забывали, что тоненькая ниточка нашей жизни в любой момент может оборваться. Хрольв вел себя так, будто точно знал, что бессмертен. Он стремился добиться исполнения своего сна. И все, за что бы он ни брался, получалось замечательно. Так же, как и все, что он бросал, было обречено. Но самое главное — у него было бездонное везение в бою. О нем ходили легенды, мол, боги сделали его неуязвимым. Кто же не пойдет за таким хёвдингом и не будет сражаться рядом с ним?

Но несмотря на то, что за ним пошли очень многие, достичь цели было нелегко. Все было непросто. Хрольва мучили сомнения. Иногда он был готов броситься обратно в родные места. Однажды вышло так, что вместо Сены мы поплыли по Шелде. Как могла произойти такая ошибка, никто не знал. Какие-то сверхъестественные силы вели нас.

Хрольв ни за что не хотел признаться в своем промахе. Время шло, было потеряно много людей. Это случилось, когда он соединился с братом своего отца, который прибыл с огромным войском.

Ботто замолчал и погрузился в воспоминания. Я заметил, что он на протяжении всей своей жизни всегда называл Ролло только Хрольвом…

Рассказ Ботто о Бауэксе поразил Полу и произвел на нее такое сильное и глубокое впечатление, что она начала скучать. Она почувствовала: ей неудержимо хочется побывать в городе своего детства.

— И зачем тебе понадобилось вдруг ехать так далеко? — спросил Ролло.

— А ты как думаешь?

— Детей, значит, оставишь одних?

— Дети в надежных руках.

— Ты подвергаешь себя большой опасности, французы могут напасть неожиданно.

— Конечно, я одна не поеду. Твои норманны, кажется, уже заскучали, последние месяцы не было никаких боев.

Ролло понял: деваться некуда. Пола настроена решительно. Он сжал ее в объятиях и сказал:

— Хорошо. Я поеду с тобой. Давно не бывал в тех краях.

— Вот и договорились, — ласково ответила она.

Пола поняла, что он не хочет подвергать ее опасности, заботится о ней, и это согрело сердце. К тому же, она поедет на Монпти, своей любимой лошади, которую подарил ей Ролло. Сам он имел коня по кличке Гранд Сильный, а Малышка Монпти была домашней лошадью. Пола никогда раньше не ездила вверх по Сене без охраны, и никогда одна не выезжала из лагеря. Ролло все время ее пугал. Если поедет без охраны, могут или ограбить, или украсть, а может случиться, что французы захватят ее как заложницу, так как знают, что он выкупит жену за любые деньги. Поэтому Пола всегда ограничивалась лесами вокруг Руана или, в крайнем случае, скакала до Юмиэгеса. Она знала каждый камень, каждое деревце на этом пути, и ей не терпелось выбраться куда-нибудь подальше, в новые места. Теперь они собрались в далекий путь, и Пола радовалась. Их сопровождал большой отряд. Сначала ехали вверх по течению Сены, затем перешли реку вброд. На ночь Ролло решил остановиться в Лизье. Пола подумал, что за день можно было бы проехать и больше, но поняла: у Ролло, кроме того, чтобы ее охранять, были и другие цели.

— Прямо перед нами в долине живет Гудторм, справа — лагерь Гисли. Мы должны посмотреть, дома ли они.

Конечно, и Гисли, и Гудторм были дома. Они с удовольствием приветствовали хёвдинга, пожимали и трясли его руку, хлопали по спине, обнимали. И женщины обрадовались, что приехал Ролло, сам Ролло, да еще с молодой женой. Их пригласили за стол. Пола сразу почувствовала, что Ролло здесь желанный гость. Его не только не боялись, но и искренне любили. Он играл с детьми, был совершенно своим, давал советы, его слушали, ему жаловались, о чем-то без конца рассказывали. Пола не успевала понимать. Они все сразу так быстро тараторили. Она пробовала сама поговорить с женщинами, но им было некогда слушать ее. Вместе с воинами они обсуждали важные дела. Мужчины не перебивали женщин, а наоборот — внимательно слушали. Надо же! У нее дома такого не было. Счастье. Счастье и тревога.

Пола рухнула в постель совсем без сил, но не могла заснуть, потому что слишком долго дышала лесным свежим воздухом. Рано утром они поехали вниз по реке Ивек.

— Вот это Кан, — сказал Ролло.

Но Пола ничего не увидела, кроме руин, и не сдержалась.

— Я была готова к самому худшему. Но увидела развалины Кана, и у меня не хватает сил. Я бывала здесь во дворце, там жили мои друзья. Неужели же вам, норманнам, не нужны города, в которых можно жить? Вы хотя бы о себе подумали. Должны же вы иметь крышу над головой. Я имею в виду не тот домишко, в котором мы провели эту ночь. Пресвятая Дева, когда же эта земля снова станет обжитой и ухоженной?!

— Ничего, ничего, — успокоил ее Ролло, — через часок-другой, ты увидишь, что Ботто натворил в Бауэксе. Дай только добраться туда. Из камней Кана Ботто построил на холме в Бауэксе новый дворец. Конечно, не такой роскошный, как ваш старый, но вполне достойный, чтобы там жила графская дочь…

И она увидела. Дева Мария! Как преобразил Ботто ее родной город! Не осталось ни одной старой постройки. Все стало гораздо лучше, чем раньше. Пола ничего не могла узнать. И чем больше смотрела, тем больше поражалась и ахала. Неужели норманны могли придумать эти здания, а потом построить их по чертежам? Откуда появились художники и ремесленники? Она должна расспросить обо всем самого Ботто.

— Здесь, — ответил он, — все сделали и украсили мы сами. Ни один француз не принимал участия.

— Не может того быть. Ты говоришь, мастера воевали вместе с вами? — удивилась Пола.

— Да, все как один, некоторые, правда, приехали потом из Миклагарда[4].

Тут она поняла, что страну, действительно, можно быстро и красиво отстроить. Главное — чтобы норманны захотели принять такое решение…

В 910 году от Рождества Христова в Руане появился новый епископ по имени Франко. И возродилась надежда возобновить переговоры с королем Франции.

Французский король Карл III Простоватый был внуком Людовика Благочестивого и сыном Карла Лысого. Каждый из них имел свои странности, которые служили поводом для многочисленных и не всегда добрых шуток. Они были Каролингами, родственниками императора Карла Великого, которого в 800 году короновал папа римский. С тех пор Карл возглавлял огромную европейскую империю, владея землями от Средней Италии до Шлезвига, от Атлантики и Пиренеев до Одра. Но Карл Великий имел несчастье оставить после себя более чем одного сына. Сначала дети требовали, чтобы отец назначил наследником кого-нибудь одного, а затем начали между собой долгую войну. В свою очередь, их дети, внуки Карла Великого, следуя примеру родителей, продолжили эту вражду.

Правнук Карла Великого, Карл III Простоватый, став королем в 13 лет в 893 году, унаследовал то, что называлось в западной Франции главной ее частью, которая состояла из Нестрии и Аквитании. Однако в то время в Нестрии уже был свой король из дома Капетингов, которого звали Одо. После смерти Одо власть перешла к его брату Роберту, герцогу Французскому и графу Парижскому. Карл Простоватый сидел в своем королевском замке в Лионе и помалкивал, а количество земель, которые ему подчинялись, уменьшалось с каждым днем. Вот от этого короля и привез письмо епископ Франко. «Мне нужна военная поддержка. На три месяца. Я рассмотрю ваше предложение, если вы поможете мне».

Ролло решил выполнить просьбу короля. В то же время он расформировал все свои отряды и отправил их на работу в Руан. Каменных дел мастера и резчики по дереву, строители мостов, стен и многие другие умельцы приходили туда со всех сторон света. Они сносили руины, возводили новые дома и дворцы, украшали площади. Ролло обещал всем вознаграждение, золото и серебро и дал слово поселить всех строителей в новых домах.

— Руан будет лучше, чем Бауэкс. И так же великолепен, как Реймс и Париж, — решил он.

Ролло много слышал об этих городах, хотя сам там не бывал. Он хотел, чтобы Руан стал привлекательным и живописным и чтобы при его планировке не повторились прежние градостроительные ошибки. Пола принимала во всем самое горячее участие, у нее то и дело возникали интересные замыслы. Однако ее беспокоило, что Ролло не понимает: красота — не так просто, приказал — и она возникла. Но в то же время она думала: «Пусть сейчас все будет, как оно есть, со временем все образуется». Она не хотела ни на чем настаивать, ведь она сама упрекала Ролло в том, что он разрушитель, а теперь он создает, и это замечательно. Для нее в Руане уже был сооружен дом, но теперь его перестраивали по-настоящему. Пола умоляла не трогать старые, чудом сохранившиеся здания, они могли еще послужить и украсить город. Ей не удалось противостоять строительству огромного деревянного норманнского зала для военных совещаний и пиров. Новое здание нарушало единство и согласованность городского ансамбля, но ничего не поделаешь — в каждом завоеванном городе на центральной площади норманны возводили такие залы…

Вялая однообразная жизнь закончилась. Пола радовалась и молилась за мужа. «Дева Мария, не оставь его, пусть удача не покинет его». Они были счастливы. Пола не досаждала лишними вопросами, однако думала про себя: «Почему Ролло уверен во французском короле? Почему так резко изменил всю жизнь своего лагеря? Ведь Карлу норманны нужны только на три месяца». Она не смела коснуться самого деликатного вопроса — о крещении. Все случилось само собой. Как-то, насладившись близостью, они умиротворенно отдыхали, и Ролло вдруг спросил:

— Как ты думаешь, какое имя мне взять после крещения?

От неожиданности она сначала даже не поняла, и ему пришлось объяснить.

— Франко сказал, что если будет заключено соглашение с королем Карлом, я должен креститься и взять новое христианское имя, не меняя своего старого, а просто присоединив к нему еще одно, как это сделал король Гудрум, который стал Гудрумом-Этельстаном.

Пола не знала, что ответить. Она так долго мечтала об этом крещении! Какое же имя взять? Какое-нибудь библейское, наверное, или в честь какого-нибудь святого. Интересно, есть ли какое-то имя, подобное Этельстану? Может быть, выбрать имя хорошо звучащее по-французски? Хрольв — это ново и непонятно для французских ушей. Но нельзя же называть себя Ролло, когда становишься французским графом!

— Спроси у Франко или пусть решит король. В любом случае, у тебя будет крестный отец, восприемник. Можно взять его имя, — сказала она.

— Ты разве не рада? — он даже привстал на локте, чтобы заглянуть ей в глаза.

— Нет, почему, очень рада, — она нежно обняла его. — Я так довольна, что растерялась и слова не могу вымолвить.

Странно, она, действительно, была счастлива, до того счастлива, что чуть не разрыдалась. Она прильнула к нему, словно пыталась спрятаться. Дева Мария! Откуда это замешательство, это смущение теперь, когда сбывается самая заветная мечта? Ее муж, отец ее детей станет христианином.

У епископа Франко был секретарь Рауль. Он часть путешествовал между Реймсом и Руаном, бывал и в Лионе. И всегда привозил последние новости. Ролло щедро платил ему. В Лионе говорилось много такого, о чем следовало своевременно узнавать в Руане. Когда долгое молчание между договаривающимися сторонами было нарушено, секретарь Рауль приехал из Лиона и сразу направился прямо к Ролло вместо того, чтобы появиться перед епископом, своим начальством.

— Есть новости. В Лионе все неспокойно и странно.

— Не морочь мне голову, — оборвал его Ролло, — говори прямо. Что ты узнал?

— Не могу я так быстро, это очень серьезно. Дай хоть сесть и дух перевести.

Ролло разволновался, но они вошли в дом, взяли пиво и сели. Рауль закрыл дверь. Выяснилось, что герцог Ричард из Бургундии и герцог Эбе Пуантерский подбивают короля Карла Простоватого пойти вместе с северными графами на норманнов. «Как только вы начнете сражаться с язычниками, — говорят они королю, — мы сразу же придем к вам и поможем скинуть их в море. Нас язычники не устраивают». Вот такие новости. Герцог Роберт и другие, кто раньше поддерживал желание короля заключить мир с норманнами, тоже оказались предателями. Карл ничего не может сделать со своими вассалами. В Бургундии, Пуантере и в Нестрии стали собираться войска, и вскоре они пойдут за своим королем против норманнов в последний смертный бой.

Ролло все выслушал. Ему показалось, что с головы до ног его окатила ледяная волна. А Рауль сообщал все новые и новые подробности. Ролло не мог поверить в предательство короля: «Неужели? За моей спиной?» Он послал за Франко, тот пришел и тоже ничего не мог понять. Они все обсудили. Епископ чувствовал, что Ролло настроен против него, а ведь он ничего плохого не делал, только посылал гонцов к королю.

— Никто ничего не обещал, — сказал Франко.

Впервые за много лет с глаз Ролло спала пелена, и он понял, что уже давно топчется на одном месте. На земле, которая горит у него под ногами. Об этом мог знать только всемогущий Тор. Ему одному известно, как часто приходилось заново начинать свой путь. Сам же Ролло уже не мог вспомнить, сколько раз оказывался отброшенным на исходные рубежи. Ледяная волна отхлынула, но хёвдинга Ролло застыло и превратилось в лед.

Ролло направил послания всем северянам, которые находились во Франции. Обратился к викингам в Вестанглию и Северную Ирландию и даже к датчанам. Всех просил прибыть к нему, на Сену, чтобы сразиться с королем в Валланде и выпить над его могилой «похоронное пиво». Ролло вооружался, старые мечи затачивали, на пики прилаживали новые наконечники, женщины приводили в порядок амуницию. Все укреплялось и испытывалось на прочность. Для вновь прибывших решили купить коней. За ними отправились в Англию, где высоко ценили норманнские монеты. После смерти короля Альфреда в Англии надолго прекратились войны. Лошади там были ухоженными, откормленными, без малейшего изъяна, и корабли вернулись с большим грузом. Лошадей обычно связывали и везли лежа, тогда судно становилось более устойчивым. После приблизительных подсчетов у Ролло набралось двадцать тысяч воинов, и половина из них — на конях. Все знали: скоро начнется война. Пока французы еще не получили подкрепления и не подготовились к нападению, наступило самое подходящее время. Ролло решил, что лучше начать самому…

Пола ждала от этой войны самого ужасного. Она боялась двух вещей: во-первых, что норманны проиграют и будут изгнаны из Франции, а во-вторых, что норманны пройдут по всем тем городам, которые принадлежали ее родным и друзьям, и разрушат их. Ведь Бауэкс Ролло сжег. Правда, до того, как встретил Полу и она стала его женой. Ради нее он отстроил Бауэкс и вернул ее родственникам Сен-Ли. По слухам, отец Полы после этого вышел из игры и не участвует в походе короля против норманнов. И Ролло это оценил как хороший знак. У него не возникнет трудностей с родственниками, когда война будет окончена. Пола через Франко передала родным, что им нечего бояться, но она волновалась, не зная, как поведет себя отец в дальнейшем. Что же может произойти? Вся западная Франция объединилась против Ролло и норманнов. Сумеет ли огромное норманнское войско подчинить себе долину Сены? Будут ли свободны Сен-Ли, Колеи, Тури и Крио, которые принадлежали ее родным? Если Ролло захочет сохранить эти города, сможет ли он ими управлять? Ведь многие норманны вообще не понимали, какая разница между Реймсом и Лионом, например. И еще меньше они понимали, что такое Сен-Ли или Колеи. Для них все эти города были просто вражескими крепостями. Но самое ужасное заключалось в том, что ее отец и брат не смогут остаться в стороне. А если начнут защищать свои крепости, то станут прямыми врагами Ролло. И в этом случае все надежды на воссоединение с семьей будут потеряны. Пола хитростью вызнала у секретаря епископа, что Ролло предложил ее отцу перемирие. На что граф ответил: «Сначала верни мне Бауэкс, потом поговорим». Пола страдала и молилась: «Дева Мария, сделай так, чтобы я не потеряла ни Ролло, ни родных!» Она понимала, что Ролло до самозабвения предан ей, что он готов на многое ради нее и детей…

Глава IV

Меня зовут Хейрик, я был рожден на острове в Балтийском море в день святой Маргариты в 911 году, служил в соборе прекрасного города Шартреза в одноименном французском графстве. Как я оказался в Шартрезе, я расскажу позже. Сейчас попробую моим плохоньким пером описать, насколько могу, мое знакомство с Хрольвом, или Ролло, знаменитым норманнским хёвдингом. В Шартрезе мы слышали, как жесток был французский король Карл III и как он воевал, все предавая огню, грабежам и разбою. Король, его герцоги и графы решили объединиться против Ролло. Но они не могли забыть прежние распри, были неорганизованны и больше старались навредить друг другу, чем действовать сообща. А Ролло и его люди наступали. Они быстрее и лучше французов вооружились и подготовились к войне. Говорили, что их было около тридцати тысяч, говорили даже, что сто тысяч. Но позже я узнал, что их было всего двадцать тысяч, половина — конные…


Первым привел свой отряд бургундский герцог Ричард, чем всех очень удивил. По предсказаниям астрологов, для герцога Ричарда еще не настало время начинать атаку. Герцог имел астролога, а у Ролло был еще лучший астролог, секретарь епископа Рауль. Он составил гороскоп Ричарда и мог ответить на многие вопросы. Он точно сказал, что герцог, если хочет победить, должен выйти на поле боя под созвездием Льва.

— Ты думаешь, астролог его предупредил? — спросил Ролло.

— Конечно, это его обязанность, даже если герцог не спрашивает.

— В таком случае, я нападу на Ричарда прежде, чем мы войдем в созвездие Льва.

— Твой собственный гороскоп, — напомнил Рауль, — говорит, что это время не очень-то благоприятно для тебя.

— Я во всю эту ерунду не верю. А Ричард верит, вот он и получит свое сполна. Я знаю, что дерево под названием «урдс» уже выросло, и теперь мне будет помогать солнце.

Ролло спешил сразиться с герцогом Ричардом. Эбле Пуантерский не успел привести на помощь Ричарду свои отряды. Он пропустил свой благоприятный небесный знак и решил, что будет ждать лучших времен. Так посоветовал ему астролог…

Я, Хейрик, с некоторым недоверием отношусь к историческим трудам. Например, пишут, будто Ролло победил потому, что умело использовал астрологические верования своих врагов. Я знаю, каждый более или менее образованный человек читал работы Лукануса и Манилиуса. Они описали звезды и их воздействие на земные дела еще во времена императора Августа. Манилиус составил базовый календарь, таблицы движения планет и созвездий. Воюющие вожди со времен Рима действовали по этому расписанию. Церковь яростно боролась с астрологией, которая высчитывала влияние небесных тел на людские судьбы и тем самым ставила под сомнение всесилие Господа Бога. С момента гибели (или убийства?) Исидоруса из Сивиллы развитие астрологии приостановилось.

Всем известно, что Карл Великий скрупулезно изучал ночное звездное небо; но это совсем другое дело, церковь признает астрономию. Некоторые считали, что Карл соединил изучение астрономии с использованием календаря Манилиуса и, в отличие от своих сыновей, внуков и правнуков, мог обходиться без астрологов. Нет, я вовсе не хочу сказать и не сказал, что император Карл признавал астрологию. Но я подумал: это вполне допустимо. Никакие французские короли в мое время публично не занимались астрологией, скорее всего, она стала их тайным пристрастием и процветала за спинами епископов. Я сомневаюсь, что герцог Бургундский открыто имел при себе астролога. Бургундия подчинялась римским кесарям, и герцог за герцогом по наследству с самого начала были под властью церкви. Как известно, кесарь и христианская церковь всегда были едины. А, может быть, церковь не сумела одолеть астрологов? Во всяком случае, у Ролло хватило ума умело использовать верования своих врагов…

Ролло начал окружать Шартрез. Он правильно рассчитал: герцог Ричард поспешил на помощь осажденному городу. Их войска столкнулись. Как это часто случается, они потеряли многих воинов, истощили друг друга и уже были не в состоянии продолжать борьбу. При этом обе стороны ждали подкрепления. Ролло ждал Ботто, Ричард — герцога Эбле. Тогда наш епископ Гуантельм пошел вот на какую хитрость. Поверх рыцарских доспехов он надел одежду, в которой служил мессу, и собрал всех нас. Он взял главную Святую реликвию нашего собора — хитон Пресвятой Девы Марии и вручил его мне. Все мы вышли через главные ворота. Впереди несли крест. Затем рядом с епископом шел я с хитоном в руках, за мной — певчие и горожане, в самом конце — всадники в кольчугах и латах. Неожиданно всадники отделились от процессии и помчались в обход, в тыл норманнам. Ролло не стал сражаться, оказавшись между двух войск, если, конечно, можно назвать наших всадников войском. Помню, как я кричал «ура» и поднимал хитон Девы Марии высоко над собой в знак благодарности. Дева Мария совершила чудо и спасла город от язычников.

К сожалению, часть отряда Ролло повернула против нас. Они совершенно неожиданно приблизились, и какой-то всадник в железных доспехах захотел выхватить у меня из рук хитон, а я не отпускал. Вместе с ним норманн потащил меня за собой. Так, в одежде для мессы, с хитоном Девы Марии и молитвенником в руках, я оказался в плену у норманнов. Тогда я стал вспоминать всех известных мне богов, вспомнил даже старого Адама. Мои похитители остановились и сбросили меня на землю. Посмотрели на меня. Один из них спросил:

— Ты датчанин?

— Нет, я с острова Готланд, — ответил я, хотя знал, что датчане считают все острова своими.

— В таком случае, ты все равно датчанин, потому что остров Готланд принадлежал датскому королю, когда я уезжал из дома, — сказал воин.

— Какой датский король? — спросил я. — На Готланде нет никого, кроме нас самих, я ведь оттуда.

— В таком случае, тебя там давно не было.

— Тебя, наверно, тоже.

Всадники устали и, разговаривая со мной, зевали во весь рот. Я сообразил, почему меня взяли в плен: из-за Святого хитона и моей одежды. Язычники уже узнали цену христианских реликвий и умели их выгодно обменивать. И, может быть, датский хёвдинг захочет явиться в долину Сены в роли благодетеля, который привез ценную реликвию. Мои руки конвульсивно вцепились в хитон. Норманны сказали, что либо я отдам хитон по собственной воле, либо мне отрубят руки. Я, конечно, выбрал первое. (В отличие от людей из Шартреза и от этих язычников я слышал: ходят слухи, будто этот хитон изготовлен монашками в Кельне). Датчане не успокоились. Они потрогали мою рясу и спросили:

— Бели ты из наших, то почему так вырядился?

— Я был в плену. — Видимо, эти слова подсказал мне дьявол. Потом я много страдал за то, что так кошмарно соврал. Но тогда я думал: «Язычники оставят от меня мокрое место, если узнают, что я христианин, да еще и кюре». Чтобы показать свою готовность к подчинению, я сорвал с себя одежду и бросил к их ногам.

— Да, тебе повезло, ты удачно вырвался. Почему же ты сразу не сказал, кто ты такой?

Я не успел ответить, так как показались конные французы. Мои датчане помчались на гору Леуг. Я вошел в роль и побежал, изо всех сил стараясь не отстать от них. В конце концов, все мы заблудились в лесу. Потом я услышал, как где-то неподалеку негромко и неторопливо разговаривают, увидел отблески костра и пошел на огонек. Говорили по-датски. Значит, норманны не смогли прорваться через французские отряды и скрываются в лесу. Я замерз и подумал, что слишком поспешил снять свое облачение. Если сейчас в таком виде, полуголого, меня увидят, то наверняка засыпят вопросами. Однако я надеялся, что слух обо мне уже распространился, и я смогу найти своих новых знакомых, которые расскажут, кто я, дадут мне еду и одежду. Я вышел к костру и понял, что напрасно беспокоился. Тысячи норманнов попали в окружение к французам, и ничто никого не могло удивить в эту ночь. Многие просто сбросили свои потные одежды и совсем голые бродили вокруг огня, чтобы хоть немножко согреться и обсушиться. Вдруг я увидел: у одного воина намотан на голове кусок моей рясы. Он меня сразу узнал.

— Куда же ты делся? Почему не поддержал нас своим мечом там внизу? Так как тебя зовут?

— Хейрик.

— Я Краке, земляк Ролло. Тебе повезло, что я тебя нашел. Я поговорил с Герло, ему любопытно на тебя посмотреть. Герло — один из наших ярлов.

— Разве самого Ролло здесь нет?

— Нет, он с главным войском на северо-востоке и еще не знает, в какую передрягу мы попали.

Краке отправился искать Герло. Интересно, зачем ему это понадобилось? И почему хорошо, что он меня нашел? Я не понял. Вот сейчас я окажусь лицом к лицу с норманнским ярлом, и он, конечно, сразу определит, кто я такой на самом деле. У меня зубы стучали от холода. Может быть, еще и от страха. Но вот Краке молча остановился перед лысым человеком, который сидел у костра, вытянув ноги, и что-то пил из своего шлема. Краке поджидал; наконец, лысый посмотрел на нас.

— Герло, вот тот пленник, о котором я рассказывал. Его зовут Хейрик.

Герло внимательно посмотрел на меня.

— Ну и как ты здесь очутился?

— Как я оказался на Леуге, ты знаешь. Наверно, ты не об этом спрашиваешь. А как я оказался в Шартрезе — история длинная, в двух словах не расскажешь.

— Лучше бы ты сказал, как нам отсюда выбраться, — проворчал он и снова стал пить. — Если ты знаешь, как называется гора, может, ты и еще что-то знаешь?

Как только он спросил, на меня нахлынули воспоминания…

Герло крикнул, к нам подбежал человек то ли с коробкой, то ли с мешком за плечами. Из мешка торчал носик. Я подставил ладони и залпом глотнул. Оказалось, очень хорошее вино. Подошли ярлы и сказали:

— Мы никогда не выйдем отсюда.

— Французов и без того много, да еще прибыл этот Эбле со своими отрядами.

— Они нас голодом уморят или поубивают всех, если мы попробуем прорваться.

— Спокойно, — ответил Герло, — у нас тут человек с острова Готланд. Он знает дорогу и здешние места. Послушаем-ка его. Успеем еще выпить нашу заупокойную чашу.

— Есть лестница, — рассказал я, — которая ведет из старого заброшенного монастыря на вершине этой горы в другой монастырь, вниз, в город. Монахи часто пользовались этой дорогой. Лестница — черный ход на случай нежданных гостей. Монастырь на горе разрушен, а лестница сохранилась.

— Ты хочешь сказать, что тысячи людей ночью смогут спуститься вниз по хлипкой лестнице из деревянных дощечек?

— Нет, не все, несколько человек с сигнальными рожками. После полуночи, когда французы заснут, они спустятся и протрубят сигнал атаки. Французы подумают, что Ролло обошел их с главными силами. Всем известно, что норманны могут сражаться в полной темноте, а французы только днем. Французы будут ждать атаки со стороны равнины. В это время все остальные норманны спокойно спустятся с горы по дороге.

Меня выслушали и решили принять мой план. Обсудили подробности, лица воинов просветлели. Герло захохотал и сказал, что я придумал замечательно.

— Только одно не ясно. Может быть, ты пришел сюда, чтобы затащить нас в ловушку? Мы о тебе ничего не знаем.

— Только один человек может повести вас за собой. Это я. Если хочешь, я покажу дорогу, или вы можете меня связать и нести на руках вниз по лестнице. Если бы ты получше слушал Краке, то поверил бы мне.

— Может, я и слушал невнимательно, в пол-уха. Но ты говоришь так, как будто ты действительно с острова Готланд, — согласился Герло и добавил. — Я все-таки пошлю человека, который будет наблюдать за тобой. И если ты хитришь, сам прослежу за тем, чтобы ты получил по заслугам.

Мы стали собираться в путь. Герло показал мне людей, которые пойдут со мной. Мы спускались в кромешной темноте. Я думал: «Какой дьявол сыграл со мной такую злую шутку? Да разве не мог я спокойно отсидеться в лесу? Дождался бы утра, потом пробрался бы спокойно домой. Ну что меня заставило связаться с Герло? Неужели я больше викинг, чем христианин, всю свою сознательную жизнь проживший во Франции?»

Мы благополучно достигли подножия горы и после трех сигналов затрубили атаку. Результат превзошел все ожидания. Потрясающе! После этой битвы Герло недосчитался всего одного человека и одного коня…

В военных хрониках было написано, что план ночного похода принадлежал человеку с Фризских островов. Не удивляюсь тому, что французы не знают никаких других северных островов, а про мой Готланд и слухом не слыхали. Так меня сделали уроженцем датских краев. Но это все-таки лучше, чем если бы меня назвали датчанином.

У нас была целая ночь для того, чтобы перебраться через Эр, южный приток Сены. Утром мы надеялись выяснить, куда ушел Ролло. Герло то и дело вспоминал о нем. Не мог же хёвдинг бросить его в беде. Куда он пошел? С кем будет сражаться? И по чьей вине он, Герло, попал в засаду? Время работало против нас. Французы скоро поймут, что на горе Леуг никого нет и начнут преследование. Мы не только французам помешали выспаться, но и сами не сомкнули глаз ни на секунду. У французов лошади отдохнули, а у нас их было мало, нам приходилось многое нести на плечах и часто идти пешком. Граф Эбле подоспел им на помощь, а мы остались одни.

Вы заметили, я все время говорю «мы». Я случайно, в силу чрезвычайных обстоятельств попал к норманнам. Но они стали считать меня не только своим человеком, но и главным доверенным лицом, надежным и ценным помощником. Я не мог не оценить этого и испытывал чувство благодарности, смешанное с гордостью.

Меня посадили на лошадь, хотя я устал меньше других. Я еще не привык к их крепкому пиву, однако то один, то другой воин предлагал мне выпить за наши необыкновенные успехи. Я купался в лучах славы до тех пор, пока кто-то не сказал:

— А не испугался ли Ролло хитона Девы Марии, который вынесли из города? Он всегда проявляет слабинку, если дело касается христианской религии.

— Да-а-а, может быть. Он же спит с христианской женщиной.

«Так, — подумал я, — у Ролло жена — христианка. Интересно. Может быть, действительно хитон Девы Марии сильно подействовал на него. Как стыдно, что я не уберег Святую реликвию. Что подумает обо мне Пречистая Дева Мария?! Вместе с тем, во всем есть смысл, и, может быть, кто-то свыше ведет меня этим путем. Выходит, захват Шартреза — важный знак, знамение».

Мои размышления неожиданно были прерваны. Началось настоящее столпотворение. Норманны стали пятиться назад в то время, как часть из них уже перебралась через реку. Оказывается, мы попали в самую середину огромного стада. Это Ботто выгнал из графства Дюн и и из Шартреза всех животных, а потом вынужден был бросить их на полпути. Усталый скот спустился к реке, чтобы напиться и затем расположился на берегу для отдыха. Теперь их потревожили, и что там началось! Рев стоял такой отчаянный, что наверняка его услышали французы. Ярлы собрались вокруг Герло, и было решено: гнать животных вперед, на правую сторону реки.

— Ни одной животины не должно остаться на этом берегу, — приказал Герло. — Каждая пригодится.

Перегонять стадо было очень трудно, потому что крупный скот мог плыть, а мелкий тонул. Лошади не хотели идти в воду и не давались в руки. Но норманны были настойчивы, и с каждой лошадью обошлись по-особому. Лошадь окружали, прижимали, связывали и толкали к воде. Когда перебрались через реку, обнаружили, что дальше по единственной узкой тропинке между скал гнать скот невозможно. Мы оказались в ловушке.

На левом, только что оставленном нами берегу начали собираться французы. Снова перед нашими глазами замаячила смерть. Я подумал: «Интересно, у меня появится какой-нибудь шанс спастись, если я попробую окрестить как можно больше людей до того момента, как французы захватят нас в плен?» Трудно было предположить, что норманны примут эту мою идею с такой же радостью, с какой они приняли мой план на горе Леуг.

Герцог Ричард и граф Эбле скакали по левому берегу туда-сюда и смотрели на нас. Они поняли, что мы застряли, и теперь ждали подкрепления. Было известно, что норманны считают почетной смерть во время битвы, никогда не сдаются без боя и голыми руками их не возьмешь. Каждый способен утянуть с собой на тот свет не менее двух французов.

Вдруг я увидел, как один старый воин вонзил свой топор в голову теленка. Норманны стали убивать животных и разделывать туши прямо на берегу, чтобы подкрепиться перед битвой. Развести костер не было времени, и они начали есть сырое мясо. Ну и ну! От этого зрелища я обомлел, и меня стошнило. Краке предложил мне кусок мяса, но я поспешно отказался. Норманны утолили свой голод. Пиво кончилось, и они пили воду, черпая ее из реки шлемами.

Французы никак не могли понять, что за барьеры появились возле норманнов, что за преграды они построили. «Ну, ладно, разберемся потом», — подумали французы, переплыли реку и пошли в атаку. Однако ни одна лошадь не захотела приближаться к только что освежеванным животным. Если лошадь гнали силой, то возле самой горы кровоточащего, остро пахнущего мяса она сбрасывала всадника, и он летел прямо на подставленные пики норманнов. После нескольких неудачных попыток французы не выдержали, развернулись и ускакали прочь. Мы спокойно вернулись на левый берег, нашли удобный брод, перешли реку и двинулись дальше. Через некоторое время показался лагерь Ролло…

Слухи о происшествии на горе Леуг и реке Эр широко обсуждались и надолго остались в людской памяти. Граф Пуантерский очень разозлился, что французы не дождались его прихода и прекратили преследование. Герцог Ричард жаловался, что он всех звал на помощь, а никто не пришел. Ричард не возвращался к себе домой в Бургундию до тех самых пор, пока норманны ночью не настигли его и не сожгли палатку и все повозки. Тогда герцог Роберт Французский понял, что у короля нет другого выбора, как только принять предложение Ролло. Воцарилось некое подобие мира.

Через три месяца епископ Франко и Ролло смогли продолжить переговоры. Епископ принес от короля Карла известие, что он договорился со своими графами и герцогами, епископами, архиепископами и аббатами и предполагает встретиться с Ролло. Специальное послание пришло от герцога Роберта, который заверял, что предан Ролло, готов заключить с ним союз, а также хотел бы стать крестным отцом на предстоящих крестинах Ролло. Итак, французский король согласился отдать норманнам всю землю от реки Анд ель до моря, если Ролло будет охранять владения короля и давать отпор каждому, кто попытается высадиться на французских берегах. В свою очередь, король, его герцоги и графы обязались не мешать норманнам мирно жить на их новых землях. И чтобы окончательно закрепить дружбу, французский король отдавал в жены хёвдингу свою дочь Гислу. Ролло посоветовался со своими ярлами и ответил, что приедет на переговоры в назначенное время и место.

— Кроме того, я сделаю попытку взять залог, — сказал Ролло епископу, — чтобы на этот раз Карл Простоватый нас не обманул.

Епископ Франко сначала не понял, что имел ввиду Ролло, когда говорил о залоге. Потом он ответил:

— Все предусмотрено, королевскую дочь я уже спрятал, посмотрим, что будет дальше. Мы привезем принцессу в Руан только после того, как будет окончательно заключен мир.

— А почему не сейчас?

— Потому что принцесса не может стать твоей пленницей. Нельзя перегнуть палку. Вспомни, как обошелся с тобой отец Полы.

— Мы с тобой говорим о залоге, а королевская дочь спрятана от меня, — упрямился Ролло.

Франко рассвирепел.

— Церковная власть гарантирует, что все условия договора будут выполнены. Одного этого ручательства достаточно. Залог не нужен. Король просил меня позаботиться о его дочери, и я ее спрятал. Я чувствовал: у тебя в голове полная путаница. Ты получишь в жены принцессу из династии Каролингов, и все будут тебе завидовать. И, наверное, это не так уж плохо для изгнанного датчанина.

— Ладно, но смотри, если король меня обманет, я тебе голову снесу.

Пола ничего не знала про дочь короля. После того, как посол герцога Роберта побывал в Руане, она надеялась, что, в конце концов, наступит мир, Ролло получит титул графа и будет признан королем на той земле, которая станет его собственностью. Народ признает Ролло. Она, его жена, тоже займет почетное место. Ролло не может ее предать. Пола радовалась, и ничто ее не тревожило.

— Какое христианское имя ты выберешь? — спросила она однажды. — Имя Роберта, твоего крестного отца, пожалуй, тебе подойдет.

— Да уж, отлично подойдет. А что, разве Хрольв плохое имя?

— Я так буду счастлива, я буду веселиться и прыгать, как ребенок, когда увижу тебя крещеным.

— Тебя там не будет, — ответил он резко.

Она вопросительно посмотрела на него. Ролло пришлось все рассказать. Король отдает ему в жены свою дочь Гислу, если будет заключен мир, и это предложение он не может отклонить: ему не простят отказа.

— Конечно, ты не можешь отказаться, — тихо сказала она. — Но я думала, что у тебя уже есть жена. По северным законам человек может иметь несколько жен, это ты мне рассказывал, но французский король не смирится с таким положением дел.

— Нет. Я должен буду выгнать тебя. Мне сказал об этом епископ Франко. И втолковывал это много раз. Тут даже и думать нечего.

— Надо же! — и, задохнувшись, не в силах больше ничего сказать, Пола присела. — А что, своих детей ты тоже должен прогнать?

Он засмеялся, как будто она произнесла что-то совсем невероятное. Почесал в затылке и сказал:

— Мои дети — это мои дети, и между мной и тобой ничто не изменится. Я имею в виду…

— Так ты имеешь в виду, — подсказала она, — что будешь приходить ко мне, и я буду твоей наложницей, как раньше, при этом у тебя будет законная жена?

Он как-то кисло улыбнулся.

— Да нет, но, в общем…

Тут Ролло охватила ярость. Он запустил нож в стену, швырнул на пол все, что попалось под руку, и резко встал.

— Ладно, не расстраивайся, тебе не придется мучиться, — гаркнул он. — Бауэкс твой, и ты его получишь. Детей заберешь с собой. Вильгельм будет там, где его родина. Ботто сказал, что станет ему названным отцом.

— Но Вильгельму еще нет шести лет, ему не нужен никакой другой отец, кроме родного.

— Я давно уже считал, что Вильгельму пора привыкать к коню, а ты держишь его возле себя, взаперти. Он сидит с книгами, еще вырастет каким-нибудь монахом. Не смей так обращаться с ярлом, который должен править этой страной после меня!

Она замолчала и попыталась осмыслить услышанное. Да, она все правильно почувствовала, когда не обрадовалась предстоящему разговору Ролло с королем. Она знала, что должна была приготовиться к боли и разочарованию. Как же она будет жить дальше? Ей было 16 лет, когда Ролло похитил ее из Бауэкса. Сколько же времени прошло? Годы летели так быстро. Она родила Ролло двух детей, здоровых и прекрасных, делила с ним радости любви, переживала все его неудачи и успехи, но в глазах христиан была только наложницей. А теперь? Теперь она не более, чем случайная подруга и в его глазах. Действительно, женитьба на датский манер: теперь он просто выбрасывает ее, и все.

— Она молода, можно предположить, моложе, чем я? — спросила Пола.

— Я не знаю, но, похоже, должна быть молодой, потому что король Карл сам-то еще не старый, ему не больше тридцати.

— Да она, наверное, еще совсем ребенок, если ее родила королева Фредеруне. Тебе придется подождать, пока она подрастет. Если ты думаешь, что я буду твоей наложницей в то время, как она будет твоей женой, то не дождешься.

Ему от таких слов стало плохо. Он решил, что пора прекратить этот разговор, и собрался уйти. Пола забежала вперед, встала на его пути.

— Ролло, — взмолилась она, — я хочу задать тебе несколько вопросов, и ты должен мне все объяснить. Как же это произойдет? Того, что ты сказал мне, достаточно?

Он отвернулся и пробормотал:

— Нет, не достаточно. Надо, чтобы были свидетели. Как и при нашей женитьбе.

Набравшись сил, она ответила:

— Я знаю, что женщина на Севере может прогнать своего мужа, если захочет. И, может быть, я сделаю этого до того, как ты прогонишь меня. Наверное, достаточно будет, если я прокричу на площади: «Ролло был стариком уже тогда, когда стал моим мужем, он не стал моложе за все эти годы».

Раньше она никогда не думала о том, что между ними большая разница в возрасте и только сейчас вспомнила: Ролло гораздо старше ее. Пола почувствовала, как много он значит для нее. Он был для нее и отцом, и братом. Он заменил ей всех. А теперь начали подрастать дети. И ей трудно было думать, что Ролло, может, никогда больше не увидит своих детей. Пола посмотрела на мужа, увидела, как тяжело ему слушать ее жесткие слова, она впервые увидела перед собой настоящего старика. Ролло уже не проявлял гнева, и только огромная печаль была в его взгляде. Она подумала: «Дева Мария, быть таким стариком и получить ребенка к себе в постель!» Она не смогла сдержаться, обняла его, прижалась всем телом: любовь была сильнее обиды и боли. Они долго молча стояли, обняв друг друга, и оба плакали.

— Если она родит тебе ребенка, я убью и ребенка, и ее, — сказала Пола, смеясь сквозь слезы.

Ролло тоже засмеялся, и она услышала в его смехе рыдания.

— Думаешь, я подарю внуков Карлу Нападающему, этому бесчестному плуту? Никогда!

Она подняла голову с его груди.

— Разве дело не в том, что ты должен кровью породниться с Каролингами?

В его глазах она прочла ответ раньше, чем услышала его слова.

— Так хочет Карл. Он надеется снова получить в наследство землю, которую отдает мне, он надеется со временем править в Руане по-прежнему. Нет. У меня уже есть сын — наследник.

Он стоял, обняв ее, нее отпуская. Она отстранилась.

— Ты хочешь получить еще одного наследника?

— Разве ты не знаешь, что до сих пор, как только я приближаюсь к тебе, во мне вспыхивает огонь? А что касается этих проклятых королевских дел…

На Поле была только легкая прозрачная туника, как и в день их первой встречи в Бауэксе. Она не могла долго скрывать своего ответного порыва. Они оказались на полу, под дверью, где их могли в любую минуту увидеть слуги. Все было, как прежде. Ролло встал, а она осталась лежать без сил. Он поднял ее.

— Подумай, люди начнут сплетничать. Станут говорить, что ты занимаешься любовью со своей наложницей средь бела дня. Дойдет до Гислы.

— Она в любом случае узнает. Я не хочу, чтобы из-за нее между нами что-то изменилось. А теперь мне пора в путь.

Пола стояла и вспоминала его слова. Это звучало ужасно: «Ничего не изменится». Ничего?! Кроме того, что теперь она уже не будет его женой. И не сможет нигде показаться рядом с ним. Ее место займет другая. И в постели… Вряд ли все останется по-прежнему. Король Карл скоро получит своих внуков, если Гисла не круглая идиотка. Она, Пола, мать детей Ролло, не будет сидеть рядом с ним и праздновать победу. Она, разделившая с ним самые тяжелые годы… Герцог или граф, или как там еще его будут называть, Ролло скоро станет христианином. А она не сможет жить с ним в христианском браке, по церковным законам. Теперь она — изгнанная жена, использованная наложница, незамужняя мать его двоих детей.

А, может быть, самой выйти замуж ему назло? За графа, за герцога, за кого угодно. Но захочет ли кто-нибудь взять ее после всего, что с ней было? Ролло думает, она будет жить одна, незамужняя, до конца своей жизни. И будет рада его приездам. Каждые полгода или каждый месяц. Нет! Она еще молода. Еще долгое время может рожать детей и приносить счастье какому-нибудь мужчине. Ей всего лишь год после тридцати. Еще далеко до старости! Выглядит она совсем юной. Пола сняла тунику и оценивающе посмотрела на себя в высокое, от пола до потолка, зеркало. Да, она еще в хорошей форме. Рождение детей вовсе не испортило фигуру. Все чудесно! И в ту же секунду она подумала: как одиноко будет ей без Ролло. Она осмотрела комнату. Дева Мария! Этот дом и эта комната достанется той, что заменит ее, принцессе Гисле! И принцесса будет глядеться в ее зеркало, лежать в ее постели с ее мужем! Полу бросило в жар. Она лихорадочно поискала, что бы такое швырнуть в зеркало. Ролло ничего не ломал и не крушил, когда был в гневе. Расколотил, может быть, только стол или несколько скамей. Пола тоже никогда ничего не била. Но сейчас она схватила серебряную щетку для волос и — пропадай все пропадом! — изо всей силы запустила ею в зеркало. Вот так! Гисла никогда не получит этого зеркала и не будет перед ним кокетничать! Пола встала, поранив босые ноги об осколки. Зеркало она привезла из дома, из Бауэкса… Но теперь обратно ничего не повезет. Решено: первое, что она сделает, когда приедет в Бауэкс, заведет себе любовника. Да, вот так! Сможет ли она все это преодолеть? Там видно будет! Герлог и Вильгельм поедут с ней. «Блаженная та грудь, которая никогда не кормила ребенка», — вспомнила она вдруг.

Глава V

Я, Хейрик, уроженец острова Готланд, кюре из Шартреза, был измучен каверзными вопросами, которые посыпались на меня, как только отряд Герло достиг лагеря. Ролло оказался подозрительным, как старая хрычовка: «Каким образом попал в плен? Что делал в Шартрезе?» Я подробно все объяснял, но он не верил и половине моих слов. Я боялся. Не окажутся ли Ролло и его люди кровожадными язычниками, разрывающими на части христиан? Но мой страх быстро рассеялся. Не стоило слушать россказни малограмотных кюре из захолустных приходов, у которых ненависти к норманнам больше, чем волос на голове. Ролло со своими людьми собирался принять крещение сразу после заключения договора с французским королем. Он никак не мог понять, почему я, прожив довольно долго среди христиан, так и не использовал свой шанс и не крестился. Я объяснил, что получил предварительное благословение, и на этот раз он поверил, так как сам сделал то же самое в Англии. Затем началось самое неприятное. Я проболтался. Похвастался своим знанием французского и латыни. Прикуси я вовремя язык, не пришлось бы оставаться среди норманнов. Ролло тут же спросил, где мне удалось выучить латынь. Я ответил, что плавал по Средиземному морю. Тогда я был ребенком, но страсть к приключениям побудила меня спрятаться в ящик с оружием на корабле моего отца. Он обнаружил меня в открытом море и уже не мог избавиться от обузы. В порту Массилия меня ранили. Я потерял сознание. Отцу показалось, будто я умер, и он оставил меня на берегу. Один француз из похоронной команды обнаружил, что я жив, и принес меня к местному графу. Помню, надо мной склонилась графиня. У нее не было детей. Я показался ей достаточно привлекательным ребенком и стал слугой в их доме.

Ее звали Фиона. Имя графа, который мне сразу не понравился, я успел забыть. Поэтому теперь мне придется называть его просто Массилья. Вскоре я выяснил, что он спал в одной части дворца, а Фиона — в другой. При этом граф спал один очень редко. Подружки в его постели часто менялись, но жена никогда не была в числе избранных. Фионе нужен был кто-то, кто согревал бы ее в холодные ночи, и она выбрала меня. Я относился к ней как к матери и с удовольствием зарывался в ее ароматные юбки. Скоро Фиона дала понять, что мне вряд ли придется дремать и видеть сны по ночам; она захотела объятий и ласк. Я ничего не имел против. Затем она пожелала целовать меня, и сама хотела быть целованной в самые неожиданные места. Она была недовольна моей вялостью, и, правда, я все время засыпал. Но время шло. Я взрослел, и Фиона, наконец, получила то, к чему стремилась. Я не хочу углубляться в эти материи. С одной стороны, я, сам того не желая, слишком рано оказался посвященным во все, что касалось женщин, и был тем самым испорчен навсегда. Но если угодно взглянуть на все это с другой стороны, то я получил те необходимые навыки, которые позже помогли мне осчастливить многих женщин.

Я буду несправедлив, если не скажу о самом главном. Только благодаря графине я приобрел много других, по-настоящему важных и полезных знаний. Фиона заметила, как быстро я выучил французский язык и подумала, что я достоин лучшей участи, чем оставаться просто слугой. Ее брат был ученым человеком и жил во дворце неподалеку. Я стал ездить к нему верхом каждый день на несколько часов. Паоло научил меня читать и писать. Он же обучил меня латыни. Могу признаться, я был способным учеником. Чтобы я не забыл свой родной язык, Паоло разрешил мне ежедневно встречаться с одним из его рабов, северянином, чья судьба была похожа на мою. За доброту Паоло и за его уроки я всегда буду благодарить судьбу.

Графиня радовалась моим успехам, но моя дружба с ней и моя миссия по согреванию ее постели были неожиданно прерваны. Граф Массилья случайно забрел в спальню графини и застал нас посреди ночи спящими в объятиях друг друга. Он, может быть, не огорчился, увидев нашу наготу, но я пережил невообразимо отвратительные минуты, оказавшись обнаженным перед графом и слугами. Меня выкинули из спальни и спустили с лестницы оставшуюся часть той ночи и затем все последующие мне пришлось провести в общей комнате для прислуги. Сначала было трудно, но потом многие служанки проявили желание утешить меня и скрасить мое одиночество. Я ожидал самого худшего: вышлют куда-нибудь или продадут. Но каким-то образом Фионе удалось смягчить своего графа. «Он ведь совсем ребенок», — твердила она. Массилья сначала и слушать не хотел, но потом, когда узнал, что я владею латынью, прикинул и решил использовать меня в качестве секретаря. Любой другой стоил бы ему больших денег, а меня он мог держать всего лишь за кров над головой и еду.

Вскоре нас посетили граф и графиня из Шартреза. Граф стоял во главе своего местного войска и был сыном какого-то графа, живущего где-то в другом замке. В общем, его называли графом Шартрезским, по крайней мере, в Провансе. Гость и хозяин решили провести ночь за игрой в кости. Я записывал выигрыши и проигрыши, потому что игроки не доверяли своей памяти. Графини сидели возле них за столом. Может быть, графиня из Шартреза, действительно, интересовалась игрой. Она все время подбадривала мужа. Моя же графиня молчала и вскоре начала громко зевать. Массилья много проиграл, но не хотел так просто сдаваться, надеялся на удачу и понемногу повышал ставки. Тем временем я приглянулся гостье. От своей подруги она узнала мою печальную историю и ловила каждую удобную или не очень удобную минуту, чтобы обнять меня или потрепать по голове.

— Бедный мальчик! Всеми брошенный!

— Ему столько пришлось пережить, — поддакивала моя графиня, — но он не любит об этом рассказывать.

Я много рассказывал Фионе, только она никогда не слушала меня.

— Как, как зовут вашего короля? Ах, у вас нет короля. Дева Мария! И графов нет? Как же так может быть? — И она теряла всякий интерес к моим рассказам. Те замечательные люди с острова Готланд, которые переплывали через моря в далекие страны, чтобы там торговать и иногда грабить, совершенно ее не интересовали.

Графиня из Шартреза весь вечер мне подмигивала и делала вид, что наблюдает за игрой, но на самом деле она просто заигрывала со мной. Я делал вид, что не замечаю, а Фиона бубнила:

— Бланш, не хочешь ли ты посмотреть на моих павлинов?

— Нет, — отвечала она. — Я хочу последить за игрой. Это так увлекательно! И, кроме того, павлины теперь уже наверняка спят.

— Ничего подобного, — настаивала Фиона. — Они не спят. А вот некоторым из здесь присутствующих уже давно пора бы спать.

Я сидел возле игрального стола и, положив на колени дощечку для письма, записывал ставки, проигрыши и выигрыши. В колонке графа Массилья не было обозначено ни одного выигрыша. Я уже подумал, не приписать ли туда несколько цифр, но решил подождать, пока фортуна ему улыбнется, и тогда проставить сумму большую, чем он выиграет. Тут случилось такое, что смешало все мои расчеты. Что-то коснулось меня, я сбился, но, к счастью, не вскочил и не закричал от страха, Неужели крыса?! Я взглянул вниз и остолбенел: голая нога графини Бланш. Полулежа в деревянном кресле, она пыталась засунуть свою ногу между моими коленями. Я не осмелился взглянуть на графиню и сделал вид, что с большим вниманием что-то пишу. Голая нога, мягкая и сильная, продвигалась все дальше, и, казалось, она вот-вот сбросит меня со стула и заодно опрокинет стол. В ужасе я пропустил несколько выигрышей графа Шартреза. А граф Массилья вдруг закричал:

— Какого же дьявола я должен сюда позвать, чтобы счастье улыбнулось мне? — и в ярости швырнул кости.

Я с облегчением почувствовал, что Бланш убрала ногу. Она подошла к своему графу, стала собирать раскатившиеся фишки, нагло посмотрела на Массилья и спросила:

— А вы не хотите поставить на кон вашего мальчика, который здесь сидит? Моему графу вместо старого, глухого и слепого секретаря давно нужен другой, помоложе.

Фиона тут же закричала.

— Дева Мария! Бедный Хейрик! Возможно ли продавать мальчика как раба? Какой ужас!

Но Массилья считал по-другому.

— Мальчик — военный трофей, он достался нам после победы над норманнскими разбойниками. Мы с ним обошлись более, чем хорошо. Обули, одели, обучили, что стоит немало, а могли бы уморить голодом или просто выбросить вон. Никто из рабов не занимает в моем замке такого положения. Думаю, теперь Хейрик вполне может сойти за денежную единицу.

Графиня Фиона пробовала протестовать, но она знала, что граф не простил ее измены и с удовольствием избавиться от надоевшего ему слуги.

— Да, — сказал Массилья и усадил Фиону обратно на стул, с которого она только что вскочила. — Успокойся, Хейрик — настоящее сокровище. Образованные секретари так просто на деревьях не растут.

Шартрез хотел возразить.

— Я уже выиграл гораздо больше, и это не имеет отношения к мальчику.

Бланш поспешила вмешаться. Она предложила списать все долги Массилья. Если он устал и не может продолжать игру, пусть отдаст секретаря — и все в порядке. Графиня Фиона расстроилась и сказала, что такой низкой темы как продажа секретаря, она обсуждать не собирается. Массилья говорил, что граф Коусен прав, и он поставит Хейрика на последнюю карту и отыграет весь свой проигрыш.

— Дай-ка я посмотрю, сколько там у меня набежало.

Я показал табличку, на которой записывал. Цифры плыли у него перед глазами, он никак не мог сосчитать их.

— Ну-у, — пробурчал он. — Да-а-а. Конечно, многовато, — и бросил табличку Шартрезу. — Считай сам.

Шартрез тоже отказался и передал табличку мне. Граф Массилья потянулся к бокалу с костями, но его поспешно схватила Бланш.

— А ну-ка, теперь я поиграю с этими костяшками.

Она потрясла кубок, передала его Массилья. Он бросил кости и выиграл сначала шесть, потом пять.

— Ха, — засиял граф, решив, что фортуна повернулась к нему.

Бланш снова собрала кости, потрясла их и передала кубок мужу. Он бросил, и ему выпали две шестерки. Массилья не мог поверить своим глазам. Он поднял руку и заорал:

— Пора прекратить! Здесь какое-то надувательство. Вам подыгрывают бесы. Это ведьмачество, колдовство!

Он с ненавистью посмотрел на графиню Бланш. Шартрез схватился за то место, где у него обыкновенно находился меч. Фиона встала между ними, просила прощения, говорила, что граф пьян, что всем пора отдохнуть. Ночная игра закончилась. Все разошлись. Прежде чем покинуть игральный зал, графиня Бланш, проходя мимо, ущипнула меня и заметила:

— Мне необходимо было вмешаться, а то мой старичок не выиграл бы тебя…

Так я попал в Шартрез. Всего этого я, конечно, не стал рассказывать Ролло. Он продолжал интересоваться, почему я не принял крещение. Я начал путаться, но неожиданно меня осенило.

— В Шартрезе я увидел вещий сон. Мне снилось, будто я принимаю крещение вместе с великими хёвдингами норманнов. Трудно передать, каким прекрасным был этот сон. И я понял, что в Шартрезе ни за что не буду креститься.

— Я сначала думал, что ты родился в Шартрезе, если так хорошо знаешь окрестности, — сказал Ролло. — Но твой сон заставил меня призадуматься. Я тоже однажды видел пророческий сон.

Я патетически поднял руки к небу.

— Спроси Герло, спроси Крахе, спроси всех, с кем я встречался, я им всем рассказывал про свой восхитительный сон.

Я почувствовал, что выбрал верный путь. Герло, который сидел и молчал, вдруг встал и заговорил:

— Надо взвесить две вещи: сначала мы ошибочно приняли Хейрика за разведчика из Шартреза. Я подумал, что он стремился попасть к нам в плен и для этого использовал христианскую реликвию. Но на горе он придумал такой замечательный план, без которого мы не спаслись бы и не сидели бы сейчас здесь. И я решил: перед нами стоит воин и герой. Больший герой, чем кто-либо из здесь присутствующих, и он должен занять среди нас достойное место.

— Он пройдет испытание, прежде чем я позволю ему спокойно гулять по лагерю. Рауль! — закричал Ролло. Показался какой-то темноволосый человек. — Проверь, знает ли он латынь.

Рауль посмотрел на меня с ужасом. Я подал ему руку и обратился к нему на том языке, на котором мы, кюре и монахи, разговаривали между собой.

— Ну и дьявол он, ни во что не верующий, твой хёвдинг, — сказал я.

— Да он, слава Богу, не мой хёвдинг, — ответил Рауль. — Я секретарь епископа Франко из Руана. Ролло просто иногда берет меня с собой.

— Знаешь, мне кажется, ты должен сказать, что я знаю латынь и не вру. Мне приятно познакомиться с тобой, меня зовут Хейрик.

— Я рад за тебя поручиться. Нам вместе будет неплохо. Я устаю все время говорить по-датски. — Рауль повернулся к Ролло. — Да, он говорит по-латыни так же хорошо, как и я. Тебе, Ролло, повезло, теперь у тебя будет человек, который отлично понимает и датский, и латынь. Сейчас я выясню, каков у Хейрика французский. Впрочем, он у вас уже сошел за француза или как?

Все засмеялись, Ролло тоже. Мы с Раулем быстренько перекинулись парой-другой французских фраз. Никто ничего не понимал. Рауль сказал Ролло:

— Мне неловко, но Хейрик болтает по-французски лучше меня и так хорошо, будто здесь родился. Он свободно владеет языком, но говорит на прованском диалекте.

Ролло так крепко пожал мне руку, что она после этого болела целый день.

— Извини за подозрительность. Ты же знаешь, каково нам сейчас в этой стране. Будешь моим секретарем. Пойдем. Многое надо обсудить.

— Собаки хорошо охотятся на пустой желудок, — сказал я. — Но с секретарями дело обстоит иначе. Когда они голодны, они обычно плохо слышат, что им говорит хозяин.

— Не беспокойся, ты получишь столько еды и пива, сколько в тебя влезет.

Позже я узнал, что впервые в жизни Ролло был доволен своим переводчиком и секретарем. Он всегда терял душевное равновесие, когда люди не понимали его родного датского, и никакой толмач не мог достаточно быстро перевести его слова.

— Да, так доволен я был только Дионисием. А теперь смотри, старайся, чтобы я был доволен всегда, а то продам тебя куда-нибудь в английские земли.

В то время положение норманнов казалось прочным. Они объединились, и даже происшествие с отрядом Герло сейчас выглядело победой. Во французском стане царила полная неразбериха. Герцог Бургундский вдруг понял, насколько хороши и быстры норманнские лошади. Герцог Пуантереский не удержался на своем рубеже, когда на него пошли норманны, и бежал.

Вскоре я познакомился с Полой. Она была самой потрясающей женщиной из всех, каких я когда-либо видел. Я уже знал многих женщин — глагол «знать» в данном случае я употребляю в том значении, в каком он применяется в Библии, — знал, хотя мне было всего двадцать пять лет. Прежде всего меня поразила большая разница в возрасте между супругами. Я сначала принял Полу за одну из французских наложниц Ролло, о которых ходило много сплетен. Я знал, что и герцоги, и графы, и король Карл о своих наложницах говорили открыто и никогда не прятали их, даже имели от них признанных законных детей. Между тем, Ролло не имел ни одной наложницы, и это было ясно, как белый день. Пола и Ролло не состояли в каноническом браке, кюре не благословлял их. Но хёвдинг обращался с ней как с настоящей женой. Более того, все видели, как хорошо им друг с другом. Конечно, много разного говорили, но это уже никого не интересует. Я познакомился с обоими детьми. Родители гордились ими. И не было никакого сомнения в том, что Ролло видит в Вильгельме своего наследника.

Весть о том, что Ролло должен жениться на дочери короля и поэтому собирается отослать Полу, прозвучала в Руане, как гром среди ясного неба. Казалось, над нами пролетела комета и звезды сорвались со своих мест. В раннем возрасте я пережил не меньше, чем любой взрослый мужчина, и ничто уже не трогало моей души, но должен признаться, я плакал. Пола перенесла изгнание без единой жалобы, с потрясающим достоинством, внешне абсолютно спокойно.

Когда Пола разговаривала со мной, я чувствовал, что она теплый, приветливый и добрый человек. Я относился к ней как к жене моего повелителя. Но когда она, отвергнутая жена, повернулась и на глазах у всех нас гордо вышла из зала, я понял, что влюблен в нее и готов сделать все, только бы она обратила на меня внимание. Вы скажете: абсолютно глупая мечта. Да, конечно, я готов сказать то же самое. Иногда любовь рождает ненависть. Я должен был бы возненавидеть Ролло за ту боль, какую он причинял Поле. Но сразу же после норманнской церемонии развода я побежал из зала за Ролло в его кабинет. (Если, конечно, можно так назвать то помещение, в котором бумаги до моего приезда были навалены повсюду в полном беспорядке. Мне пришлось долго трудиться, чтобы навести там порядок.) Я был так разочарован и расстроен, что забыл постучать в дверь и просто вошел. Самый великий хевдинг норманнов, будущий владетельный граф и родственник короля, стоял у окна и рыдал, как ребенок. Развод с Полой для него был страшной трагедией. Ролло меня не заметил. Я тихонько повернулся и закрыл за собой дверь. Как же я мог обвинять его!

Ролло шел к своей цели. Он стоял на берегу реки Эпт. На западном или на северном? Не помню. В том месте, которое называлось Сен Клер. С пятьюстами отобранными им воинами в полном вооружении. На другом берегу стояли король Франции и герцог Французский. Ролло сидел на своем громадном коне. Седло и сбруя были украшены золотом, эмалью и серебром. Рука хевдинга покоилась на золотой рукоятке меча, которая весила двенадцать пудов. Было не так уж холодно, но поверх своей красной одежды Ролло набросил белую шерстяную накидку. Он снял шлем и вытер лоб. Король Карл Простоватый предполагал проехать гораздо дальше на запад, к реке Андель, потому что собирался передать норманнам земли от моря до Андель. Но Ролло, минуя Андель, направился прямо к реке Эпт.

— Я сам выберу место встречи, — сказал он.

Ролло восхищал меня. Без лишних слов, в два счета он сделал Эпт пограничной рекой между землями короля и своими будущими владениями, заполучив тем самым сразу целое графство. Он захватил в три раза больше того, что было ему обещано.

Я смотрел на воду и думал, что у нас в Готланде не стали бы такой поток называть громким словом «река». Мы бы ограничились словами «ручеек» или «родник». Но здесь, во Франции, любую текущую воду называли рекой. Король и Ролло спокойно могли бы докричаться друг до друга с противоположных берегов такой реки, но, естественно, для высокопоставленных особ это было невозможно. Понадобились лодки. У французов их не оказалось, потому что они рассчитывали встретить нас возле Андель. Ролло прихватил с собой маленькую долбленку — он и это предусмотрел. Конечно, сначала произошел обмен заложниками. Со стороны Ролло — епископ Франко, со стороны короля — герцог Роберт. Прежде всего они спросили, почему встреча произошла на Эпт, а не, как договаривались, на Андель. Ролло отвечал, что он постеснялся столь важных персон — короля и герцога — тащить так далеко, и поэтому сам поспешил им навстречу.

Потом герцог спросил, согласен ли Ролло вместе со своими людьми принять крещение и готов ли он стать мужем принцессы Гислы.

— Я четко ответил уже в прошлый раз, — сказал Ролло. — Да, мы согласны, но сначала надо решить главный вопрос.

Теперь началось самое трудное. Переговоры велись на трех языках. Все это должно было занять немало времени. Сначала Ролло говорил по-датски, я переводил на латынь для епископа Франко, он должен был по-французски пересказать герцогу Роберту, тот все слова повторял королю, а затем в том же порядке назад.

— Слушай как следует, что епископ будет говорить, и ни в коем случае не влезай, если Франко начнет что-нибудь говорить от себя, — предупредил меня Ролло.

Хёвдинг разыграл свою первую карту так, как и следовало ожидать. Он не может заключить мир с королем до тех пор, пока не получит твердой гарантии, что ему будет принадлежать земля между Эпт и морем. «Навсегда, на веки вечные, в собственность и бесповоротно». Франко скривился, потому что ему предстояло все это переводить французам. Я навострил уши, чтобы не пропустить, как Франко начнет искажать слова Ролло. Но мне не пришлось напрягаться, потому что Франко уже настолько устал от хождения между Ролло и королем, что просто все повторял. Не буду утомлять читателей долгим рассказом, главное, что в конце концов король принял требования Ролло. Однако французы заметили, как постепенно за спиной Ролло оказалось в два раза больше воинов, чем было условлено. Возникли новые вопросы.

— Я сдержал слово. Привел пятьсот воинов, как и обещал. Все остальные пришли сюда из любопытства. Если бы они оставались в лагере, то уже умерли бы от нетерпения и долгого ожидания.

Ролло объяснил, что не властен повелевать свободными людьми: они могут делать все, что хотят. Впрочем, было совершенно непонятно, почему эти свободные люди среди бела дня вооружены до зубов. Ни с того ни с сего? Но с ними ничего нельзя было сделать, и они остались. Затем Ролло должен был дать обязательство никогда не выступать против французов.

— Я обещал, значит все будет, как я обещал, — сказал Ролло. — Король увидит, я держу слово. Есть только одно последнее требование. Мы не сможем жить на то, что получим со своей земли, до тех пор, пока не наладим хозяйство и не отстроимся заново. Два поколения крестьян бездельничали. Слишком давно плуг не касался этих полей. Они стали неплодородными.

Я объяснил королю и герцогу: та земля, которую получили норманны, еще нескоро станет доходной и прибыльной. Ролло и его народ нуждаются в контрибуционной земле. Иначе им придется обеспечивать себя грабежом. Об этом долго говорить не пришлось, французы моментально поняли, что имелось ввиду. Королю пришлось призадуматься. Маленький, низкорослый человек, он рядом со своими подданными был похож на регента из Шартрезского собора. Он снял королевский шлем и даже потерял шапку, потому что было очень жарко. Я не мог разглядеть, король ли уговаривал своих людей или они пробовали отговорить его. Наконец, французы столковались. Мне пришлось идти к Ролло с тем, что норманнам в качестве контрибуционной земли будет отдана Фландрия.

— Нет! — ответил Ролло. — Фландрию пусть Карл оставит себе. Мне нужна Бретань.

Начались новые вопросы и новые обсуждения. Когда я снова шел вниз к реке, то слышал, как горланили французы:

— Бретань? А почему не всю Францию сразу?! Норманны и так уже много получили. Хватит! Слишком жирно будет! Давайте развернемся и поедем по домам.

— Подождите, — занервничал король Карл. — Сейчас я разберусь. Бретань? Так вы хотите сказать, она доставляла мне какую-то радость? Или я получал хоть какие-то доходы от Бретани? Хоть какие-то деньги? Может быть, хоть один из тамошних графов помог, когда мои границы нуждались в защите? Молчите?! Так! Пусть Ролло забирает Бретань и посмотрим, сколько зерна и прибыли он сможет выжать из этих дурацких земель! — и король горько рассмеялся.

Я вернулся назад с радостным известием. Ролло получит Бретань на длительное время, позже будет установлено, на какое именно. Ролло удовлетворенно кивнул. Еще бы, ведь теперь у него в подчинении французские земли вплоть до Бауэкса.

У короля, видимо, уже не было сил спорить, и ему надоело стоять перед норманнским войском. Теперь Ролло должен был перебраться на другую сторону Эпт. Его воины начали переплывать реку на лошадях. От короля Карла отчалила лодка с одним из самых высокопоставленных графов, который становился заложником на то время, пока Ролло находился среди французов. Думаю, это была излишняя предосторожность. Среди французов не нашлось бы глупца, готового броситься на Ролло в то время, когда почти все норманнское войско находилось рядом со своим хёвдингом, а сам Ролло становился вассалом французского короля.

Король и Ролло приветствовали друг Друга. Затем вместе поднялись к маленькому собору Сен Клера. Король стал по одну сторону алтаря, а Ролло со своими людьми — по другую. Епископ Франко служил мессу, произносил молитвы и громко зачитывал условия договора. А я так же громко переводил дли Ролло с латыни на датский. Все сказали: «Аминь!» Епископ подвел Ролло к Его Величеству королю Карлу. Ролло положил свои руки между ладонями Карла в знак того, что признает власть короля. С обеих сторон послышался одобрительный гул. И норманны, и французы были довольны. Его величество сел в принесенное для него кресло и стал покачивать правой ногой. Слуга снял туфлю, и все увидели не очень-то чистую королевскую ногу. Епископ начал объяснять, что Ролло должен поцеловать ногу королю, подтверждая свое повиновение.

— Никогда в жизни! — взревел Ролло. — Я уже вложил свои руки в руки короля. А теперь я еще должен лизать ему пятки? Это уж слишком!

Франко и герцог Роберт поторопились уладить недоразумение: в конце концов, нельзя же все достигнутое зачеркивать из-за какой-то мелочи. Но Ролло стоял на своем. Герло что-то тихо сказал ему, и Ролло одобрительно кивнул. Тогда Герло стал на колени перед Карлом и наклонился якобы поцеловать его ногу. Но неожиданно выпрямился, и король вместе с креслом опрокинулся на руки своих подданных. Норманны громко расхохотались. Французы негодовали. И только епископ сумел кое-как всех утихомирить. Король поспешил ускакать домой в Лион. Он не хотел ночевать по соседству с язычниками. К тому же, боялся, что Ролло будет еще что-нибудь просить или вдруг норманны захотят взять в плен своего короля.

На следующий день Ролло и его люди должны были креститься. В последнюю языческую ночь много пили и много ели жирной свинины. Они добились своего и торжествовали. Франко не вмешивался; он и не надеялся, что норманны станут следовать христианским заповедям.

В своей новой белой сорочке для крещения Ролло выглядел необыкновенно живописно. До этой минуты никогда никто не видел хёвдинга таким испуганным. Да и было чего испугаться. Ему предстояло влезть в огромную купель и окунуться, а крестный отец, герцог Роберт, должен был вытащить его из купели. А если бы герцог уронил его на каменный пол? Можно ведь и шею сломать. Но крестный Роберт хорошо справился со своими обязанностями, и Ролло благополучно стал христианином. Некоторые из приближенных ярлов просили, чтобы их окрестили в церкви. Но всех остальных решили крестить в реке. После того, как воины окунулись, они вернулись в храм. С них натекло столько воды, что на полу в соборе образовалось настоящее озеро. Некоторые роптали из-за того, что крещены не в той же воде, что и Ролло. Но Франко произнес большую речь и рассказал, как сам Иисус крестился в реке Иордан.

Тут произошло непредвиденное. Я так и знал: от норманнов чего-нибудь да жди неприятного. Они решили, будто я должен креститься вместе с ними, потому что я тоже в этом нуждаюсь. Но не мог же я креститься вторично! Я пробовал забраться в самый конец той длинной вереницы, которая медленно продвигалась к епископу, чтобы потом затеряться среди принявших крещение. Не вышло. Беда не прошла мимо. Епископ Франко объяснил, что ему будут помогать кюре. Он не может один окрестить всех, и пусть сам Ролло выберет наиболее нуждающихся в его, Франко, личном благословении. Я оказался среди тех, кто должен был удостоиться этой особой чести. Мне не оставалось ничего, как только засунуть голову в петлю. Я обратился к Богу с отчаянной мольбой простить мне этот грех. Подошла моя очередь. Епископ как — то странно заулыбался после того, как я окунулся и вышел из реки. Я попытался поцеловать кольцо на его правой руке, но Франко накрыл меня епитрахилью[5] так, что я чуть было не свалился обратно в реку, и сказал по-латыни: «Ты не христианин. Возвращайся к сатане». С одной стороны, я был рад, что избавился от греха повторного крещения, но, вместе с тем, никак не мог понять, почему епископ так странно себя повел.

Ролло и Франко стали распределять подарки разным соборам и монастырям. Потом пришло время делить полученную французскую землю между Ролло и его приближенными ярлами. Ролло заявил, что земля неделима, принадлежит всем и каждому. Я с беспокойством сидел за одним столом с епископом и вел подробные записи. Вдруг Ролло обратился ко мне:

— Что это с тобой, неужели до сих пор не можешь опомниться после холодной воды?

Да, он попал в самую точку…

В Руане шли приготовления к свадьбе. Ролло отстраивал квартал, который предназначался принцессе Гисле. Герцог Роберт объяснил, что у королевской дочери много придворных дам, с которыми она не хочет расставаться, и дом, принадлежавший раньше Поле, нужно перестроить, пока не будет готов новый дворец. Ролло понял: королевская дочь имеет право жить так, как она привыкла. Наконец, все было готово. Чтобы привезти принцессу и всю ее свиту, Ролло вместе с епископом поскакал в Реймс, где Франко прятал принцессу.

Приехали заранее. Хотя теперь ему помогали все христианские святые, Ролло не был уверен, что король сдержит свое слово. Показалась карета, в которой везли невесту. «Надо же, не на лошади. В карете, по этим дорогам!» Ролло перебрался на другую сторону реки и поздоровался со всей той галантностью, на какую был способен. Принцесса даже не подняла вуаль, которая закрывала ее лицо, и не взглянула на будущего мужа. Он предложил ей сесть к нему в седло, она отказалась. Тогда он приказал своим людям перенести карету Гислы вместе с ней самой через пограничную реку. Все это ему очень не понравилось. И он подумал, что не позволит, чтобы в Руане принцесса ездила в какой-то повозке. Пусть учится скакать на лошади или ходить пешком. Поискав глазами епископа, Ролло нигде его не увидел и решил, что не случайно Франко исчез как раз в тот момент, когда королевская дочь передается в его руки.

— Хейрик! — заорал он так, что в горах прогрохотало эхо.

Я быстро направил к нему своего коня. Ролло остановил экипаж, не спешиваясь, содрал с лица принцессы вуаль. Ничего более непривлекательного мы еще не видели. Ее тусклые невыразительные глаза покорно и тупо смотрели на незнакомого чужеземца.

— Спроси, Хейрик, неужели эта уродина действительно Гисла, дочь короля?

Я как можно тактичнее перевел вопрос Ролло, но по-моему так и не сумел сделать это достаточно мягко.

— Конечно, я дочь короля. А кем же я должна быть? — с пренебрежением ответила девица.

— Передай ей, — сказал Ролло, — что в таком случае будет лучше, если она снова прикроется своей занавеской.

Я и раньше много слышал о королевской семье, но про принцессу, которая в возрасте и уже на выданье, мне не рассказывали. В Руане же все, включая епископа, заверяли, что Гисла действительно достигла пятнадцати-шестнадцати лет. И я вспомнил, как однажды видел королевскую дочь в гостях у графа в Шартрезе. Кто-то показал на нее и сказал со смехом:

— Подумать только, у маленького короля Карла этакая здоровенная дочка!

— Она? Принцесса?

— Да, конечно, это его дочь — от служанки. От нашей служанки. Старая графиня сама рассказывала. Говорят, у дочери с отцом есть только одно сходство: они оба слабоваты. Только она — на ноги, а он — на голову.

На самом-то деле король Карл Простоватый не так-то уж был и слаб на голову. Он обдурил норманнского хёвдинга, навязав ему свою дочь от наложницы. Гислу поместили в приготовленный для нее дворец. Прошла пышная свадьба. Могу вас уверить, свадебный поцелуй не стал для Ролло пьянящим вином. Епископ Франко долго не приезжал. Когда все уже было позади, он явился, оправдываясь:

— Ты никогда не спрашивал, как выглядит принцесса. У тебя на службе много умников, мог бы послать кого-нибудь посмотреть на нее. Да и что бы изменилось! Если у тебя теперь несварение желудка — это твои проблемы. Не расстраивайся, у вас вполне могут быть красивые дети.

— Нет, у меня не будет детей от женщины с такими потухшими глазами. Это невозможно!

— В таком случае брак могут признать незаконным.

— Ну и к дьяволу!

Крещение так подействовало на Ролло, что он стал ругаться по-христиански. К тому же, он стал подумывать, как бы забрать обратно часть земель и лесов, которые отдал епископу Франко. Хуже обстояло дело со мной. Епископ Франко сказал:

— Я сразу понял: ты лжешь. То выдаешь себя за кюре, то скрываешь, что ты крещеный.

Я попытался ему объяснить, но запутался и свалил все на дьявола. Франко здорово разозлился.

— Не надо. Ты сам идешь к дьяволу с распростертыми объятиями, Я расспросил о тебе в Шартрезе. Мне сказали, что ты тот самый кюре, который был у графини постельным мужчиной. Что, нечего возразить?

Господи, как же объяснить! Графиня Бланш буквально заставила меня стать ее любовником, говорила, что если я улизну от нее, выдаст меня с головой и еще наговорит много лишнего. Пришлось подчиниться. В то время я был в фаворе у старого епископа, он определил меня в школу для кюре. Я был возведен в сан, рукоположен. Графиня пригрозила все рассказать епископу. Старый благообразный епископ никогда не простил бы моих грехов. Что же мне оставалось делать? У пасть в ноги и выдать графиню? Но епископ вряд ли мог поверить в безнравственность графини. Я медлил, надеялся как-то выпутаться, ждал чуда, но вскоре узнал, что песню обо мне поют по всему Шартрезу…

Франко продолжал:

— Ты запачкал святое имя кюре, ты был готов креститься второй раз. Слава Деве Марии, я предотвратил это преступление.

Он никогда не закончил бы перечислять моих грехов, но я упал ему в ноги.

— Святой отец, я согрешил перед небом и перед вами. Пожалуйста, не гоните меня, разрешите стать вашим покорным слугой.

Франко внял мольбам блудного сына и решил дать грешнику возможность спасти душу. Он был великолепен в роли всепрощающего отца.

— Посмотрим, посмотрим. Может быть. Я говорю только «может быть». Епископу в Шартрез я напишу, что ты у меня на службе, и может случиться, пошлю тебя в Бауэкс. Город битком набит тупоголовыми язычниками, и я вряд ли найду кюре, который по доброй воле согласится заниматься там миссионерством.

Я что-то бормотал и благодарил, но мысли мои путались, и томительно-сладкие надежды теснили сердце. Неужели я буду рядом с Полой Беранже?! Я не мог и мечтать о такой удаче!

— Мне придется забрать у Ролло его секретаря, — продолжал епископ. — Он, конечно, будет возражать, но ты находишься под началом церкви.

Я склонил голову. Я был в восторге. Служба у Ролло? Да пошла она к дьяволу!

Глава VI

Никто, никогда не мог подумать, что Ролло уже за шестьдесят. Решительный, властный, полный энергии, он выглядел очень молодо. Ярлы собрались и постановили ничего не делать без согласия Ролло. «Все равны», — говорил Ролло, но сам больше всех вложил денег и труда в создание государства викингов. Помимо строителей, каменщиков и плотников ему нужны были люди со знаниями, опытные архитекторы. Его народ уже позабыл то, что раньше умел, к тому же, следовало научиться многому новому. Любыми путями Ролло приобретал специалистов: просил, покупал, задаривал. Искал сведущих в земледелии и скотоводстве, приглашал молодых, увлеченных и смекалистых. Франко называл их «апостолами». «Апостолы» приезжали, получали дорогие подарки. Один приехал из Фландрии с удивительной машиной, которая сеяла зерно рядами. До двенадцати рядов одновременно. Совсем не то, что ручной сев. Другой привез диковинный плуг для обработки земли. Ролло приветствовал всяческие нововведения, привлекал умельцев со всех концов света.

— Приезжайте к нам, и вы станете богатыми людьми. У вас много мастеров, вы наступаете друг другу на пятки. А в нашей стране — простор.

— Так у вас нет железа.

— Если нет, найдем. Научите нас искать руду, выплавлять. За каждого обученного выдам большую награду. — Ролло добивался, чтобы долина Сены сама обеспечивала себя железом и металлом.

Скоро в соседних графствах распространились слухи, что ненормальный норманн нуждается в людях, которые умеют работать, и осыпает их великими богатствами.

Деньги притягивали, хотя многие побаивались уезжать из дома. Тем не менее, неженатые соглашались. Ролло начал изучать виноделие. Французы, правда, не спешили поделиться своими секретами. Однако удалось выяснить, что можно выращивать виноград и в долине Сены. Главное — выбрать соответствующую землю и правильное место.

Старика, который раскрыл некоторые тайны, Ролло щедро наградил и дал ему в помощь людей. Викинги стали ценить вино. Однако многие по-прежнему отдавали предпочтение пиву и меду; Ролло находил это глупым.

Епископ Франко выбрал самый подходящий момент, чтобы отстроить и как следует отреставрировать монастыри. Монахи трудились, не покладая рук. Ставшие художниками с благословения епископа поехали работать в Бауэкс. Монах из Шотландии хотел скрестить фризскую лошадь с французской, рассчитывая вывести породу, которая сможет играючи выдержать тяжеловооруженного всадника в доспехах. Один послушник научился выращивать особую пшеницу: она давала урожай вдвое больше обычного.

Земля, которую получили викинги, была изобильна, только обрабатывай и собирай урожай. Не хватало времени. Ролло уставал, и стал подумывать о том, что не успеет довести до конца осуществление всех своих планов. А люди Ролло разъезжали по Бретани и собирали продукты, скот и все то, что король обещал им в качестве контрибуции. Брали на глаз, сколько захватит рука или позволит сила. Бретанцам это не нравилось, и они оказывали сопротивление. Приходилось пускать в ход оружие, а это отнимало много сил. «Ничего, — надеялся Ролло, — скоро все образуется».

Он всерьез вознамерился составить полный свод новых справедливых законов. Он находил, что у себя в войске завел отменные порядки. Попавшийся вор лишался руки или ноги, поэтому не было краж. Разве плохо для мирной жизни? Надо довести до сознания людей: каждый имеет право на собственность, но не смеет посягать на имущество другого человека. Будет наказан и тот, кто не выдал вора. С викингами жило много людей самых разных национальностей, они всё прибывали и прибывали. Важно, чтобы в стране знали: у каждого есть защита, жизнь и собственность охраняются законом. Это трудно было понять тем, кто всю свою жизнь прожил иначе. Французы свыклись с междоусобными войнами и разбоем. Ролло с сожалением понял, что обращение в христианство мало изменило людей: они привыкли жить во вражде, по волчьим законам войны, за укрепленными стенами. Каждый на ночь прятал свой скот и свою собственность. В одночасье их не переделать.

Ролло думал о мире. Все должно образоваться и прийти в норму. Французы окрестили принадлежащие ему земли Нормандией. Он заметил, что себя и своих людей он часто мысленно называет теперь не викингами и не датчанами, а нормандцами. Что ж. Хорошее имя! Перед его глазами возникла Нормандия, раскинувшаяся от Эпт до моря. Французский король пообещал и Бретань присоединить к Нормандии…

Из своего изгнания я следил за тем, что происходило в Руане. В Бауэксе было спокойнее, но и у нас жизнь не стояла на месте. Графство принадлежало Ботто и Поле. Она хотела построить побольше соборов, но я отговорил ее. Я был здесь единственным кюре и к тому же полагал, что для моей миссионерской деятельности вполне достаточно одного Бауэкса. Здесь не спешили услышать слово Божие. Жители придерживались языческих верований, хотя я не сказал бы, что своих старых богов они почитали как положено. Отличный собор, построенный Ботто, стоял пустым в ожидании не только епископа, но и верующих. Я служил мессы для Полы, ее детей, для семьи Ботто, приближенных, нескольких французов, которые здесь жили, да еще для приезжающих купцов. Я учил христианских детей. Это было самым большим удовольствием, потому что среди моих учеников были оба ребенка Полы, и уроки проходили в ее доме.

Ролло, как и ожидалось, все очень усложнил. Он был разозлен моими похождениями, не хотел отпускать к Поле и так благословил в путь, что мое левое плечо до сих пор болит. В конце концов, он вспомнил про мои заслуги перед викингами и не стал продавать меня в английские земли, как угрожал сначала. Использовать меня как доверенного посла он не хотел, потому что я много наврал ему, однако временами он все же нуждался в моей помощи, и мне приходилось ездить из Бауэкса в Руан.

Мне было приказано обучать маленького Вильгельма латыни и другим премудростям. Если бы Ролло знал, с какой радостью я взялся за эту работу, он бы, наверное, насторожился. Я имел свободный доступ в дом Полы и часто бывал у нее. Герлог я мог ознакомить только с основами христианской морали, всему остальному Пола учила ее сама. А Вильгельму, как наследнику, предстояло пройти большой курс самых разных наук. Навыки обращения с оружием и лошадьми он приобретал под руководством Ботто. Удивительно, но все это гораздо больше интересовало Герлог, чем Вильгельма. Ботто лишь смеялся, наблюдая, как Герлог скакала на лошади и играла с оружием, но Пола была в ужасе от того, какую дикую девицу она произвела на свет. С Герлог не все было гладко. Она не хотела ни шить, ни вышивать, женские занятия ее не интересовали, и о ней распространились слухи, будто она не девочка, но и не мальчик, а какое-то странное двуполое существо. Кому надо было распускать эти отвратительные слухи?

С Вильгельмом получилось еще хуже. Его чуть ли не силой пришлось загонять в зал для занятий с оружием. Он просиживал все время за книгами или разговаривал со мной о божественном, расспрашивал обо всем — от рая до ада, — и скоро выудил из меня все мои теологические познания. Тогда мне пришлось попросить Франко прислать для Вильгельма, да и для меня самого, учебники и новые ученые книги. Вильгельму очень нравилось бывать в соборе, и вскоре он уже вполне мог бы служить мессу. Создавалось впечатление, что этот ребенок — будущий кюре или монах, но никак не хёвдинг, правитель Нормандии. Однако нашей вины в этом не было никакой, мальчик сам определил круг своих интересов.

Мы часто говорили с Полой о детях, подолгу и подробно. Она просила меня повлиять на Вильгельма, она боялась, что Ролло будет недоволен воспитанием сына и заберет его. Ролло, конечно, имел свое мнение, отличное от нашего с Полой. Вильгельму шел восьмой год. Ему нравились неторопливые задушевные беседы, и он предпочитал меня всем прочим домочадцам. Я дорожил его привязанностью, но беспокоился, что Вильгельм узнает, какая я скотина на самом деле, и изменит отношение ко мне. Никто не рассказал ему, почему меня сослали в Бауэкс, и я стал надеяться, что он никогда этого не узнает. С Полой я был откровенен, и между нами возникло глубокое сердечное взаимопонимание. Она часто благодарила меня.

— Почему, почему ты так говоришь?

— Потому, что теперь у меня есть человек, которому могу я довериться и все рассказать, — отвечала она. — Такого друга у меня не было с тех пор, как погиб Дени.

Я узнал, что Дионисий был евнухом, поэтому Ролло не беспокоился. Со мной же дело обстояло по-другому. Я полюбил его изгнанную жену и желал обладать ею. Риск, конечно, был очень велик: Ролло по-прежнему считал Полу своей и мог оскопить меня по малейшему подозрению. Я пытался не думать о Поле. Но ее радость, ее счастье по поводу того, что во мне она нашла замену Дионисию, не давали мне покоя. В то же время я боялся оказаться не тем, за кого она меня принимает. Вильгельм все время искал встреч со мной после уроков, интересовался вещами, далекими от тем наших занятий. Часто он спрашивал, почему отец прогнал Полу. Отец, который крещен, стал христианином, как он мог жениться на незнакомой женщине? Отвечать было нечего, но Вильгельм не унимался. Я решил уйти от тяжелой темы, и, воспользовавшись случаем, обратил внимание мальчика на то, как страдает мать по его вине:

— Самое ужасное заключается в том, что когда-нибудь Ролло увезет тебя от матери в Раун. Он скажет: «Вы не можете научить сына тому, что необходимо моему наследнику».

— И тогда мне станет матерью разрушительница семьи, та женщина?

Я кивнул.

— Ни за что не соглашусь! — закричал Вильгельм.

— В таком случае, есть только один выход: ты должен лучше заниматься с ярлом Ботто и другими воинами. Ботто говорит, что ты не хочешь ни ездить верхом, ни учиться владеть оружием. Если Ботто пожалуется, наше дело плохо.

— Я обещаю: буду лучшим во всех упражнениях. Но, все равно, я хотел бы стать, как ты, кюре или монахом.

— Побойся Бога, ты не можешь стать ни кюре, ни монахом, ты сын хевдинга и должен взять на себя управление Нормандией после отца.

— Это он так считает и так хочет. Он уже стар, правда? Когда он умрет, я смогу делать все, что захочу. Можно одновременно и служить Богу, и быть хевдингом. Ты, Хейрик, ты же рассказывал мне про святых мужей, которые управляли королевством. Марк Аврелий, например.

— Я рассказывал, да. Но вспомни, Марк Аврелий не был христианином.

Боже мой, какой упрямый ребенок! Мне с трудом удалось уговорить Вильгельма поступать так, как следовало. Но в следующем году мальчик стал одним из самых искуснейших бойцов, несмотря на чисто монашескую ненависть к насилию и кровопролитию. Вместе с книгами и тетрадями он хранил в своей сумке монашеский клобук, который упросил меня привезти ему из Реймса. Вильгельм пытливо читал священное писание и спрашивал:

— Разве Иисус не говорил, что пришедший с мечом от меча и погибнет? Как же я могу учиться сносить головы людям только потому, что мне вдруг так захочется?

Самым опасным было то, что он легко открывал свое сердце перед каждым человеком, и всех людей считал хорошими и добрыми, всем доверял. О, святая простота! Я предупреждал, пытался объяснить: если на его пути встанет зло, ему придется дорого заплатить за свою доверчивость.

Единственным человеком, к которому Вильгельм относился настороженно, был его собственный отец. Да и то он считал виноватым не его, а то трудное положение, в котором Ролло оказался по вине короля.

— Король обманул его и заставил выслать мою мать. Сам он никогда бы не поступил так плохо. Отец женился на Гисле и получил на это Божье благословение. Если у них появится сын, я смогу стать монахом, как того хочу, — говорил мальчик.

Для всех было очевидно, что развод с Ролло плохо повлиял на мать Вильгельма. Пола уже не была такой, как прежде. Она утратила свою задорную, обаятельную веселость и добродушие. С чудовищной силой проснулись в ней ревность и страх потерять Ролло. Я старался поддержать ее. Пола делилась со мной всем, что было у нее на сердце. С удовольствием приходила на мои занятия и сама училась тоже. Ее близость волновала и возбуждала, я не мог сосредоточиться, мне казалось, что рядом со мной огонь. Однако я ни за что на свете не отказался бы от таких встреч. Я стал готовить свои уроки не столько для Вильгельма, сколько для Полы. Я, наверно, не смог скрыть своих чувств, и через некоторое время она стала редким гостем на моих маленьких лекциях. Или мальчик пожаловался, что я стал уделять ему меньше внимания? Нет, на Вильгельма это было не похоже. Мне очень не хватало Полы. Вильгельм заметил это и со своей детской непосредственностью однажды, когда я читал трактат святого Августина, спросил:

— Боже мой, да ты влюблен в мою маму, Хейрик!

Я чуть не задохнулся. Но Вильгельм не имел ввиду ничего плохого, и, оценив ситуацию, я ответил:

— Да, Вильгельм, да. Никогда еще я не любил так сильно.

Он принял мое признание как что-то само собой разумеющееся.

— Я бы тоже влюбился в нее, если бы не был ее сыном. Но я люблю Полу как маму, и мне трудно понять, как отец смог выслать ее. Хочешь, я попрошу, чтобы она снова приходила на наши уроки?

Тут я набросился на него.

— Ты не имеешь права никому ничего говорить. И ни слова о том, что я люблю Полу. Если она узнает, то прогонит меня из Бауэкса.

Он засмеялся.

— Она давно знает. И она тебя не вышлет. Мне бы хотелось, чтобы ты стал ее мужем, теперь, когда отец отказался от нее.

Чуткость Вильгельма была удивительна и для его возраста очень редка. Однако он был еще слишком молод, чтобы понять страдания, несчастье неразделенной любви и глубокую боль взрослого мужчины. Весь мир он видел в розовых красках, и все люди должны были, по его мнению, любить друг друга. И, конечно, он не мог понять, что разговаривая со мной таким образом, подливает масло в огонь. Я переменил тему разговора. А что мне еще оставалось?

Вильгельм уважал меня, он выполнил мою просьбу и ничего не сказал Поле. Боже мой! Почему я не воспользовался помощью, предложенной мне этим юным купидоном? Нет! Больше всего на свете я боялся, что Пола может подумать, будто я добиваюсь ее, используя сына. Какие-то остатки порядочности у меня все же еще были.

«Она знает, она тебя не вышлет», — слова Вильгельма звучали у меня в ушах и будили надежду. Я пытался восполнить отсутствие Полы на уроках и навещал ее, чтобы рассказать об успехах Вильгельма. Но Пола задавала меньше вопросов, редко разговаривала со мной. Что-то нарушило нашу прежнюю дружбу. Но что? Неужели Вильгельм проговорился? Как-то я рассказал, что мальчик уже управляется с оружием и ездит на лошади так же хорошо, как учит мессы. И… Пола обняла меня и поцеловала. Самые жаркие ласки любивших меня женщин не доставляли мне такой восторженной и чистой радости. Память об этом поцелуе до сих пор жжет мою щеку. Удивительно, насколько сильна настоящая любовь! То, что Пола была дочерью графа, а я всего лишь учителем ее детей, не имело никакого значения. Для сердца ранг и положение в обществе не важны. Я был потрясающим любовником, пользовался большим успехом, в девяти случаях из десяти достигал цели благодаря абсолютной уверенности в своей неотразимости. Но с Полой у меня все было по-другому. Я уже не мог положиться на свое мужское обаяние. Обычно я с испугом думал: «Нет, не сейчас, попытаю счастья в следующий раз». Ее отказ означал бы для меня смерть. Я старался скрывать свои чувства, но все у меня получалось нелепо, как у молодого дурака, который в присутствии женщин начинает заикаться и путаться в словах. Я ее любил по-настоящему, и перед этим огромным чувством оказался совершенно беспомощным. Пола все понимала.

Вскоре в Бауэкс приехал Ролло. Он, конечно, поселился во дворце Полы и чувствовал себя здесь как в собственном доме. В ту ночь я не сомкнул глаз, ревность разрывала мое сердце на части. Я представлял, как Ролло удовлетворяет свои дикие страсти с женщиной, которую изгнал, и которую я люблю. Бессознательно, в глубине души я, грешник, даже мечтал о смерти Ролло. На следующее утро он вызвал меня к себе. Я приготовился к серьезным разговорам и состроил важную мину.

— Я слышал, ты хорошо выполняешь свою работу. Вильгельм сделал большие успехи и привязался к тебе. Я благодарен тебе. Ты сумел заставить его серьезно отнестись к урокам Ботто.

Я ожидал услышать совсем другие слова и удивился. Ролло улыбнулся и похлопал меня по плечу, по тому самому, которое все еще болело после его прощального напутствия.

— Ну-ну, сын мне все рассказал.

Я в ужасе замер: о чем рассказал? Ролло помрачнел. Словно солнце зашло за тучи.

— Теперь перейдем к самому главному. Что ты накрутил с Полой?

Я стоял ни жив ни мертв.

— Что вы имеете ввиду, мой гос-по-дин? — пробормотал я, налегая на слово «господин».

Ролло не привык к такому обращению. Так обычно называли епископа из Руана или Его Святейшество в Риме. Долгие годы, проведенные в обществе французских графов, научили меня употреблять это слово кстати и не совсем кстати.

— Ты понимаешь, с Полой… Никогда раньше такого не было, — начал он и посмотрел в сторону, явно испытывая неловкость. — Сегодня ночью она сказала, что по христианским законам таинство брака нельзя осквернять сожительством с другой женщиной. И я, женатый мужчина, могу впасть в смертный грех, так же, как и она. Никогда не слышал ничего более глупого! Пола и я давно женаты, у нас двое детей. Никто, кроме тебя, не мог внушить ей такие идиотские мысли, ведь ты здесь единственный кюре.

— Мы с ней не говорили об этом, — ответил я, с трудом скрывая охватившую меня радость.

Ролло непонимающе уставился на меня.

— Хватит шутки шутить! — заорал он. — Говори толком.

Я стал объяснять, что Пола Беранже была крещена, как только появилась на свет, и христианские правила заложены в нее с детства, задолго до того, как я появился в Бауэксе. Я ни словом, ни намеком не касался этой темы. Могу поклясться на реликвиях святого Вааста. Но если она поступает так, как он рассказывает, то это характеризует ее как высоконравственного человека и настоящую христианку.

Все это я проговорил так, что сам себе показался настоящим садистом. А реликвии, которые я упомянул, — как раз те самые, которые Ролло вернул в Руан. Он взглянул на меня с недоверием.

— И я должен все это выслушивать от такого прохвоста, как ты?! Конечно, у вас с Полой на все один ответ. А, может быть, она не прочь разделить ложе с неженатым кюре? Чего молчишь?

— Бесстыдник! — воскликнул я. — Ты же говоришь о матери своих детей. По-твоему, она не может придумать ничего лучше, чем грешить с сельским кюре?

— Я без тебя знаю, какова моя Пола; уж мне-то известно, какова она! — пробормотал он. — И про твои похождения наслышан достаточно.

— Интересно, может, ты и меня кастрируешь, как Дионисия?

Ролло смутился.

— Ладно, давай скажем так: пока я тебе верю, а дальше будет видно. Я мог бы расспросить Вильгельма. Он как открытая книга, и расскажет все. Но едва ли он достаточно вырос, чтобы все это понимать.

— Когда же это ты научился читать открытые книги? — разозлился я, но вовремя опомнился.

Ролло захохотал, дружески, как медведь, хлопнул меня по плечу, а я только удивился, почему у меня не отвалилась рука.

— Отличный ответ. Удар отбит! — сказал он. — Однако и Пола, и Бауэкс обойдутся без тебя. Ты мне нужен. Рауль не справляется. Он слишком француз. Не в моем вкусе. Ты лучше. И Пола тоже так считает. Все. Решено.

— Да-а-а, я тут в Бауэксе стал совсем святым. Но Вильгельм… Как же его учение?

— Мальчик может отдохнуть. Он стал таким ловким и умным, что может учиться дальше самостоятельно. А если понадобится твоя помощь — приедет в Руан.

— Хочу напомнить: я подчиняюсь епископу Франко. Он определил меня сюда в Бауэкс. Без его разрешения…

— Ерунда. Франко танцует под мою дудку. Все будет так, как я захочу. Даю тебе неделю на сборы. Я еду в Котантен, поговорю там с одним датчанином, а ты за это время выбей у Полы из головы всю дурь. Учти, если я что замечу, в ту же секунду вспомнишь Дионисия. Так и знай!

Как только Ролло уехал, я поспешил к Поле. Неужели она отвергла мужа? Неужели он слишком стар для нее? Я чувствовал себя победителем. По черным кругам под ее прекрасными глазами я понял, что она, как и я, не спала всю ночь.

— Ролло решил, что по моей вине ты придерживаешься христианских заповедей, — начал я. — К тому же он считает нас любовниками. Я, конечно, все отрицал. Но если бы он спросил, кто у меня в сердце, мне было бы трудно скрыть правду.

— Ничего страшного нет в том, что ты думал обо мне. Я свободная женщина, не замужем. Церковь никогда не признавала законным мое сожительство с Ролло.

Она очень четко выговорила слово «сожительство». Я не прочел на ее лице ничего, что помогло бы мне, но тем не менее неожиданно для самого себя горячо и безудержно я заговорил:

— Не могу больше скрывать. Богу было угодно, как громадное счастье, послать мне любовь к тебе. Никогда я не переживал ничего более прекрасного. Я люблю тебя всем сердцем, всем своим существом. Это случилось со мной в ту секунду, как я увидел тебя и понял: на свете нет ничего лучше и совершеннее. И я уже тогда знал, что буду с тобой, чего бы это мне ни стоило.

Жаркое, сильное волнение сжало мое горло. Я замолчал. Она сидела, не поднимая глаз, и играла своим тяжелым золотым браслетом. Потом сказала:

— Знаешь, все это неестественно. Я, мать двоих детей, принимаю любовное признание молодого кюре. И потом, мне очень непросто полюбить другого мужчину.

Я хотел ее перебить диким криком: «Нет, ты такая молодая!» Но она поднялась и стала ходить по комнате.

— Когда Ролло меня изгнал, первой мыслью было завести в Бауэксе любовника. И я даже подумала, что ты вполне подойдешь на эту роль. Не перебивай меня! Я взвесила все: ведь ты меня любишь, а я никогда не смогу полюбить тебя так же сильно. Поэтому между нами не может быть ничего.

— Но разве можно одну любовь сравнивать с другой? Никто не может сказать, когда…

— Ты перебиваешь меня, хотя я просила тебя помолчать. Просто я думала, думала и поняла, что не смогу тебя полюбить. Я люблю только того человека, которому стала однажды принадлежать. И этот человек Ролло. Если ты способен понять, то поймешь. Мое сердце всегда будет принадлежать ему, и я всегда буду считать себя его женой.

— Но почему…

— Да, все будет так! Хотя он женат на другой женщине, и брак их благословлен церковью.

У меня в голове все пошло кругом. Я перестал что-либо понимать и вспомнил про поручение хёвдинга.

— Если ты называешь себя женой Ролло, значит его другое сожительство для тебя не настоящее, и ты можешь не считать вашу близость смертным грехом.

Она с негодованием посмотрела на меня.

— Я готова взять на себя смертный грех, чтобы любой ценой вернуть Ролло. — Необузданная сила и страсть звучали в ее словах. — Если я ему нужна, он избавится от Гислы — с помощью церкви или без. Избавится любым способом. Любым! Ты понял меня? А до того времени я останусь одна и не буду принадлежать ни Ролло, ни тебе. Моя вера в Господа выдержала серьезные испытания. Много лет я прожила с язычником. Я совсем не такой набожный человек, как может показаться: я сказала Ролло про церковный брак для того, чтобы поставить его на место. Если я сейчас открою ему объятья, Гисла так навсегда и останется его женой.

Я почувствовал, что она полна решимости, и мне стало жутко. Рискуя не получить ответа, я все-таки спросил:

— Ты уверена, что когда Ролло приедет из Котантена, ты сможешь совладать со своими чувствами?

Она села и тяжело вздохнула, а потом засмеялась.

— Молись, молись, Хейрик, всем своим богам, старым и новым, чтобы я поддалась искушению, когда Ролло вернется. Если я не устою, то после этого спокойно смогу завести любовника. Одного или многих, и почему бы и не тебя. — Проговорив эти нелепые слова, она словно выплеснула всю свою боль и, опомнившись, протянула ко мне руки.

— Прости меня, Хейрик, я так больно сделала тебе!

— Бедная моя, родная! — Я стал перед ней на колени. Тепло и аромат ее тела обожгли мое сердце.

— Не бойся, не бойся за меня, — сказала Пола. — Меня не будет в Бауэксе, когда Ролло вернется.

Я поднял свою голову и заглянул ей в глаза.

— Куда же вы сбежите, мадам? — «Мадам»! Не знаю, почему я так сказал, но она ответила:

— Потом узнаете, святой отец. Я надеюсь, мы увидимся, когда я снова буду сидеть в тронном зале в Руане рядом с Ролло. Или я никогда больше вообще не буду уважать себя…

Ролло был в бешенстве, он рвал и метал: его птичка упорхнула. И он, конечно, с яростью накинулся на меня, хотя я знал столько же, сколько остальные (или делал вид, будто ничего не знал). Он снова произнес свою страшную угрозу, но я заметил, что чем больше он пугал меня, тем меньше я боялся. У Ролло не было времени проводить расследование. Он сказал: ничего, все, мол, само устроится, и она скоро вернется. Он не хотел, чтобы пошли слухи и все стали обсуждать случившееся. Ему было слишком тяжело.

Мы поехали в Руан. Оба в большой тоске. Была поздняя осень, под копытами коней похрустывал лед. Ролло молчал до самого Руана. Я покинул Бауэкс со смешанным чувством. Я очень скучал по Поле, но, как и Ролло, думал, что она где-то рядом. Мне не хватало Вильгельма и моего собора. Если бы это зависело от меня, я не задержался бы в Руане. «Ну уж я задам епископу, я покажу ему, — храбрился я. — Спрошу, кто хозяин в епископстве, почему Ролло делает все, что хочет?» Я погрузился в свои печальные мысли и трогательные воспоминания о последней встрече с Полой. Я чувствовал тепло ее колен, прикосновение рук.

Однако нет худа без добра. Благодаря тому, что Ролло понадобился секретарь, я оказался в самом центре одного из самых драматических событий периода правления Ролло. Только мы спешились, как Герло и многие другие ярлы выбежали к нам навстречу. Они были сильно возбуждены.

— Что это за французские всадники здесь в Руане? Почему мы ничего не знаем о них?

— Французы?!

— Да, разве не слышишь, не глухой ведь.

Ролло даже вспотел и смахнул пот со лба.

— Что они здесь делают?

— Мы задаем себе тот же самый вопрос, но и ты, оказывается, ничего не знаешь. Они спокойно расположились в квартале твоей жены и пируют там день и ночь.

— Они приехали, пока меня не было?

Ярлы обменялись насмешливыми взглядами.

— Они приехали за несколько недель до твоего отъезда. Ты совсем не присматриваешь за своей молодой женой. Или ты уже слишком стар для того, чтобы поспевать за ней?

От напряжения у меня перехватило дыхание. Это было похоже на восстание. Авторитет Ролло рушился на глазах. Я чувствовал, что полетит немало голов. Ролло остолбенел.

— Я проехал большую дорогу. Вы хотите, чтобы я стоял здесь перед всем народом до тех пор, пока на мне не обледенеет рубаха? Я сильно вспотел, мне холодно. И уж если вы напоминаете мне о моем возрасте, то я вам должен сказать, что никому, ни старому, ни молодому, не делается лучше оттого, что он потный стоит на морозе и ему морочат голову дурацкими вопросами. Может, мы все-таки пойдем под крышу, или мне надо ждать пока весь норманнский народ догадается посоветовать мне переодеться в сухое?

Ярлам не всегда нравилось, что Ролло сам принимает решения. Но тут они снова должны были признать его правоту. Вошли в дом. Все остальное видели мои собственные глаза и слышали мои собственные уши…

Во дворце короля Карла Простоватого в Лионе все загибали пальцы. Отсчитали девять месяцев, и уже месяц прошел сверх положенного срока, а известие о беременности Гислы так и не приходило. Из Англии приехала королева Фредеруне и еще более удивилась и растерялась, чем сам король. Хотя Гисла не была ее дочерью, королева была обязана интересоваться судьбой принцессы. Что же получается? Этот датчанин из Руана так и не стал настоящим мужем Гислы? Значит, договор недействителен? Они не могут быть уверены в том, что Ролло обеспечит им настоящий мир, пока он не породнится с королевской семьей. Вот если бы у Гислы родился наследник, вся отданная норманнам земля снова отошла бы королевскому дому, как это и было задумано. Решили действовать, выбрали двух двадцатилетних молодцев, Пьера и Поля, с которыми принцесса была хорошо знакома. Более взрослые или более официальные посланцы в таком деликатном деле ничего не смогли бы добиться. Двое молодцев, не подумавши о том, что их ждет и как к ним отнесется Ролло, прибыли в Руан разряженные и на шикарных лошадях, спросили, где живет Гисла, и весь город сейчас же узнал об их приезде.

Ролло же день и ночь занимался законами, наводил порядок в стране, и для Гислы у него не оставалось времени. Принцесса была рада своим гостям, удобно разместила их в своем доме, заказывала для них на кухне Ролло самые дорогие вина и кушанья. Пьер и Поль никогда еще не чувствовали себя так хорошо, даже королева Фредеруне не имела такого вкусного и изысканного стола. Молодые люди развлекались, как могли, ездили на лошадях вместе с дворовыми людьми Гислы, проголодавшись, снова садились за шикарный стол. Дни превращались в недели, но ничто менялось. Они поняли, что Ролло никогда не посещает свою молодую жену, и она никогда не бывает в постели у Ролло. Гислу звали к мужу только тогда, когда в Руан приезжали важные гости. Было очевидно, что Ролло и Гисла не стали по-настоящему мужем и женой. Потом Ролло уехал на запад. Молодцы совсем расхрабрились. Они спокойно пировали и пили с Гислой даже поздними вечерами.

— Ваш супруг, однако, Ваш высочайший супруг никогда не появляется у Вас, — сказал как-то Пьер.

Она выпила бокал до дна, потом ответила:

— Нет, не появляется. И очень хорошо.

— Но это же неслыханно, — говорил Поль, пережевывая аппетитный кусочек. — Неужели он никогда не приходит?

Гисла в тот вечер много пила, и чем больше она пила, тем становилась дружелюбнее и доступнее. Она грустно покачала головой.

— Вы думаете, что он слишком стар? Нет, когда он находил время побыть со мной, то хорошо справлялся со своими обязанностями.

Сказав это, она залилась слезами. Пьер и Поль обменялись многозначительными взглядами. Понятно, Гисла больше не девушка, напрасно боялись в Лионе. Они знали Гислу как беззаботную жизнерадостную девчонку, хотя ее внешность и мешала ей веселиться. Она вполне могла завоевать расположение Ролло, если бы он сам захотел поближе с ней познакомиться. Но Ролло не говорил по-французски, а она не знала ни одного языка, кроме французского. Ролло видел в Гисле блеклое, неинтересное существо. Было ясно, что король обманул его, подсунул вместо настоящей принцессы дочь своей наложницы. И к тому же Ролло пришлось прогнать любимую жену. Молодые французы быстро поняли: Гисла несчастна, ей скучно, одиноко и противно. Теперь они догадались, что когда она их обнимает, ее ласки носят не такой уж дружеский и невинный характер. Хорошо ли, что Гисла так откровенна? Она хоть и незаконнорожденная, но все-таки дочь короля.

— Нормандец ведет себя недостойно, — Поль решил в последний раз все уточнить.

Она посмотрела на него полными слез крохотными глазками и закричала:

— Неужели все в окружении моего отца считают меня такой омерзительной? Они не верят, что я могу затащить мужчину к себе в постель?

Она бросилась на диван и зарыдала.

— Посмотрите, посмотрите на меня! Я, может быть, и не красавица, но у меня все в порядке, все на месте. Ролло ничего не имеет против меня. Но он приходит ко мне только тогда, когда жаждет Полу настолько сильно, что уже не в силах сдерживаться. И даже занимаясь любовью со мной, он громко зовет ее: «Пола!» А потом встает и быстро уходит. Он ведет себя так, что о детях не может быть и речи.

— Но, мадам!.. — Пьер и Поль растерялись. Такого униженного самолюбия, такого отчаянного женского страдания они еще не видели и не слышали. И это дочь короля?!

— Нет уж, теперь слушайте до конца. Я пыталась его соблазнить, обмануть. Я вцепилась в него руками и ногами и решила добиться своего. Но он успел вырваться и в своем гневе стал совсем диким. Я думала, он ударит меня. Правда, до этого не дошло.

Молодые люди с ужасом смотрели на Гислу, которая начала срывать с себя одежду.

— Сейчас мой господин в Бауэксе и кричит «Пола! Пола!» своей любимой и желанной. Когда он от нее приезжает, он весь ею пропитан. Я больше не буду ему навязываться. И у короля Карла никогда не будет внука и наследника от нормандского хёвдинга! Возвращайтесь к королю и расскажите ему все! — Лицо Гислы налилось кровью и стало багровым. Глаза горели бешеным огнем.

— Ну, что стоите?! Овладейте мною! У Ролло через девять месяцев появится наследник, а у короля — внук. Вы совершите важное государственное дело: вернете королю земли, которые он отдал норманнам.

Пьер и Поль решили, что разумнее всего будет как можно скорее покинуть Руан. Однако была уже поздняя ночь, и они слишком много выпили. Посоветовались и решили, что можно выехать утром и за день доехать до Лиона, нигде в пути не останавливаясь. Проснулись они далеко за полдень, узнали, что Ролло вернулся, и собрались уехать сразу же после обеда, чтобы не встречаться с ним. Пьер и Поль седлали лошадей, когда четыре воина ворвались в дом, схватили их и связанными привели к Ролло. Там был и я, Хейрик. Мне пришлось переводить все жесткие вопросы и путаные ответы. Французы ничего не могли сказать в свое оправдание. Говорили, что они, старые друзья принцессы, приехали ее навестить. А на вопрос, почему так долго оставались под ее крышей, они бормотали, что в Руане им очень понравилось, а к Ролло не пошли, потому что он очень занят. Ролло интересовался, не послал ли король их шпионить.

— О нет!

— Какое задание дал вам король?

— Его величество не знает, что мы здесь.

Несмотря на всю свою глупость, они понимали, что если Ролло спросит у французского короля, Карл откажется от них. Им оставалось только изображать наивность. Но за всем этим стоял политический вопрос. Ярлы набросились на Ролло. Ему пришлось нелегко.

— Братья нормандцы, хочу посоветоваться с вами. Этих людей надо повесить, чтобы никто не смел засылать к нам кого попало. Если, защищая их, король пришлет к нам послов, то посмотрим. А сейчас не стоит с ними церемониться.

Все согласились.

— Ты прав, — сказал Герло. — Они отрицают, что их послал король, значит, замышляют что-то не только против нас, но и против короля. И мы этого не допустим.

— Отлично сказано! — Все затопали в знак одобрения.

Пьер и Поль, узнав о том, что их ожидает, сразу же защебетали.

— Нас послал король. Мы хотели явиться к Ролло, но его уже не было. Мы решили подождать его, а потом не посмели потревожить после дальней утомительной дороги. Старому человеку необходимо хорошо отдохнуть.

Это было уже слишком. Второй раз за день ему напомнили, что он не молод. Ролло рассвирепел и схватился за меч.

— Я сейчас им покажу, я один сразу уложу этих двоих молокососов.

Мы все стали успокаивать Ролло и говорить, что никто из нас никогда не сомневался в его выносливости, умении и силе. Самым подходящим для французов наказанием ярлы посчитали виселицу на главной площади Руана.

— Никто, кроме французского короля, не имеет права нас судить, — попробовал возражать Пьер.

— Это против всякого закона и права, — вставил Поль. — Мы будем жаловаться Его Величеству.

— Может быть, у вас есть доказательства того, что вас послал король?

Доказательств не было.

— Мы, между прочим, рыцари, — сказал Пьер, — и это дает нам право не быть повешенными. Мы предпочтем, чтобы нам отрубили головы.

Нормандцы покатились со смеху. Я удивлялся, почему Ролло не хочет выяснить, что парни делали у Гислы. Наверно, он молчал, потому что сам знал, зачем их послали. Я не выдержал и вмешался.

— Как кюре я хочу напомнить христианам и тебе, Ролло, и всем остальным ярлам, что вы не можете взять на себя грех и отправить людей на тот свет, не позволив им как следует подготовиться к смерти. Дайте мне возможность выслушать их исповедь и дать им благословение. Казнь можно отложить до завтрашнего утра.

Все согласились. Я сопроводил французов в тюрьму, где выслушал все их рассказы. Честно говоря, меня мало интересовали истории их жизни, и мне было все равно, куда они попадут после смерти. Я боялся, что казнь Пьера и Поля может стать началом войны с королем. История знает и менее важные поводы для войны.

Пьер и Поль были повешены в третьем часу дня на виду у всех жителей Руана. Ни о какой другой, более достойной рыцарей, казни Ролло не захотел слушать. Я так и не узнал, осчастливили эти мальчики Гислу или нет. Рассказы их были запутаны и сбивчивы. Вполне возможно, что они удовлетворили принцессу. Поль утверждал, что Пьер куда-то пропадал, и, может быть, он был с Гислой. Пьер то же самое говорил про Поля. Точный ответ могла дать только сама Гисла. Мне пришлось поговорить с ней. Ролло пришел ко мне хмурый и мрачный и попросил меня об этом.

— Ты должен вывести Гислу на чистую воду. Она рыдает и швыряется всем, что попадает ей под руку. Я не могу услышать от нее ни одного нормального слова.

Я подумал: «А если бы он услышал от нее нормальное слово, что бы он стал делать с этим словом?»

— Но я не могу нарушать тайну исповеди, — на всякий случай предупредил я.

Он разозлился и потерял всякое самообладание.

— Эти двое — шпионы, — орал он. — Они враги. Они покушались на мою жизнь, на мою честь, на нормандскую землю. Ты им потворствуешь. Ты за это можешь потерять голову.

Я ответил, что лучше потерять голову, чем что-то другое.

— У тебя не останется ничего, ни головы, ни того, чем ты так дорожишь, если я приму решение.

— Я тебе говорю: я ничего не смогу вызнать. Поговори с епископом, может быть, он тебе объяснит, что такое таинство исповеди.

— К дьяволу ваши церковные штучки! — он запустил чем-то в меня. Но я уже научился изворачиваться, и на этот раз моя голова не пострадала.

Ролло поговорил с епископом и ничего не добился. Снова пытался заставить Гислу рассказать, что же произошло на самом деле. После этого у него на щеке появились глубокие вертикальные царапины. Невозможно было подвергнуть Гислу пыткам и силой добиться от нее ответа. Полагать же, что она сама расскажет правду, было бессмысленно.

Я долго сидел в молчании напротив Гислы, чтобы она поняла, что перед ней кюре. Повсюду валялись щепки, осколки, черепки, и я постарался выбрать место побезопаснее, в уголке. Наконец, я тихонько начал:

— Я получил прискорбную возможность выслушать исповедь несчастных мальчиков прежде, чем их казнили. — Лучше б я так не начинал. Гисла стала завывать еще громче, чем раньше. Когда она немножко унялась, я продолжил:

— Я знаю от Поля и Пьера, что ты несчастна, дочь моя, и ты должна помнить: мне ты можешь говорить абсолютно все. Никто из живущих на земле этого не узнает. Ты должна освободить свое сердце и душу.

Она яростно затрясла головой. На ее лице появилось страдальческое выражение. Она решительно и неизвестно зачем встала на колени.

— Встань, дщерь моя, — говорил я, — не стоит принцессе так убиваться. Что произошло, то произошло, и с этим ничего не поделаешь. Я только хотел сказать, твои друзья перед смертью исповедались и придут к Создателю раскаявшимися.

Может быть, слова мои и не вполне отвечали действительности, но они подействовали на нее. Я же почувствовал, что больше у меня нет сил. У этой горемычной женщины оказалось такое количество слез, что их бы хватило, чтобы окрестить не менее трех тысяч человек. Я встал и сказал:

— Дочь моя, должна же ты с кем-то поговорить, так нельзя. Если ты не веришь мне, я могу это понять. Но тогда поговори с епископом Франко, которого ты знаешь очень давно.

Тут она впервые прервала мой монолог.

— Я не разговариваю с Франко. Он уговорил моего отца продать меня норманнам.

Рыдания снова прервали ее речь, и я еще долго слышал их пока шел по двору.

Пола считала себя самой несчастной женщиной, но, оказывается, не она одна несчастна. Мне было жаль Гислу, и еще хуже становилось оттого, что моя попытка исповедать ее совершенно не удалась…

Пока король Карл в Лионе думал да гадал, как поступить, у герцога Роберта появилась идея. Он услышал рассказ о повешенных шпионах и решил, что на этом дружбу короля с нормандцами можно считать законченной. Он вооружился до зубов и предложил Ролло заключить с ним военный союз, вместе победить Карла, и тогда он, герцог Парижский, завладеет французской короной. Но у Ролло не было никакого желания поддерживать Роберта.

— Передайте привет герцогу. Он может нападать на короля или даже управлять королевской землей столько, сколько захочет и сумеет. Я в эти дела вмешиваться не стану, — ответил Ролло.

Письмо к Роберту было последней бумагой, которую я составлял для Ролло. Он решил снова отправить меня в Бауэкс. А сам принялся за строительство дворца для себя где-нибудь подальше от Руана. Он хотел показать своим людям, что можно жить нормально, без войны, без городов, которые он ненавидел и которые, как он считал, годны только как укрытия во время военных действий. Между Ролло и Франко возникли разногласия, и дружба их кончилась. Франко, не переставая, жаловался, что Ролло безраздельно захватил всю власть.

По дороге в Бауэкс я увидел, как гнали куда-то закованных пленников. Позже я узнал, что это пойманные воры. Ролло добивался порядка силой, и это было только началом…

Кроме всех тех людей, которые жили в доме Полы в Бауэксе, там была еще одна француженка из Бретани, дальняя родственница Полы, сирота; ее звали Эдит. Она влюбилась в датского ярла, и они поженились на датский манер. Датчанин имел семь кораблей и был хорошим человеком. Скоро датчанам надоело грабить и странствовать, они стали рыбачить и прибыльно торговать вместе с французами. Но такая жизнь не могла удовлетворить ярла. Он решил попытать счастья в Испании. Через полгода после его отплытия Эдит родила дочь. Пола пожалела бедную женщину и взяла ее к себе вместе с новорожденной девочкой. Прошел год. Ходили слухи, что датчане попали в плен и погибли. Эдит, потеряв всякую надежду, наложила на себя руки. Маленькая Николь осталась одна. Поле пришлось полностью взять на себя заботу о девочке. Николь стала родной сестрой Герлог и Вильгельма. Все полюбили ее. Больше всех, наверно, Вильгельм. Девочка была молчаливым, приятным ребенком, никому не причиняла никакого беспокойства. Пола любила ее как собственную дочь.

Глава VII

Вернувшись в Бауэкс, я рассказал Поле про Гислу, Пьера и Поля. Моя клятва соблюдать тайну исповеди, которой я так кичился перед Ролло, теперь не имел никакого значения. Я ничего не мог поделать с собой, так велика была сила моей любви! Я страстно хотел завоевать доверие Полы, хотел доказать, что ради нее готов совершить клятвоотступничество и даже преступление. А может быть, я просто стремился обладать ею? Не знаю. Конечно, у меня было желание облегчить страдания Полы, помочь ей понять несчастную принцессу. Пола могла бы почувствовать, что Гисла страдает. Но она не проявила никакого снисхождения.

Она вполне могла забеременеть от одного из своих друзей, а потом спокойно сказать, что ребенок — наследник Ролло. И Карл замучал бы всех епископов и архиепископов вплоть до папы римского, чтобы заставить Ролло признать своим преемником внука французского короля. А положение Ролло и без того было шаткое. У нет не было друзей среди церковников.

— Может быть, у Гислы родится дочь, — робко перебил я.

— Ничего подобного. Когда за дело берутся темные силы, то все происходит только самым худшим образом. Ролло должен прогнать ее сейчас же, до того, как обнаружатся результаты ее тайных встреч с друзьями. И ты, Хейрик, обязан все это сказать Ролло. И немедленно.

Все складывалось из рук вон плохо. Хуже и быть не могло.

— Но, дорогая Пола, я же ничего не могу утверждать. Подозрения Ролло еще сильнее, чем мои, но у нас нет твердых оснований, чтобы обвинить Гислу. А рыцарей, у которых можно было бы что-то узнать, нет в живых. Ролло слишком быстро разделался с ними. И от Гислы ответа не добиться. Ни под какой пыткой она не станет свидетельствовать против себя самой.

— Она уже сделала все, что могла, — сказала Пола. — Ты, кюре, должен знать, как велики ее грехи.

— Но, Пола, милая, ни Пьер, ни Поль не были моими духовными детьми: мне они не захотели исповедаться до конца. Поэтому я не могу быть свидетелем. И потом, подумай, какой разразится кошмарный скандал. Гисла, дочь французского короля, станет обвинять Ролло в сожительстве с тобой. А Ролло и без того уже нарушил законы страны, повесив Пьера и Поля без разрешения короля. Король может признать, что послал к Ролло шпионов, но он никогда не позволит вести процесс против своей дочери. Епископ благословил союз Гислы и Ролло, и теперь только Папа Римский может расторгнуть брак. Весь христианский мир встанет на защиту Гислы и короля. Положение Ролло ухудшится во много раз. Как ты думаешь, что после этого произойдет?

Она рассердилась и назвала меня язычником. Я был поражен. Назвать христианского кюре язычником — это уж слишком! Пола была возбуждена до крайности, и я никак не мог понять, к чему она клонит. Она посмотрела на меня и сказала:

— Если брак Ролло и Гислы не сопровождался физической близостью, то такой брак считается недействительным, а женитьба ненастоящей. И разве не это волновало короля? А что мешает мне отправить послов к королю Карлу и сказать, что я знаю точный ответ на его вопрос?

Дева Мария! И я восхищался умом и мудростью этой женщины! Но я не спешил с ответом. Я хотел, чтобы она сама поняла, обрадует ли она Ролло таким поступком.

— Уясни себе, в этом случае расторгается не только брак с принцессой, но и договор Ролло с королем. Карл забирает Гислу в Лион, и Нормандию он тоже забирает обратно, Ролло едет в Бауэкс, а ты становишься его законной женой. Так? Как можно избавиться от жены, если приедут врачи и установят, что Гисла перестала быть девственницей?

Обо всем этом Пола не подумала, и, когда я объяснил, расстроенно вздохнула.

— Обездоленный, обманутый Ролло! А я так круто обошлась с ним!

Как быстро скачут у нее мысли. Я пытался внушить ей: совсем не надо так сильно ненавидеть Гислу. Но не сумел.

— Что ж, тогда остаются два выхода: либо я рассказываю Ролло обо всем, что узнала от тебя, либо ты сам придумываешь, каким образом можно избавиться от Гислы. И побыстрее. Нельзя терять времени.

У меня сердце ушло в пятки. Интересно, какой выход имеет в виду эта одержимая женщина? В любом случае ничего хорошего мне ждать не приходится. Возможно, меня постигнет участь Дионисия. Последнее почему-то меня пугало больше, чем опасность остаться без головы. Пола подошла ко мне и потрясла, словно хотела пробудить ото сна, заставить посмотреть на нее. Глаза ее горели опасным огнем, она крепко сжала мою руку.

— Если ты сумеешь, получишь от меня тот подарок, о котором мечтаешь.

Щеки мои пылали. В смятении и страхе, близком к ужасу я подумал: «Все ясно, в нее вселился дьявол. Дьявол говорит ее устами». Я похолодел и не мог произнести ничего, кроме тех слов, которые неожиданно вырвались:

— Пойди прочь, сатана!..

Снова начались мои занятия с Вильгельмом. Он, наверно, замечал, как я встревожен, в каком смятении пребываю, но больше не задавал невыносимо трудных вопросов. Мы были дружны по-прежнему. Я учился вместе с ним. Никогда бы не мог представить, что у ребенка могут возникать такие глубокие мысли и что он способен разбираться в сложнейших богословских проблемах. Мы также занимались датским, на котором изъяснялись многие жители северных стран. Однако на разных островах бытовали разные диалекты. Вильгельм обратил внимание, что я говорю несколько по-иному, чем его отец, а Ботто как-то отлично от нас обоих. Я объяснил: то же самое происходит с французским языком. В Руане говорят не так, как в Провансе, и так далее. Вильгельм иногда оставался в доме Ботто. Ролло хотел, чтобы сын свободно владел датским, языком его народа. Впрочем, в Бауэксе почти все говорили по-датски. Конечно, здесь жили и французы, но они уже успели привыкнуть к датскому. Лишь одна Пола постоянно говорила с детьми только по-французски. Она надеялась, что Вильгельм, рано или поздно, получит титул французского графа. Поэтому он должен знать язык и культуру Франции лучше своих подданных.

Король Карл III Простоватый не знал ничего, кроме алфавита, и с трудом мог написать несколько слов. Его королева-англичанка Фредеруне знала и того меньше. Она даже не научилась сносно говорить по-французски. А у всех графов была одна общая особенность: они не считали нужным учиться читать и писать, полагая, что для этого есть ученые слуги. Вильгельм не будет таким варваром. Когда он вырастет, никто не посмеет назвать его диким нормандцем. Никто не сможет смотреть на него сверху вниз, как на сына беженца и эмигранта, изгнанного из своей страны. Пола считала, что Вильгельму понадобиться учитель-француз, который сможет лучше, чем я, уроженец острова Готланд, передать ему сокровища французской культуры. Однако разговоры по поводу французского учителя прекратились, потому что Вильгельм под моим руководством делал большие успехи. Он рассказал матери, что родные дети Ботто имеют учителя, который знает гораздо меньше, чем я, несмотря на то, что родился во Франции. Наверное, так оно и было. Я ведь вынужден был учиться с самого детства и стремился как можно скорее и лучше овладеть французским языком.

Пола все время думала о Ролло и принцессе. Занятиями и воспитанием сына она интересовалась все меньше и меньше. От нее ничего хорошего ждать не приходилось. Она твердила, что если я не займусь Гислой, то она все возьмет в свои руки. Эта сильная, гордая и униженная обстоятельствами женщина могла совершить самые неожиданные поступки.

Я оказался в сложном положении. Мой дом загорелся со всех четырех углов сразу. Что делать? Освоиться в Руане, не вызывая подозрений, стать другом Гислы? Не выйдет. Она тут же припомнить нашу последнюю встречу. В прелестной головке Полы возникли бредовые замыслы, близкие к восточным идеям. Ничтоже сумняшеся, она могла бы приказать мне прискакать в апартаменты Гислы и придушить ее собственными руками. А потом скорбеть и сокрушаться, чтобы никак нельзя было связать гибель принцессы с моим именем и отвести от меня подозрения. Ужасно. Я совершенно не представлял, каким образом можно подступиться к этому опасному и деликатному делу.

Пола не могла помочь. Она предупредила меня:

— Чем меньше я знаю, тем лучше. Уменьшается риск.

Мне показалось, Пола боится, что я ее выдам, и я решил спросить напрямую.

— О нет! — отвечала она. — Просто я думаю: для тебя будет счастьем отдать за меня жизнь. В тебе я не сомневаюсь, ты не из тех, кто предает своих любимых.

Без особого успеха я пытался обсудить с ней этическую сторону вопроса. Ведь мы готовы пойти на убийство. Создавалось такое впечатление, что она этого не понимает или не хочет понять.

— Ничего подобного. Ни к чему мы не готовимся. То, что ты задумал — это твой выбор, вот и все. Ты же не хочешь, чтобы я обо всем рассказала Ролло. А то я с удовольствием. Ты нарушил тайну исповеди, попрал правила поведения кюре, а теперь начинаешь рассуждать?

Пола загнала меня в тупик.

— Замечательно! У меня две проблемы: укоротить жизнь принцессы и вернуть моей желанной ее мужа. Возникает и третья: самому успокоиться, так и не получив тебя, Пола Беранже.

Она посмотрела ласково и обвила нежной рукой мою шею так, как только могла она одна.

— Никто не поверит в эту злодейскую историю. Во всяком случае, из уст такого разбойника, как ты. — Она рассмеялась и весело поцеловала меня в щеку.

Как я ни крутил, ни вертел, ничего придумать не мог. Яд? Посоветоваться не с кем. Любой вопрос тут же вызовет подозрения. Насколько я знал ни в Бауэксе, ни в Руане не было никого, кто готовил отраву. Монахи, обладающие нужными мне способностями, находились в Шартрезе или еще дальше к югу. О применении и изготовлении лекарственных ядов можно было узнать из фармакологических трудов, но у меня не было времени для изучения предмета.

Опрокинутые Полой песочные часы все быстрее и быстрее отсчитывали уже не часы, а минуты.

Неожиданно в окружающей меня тьме блеснул свет. Рыжий, вихрастый и веснушчатый ирландский монах добрался до Бауэкса, чтобы в преддверии новых, непредсказуемых нормандских нашествий отсидеться здесь, в глуши, спокойно занимаясь сбором и выращиванием лекарственных трав. По моей просьбе Пола поселила его в одном из принадлежавших ей домов. Монах хотел жить со мной в доме кюре, но я сказал, что это не совсем удобно. Я уже кое-что придумал, увидев его банки-склянки. Монаха звали Дунштан. Забавное имя это образовано от глагола «испаряться», «улетучиваться». А мне только и надо, чтобы испарилась, улетучилась, как дым, исчезла с наших глаз несчастная принцесса Гисла. Дунштан-Испаряющий, помоги мне!

— Понимаешь, брат мой, — осторожно начал я, придя к Дунштану, — меня замучили крысы. Нет никакого спасу. Обычные яды совсем не помогают. Крысы их чувствуют, не притрагиваются ни к какой роскошной еде, если туда попала хотя бы капля отравы. Такое впечатление, что та крыса, которая съела яд, успевает предупредить остальных.

Дунштан засмеялся.

— Неужели у вас водятся такие образованные крысы?

— Вот именно, — я увлекся и начал врать без удержу. — Недавно я заметил, что они любят вино.

— Боже правый! Да как же так, брат мой?! — Дунштан был заинтригован.

— Да, вот так. Оставил я вино на ночь, ну не целый стакан, а так, остатки. Утром просыпаюсь — стакан сухой, а по следам на столе видно, какие гости ночью наведывались. Решил оставить еще раз — тот же результат. Тогда я добавил в вино яд. Купил здесь у какого-то купца, я толком-то и не знаю, что за яд, не разбираюсь. Не тут-то было! Следующей ночью крысы отравленное вино не тронули. Потом я попробовал ничего не добавлять, и наутро чарка была пустой!

Дунштан необычайно заинтересовался моим рассказом. Я не хотел, чтобы он принял меня за шутника и торопливо продолжал:

— Не знаешь ли ты, брат, какого-нибудь яда, который не имеет ни вкуса, ни запаха, но так сокрушителен, что от него крысы дохнут?

Дунштан потрепал свои рыжие вихры, на мгновение задумался, посмотрел на меня и протяжно свистнул. Стал рассматривать свои банки-склянки, поднимать их, вертеть и читать этикетки. Затем выбрал одну, перелил содержимое в бутылку с жидкостью, взболтал и дал мне понюхать.

— Ничего не чувствую, — ответил я искренне, — хотя и не обладаю крысиным чутьем.

— Попробуй чуть-чуть на язык, средство абсолютно безвредно в маленьких дозах. Почувствуешь только легкую головную боль.

Я лизнул. Смесь была абсолютно безвкусна.

Дунштан одобрительно кивнул.

— Бери эту бутылку. Посмотрим, как крысы себя почувствуют на этот раз!

«Если смесь так безвредна, что можно даже на язык ее попробовать, то вряд ли этот яд сможет умертвить принцессу», — подумал я.

— Их так много. Имя им легион. Будет очень плохо, если некоторые сдохнут, но успеют, как обычно, предупредить остальных. Я бы лучше взял сразу побольше, чтобы наверняка.

— Но сейчас у меня больше нет. Возьми столько, сколько есть для начала. Попробуй. Если подмешаешь в вино, то крысы заснут на столе вечным сном. Если подействует, потом я тебе еще смогу сделать, но сейчас не время для цветения этих растений.

Время, о время! Как мне его не хватало! Если бы я мог знать, из чего сделано это зелье, поискал бы его где-нибудь еще. Но я не смел проявлять слишком большое любопытство.

Я, конечно, не стану тратить на крыс драгоценное снадобье. Эти твари в Бауэксе все равно никогда не переведутся. Я скажу, будто испробовал действие жидкости сегодня ночью, а потом поблагодарю и мимоходом спрошу, что вошло в состав этого яда.

Прошла ночь и еще полдня, прежде чем я посчитал возможным снова пойти к Дунштану. Сначала я вежливо спросил, как он себя чувствует, каковы его успехи в фармацевтике, вернее, гомеопатии, и еще долго и витиевато распространялся на посторонние темы, пока он сам не вспомнил о крысах. Я ударил себя по лбу и застонал.

— О-о-о, прости меня! Совсем забыл. Я ведь и пришел, чтобы поблагодарить тебя за крысиную микстуру.

— Так она помогла?

— И еще как! Шесть мертвых бестий лежат возле миски с питьем.

Дунштан как-то странно посмотрел на меня. Я заволновался. Он как будто был недоволен. Однако я продолжал.

— А теперь я хотел бы получить рецепт этого замечательного зелья, которое мы назовем твоим именем. «Дунштанское», или «Дунштан-крысомор», или «Святого Дунштана волшебный эликсир». Если не трудно, расскажи, из чего он состоит.

— Мне не трудно, не трудно. Вот посмотри, ионе хитроватой улыбкой поднес к моим глазам этикетку.

— «Вода очищенная», — прочел я.

— Если бы, брат мой, ты вернулся с жалобой, мол, мое средство не действует, может, я и нашел бы какой-нибудь препарат против крыс. Теперь же я не уверен в правдивости твоей истории. Крысы не могли умереть от дистиллированной воды. А отравленное вино, согласись, тоже предназначалось не для них. Ирландскому монаху нельзя полагаться только на Бога, если он хочет выжить, — Дунштан легонько похлопал меня по животу, — тем более среди французских кюре.

— Да я и не француз вовсе, — ответил я удрученно.

— Ах да, ты же с севера. То-то я смотрю ты слишком светловолос для француза. Но ты так хорошо говоришь по латыни, как на севере не говорят. И, пожалуйста, дорогой брат, постарайся, чтобы пока я здесь, никто из твоих ближних не был отравлен. Если я об этом услышу, может случиться, что мне придется поговорить с епископом, и он может задуматься, когда узнает, как ты собирался травить крыс. Зато я теперь буду избегать любого питья и еды из твоих рук. И оставь меня в покое. Так будет лучше.

— Уже лучше, Дунштан Испаряющий, — ответил я. — Испарились, исчезли яко дым, растаяли яко воск от лица огня враги Божии. Ты предостерег меня от смертного греха еще до того, как я на него решился. И я готов встретиться с епископом без твоей помощи.

Он посмотрел мне в глаза, легкая улыбка тронула его тонкие губы, он перекрестил меня.

— Иди с миром! Иногда Господь ведет нас извилистыми путями. Может быть, я приехал сюда из Ирландии только для того, чтобы вернуть кюре на праведный путь. Хотя я думал, что буду выращивать здесь пшеницу.

Я поклонился и вышел. И еще долго во дворе слышал его громкий смех. Теперь я знал, что должен покаяться в том страшном грехе, к которому готов был приблизиться. Как можно было рассчитывать, что я смогу избавиться от принцессы с помощью отравленного вина? А если б этот напиток выпила не она, а сам Ролло? Да, люди больше всего страдают от собственной глупости.

Придется теперь епископу во всем этом разбираться. Самое главное — не позволить Поле совершить непоправимую ошибку. А как дальше жить Гисле? Что станет с Полой? Пусть решает епископ, пусть найдет какой-то сверхъестественно-благополучный выход, пусть он станет «Deus ex machina», «богом из машины», как это бывает в античных трагедиях.

Я решил поехать в Руан и думал, что больше никогда не вернусь в Бауэкс. Поле я ничего не сказал. «Я никогда не увижу ее, — эта мысль убивала во мне все живое. — Никогда не встречусь с Вильгельмом». Я отвязывал лошадь, выводил ее из стойла, а слезы бежали по моему лицу. Я оплакивал свою разбитую жизнь. Конюх смотрел на меня с удивлением. «Если мне повезет, Франко пошлет меня в Свею, — думал я, — там только и место такому грешнику. Я знаю шведский язык; язычники смогут понимать мои проповеди».

На нормандской земле все ярче и веселее разгоралась весна. Звенели, переливались ручьи; просиял, зазеленел лес; зацвели, запестрели луга. Глаза мои были слепы, а сердце глухо. Я ехал через весну, и все ее радостные, ясные и светлые краски сливались для меня в один угрюмый серый цвет. Меня охватило мрачное отчаяние. Я разрыдался. Лошадь пыталась понять, что со мной происходит, повернуть голову и посмотреть на меня, но я гладил ее по шее и торопил скакать дальше. На протяжении всей дороги от Бауэкса до Руана я ни разу не остановился, не ел и не пил и едва не свалился с лошади возле собора на главной площади города. Меня сняли с седла. Когда пришел в себя, я увидел, как епископ остановился возле меня, разводя руками и удивляясь.

— Хейрик?! Ты не в Бауэксе? Здесь у нас неприятности. Большое горе. Несчастная принцесса Гисла умерла несколько часов назад. У меня нет времени разговаривать с тобой. — Не ожидая моего ответа он пошел дальше.

Я побрел за ним, поняв, что епископ идет к Ролло. Кто-то схватил меня за руку и заставил остановиться. Человек, снявший меня с лошади, наверно, подумал, что я не говорю ни на одном принятом здесь языке, — такой у меня был дикий вид. Он показал на лошадь, потом взглянул на меня, потом снова показал на лошадь и, в конце концов, вложил мне в руку уздечку. Я спросил его:

— Ты не знаешь, отчего умерла принцесса?

— Она подавилась, когда ела яблоко.

Я взял за руку этого незнакомца и благодарил его так, словно это он заставил Гислу съесть злополучный фрукт и тем самым сделал меня счастливейшим человеком. Он стал испуганно пятиться, видимо, приняв меня за сумасшедшего. А уж когда я начал смеяться сквозь слезы, рыдать и хохотать одновременно, неизвестный убежал. Я вошел в дом привратника и посчитал необходимым срочно объяснить ему свой радостный вид. Я ударил его по плечу и сказал:

— Можешь ли ты себе представить, что принцесса, святая мученица, сейчас поднялась на небеса, и там ее приняли как святую. Она стала теперь святой.

Привратника мои слова почему-то совсем не обрадовали, и он посмотрел так же недоуменно, как тот человек, что в страхе бежал от меня. Наверно, трудно было понять меня, во рту пересохло, я едва ворочал языком. Я пытался объяснить, что целый день и целую ночь скакал из Бауэкса и теперь страшно устал, проголодался и умираю от жажды. Он долго ничего не понимал, потом взял меня под руку и повел к столу. Я выпил залпом кружку пива и знаками попросил еще. Пока он ходил за пивом, я торопливо и жадно начал есть. Вторую кружку я осушил мгновенно. Все вокруг меня начало ходить ходуном, все встало вверх ногами; я поспешно лег на скамью и увидел, как слуги брали со стола и ставили на потолок блюда и чаши. Скамья, на которой я лежал, изо всех сил старалась перевернуться. Хотелось спать, но было страшно, что скамья вырвется из-под меня и отправится на потолок. Чтобы этого не случилось, я начал петь. Наконец, я заснул и долго спал, пока кто-то не стал отчаянно трясти меня.

— Вставай, облейся холодной водой. Поскачешь в Лион, — приказал Рауль, с омерзением глядя на меня.

Пока я спал, Ролло узнал, что я приехал. Он снаряжал большую процессию к королю, чтобы уведомить его о смерти принцессы Гислы, и приказал взять меня в Лион в качестве переводчика. Я кричал, что подчиняюсь епископу Франко, а Франко послал меня в Бауэкс. Еще я сказал, что было мне видение, будто жизнь принцессы в опасности и поэтому я прискакал в Руан. Епископ мне не поверил.

— Бывает, пиво вызывает странные мысли. Но у такого, как ты, прохвоста, не может быть видений.

Я промолчал и подумал, что дешево отделался, так легко завершив ту страшную историю, в которую влип. Мой ангел-хранитель спас меня и на этот раз.

Король мог задержать заложников до тех пор, пока точно не выяснит, отчего умерла принцесса. По некоторым намекам я понял, что Ролло именно меня готовит на роль заложника. Однако поездка в Лион оказалась более благополучной, чем можно было ожидать. Мы быстро вернулись. Карл Простоватый сразу нам поверил. Он плакал, но было ясно: больше, чем смерть дочери, его огорчила потеря поводка, на котором он мог держать Ролло. О заложниках он и не заикнулся. От Ролло король получил богатые дары. Я пышно и многословно живописал глубокую скорбь Ролло, хотя мне приходилось переводить только скупые слова Герло, посланного с печальной вестью. По тому, как король часто сморкался в свою широкую мантию, я понял, что мое красноречие оценено по достоинству. Да, из меня, бесспорно, может выйти неплохой проповедник!

Тело Гислы должны были доставить в Лион для торжественного захоронения. Мне повезло, я в этой церемонии участия не принимал. Вскоре я отправился обратно в Бауэкс. Я вспоминал, в каком кошмаре и отчаянии ехал по этой дороге всего несколько дней тому назад и не уставал благодарить своего ангела-хранителя.

В Бауэксе я прежде всего нашел Дунштана. Он был занят и не мог долго со мной разговаривать. Он не заметил моего отсутствия и не знал, что умерла Гисла. Его я мог не бояться. К Поле я идти не спешил: никак не мог разобраться в своих мыслях и не знал, о чем буду говорить с ней. То, что Господь уберег меня от исполнения ее кошмарных планов возмездия, — в этом ее заслуги не было. Я все думал, могла ли она, не дождавшись моей помощи, взять дело в свои руки? Могла ли послать в Руан кого-нибудь из своих доверенных лиц? Может быть, она успела на кого-то накинуть еще более строгий ошейник, чем тот, который уже был на мне. Я даже подумал, не могла ли Пола прибегнуть к колдовству, к помощи троллей? Если Пола, действительно, могла умертвить Гислу, то, почувствовав мои колебания, она должна была действовать стремительно, опередив мое появление в Руане. Она же тогда очень жестко сказала мне: «Избавиться. Любым способом. Мне все равно, как это будет». Что же ответить, если она спросит, зачем я поехал в Руан. Я не смогу ей соврать.

Шел день за днем. Я ждал, пока Пола сама меня позовет. Так и вышло. Она послала за мной, пригласила на ужин. Я долго и тщательно собирался и, когда подходил к дворцу, волновался, как влюбленный мальчик, который идет на первое свиданье. Она была нарядно одета и необыкновенно красива. Я собрался поцеловать протянутую мне руку, но она быстро и неожиданно отдернула ее. Я оказался так близко от Полы, что сразу попал в ее дьявольскую ауру, в необыкновенно чудесные ароматы, исходившие от нее. Ни у какой другой женщины на всем белом свете не было такого сумасшедшего запаха. Он царил вокруг Полы, какой-то чарующий и неуловимый. Я стоял недвижимый, она смотрела на меня сквозь полузакрытые глаза, подкрашенные цветом бирюзы, и как будто знала, что сейчас я люблю ее еще сильнее, чем раньше. Это был чудный, но такой короткий миг. Все замечательное мимолетно. Она резко отодвинулась.

— Дева Мария, как же я рада! Я получила назад своего старика и теперь могу делать все, что хочу, могу уехать из Бауэкса. И уж я позабочусь, чтобы мы с Ролло венчались в соборе.

Меня пронзила боль. Я снова ощутил, что я для нее ничто, что она никогда не любила меня. Разочарованный и подавленный, я ответил:

— А если Ролло уже привык к королевским особам? На твоем месте я не был бы так уверен в себе.

Она села и задумалась, потряхивая своими удивительного блеска темными волнистыми волосами.

— Какой вкус у Роберта, мне лучше знать. Кроме того, он слишком стар для приключений.

— Роберт???

— Да, это имя он получил при крещении.

— Он, разумеется, стар для многих вещей, — сказал я, — но тебе лучше потерпеть до похорон Гислы.

Она подошла и заглянула в глаза.

— Дорогой мой, ты ревнуешь? После того, как ты сделал для меня невозможное и добился успеха? — Она повернулась ко мне спиной и пошла прочь. — Герлог сейчас у Ботто, Вильгельм тоже живет там вместе с оруженосцами, — говорила она, ожидая от меня признательности. — Мы можем спокойно поужинать вместе, и никто не потревожит нас.

Ее слова звучали призывно и дерзко, но я ничего не понял, я думал: «Неужели же она может предположить, что кюре Хейрик был способен лишить Гислу жизни?»

— Ты все расскажешь, когда слуги оставят нас одних. Я не знала, что и думать, когда ты не вернулся назад. А потом услыхала, что Роберт послал тебя в Лион, и подумала: «Слава Богу, Хейрика не схватили». Ролло объяснил: он хотел оставить тебя заложником у короля.

Так значит, Ролло был здесь. Ревность, черная, тяжелая ревность сковала мое сердце. Ее слова зазвучали у меня в ушах: «Каков вкус у Роберта, мне лучше знать!» Я побелел от гнева. Я знал, что Полу заберут у меня навсегда. Но сейчас!!! В мое отсутствие кто-то ел из моей миски, а я — ради нее! — рисковал жизнью! Этого я вынести не мог.

— Почему ты заставил меня ждать? Почему сам не пришел раньше? — спросила она.

Я готов был рассказать, что никакого отношения к смерти Гислы не имею и думал только о том, как спасти Полу от греха, но обо всем забыл, и в этом была виновата она одна. Я совершенно потерял голову. Ее близость, ее запах… Но тут пришли слуги. Они удержали меня от погружения в еще более страшный кошмар, чем тот, из которого я совсем недавно вырвался. Мы разговаривали о каких-то пустяках, и я понял: Пола уверена — Гислу убил я. И тогда в гневе и печали я подумал: «А зачем мне рассказывать правду? Может быть, в будущем это сослужит мне неплохую службу?»

Мне не надо было рассказывать обо всем подробно. Я мог, конечно, загадочно и многозначительно молчать. И мне захотелось отомстить Поле за то, что она на днях была с Ролло.

— Пола, — начал я, — ты, графиня Нормандии, должна решить, как же теперь следует называть твоего графа. Я вижу, ты не знаешь, какое имя больше подходит ему: Ролло или Роберт.

— Надо же! — с издевкой ответила она. — У моего графа два имени, и второе он получил при крещении. А ты остался без крещения.

Да, это она знала… Она отпустила прислугу. Заметив, как красноречиво посмотрела на меня служанка, я опомнился.

— Тебе не кажется, — спросил я, — что ты компрометируешь кюре, когда так демонстративно отправляешь прислугу спать?

Она разразилась диким хохотом и так резко откинулась назад, что это было опасно для жизни.

— Ну ты даешь, отец Хейрик! Да весь Бауэкс знает, что ты мой любовник.

Я чуть не подавился.

— Почему я должен страдать за грехи, которых не совершал? Хотя и очень хотел бы совершить.

— Ты отлично знаешь, людям все равно. У них существует удивительная способность видеть то, чего ни один глаз ни разу не мог увидеть. Они ведь почти пророки, — сказала она и бросила в меня зеленую виноградину.

Я поймал ягоду, бросил ее обратно и попал Поле прямо в лоб.

— Ты что делаешь? Первая в эту пору созревшая виноградина. Не хочешь съесть? Ну и не надо. И вообще, хватит ходить вокруг да около. Давай, рассказывай.

Когда она произнесла эти слова, я вдруг понял: во время ужина мы перешли с французского на датский. Может это случилось, когда вошла прислуга? Все служанки у Полы были француженками, она считала их более умелыми. Я замешкался и спросил ее по-французски:

— О чем ты подумала, когда узнала о смерти Гислы? Не получила ли ты какого-нибудь послания из ада?

Она выпрямилась и облокотилась на стол.

— Я не понимаю тебя. То ты говоришь, как безумно влюблен в меня и что тебе нет дела до того, что происходит вокруг нас. То начинаешь разыгрывать из себя архангела с карающим мечом. Ты боишься сам и поэтому пугаешь меня? Боишься отвечать на Страшном суде?

— В этом нет ничего удивительного, — я начал есть жаркое.

Она взглянула на меня с тревогой.

— Пока я была здесь одна, я поняла, что возложила на тебя такую тяжкую ношу, какую ни один человек не имеет права перекладывать на плечи другого. Я в долгу перед тобой. Если хочешь, попрошу у тебя прощения. А в остальном у меня нет никаких угрызений совести. Все правильно, и по-другому быть не могло.

Я кивнул, продолжая жевать.

— Хейрик, тебе невыносимо жить с этим грехом?

Что я мог ответить? Ведь я почти признался в том, чего не совершал. В последнюю минуту ко мне вернулось согласие с самим собой, и во мне заговорил здравый смысл.

— Обо мне не волнуйся, — ответил я спокойно и облизал свои пальцы, позабыв о салфетке. — Грех, конечно, вещь не простая, но мне не из-за чего переживать. Принцесса отошла в мир иной, так как просто подавилась яблоком. Вот и все.

Пола посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, потом у нее вырвался неистовый смех, похожий на исступленный крик, она снова откинулась на стуле, и я подумал, что вся эта акробатика до добра не доведет. Она посмотрела на меня с восхищением, смешанным с ужасом.

— Если на свете есть ад, отец Хейрик, то для тебя, конечно, там уже приготовлено самое жаркое местечко.

Она была совершенно уверена в том, что Гислу убил я. Ну и ладно. Пусть думает, если ей так хочется. Она встревоженно посмотрела на меня.

— Как ты мог пойти на такое? Я думала, у тебя не хватит духа.

Я пожал плечами.

— Пошел на это? Я?! Да никогда. Я знаю, она умерла из-за кусочка яблока. Или, может быть, ты наслала на нее смерть, прибегнув к искусству троллей?

— Как тебе не стыдно! Я не ведьма и не троллиха.

— Может быть, но ты верно сказала когда-то: «Чем меньше знаешь, тем лучше спишь», — я уходил от ответа, как только мог, и, в конце концов, она прекратила свои расспросы.

— Я заставила тебя нести эту тяжелую ношу, я поступила эгоистично, необдуманно. Я плохая женщина, но свое слово держу. Я помню, что обещала тебе в награду. Если ты готов принять ее, то получишь прямо сейчас.

Она подошла, протянула руки. Она возилась со мной так, будто я был трупом. И, слава Богу, в этот момент, к великому счастью, внутри меня ничто не шелохнулось; я был недвижим, как камень. Пола подумала, что я либо смущен, либо боюсь, либо она не совсем ясно выразила свое намерение. Тогда она положила мою руку себе на грудь. Я стоял, чувствовал жжение под ладонью, но не мог шелохнуться. И вдруг я покорно и радостно заговорил и услышал себя как бы со стороны:

— Высшее мое наслаждение, мадам, — ваше счастье. Вы теперь снова получили власть и ключи от дома нормандского хёвдинга. Вот это и есть высшая награда для меня. Вы знаете, я готов отдать свою правую руку за то, чтобы провести с вами хотя бы час, но теперь думаю: лучший способ доказать мою любовь к вам — быть просто благодарным. Я не могу воспользоваться вашей добротой, вашим легкомысленным обещанием. Клянусь, я с утра до вечера, в течение всей своей жизни, пока я дышу, буду молиться за вас, — с этими словами я поцеловал ей руку, низко поклонился и покинул дворец.

Я шел к себе и ничего не видел, потому что мои глаза были полны слез. Я восхищался собой. Неужели это я оказался способным на такое самоотречение? На такой подвиг? Самый чувствительный роман о рыцаре и даме его сердца едва ли мог закончиться более романтично. Откуда взялись у меня нужные слова? Откуда взялась решимость и сила отказаться от столь бесценного и желанного подарка? Может быть, оттого, что я никогда не смог бы ей соврать? Взять награду за то, чего я не совершал, было невозможно. Я знал: я пожалею о своем отречении. И я пожалел об этом сразу же, как только вошел в свой одинокий дом. Кому нужно мое рыцарство? Ни она, ни я не получили от него никакого удовольствия. А если бы я принял ее дар и сумел отблагодарить, может быть, она отвернулась бы от своего старика? Было что-то странное в ее привязанности к человеку, которого она так неожиданно стала называть Робертом. Ведь она никогда не знала никого, кроме него. Не знала ничего лучшего. Может быть, не случайно умный Вильгельм хотел, чтобы с ней был я, а не ее муж. Но любовь как оплата, как сделка — это плохо. И Пола, и я — мы оба можем теперь спокойно жить. Ничего между нами так и не произошло. Только бы Пола не подумала, что я отказался от нее, отверг ее! Ее любовь я не получу никогда, об этом она сама сказала достаточно ясно. Но отказаться от предложения женщины — это может мне дорого стоить! Я был близок к тому, чтобы вернуться. Я так быстро покинул Полу; она даже не успела ничего ответить. Поняла ли она меня? Я ушел так поспешно только для того, чтобы из моего страдающего сердца не вырвалась горячая мольба: «Любимая! Забудь про награды и подарки! Попроси меня остаться ради меня самого».

И я не вернулся, может быть, из страха, что меня прогонят, а, может быть, чтобы сохранить впервые возникшее во мне окрыляющее чувство благоговения и святости. Да святится имя твое! Церковь много говорит о святости, но только теперь я начал кое-что понимать. Несмотря на все свои приключения, только сегодня вечером я постиг глубокую, горькую отраду святой, истинной любви. Потом я много раз говорил себе, что если бы лег с Полой в постель, это высокое чувство покинуло бы мое сердце, покинуло бы навсегда, как душа навеки улетает из тела. Пола стала бы одной из многих, обычной женщиной, тем засушенным цветком среди страниц старой книги, который со временем неизбежно теряет свой аромат. Но я отказался от Полы, и любовь к ней всегда будет пульсировать в моей крови…

Многое произошло после этого. Пола переехала обратно в долину Сены, в Руан. Ее встречали торжественно и помпезно. Ролло чествовал ее в соборе. Я же оставался в Бауэксе, и обо всей этой шумихе вокруг христианского венчания хёвдинга ничего не хотел знать. После отъезда Полы я решил все свои силы отдать выполнению обязанностей кюре. Я увлекся обращением язычников-северян в христианство, страстно проповедовал, терпеливо выслушивал исповеди, крестил, благословлял, провожал умерших. Я был нужен. Я стал известным и уважаемым. Слухи о моем усердии и рвении дошли до архиепископа. Он приехал с визитом и привез двух молодых кюре, которые стали моими помощниками. Хорошо, если бы в Барке прибыл епископ! Но архиепископ заверил: моя кандидатура на этот пост вовсе не безнадежна. Когда-нибудь в будущем.

Успех мой был связан, в основном, с моими проповедями. Впервые мне удалось своими речами до слез растрогать короля в Лионе. Тогда я понял: у меня есть дар красноречия, ораторский талант, который раньше я почему-то не использовал. Мой дебют прошел весьма успешно, вторая проповедь стала триумфом. Я начал проповедовать даже на рынках. Я разговаривал с людьми везде; на улицах собирались толпы народа. Чтобы послушать меня, и в великие праздники, и в дни обычной церковной службы люди до отказа заполняли собор, так что яблоку негде было упасть. Я осушил целую реку, если учесть всех крещеных, которых я обратил в веру Христа. Ко мне шли все новые поселенцы, которые приезжали с севера. Я заметил, некоторые приходят креститься вторично, чтобы еще раз пережить тот духовный подъем и тот восторг, который приносит великое таинство.

За это время рядом с собором мы отстроили монастырь. Я понимал, что мне надо поскорее получить сан епископа, — ведь новый маленький монастырь едва ли мог рассчитывать на приезд настоящего аббата. Одной из самых богатых покровительниц нашего монастыря стала графиня Пола Беранже, которая часто посылала в Бауэкс щедрые дары и даже достала одну из первых наших святых реликвий. Волею судьбы ею стал так изменивший мою жизнь хитон Девы Марии из Шартреза. Наверняка, Пола знала историю хитона и захотела напомнить мне ее.

На Пасху Ролло приехал в Бауэкс со всей своей семьей. Великий праздник отмечался у нас. Сначала Ролло смотрел на меня искоса, но после того, как услышал пасхальную мессу и проповедь, отправил нам богатые подарки. Мы получили также уведомление, что в распоряжение монастыря поступают богатые земли. С Полой мы ни разу не говорили. Но то, что произошло или, точнее, не произошло, порождало между нами какое-то особое чувство, связывающее нас незримо, прочно и таинственно прекрасно. Ролло с семьей уехал, и не прошло недели, как прибыл гонец с известием. Я получил сан епископа.

Радостью и счастьем моего сердца все эти годы был Вильгельм. О его успехах и о нем самом я расскажу позже. Конечно, были другие удовольствия, которыми я пытался согреть свое сердце. Например, некоторые из моих прихожанок жаждали увидеть любовника графини Полы — легендарной жены великого хёвдинга из Руана. Многие были очень красивы. Они приходили ко мне, чтобы покаяться в грехах или приглашали меня в свои дома, чтобы я благословил их, и предлагали мне свою любовь. Лишь некоторых из них я осчастливил, выбирая каждую тщательно и пристрастно. Я предпочитал не только красивых, но, главным образом, не болтливых дам. Нехорошо, если бы слишком многие могли похвастаться близкой дружбой с епископом. Жениться я не собирался, не говоря уже о том, что сердце мое навсегда было отдано Поле. Должны ли священнослужители воздерживаться от плотских радостей? Я считаю, что аббатам и епископам следует вступать в нормальные браки, а не содержать наложниц. Я мог бы завести наложницу-домоправительницу, но боялся, что когда она мне надоест, от нее будет трудно избавиться, и еще хуже, если появятся дети. Моя разборчивость была чисто практической. Я предпочитал оставаться свободным. Скоро, однако, стали ходить слухи, будто многие дети в Бауэксе удивительно похожи на отца Хейрика. Что я могу сказать об этом? Слухи…

Прошел год, в Нормандии царил мир. Ничто не тревожило короля Карла Простоватого. Ролло сдержал свое слово. Морские разбойники пытались проверить, как охраняется побережье, но затем предпочли не показываться вблизи французских берегов. Команда каждого неизвестного корабля, который не спешил поднять мирный флаг, надолго запоминала то крещение, которое она получала. А над Сеной от одного берега до другого был протянут трос, и никто не мог проплыть по реке, если имел враждебные намерения.

Однако самому королю Карлу жилось не особенно хорошо. Его вассалы, не переставая, воевали между собой: сжигали друг у друга селения и города, иногда в пылу борьбы прихватывали и собственность короля. Ролло и Карл давно стали друзьями, и король много раз просил у Ролло помощи. Всем было известно, что Ролло и его воины постоянно тренируются на большом поле за рекой Андель и все время находятся в прекрасной боевой форме. Поэтому воевать против нормандцев ни у кого не было никакого желания, да это было и бесполезно. Говорили, что Ролло, который заново отстроил Нормандию, похож на великого библейского ветхозаветного героя Неемию, перестроившего стены и соборы Иерусалима. О жизни нормандцев, действительно, можно было сказать словами из «Книги Неемии»: «Они работали и строили одной рукой, а в другой держали оружие».

Междоусобные войны во Франции постепенно угасали, потому что не было ни победителей, ни побежденных, — все одинаково беднели, истощали свои силы и страдали. Никто не выигрывал. Мир был заключен в 911 году, и Нормандия расцвела.

Становление церкви тоже шло своим путем, как и любое другое строительство. Папа римский не спешил возводить соборы там, где еще не наладилась мирная жизнь. Архиепископ Франко состарился. Святой беззубый человек в свои лучшие годы вполне устраивал Ролло, потому что доставлял ему мало хлопот и беспокойства. Теперь можно было только поражаться тому, как Ролло умело управлял, манипулируя именем Франко. Рим смотрел на все это сквозь пальцы. «Ролло — еще не самый худший вариант», — считали в Риме, где несколько знатных семей постоянно боролись за власть, как за церковную, так и за светскую. В то время, когда я жил в Бауэксе, папой римским был Иоанн X. Его сменил Иоанн XI, затем Альберих и, наконец, сын Альбериха, семнадцатилетний Октавиан, которого называли Иоанном XII. К этому времени я уже состарился, и имена и порядковые номера пап римских перестали меня интересовать. Я понял, что папы не умеют выбрать себе красивые имена. Церковь действительно была ведома Святым Духом, если благополучно пережила всех пап римских, всю их борьбу за власть, все их интриги и сумела выстоять. В таких условиях Ролло мог управлять всеми церковными провинциями по своему усмотрению. Немного стратегии, немножко дорогих подарков в нужное время нужному человеку — и все в порядке.

Вам может показаться, что я циничен. Но у меня, как вы понимаете, есть для этого немало оснований. Большую роль в моей жизни сыграл мой учитель Паоло из Прованса. Он открыл передо мной дверь не только в страну церковных учений, законов и обрядов, он помог мне постичь их глубинное значение. Я свободно разбирался в подлинном смысле Священных Писаний. Паоло был мечтателем. Он грезил о прекрасном будущем и во многом напоминал мне свободомыслящего Аврелия Августина с его сочинением «О граде Божьем».

«Подумай, — говорил Паоло, — церковь строит не только видимый мир, — она построит свое собственное мироздание, и краеугольные камни ее строительства будут выше сомнений и критики». Тогда, в отрочестве, я не понимал его. Паоло рассказал мне про старейшую королеву Брюнхильду и про то, как королева Фредегунда погибла за веру, привязанная к двум диким лошадям и разорванная на части. Я поработал в разных библиотеках и прочел десятки книг, прежде чем обнаружил, что мой наставник Паоло был, скорее всего, арианцем и считал Христа не Богом, а просто замечательным человеком. Когда я понял, как глубоко он заблуждался, у меня волосы на голове встали дыбом. Возникло множество неразрешимых вопросов.

Я боролся за то, чтобы построить христианскую церковь в Нормандии на основе подлинной, глубокой веры, но без насилия над человеком. В то же время я знал, что официальные власти меня не поймут и, злоупотребляя своими правами, будут добиваться прежних порядков. Я поселил в Бауэксе монахов, но я, по сути дела, не люблю монастырских порядков. Конечно, кое-кто из монахов или монахинь может стать настоящим верующим человеком, но чаще всего они и хуже, и хитрее живущих в миру кюре или даже простых прихожан. Монастырь — наконечник на церковном копье. К сожалению, наконечник часто бывает ядовит, отравлен фанатизмом и ханжеством. Поэтому я каждый раз благодарил Бога за то, что мой монастырь маленький и в нем не было аббата.

До прихода норманнов почти вся эта земля принадлежала церкви. Монастырь святого Квентина был одним из самых богатых французских монастырей при Карле Великом. Аббаты тогда могли поставить под ружье до ста всадников и более. Но, да простит меня Всевышний, я не хотел для моего монастыря ни больших богатств, ни многих земель. Мои опасения и тревоги имели множество причин. Одна из них — низкая нравственность некоторых священнослужителей. Церковь из моральных побуждений наказывает тех, кто предается порокам. Но преступниками и злодеями чаще всего почему-то оказываются бедняки, нищие или слабые женщины. Признайся, Хейрик, женщины занимали слишком большое место в твоей жизни, и теперь ты заговорил о том, что у тебя болит. Ты ищешь оправдание своей собственной похоти. Да, конечно. Но именно через свой собственный горький опыт я и приблизился к пониманию этой проблемы. Я провел достаточно времени в монастырях среди аббатов, епископов и кюре, многое узнал и увидел.

Самое интересное, что моим скептицизмом мне не удалось заразить юного Вильгельма. Когда я рассказывал ему о том, например, как, по слухам, во времена Григория Великого из-под монастырской плотины выловили шесть тысяч младенческих черепов, Вильгельм сразу же возражал мне и объяснял: «Так много черепов быть не могло». «Слухи, конечно, все преувеличивают», — уточнял я. Он же сразу отвечал: «Если так, то вообще ничего не было, и слухи всегда лживы». Тогда я говорил и о других случаях, которым сам был свидетелем. А он начинал кричать, что все равно хочет стать монахом, чтобы уберечь монастырскую жизнь от греха и соблазна.

Как бы то ни было, я когда-нибудь признаюсь архиепископу (не помню, как его теперь зовут), мол такой вот я грешный, неортодоксальный епископ. И если церковь терпит меня, то что можно сказать об этой церкви?

Глава VIII

Во время церковной женитьбы Ролло на церемонии венчания должен был присутствовать кто-то, кто стал бы покровителем семьи. Ролло послал гонцов с богатыми дарами к ближайшим родственникам Полы. Отец, граф Беранже, лежал недвижимый в тяжелом состоянии, но из Сен-Ли приехал брат Полы, Бернар. Пола ликовала, готова была петь от счастья. Увидев Бернара, она вдруг поняла, как ей не хватало своей семьи. Во времена их общего детства он был не только братом, но доверенным другом. Она так приросла к Ролло и так мучительно переживала свою высылку в Бауэкс, потому что Ролло стал для нее не только мужем и отцом, но и братом. Теперь она почувствовала: ни муж, ни сын не могут заменить Бернара. Когда брат и сестра вдоволь наобнимались, и Пола вытерла слезы радости, Бернар посмотрел на нее и сказал:

— Годы не прошли для тебя даром. Ты стала еще красивее.

— Спасибо за приятные слова, — засмеялась она. — Я же, должна сказать, никогда не думала, что из того щенка, каким ты был в детстве, может вырасти такой шикарный мужчина.

Бернар знал, как он превосходно выглядит, и не возражал.

— Мы так долго — целую жизнь — были в разлуке.

— Я хотел навестить тебя раньше, но ты знаешь, отец непреклонен. Нормандцы отобрали его Бауэкс, он не мог простить им этого.

— Бауэкс принадлежит мне, то есть нашей семье, — ответила Пола. — Он по-прежнему наш. Не знаю, как это переживет Роберт. Я называю Робертом Ролло, и никто не понимает, все думают, что я говорю про герцога Французского.

Бауэкс принадлежал нормандцам по праву силы, но никакого официального разрешения король Карл не давал. Ролло не захотел расстраивать жену и не стал обсуждать с ней этот вопрос. «Не сегодня», — подумал он. Бернар рассказал, как он собирался поехать в Бауэкс, когда узнал, что, взяв в жены дочь французского короля, Ролло изгнал его сестру.

— Тебя, сына старого графа, никогда не пустили бы в Бауэкс. А я не хотела никакого снисхождения с вашей стороны и не могла приползти к отцу на коленях, как грешная Магдалина.

— Пола, — сказал Бернар с горечью, — мы все много страдали. Я потерял любимую сестру. Отец мучился и переживал. Постарайся понять его; ему не хватало тебя, он тебя любил больше, чем всех нас остальных, вместе взятых.

— Что же мне сделать теперь? Прийти к отцу и просить прощения?

— Да. Ради себя самой. Ты же знаешь, это самое главное. Для детей твое примирение с отцом будет хорошим примером христианского отношения к близким.

— Детей зовут Герлог и Гийом, — ответила она. И стала ходить по комнате, как она всегда делала, когда была возбуждена. — Гийом, хотя нормандцы зовут его Вильгельмом. Гийом, в память об отце моего отца, которого он никогда не видел. Как ты думаешь, имя внука понравится отцу?

Бернар молчал и барабанил пальцами по столу.

— Извини меня, брат, извини. Не будем выяснять мои отношения с отцом. Не знаю, виновата ли я, но у меня тоже есть гордость. Мне нужно подумать. Идем, я хочу познакомить тебя с детьми.

— Их зовут Герлог и Вильгельм, — напомнил Бернар, и они оба засмеялись.

— А ты женат, как я слышала?

Он кивнул и сжал ее руку.

— Катрин посылает тебе свои поздравления и желает мира и счастья. Она очень осторожна и не захотела приехать со мной из-за долгой и трудной дороги. Кроме того, кто-то же должен был остаться с отцом.

«Не в осторожности дело», — подумала Пола. Она понимала, как много сделал для нее Бернар, оставив отца на смертном одре и приехав от имени их семьи на ее христианскую свадьбу. И при этом он сделал себя предметом всеобщего осуждения. Они шли по залам дворца. Людно и весело. Разговаривать трудно. Однако она успела узнать, что у Катрин двое детей — Константин и Шарлотта. Надо же! Какой большой вдруг стала ее семья! Теперь у ее любимых детей появились кузен и кузина. Может быть, они поедут в Сен-Ли. Тяжелая болезнь отца — серьезная причина для такого путешествия. Не станет ли Катрин презирать жену Ролло? Впрочем, это не так уж и важно. Детям не нужно ничего более, как только взглянуть на своего умирающего деда. Потом они смогут вспоминать, что видели своего дедушку. То, что он не захотел познакомиться с ними, когда был здоров, они забудут. Надо поскорее выяснить, из какой семьи жена Бернара. Ходили слухи, что Картин родственница какого-то графа, которого Ролло то ли убил в бою, то ли сжег в его собственном замке. Не исключено, что между Ролло и Катрин стоит кровь. Пола остановилась и отвела Бернара в сторону.

— Расскажи, наконец, кто твоя жена.

Бернар поднял брови и не спешил с ответом.

— Она дочь Алена из Нанта. Я думал, ты знаешь.

— Теперь, когда ты сказал, знаю.

Нант переходил из рук в руки несколько раз. И, в результате, нантский граф потерял свои земли. Но, слава Деве Марии, Ролло там не было. Наверно, Ален — это тот, которого называли Великим. Он умер уже довольно давно. Потом кто-то из друзей или родственников, кажется, Юхель Беранже, силой захватил Нант и сделался хозяином всей Бретани. Как звали тех бретонских графов? Все это следовало выяснить до того, как она встретится с Катрин.

Они, наконец, нашли Гер лог и Вильгельма. Бернару пришелся по душе умный, добрый и ласковый сын Полы. Вильгельму тоже понравился Бернар. Он все время хвостиком ходил за гостем. У мальчика было много близких приятелей среди нормандцев. Но стать другом своего дяди, французского графа, гораздо интереснее.

Вильгельм всегда всем сердцем отдавался своим привязанностям. Когда он возвращался от Ботто с новыми друзьями-наездниками, Пола не всегда находила, что эти дети вполне соответствуют лирическим рассказам Вильгельма. Но она смотрела на все глазами матери и хотела, чтобы рядом с сыном всегда были самые лучшие люди. Случалось, друзья предавали Вильгельма, он тяжело переживал, но всегда их оправдывал и легко прощал. Создавалось впечатление, что он не извлекает из своих ошибок никаких уроков, и ни время, ни очередные разочарования ничего не меняют. Для христианина это было прекрасно, но владетельного графа, который должен уметь распоряжаться судьбами людей, это могло погубить. На брата своей матери, как надеялась Пола, Вильгельм мог положиться. Иметь верного Друга, дядю — ничуть не хуже, чем иметь хорошего отца.

Между Ролло и Вильгельмом стояло нечто неуловимое, отдаляющее их друг от друга. Пола считала, что виной тому большая разница в возрасте. Другой причины она не видела. А, между тем, Вильгельм до сих пор не мог простить отцу изгнание Полы. Даже сейчас, когда отец и мать стали мужем и женой по всем христианским законам, сын в глубине сердца не мог простить Ролло.

— Удивительные у тебя дети, — заметил Бернар. — Такое впечатление, будто они поменялись ролями. Герлог убегает на конюшню и восхищается красивыми лошадьми, увлечена фехтованием. Нет, я все понимаю. Вильгельм искусно владеет оружием и крепко сидит в седле, но ратные успехи совсем не радуют его.

— О чем же он говорит с тобой? — спросила Пола.

— Обо всем, что находится между небом и землей. Меня удивляет, даже поражает его образованность и начитанность. Часто я просто не могу ответить ему, он знает гораздо больше. Недавно спросил, чему я отдаю предпочтение — учению Августина или теориям Григория Богослова. Он, скорее, должен быть аббатом, чем графом-землевладельцем.

Пола рассмеялась, Бернар тоже.

— Твой муж произвел на меня большое впечатление. Он возродит Нормандию. Ролло, конечно, не молод, но пройдут еще годы, прежде чем Вильгельм займет его место. Мальчик получит наследство удивительное и очень тяжелое. Вильгельм со своим умом, талантом и добротой может многое сделать. Плохо только, что у нормандцев кошмарные соседи. Да пошлет нам Господь мир и согласие!

— Аминь! Да будет так! — ответила Пола.

— И, пожалуйста, не откладывай надолго вашу поездку в Сен-Ли, — Бернар нежно поцеловал сестру.

Вильгельм ликовал и выглядел именинником. Ему так хотелось поскакать в далекий незнакомый город, увидеть дедушку! Ролло был заметно встревожен оттого, что его жена и дети собираются в опасное путешествие чуть не на край света. Он начал твердить про заложников, про необходимость обезопасить себя на тот случай, если его наследника посмеют взять в плен. Было много разных «за» и «против»; у самого же Ролло и в мыслях не было отправиться вместе со своей семьей в чужой город на похороны тестя.

— Без большой охраны я не могу поехать, — говорил Ролло. — Не могу позволить, чтобы сейчас, когда на мне за все ответ, с меня сняли бы скальп. И в самое работное время отрывать людей от дел тоже нельзя.

Пола понимала мужа. Кроме того, она не хотела впервые встретиться с Катрин в его присутствии. Оставалось неясным одно: кто, кому и куда должен отправить заложников.

— Если мы возьмем с собой много народа, — вмешался Вильгельм, — нас обязательно схватят, и никакие заложники нам не помогут. А если мы поедем только с несколькими всадниками, чтобы отразить нападение разбойников, никто не обратит на нас никакого внимания.

Ролло подумал-подумал и решил, что сын прав. Они уехали. Для безопасности Ролло все-таки попросил герцог Роберта понаблюдать за маленьким отрядом, направившимся в Сен-Ли, так как им предстояло проезжать по землям герцога, чьим вассалом был Бернар. Ролло предупредил герцога, что Роберт головой будет отвечать, если что-нибудь случится.

Путешествие закончилось благополучно. Все вернулись домой целыми и невредимыми. Старик Беранже умер, как только увидел Полу. Никто не знал, хорошо это или плохо. Катрин, действительно, не любила нормандцев, была очень недоверчива и подозрительна. Вильгельму Катрин понравилась. Полу она сумела встретить спокойно, достаточно приветливо.

— Подумать только, — сказала Катрин однажды, глядя на Вильгельма, — как это нормандский разбойник смог произвести на свет таких красивых детей?

Все замерли, и у самой Катрин дух захватило, когда она поняла, какие неосторожные слова вырвались из ее уст. На помощь пришел Вильгельм:

— Не забывайте, мой отец недурен собой, он красивый, статный и представительный мужчина. Если не верите, спросите моего дядю, брата моей матери.

— Его мне не надо спрашивать с тех пор, как он побывал у вас, он только и делает, что поет дифирамбы Ролло.

— На какую мелодию он поет? — язвительно уточнил Вильгельм.

«Как в захудалом Руане мог вырасти такой ребенок? — подумала Катрин. — Да, Бернар прав, видимо, нормандская земля сильно изменилась, и не в худшую сторону».

Глава IX

Земля, которую король Карл III Простоватый получил в наследство, распадалась на части. Герцог Роберт, граф Французский, был одним из самых богатых вассалов, но он считался с королем только тогда, когда Карл Простоватый был ему необходим. Если бы Карл внимательно посмотрел на карту, то понял бы, что владения герцога Роберта ничуть не меньше его собственных. Герберт II, граф Вермандойский, человек завистливый и алчный, только и думал о том, как избавиться от короля и завладеть его угодьями. В Бургундии жили более надежные подданные. Но Роберт выдал свою дочь замуж за бургундского герцога Рауля, и расстановка сил изменилась. Роберт спешил поближе подобраться к французской короне. Узнав, что герцоги Роберт, Рауль и граф Герберт объединились, король понял: дни его сочтены, если он не примет срочных и решительных мер. Король Карл обратился за помощью к Ролло, помня, что нормандцы не поддержали герцога Роберта, когда он хотел завладеть французским троном. Карл надеялся на помощь и поддержку Ролло. Тогда разгневанные герцоги объявили о свержении Карла III Простоватого, и герцог Роберт был провозглашен королем западных французских земель. Это произошло в 922 году. Вильгельму тогда было уже 17 лет.

Ролло начал готовиться к походу, точить оружие и посылать своих ярлов к викингам во все концы Франции с просьбой присоединиться к нему. Война началась. Видимо, нормандское оружие подзаржавело за долгое мирное время. В битве при Соиссонсе в июне 923 года победили воины короля Роберта, сам Роберт погиб. Сыну Роберта, Гюго, исполнилось 23 года. Захочет ли он стать королем после смерти своего отца? Нет, он не решился. Послали к его родственнику, герцогу Раулю из Бургундии. Тот выразил самое горячее желание. Тогда началось большое волнение. Многие французские земли не желали признать Рауля королем. Они хотели, чтобы страной правил, как раньше, король Карл III. Сам Карл тем временем попал в руки Герберта и сидел в тюремной башне, а королева Фредерунде с детьми бежала к своему брату королю Этельстану в Англию. Ролло тоже не признал Рауля и считал только Карла Простоватого господином, в чьи ладони он вложил свои руки. Ролло и его нормандцы не предавали своих друзей.

Нормандское войско все-таки сумело отбиться, но под Вермандиоси войска Герберта перешли через Эпт и сожгли нормандские селения. Обессилив, обе стороны стремились к миру. И мир между Ролло и Гербертом был заключен в 924 году. Нормандия официально получила графства Бауэкс и Мен, которые и без того давно уже принадлежали ей. Было обещано, что король Рауль передаст нормандцам немалые денежные суммы. Нет, не совсем еще заржавели нормандские клинки!

Некоторый мир установился, но викинги из долины Лауры не получили законных прав на земли, которые они когда-то захватили и где жили уже много лет. Они продолжали борьбу против Бургундии и Рауля.

В это время Фландрия принадлежала графу Арнольду I, с лютой ненавистью наблюдавшему за тем, как крепла власть нормандцев. Герберт договорился с Арнольдом, своим родственником, и вместе с королем Раулем они напали на город Эу у северно-восточных границ Нормандии и завоевали его.

В 927 году сын Ролло, Вильгельм получил от короля Карла подтверждение прав нормандцев на владение всеми теми землями, которые принадлежали Ролло. В тот год Вильгельм стал соправителем своего отца. В 929 году, после того, как он снова попал в тюрьму и просидел там целых два года, король Карл III Простоватый скончался. Францией стал править король Рауль. Ролло еще был жив, но очень ослабел, состарился и тяжко страдал от ран, полученных в многочисленных сражениях. Он уже не мог ездить на лошади и сказал ярлам, что передает власть Вильгельму. Ярлы признали Вильгельма законным наследником и своим хёвдингом. Правда, они отметили, что Вильгельм более увлечен церковными премудростями, чем военными доблестями. Ботто это яростно отрицал, но в его искренности можно было сомневаться. «Впрочем, — решили ярлы, — если Вильгельм будет сражаться так же хорошо, как и служить мессы, то все будет в порядке».

Вильгельм сражался отлично. Но, надо сказать, была великая разница между отцом и сыном. Ролло вел битву горячо, забыв обо всем остальном, весь отдавшись стремлению во что бы то ни стало добиться успеха. Вильгельм воевал с расчетом, бесстрастно и холодно. Он в совершенстве владел искусством боя. Когда он стал жаловаться, что старый меч ему маловат, Ботто заказал специально для него огромный меч из дамасской стали и специальную шпагу. Он овладел ею виртуозно, за что и заслужил прозвище «Вильгельм Длинная Шпага». Вильгельм вел себя удивительно. Никто не видел, чтобы он калечил своего врага. Сын Ролло никогда не убивал. Он был умелым фехтовальщиком, но не жаждал крови. Вильгельм старался победить, но не уничтожить противника. Он часто мог, например, оставить соперника без брюк и без рубашки или без пояса, а сам человек при этом не получал ни единой царапины. На такие шутки Вильгельм был великим мастером. Все это он проделывал весело и с большой ловкостью. С помощью меча ему удавалось даже снимать с рыцарей их железные доспехи. Говорили, что он овладел искусством троллей, недоступным обычному человеку, рожденному от женщины. Случалось, побежденные Вильгельмом воины истекали кровью, но полученные ими царапины заживали в течение одной недели. И они не могли объяснить, как и когда Вильгельм их поразил. Он их побеждал, оставляя целыми и невредимыми. Такой позор! Каждый раз, когда противник терял свой меч, Вильгельм позволял поднять оружие и предлагал снова продолжить бой. Никто не верил в такое благородство, и приходилось несколько раз повторять разрешение. Пленников Вильгельм никогда не казнил. Нормандцы часто обвиняли своего юного хёвдинга в излишней мягкости.

— «Как хотите, чтобы с вами поступили люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки», — отвечал Вильгельм. — Я напоминаю вам слова Иисуса Христа.

Однажды во Фландрии после того, как нормандцы искусно расправились с врагами, на поле боя появился рыцарь-предводитель. Начался поединок между ним и Вильгельмом. Оба были на конях. И так красиво сражались, что никто не решился вмешаться. Войска отступили. Поединок продолжался долго; всем стало, наконец, ясно: Вильгельм просто играет с противником, устраивая зрелище для своих воинов. Все наблюдавшие любовались Вильгельмом, но думали: «Парень совсем сошел с ума. К чему это представление прямо во время тяжкого сражения?» Изможденный противник Вильгельма, в конце концов, просто свалился с лошади и лежал на земле, ожидая смерти. Вильгельм спешился, подошел к поверженному, снял с него шлем, увидел, что рыцарь целехонек, и поговорил с ним. Потом поднял противника, поставил на ноги, подсадил на лошадь, вручил ему меч и сказал нормандцам:

— Отпустите всех пленных. Полководец Фландрии пообещал, что они сейчас спокойно отправятся восвояси.

Все вокруг были в полном недоумении.

— Почему мы должны отпускать врагов после того, как с таким трудом завоевали победу? — возроптали воины.

— Потому что человек, которого я победил, тот, который свалился с лошади, — это граф Арнольд Фландрийский.

— Ничего себе, один из самых злейших врагов! Он грабил, жег, убивал. По крайней мере, уж он-то заслужил, чтобы ему отрубили голову и очень дорого ее продали.

— С пленниками только одна морока, — отвечал Вильгельм с улыбкой. — Теперь мы можем обойтись без смертоубийства.

Но чрезмерное милосердие никого не устраивало. Кто захочет сражаться вместе с таким хёвдингом?! Ролло еще был в силе и, когда узнал о неуместной браваде Вильгельма, был раздосадован.

— Слушай, — жаловался Ролло, — ты же совсем превратился в монаха. Я всегда говорил, что твоя мать неправильно тебя воспитывала.

— Ладно, ладно, — отшучивался Вильгельм, — наши воины получат свою добычу в следующий раз. А если хочешь, я вернусь и притащу к тебе всех пленников, которых отпустил.

— Хорошо, что я воспитывался не по Библии, иначе и ни я, и ни ты, и ни наши викинги не жили бы здесь в Нормандии, — отвечал Ролло сыну, прекращая бесполезный спор. — А этому Арнольду я все равно рано или поздно снесу башку.

— Ты же союзник короля Карла, зачем тебе так жаждать крови его друзей? Отец Арнольда, которого звали Баудоин Железная Рука, был женат на дочери Карла Лысого, Эдит.

— Батюшки мои, откуда ты все это знаешь?

— Неважно. Карл Лысый — отец Карла III Простоватого, а Арнольд доводится кузеном покойной Гисле.

— Арнольд — властолюбивый и хищный дьявол, еще хуже своего отца.

— Вот и хорошо, что я сделал его другом нормандцев. Он же наш ближайший сосед на востоке.

— Он станет нашим лучшим другом, только когда мы придавим его к земле.

— Поживем — увидим, — Вильгельм наполнил рог вином и протянул его отцу…

Я, Хейрик, замечаю, что не могу рассказывать о событиях, в которых сам участвовал, и при этом воздержаться от комментариев, хотя мне не хотелось бы преувеличивать свою роль и свою способность оценивать происходящее. В Бауэксе, находясь довольно далеко и от Руана, и от других великих французских городов, я поначалу мог наблюдать только за тем, как Вильгельм совершенствовался в военном искусстве под руководством Ботто. Чем больше собиралось под моим началом монахов и клириков, тем больше я жалел о тех временах, когда я один сражался за христианскую веру и был оторван от всего остального мира. Если священнослужителей разбросать по одному, то они ответственно и самоотверженно ведут себя, но стоит им собраться вместе, как они сразу же забывают о своей христианской миссии. Мне приходилось следить за их поведением, разбираться во всяких интригах, что мне вовсе не нравилось. Я пребывал в постоянном ожидании, мне казалось, что вот-вот во мне произойдет что-то важное, в душе моей расцветут новые, прекрасные цветы добра, и я смогу подняться на новую духовную высоту.

И как же я был счастлив, когда в 927 году Вильгельм, который уже практически правил Нормандией, позвал меня к себе в Руан! Вильгельм собрал Совет, в который вошли Ботто, Бернар Датский и Анслег. Ботто был машком, маршалом, но он, как и Ролло, уже состарился и устал. Поэтому он более или менее добровольно передал все дела Бернару, а сам стал домашним советником Вильгельма. Все трое были умны, однако недостаточно образованы и грамотны. Вильгельм, необыкновенно эрудированный и знающий человек, свободно владел несколькими языками, но решил, что ему нужен секретарь с таким опытом и знаниями, как у меня. Кроме того, Вильгельм хотел иметь в своем Совете епископа. Архиепископ узнав об этом, нашел сие желание весьма лестным для церкви и согласился отозвать меня из Бауэкса. Моя жизнь стала казаться мне сплошной удачей. За такую жизнь и умереть не жалко!

Ролло нашел выбор Вильгельма не слишком удачным. И вообще старик как-то странно относился ко мне, то ли с ненавистью, то ли с любовью. Он был настоящим, властным и сильным хёвдингом и, конечно, хотел чтобы с ним продолжали во всем советоваться, не взирая на его немощь и старость. Вильгельм проявлял достаточную чуткость и сыновнюю благодарность и держал отца в курсе всех дел, но Ролло постоянно жаловался на невнимание. Он хотел знать обо всем. Ролло прожил большую, трудную жизнь, полную опасностей и риска. Никто не мог точно сказать, сколько ему лет, а сам он не любил говорить об этом. Мы с Ботто высчитали, что ему уже исполнилось восемьдесят. А Поле в это время было всего сорок пять.

Всего лишь, говорю я, однако сорок пять довольно много для женщины. Но Пола выглядела так, будто ей ни днем не больше, чем тогда, когда я ее увидел в первый раз. Мне исполнилось сорок, я по-прежнему испытывал к ней сильное влечение и к тому же чувствовал, что она снова с удовольствием приняла бы меня в свое общество. И я, и Вильгельм жили в большом дворце Ролло. Пола часто искала меня, приходила туда, где я работал, вызывала меня для совета или помощи в каком-то деле. Я не мог сказать, что ей чего-то не хватало. Она имела все. И порой бывала безудержно и чудесно радостной. Чем ближе к лету, тем больше людей приезжало в Руан. Дороги оживились. Многие хотели посмотреть, как строится новое государство, как складываются дела, как идет жизнь. Было много послов, посланников и визитеров со всех сторон света. Пола принимала гостей, ей все это очень нравилось. Она получила все, что хотела, выиграв безумную битву за Ролло. Одним из самых дорогих, желанных и любимых гостей был граф Бернар из Сен-Ли. Он приезжал часто, и приезжал, главным образом, к Вильгельму. Я тоже полюбил графа, умного, достойного и доброжелательного человека.

Ролло часто ворчал, что Вильгельм должен жениться, дабы иметь наследника.

— Тебе уже скоро двадцать пять, давно пора обзавестись семьей.

— Ты был гораздо старше, когда женился.

— Это совершенно другое дело, — заметил Ролло. — У меня не было такого, как у тебя, герцогства, которое только и ждет, когда появится наследник.

Мы с Вильгельмом впервые услышали, что Ролло называет Нормандию герцогством. И, действительно, прошло слишком много времени с тех пор, как все были равны, Ролло и его ярлы. Правда, Ролло всегда был первым. Теперь Нормандия превратилась в герцогство, которое передается по наследству. Ролло создал четкую централизованную систему. Свое государство он построил по образцу семи римских провинций, и один управлял ими. Графы или ярлы имели полную власть над землей, лесами, реками и тем, что обитало в них. Все семь ярлов получили одинаковые наделы, и каждый имел свою собственность. Однако чем больше я узнавал структуру управления Нормандией, тем больше убеждался в том, что ни один король не обладал такой прочной и крепкой властью, как Ролло. Если, конечно, под властью подразумевать возможность получать деньги в казну и использовать их по своему усмотрению. Вся Нормандия работала, укреплялась, богатела, и вместе с нею укреплялась власть Ролло. Как любое нормальное монархическое государство, Нормандия нуждалась в наследнике. Пола разделяла тревогу мужа. Однажды в моем присутствии они принялись обсуждать это. Я собрался уйти, чтобы не мешать разговору о семейных делах.

— Нет, ты останься, — приказал Ролло. — Ты воспитывал Вильгельма. Я часто обвиняю Полу: она, мол, привила сыну неправильное монашеское отношение к жизни. Но Господь знает, кто действительно виноват в этом. Так что оставайся и сядь туда, где сидел.

— Неправда, — воскликнул Вильгельм очень горячо, — отец Хейрик не мог повлиять на меня против моего желания. Он просвещал меня и воспитывал, я многим обязан ему. Да, у меня есть мечта стать монахом, и, действительно, это удерживает меня от женитьбы.

— Боже мой, да все епископы и аббаты имеют жен, я уже не говорю о наложницах и внебрачных детях.

— Мой идеал — настоящая монашеская жизнь.

Вильгельм был совершенно искренен. Его восхищали монахи из бенедиктинского монастыря Клюни, которые проповедовали безбрачие, хотели реформировать церковь и ввести новый строгий монастырский устав.

— Этому Вильгельм не мог научиться от меня, — сказал я. — Добровольное воздержание — совершенно особое дело.

— Мы знаем, ты весь состоишь из плоти, — ехидно заметил Ролло.

Пола перебила мужа.

— Вильгельм, монашество — не твой удел. Разве не так, отец Хейрик?

Я кивнул.

— Ярлы признали тебя, теперь ты не только стал хёвдингом, тебя приняли и полюбили как истинного вождя.

Вильгельм тревожно посмотрел на меня.

— Я, наверно, изменил своему призванию и пошел не по своей стезе. Я все время чувствую: предводителем нормандцев я буду недолго!

— Кто же продолжит мое дело, если не ты? — Ролло чуть не задохнулся.

— Бог найдет нужного человека. И почему обязательно мужчину? Почему не Герлог? Она умна, образованна, владеет оружием и скачет на лошадях не хуже меня.

— Дева Мария! — закричала Пола, — да что же ты имеешь в виду?

— Вспомни Библию и «Победоносную песнь Деборы». Эта женщина завоевала Палестину, — ответил Вильгельм.

— Ты хочешь, чтобы в Нормандии появилась такая Дебора, которая скачет на коне с мечом в одной руке, а другой рукой держит ребенка и кормит его своей грудью?

— Для войны — свое время; для того, чтобы растить детей — свое, — Вильгельм улыбнулся, но Поле было не до шуток.

— Для матерей война всегда не вовремя, всегда противозаконна.

— Герлог! — сказал Ролло. — Она моя плоть и кровь, она мне роднее и ближе, чем все вы. Но если только на нее будет возложена вся ответственность, тогда мы должны пожелать Нормандии доброй ночи, забыть о ней и отдать наши земли обратно французскому королю.

Вильгельм смотрел на отца. Ролло за время этого разговора сник, тяжело обвис на подлокотниках кресла и всем стало ясно, как он стар и слаб. Только что он пережил тяжелое разочарование и мог умереть в любой момент. У Вильгельма сердце защемило от боли и жалости.

— Хорошо, отец, я сделаю, что ты хочешь. Я женюсь. Но пусть все будет по обычаю твоих предков.

— Почему?! — воскликнули мы все в один голос.

— Не знаю, — сказал Вильгельм и совершенно серьезно продолжил: — Никто не оспаривает мое восхождение на трон, хотя я рожден от наложницы. Если я поступлю так же, как Ролло, то тоже смогу стать отцом и в то же время, с христианской точки зрения, сохраню обет безбрачия. Тогда я смогу спокойно умереть, ни с кем не связанный.

После этих долгожданных, хотя и довольно странных слов сына родители могли перейти к обсуждению практической стороны трудного дела. Нравилась ли Вильгельму какая-нибудь девушка? Нет, он и двух слов не сказал ни с одной из них. Пола и Ролло могли выбрать кого угодно.

— Ты ведь не позволяешь нам развернуться так, как нам хотелось бы, — сказала Пола. — Твое намерение захлопнуло перед нами дверь в каждый второй знатный христианский дом.

— Это не обязательно должна быть какая-нибудь принцесса, — быстро сказал Ролло, опасаясь, что сейчас заговорят про его брак с дочерью короля. — И совсем не обязательно, чтобы она была христианкой. Ничего страшного. У многих великих мужей, которые вовсе не христиане, есть прекрасные дочери.

Последовали всяческие предложения. Послать в Данию, где полно некрещеных невест, или в Ирландию, Свею, Норвегию. Много еще на земле всяких замечательных мест. В конце концов, Вильгельм решил помочь родителям и заявил, что не хочет иметь дело с язычницей. Это привело их в замешательство. Наконец, Пола прервала тишину.

— Где же, как ты думаешь, мы сможем найти такое чудо: добродетельную и знатную христианскую девушку, которая согласится на невероятные условия, тобой придуманные? Придется, как видно, украсть невесту таким же образом, как это сделал когда-то твой отец.

Тут Ролло проснулся и зашевелился.

— Достаточно, чтобы девчонка родила наследника, — все остальное неважно.

— Может быть, я неточно выразился, — поспешил объяснить Вильгельм. — Я имел в виду хорошую нормандскую невесту. Должна же где-то жить такая девушка!

— Девушка из семьи какого-нибудь ярла?! Неслыханно! — всплеснув руками, одновременно проговорили родители. — Герлог еще можно выдать за сына какого-нибудь важного нормандца, но хёвдинг не может выбрать себе жену из семьи подчиненного. Тогда они все возомнят о себе невесть что, и начнутся большие непорядки. Если бы хоть от какой-то женщины у Вильгельма был сын, можно было бы его объявить наследником. А теперь что делать?

— Я думаю, он боится женщин, — решил Ролло. — Он, наверно, еще никогда с ними и не был.

Вильгельм собрался покинуть комнату. Замечание отца обидело его и задело за живое. Мне удалось удержать его, уговорить остаться и закончить обсуждение этого сложного вопроса. Не один Ролло полагал, будто Вильгельма не только не интересуют женщины, но что он вообще человек абсолютно холодный и бесстрастный. Я и сам подумывал об этом. Никто, кроме его сестры Герлог, не слышал от него ни одного ласкового слова. Он избегал общества женщин. Да! Однако! Существует же особа женского пола, о которой мы забыли!

— А почему, собственно говоря, не Николь? — неожиданно произнес я. Мне пришлось объяснить Ролло, о ком я говорю. Пола промолчала. Это был хороший знак. Вильгельм подумал и сказал:

— А почему бы и нет? Она выросла в доме моей матери. Ее отец — датский хёвдинг, а мать — француженка. Они умерли, и никто не может запретить ей выйти замуж на моих условиях.

— Не хватает только согласия самой Николь, — заметила Пола.

— Ничего не понимаю, — ворчал Ролло. — Ты, Вильгельм, такой умный, такой рассудительный, почему от тебя нельзя добиться ни одного разумного слова? Мы же выбираем жену для нормандского хёвдинга. Дело серьезное. Ну назови хоть кого-нибудь еще.

— Хватит на сегодня, — решила Пола. — Давай будем молиться. Дева Мария поможет нам.

Николь исполнилось всего пятнадцать лет, и она была так же застенчива с мужчинами, как Вильгельм с женщинами. Ей следовало научиться многому, прежде чем она смогла бы стать женой молодого герцога. Но Пола видела: солнце Ролло закатится очень скоро. Медлить нельзя. Девушку можно уговорить. Она мягка и покладиста, всегда поступает, как ей советует ее приемная мать, и, самое главное, считает Вильгельма самым прекрасным и привлекательным из всех мужчин на свете. Пола, правда, сказала Николь, что со временем выберет для нее достойного мужа-нормандца. Николь этого не смогла понять, удивилась и даже испугалась.

Вильгельм никогда не проявлял по отношению к Николь никаких чувств и особых знаков внимания. Тем более, ни малейших признаков любви она не замечала. Он вел себя как старший брат. Между тем, она повзрослела, и на нее начали поглядывать молодые люди. Когда Вильгельм поговорил с ней в первый раз, он даже не прикоснулся к ней, не поцеловал ее. Он просто попросил сесть рядом и объяснил: она может подумать, у нее будет время привыкнуть к мысли о том, что она станет его женой. «Все будет хорошо», — сказал он. И сразу же ушел. Затем Пола И Герлог объяснили ей, какую Вильгельм придумал для себя неожиданную форму брака. Николь не удивилась, ведь брак ее родителей тоже не был благословлен церковью. Конечно, раньше, как все девочки, она мечтала венчаться в соборе. Теперь мысль о том, что она станет женой Вильгельма, делала ее счастливой, и ей больше ничего не хотелось.

Что же она чувствовала на самом деле? Она обожала Вильгельма, восхищалась им, у нее возникло даже чувство страха, ужаса. Она думала: «Он знает все, он может ответить на любой вопрос. Как же я буду с ним разговаривать? Я, простушка, окажусь рядом с солнцем». Едва ли она любила его. Но она и не знала, что такое любовь. От взрослых слыхала любовь не приходит сразу, надо ждать, и тогда, с возрастом, с рождением детей, придет это великое чувство, которое посещает не всех и не каждого. Любовь — не для всех, не для обычных людей. Но она теперь и станет таким необычным человеком: подругой, женой Вильгельма. Когда Пола рассказывала ей саги о короле Артуре, о королеве Гиньевре, о рыцарях Ланселоте и Гавейне все это звучало привлекательно и таинственно, трудно было во все это поверить, и Николь думала: «Неужели простые люди могут испытывать такие же удивительные чувства?»

Но Вильгельм, по ее мнению, не был простым человеком. Он любит всех и никого в отдельности, он как Иисус Христос, он находится на недосягаемой высоте. А она? Что будет с ней? Николь не могла найти ответ на эти вопросы и решила не мудрствовать и не рассуждать, а ждать решения Господа. Свадьба Вильгельма и Николь была назначена на следующий год.

У Николь было еще одно достоинство: она любила малышей и постоянно ухаживала за детьми, которые оказывались заложниками во время войны. Несмотря на свой юный возраст, Николь умело и ловко обращалась с маленькими. Конечно, она должна была стать хорошей матерью. Когда ночью дети начинали плакать, Николь просыпалась, укладывала малышей к себе в кровать, и ее постель часто была до отказа заполнена младенцами всех возрастов. Только такой необычный жених, как Вильгельм, пожалуй, мог бы подойти к ее постели. Среди заложников был сын графа, маленький граф Одо Герберт. С ним Николь обходилась, как с родным сыном. Одо полюбил ее и никогда не называл при ней имя своей матери.

Однажды Николь набралась храбрости и, выбрав удобную минуту, спросила у Вильгельма, обязательно ли бедных детей держать так долго в заложниках. Вильгельм знал, что Николь ухаживает за детьми и посвящает им много времени, но что это за ребятня и откуда они здесь, он и представления не имел. Детьми-заложниками занимались его секретари.

— Мальчика зовут Одо? — спросил Вильгельм. — Завтра же он будет возвращен своему отцу. Без всякого обмена на другого заложника. Прошел уже целый год, как мы заключили мир с Гербертом.

— Мать будет так рада, когда Одо вернется. — В порыве нежности и благодарности Николь ласково обняла Вильгельма.

Никто из ярлов не возражал против женитьбы Вильгельма. Николь нельзя было назвать знатной особой, но ее отец все-таки имел целых семь кораблей, когда отправлялся в свое последнее плавание. Росла Николь в доме Полы, отлично говорила по-датски и по-французски, хотя и не отличалась говорливостью.

— Молчаливые девушки становятся хорошими женами, — сказал Бернар Датский.

— Правильно, что Вильгельм женится по старинке, — заметил Бот-то. — Если придется, ему легче будет выгнать жену.

Прошел год, Николь достаточно подросла для замужества, но Вильгельм не спешил ни с христианской, ни с языческой свадьбой. В 932 году от Рождества Христова должна была состояться свадьба Вильгельма. Но умер Ролло. «Все торжества отменяются», — заявил Вильгельм.

Весть о кончине великого хёвдинга, правителя Нормандии, разнеслась со скоростью молнии. Собрались все браться по оружию, ярлы и малые хёвдинги. В глубокой скорби сидели Ботто и Герло, Бернар Датский и Анслег, Вигг и Аск, Сигурд и Горм, Тостиг и Херлвин, Свейн, Роберт, Ослунд, Освен и многие, многие другие. Рядом со мной сидел Риулф. Все считали его иностранцем: он был одним из самых старых друзей Ролло, они вместе покинули Халланд. Его не ждали. Никто не знал, откуда он приехал. Он молчал, погруженный в великую печаль.

Когда Ролло умирал, то неожиданно проявил большую приверженность ко всем религиозным обычаям. Он призвал меня и попросил, чтобы я не отходил от его постели и помог развеять черные мысли, которые не давали ему покоя. Вильгельм сказал, что я сейчас нужен отцу гораздо больше, чем ему, и освободил меня от всех дел.

— Я вижу, они встают из-под земли, — говорил Ролло. — Все, кого я убил. Собираются вокруг меня, как волки, которые почуяли скорую добычу. С разинутыми пастями, со злыми оскалами, топчутся вокруг меня и молчат. Их глаза говорят больше, чем они могли бы сказать словами. Они хотят, чтобы я понес наказание за их невинные смерти, чтобы я попал в ад. Так ли это? Я, конечно, не мог стать безгрешным после того, как герцог Роберт и епископ Франко окунули меня в святую купель.

— Ролло, я отпускаю тебе грехи. Вполне достаточно того, что я нахожусь рядом с тобой. Ты можешь войти в Царство Небесное.

Мои слова не помогали.

— Кто носится вокруг меня? Мне кажется, это люди, которых я сжег. Твоя церковь не разрешает сжигать трупы, потому что тогда души умерших не смогут восстать в день Страшного суда. Неужели все те, кого я сжег, были безвинны?

Я стал рассказывать про христиан, которых Нерон сжег вместо факелов в своем саду. Они стали святыми, души погибших воскресли, хотя их тела были не похоронены, а сожжены. Ролло не успокоился. Он вспомнил, что архиепископ запрещает сожжение трупов, и все кричал:

— Ты врешь мне. Кто ты такой? Ты не епископ. Это Пола тебя прислала ко мне. Убери от нее свои грязные руки, иначе я приду с того света и оторву тебе голову.

Я сидел и молча смотрел на него.

— Ваши боги придуманы наскоро, — пожаловался он.

— Наш Бог, Ролло, — единственный и всемогущий, и его сын Иисус Христос сказал, что Бог — это Любовь. Ты когда-нибудь слышал хотя бы одну проповедь?

— Не перебивай меня! — он схватил мою руку и прижал к своей груди. — Сколько подарил я золотых вещей, колец, украшений, бесценных реликвий соборам и монастырям, чтобы отмолить свои грехи! И все равно они преследуют меня на моем смертном ложе. А Франко? Ты помнишь, он заставлял меня строить огромные соборы, один больше другого. «Зачем такие большие?» — спрашивал я. «Это очень важно, — отвечал он. — Подумай, сколько нормандцев сможет войти в такой собор». Нет, не нужно было мне отрекаться от моих старых богов. Я — засохшая, отломившаяся ветвь. У меня нет друзей, которые могли бы посадить меня на корабль и отправить в те края, где упокоятся души викингов. Я не знаю, где теперь мое пристанище. Все мои друзья погибли некрещеными. Я не встречусь с ними даже на том свете. Все было неправильно. Те боги, которым меня заставляли поклоняться в детстве, тоже неправильные боги. Человек — это прах. Ветер смерти разнесет его, и от него ничего не останется. Никакой вечной жизни я не несу в себе, во мне нет ничего, что могло бы прорасти в грядущее.

Ролло никогда не был пиитом и любимцем муз. А перед смертью он вдруг заговорил возвышенно и одухотворенно.

— Ты продолжаешь жить, — сказал я, — и будешь жить дальше, потом. Разве ты не помнишь, что рассказывали твои отец и дед? Они не могли врать тебе. Жизнь не может остановиться. Кто были те, кого ты видел сейчас? Они существуют, они не исчезли в небытии.

Ролло плакал, слезы струились по его лицу. Я продолжал:

— Вспомни свои чудесные сны. Подумай о своей мечте, о том, как ты сумел ее осуществить. Ты не смог бы построить Нормандию, богатую и счастливую, если бы не отказался от старых богов. Ты победишь смерть, ты будешь жить в детях. Вильгельм, твой наследник, добьется того, что Нормандия станет еще сильнее и краше. Здесь, как в сказке, потекут молочные реки среди кисельных берегов. Нормандия расцветет. Ты дал викингам землю обетованную. Благодаря тебе они обрели дом и благополучие. Ты создал прекрасные законы.

Лицо его прояснилось. И он пролепетал беззубым ртом:

— Птицы, да. Я помню, как они купались, эти белые птицы с красным крылом. Бог сдержал свое слово. Случилось так, как он обещал, мой сон сбылся.

Ролло облегченно вздохнул, откинулся на подушки и душа его переселилась в иной, лучший мир. Я начал читать заупокойные молитвы. Из его застывшего рта выпал небольшой кусочек облатки-лепешечки, смоченной в вине, кусочек гостии, которой он причастился в последний раз. Я спрятал этот кусочек, подошел к Сене и пустил его вниз по течению вместо того корабля, который никогда не поплывет вниз по реке с пылающим телом мертвого хёвдинга на борту, как полагалось по языческим законам викингов. Ролло не был сожжен. Его с великими почестями, при огромном стечении народа захоронили в большом, прекрасном соборе, который он сам построил.

Из Бретани приехал на похороны Ролло Юхель Беранже, из Нанта — Ален. Граф Герберт из Бермандойса спешил засвидетельствовать свое почтение. Он был благодарен Вильгельму за то, что тот вернул ему сына безо всякого выкупа и других дополнительных условий. Теперь он считал Вильгельма своим братом. Вильгельм с радостью встретил высоких гостей. Приехал принц Отто из Восточной Франции. Когда Вильгельм выпил в честь отца прощальный кубок, и все формальности были выполнены, Отто отвел его в сторону. Один из гостей, герцог Гуго последовал за ними, чтобы узнать, о чем будет беседа, но они заговорили по латыни, Гуго ничего не понял. Я стоял рядом, как меня просил Вильгельм, но он ни разу не обратился к моей помощи, потому что все нужные цифры держал в памяти. Он долго говорил с Отто, потом попросил меня рассказать принцу обо всем, что будет его интересовать в нашем государстве. Отто хотел знать многое. Вильгельм же взял под руку Гуго и изо всех сил старался сгладить шероховатости, которые возникали на каждом шагу. Граф из Пойуто только что занял место своего умершего отца. Вильгельму пришлось его утешать. Вильгельм щедро раздаривал подарки, но и ему пришлось принять подношения. Ему придется дорогой ценой заплатить за эти дары.

После смерти хёвдинга во французском государстве возникнут большие беспорядки. Король Рауль, графы и герцоги начнут предъявлять свои права на нормандские земли, а заодно и выяснять отношения. Герцог Гуго предпочтет выждать: если Ролло умело держал в узде дикую толпу нормандцев, то еще неизвестно, как справится с этим нелегким делом его преемник Вильгельм. Предполагалось, что у Вильгельма в его собственном доме обязательно начнутся неприятности, и тогда-то можно будет попробовать отобрать у нормандцев земли, которые король Карл Простоватый так неосмотрительно отдал им. Но обо всем этом позже…

Принц Отто много говорил со мной. Он был человеком образованным и любознательным. Мы подружились. И когда Отто уезжал, он снял со своей руки кольцо и подарил мне.

— Спасибо за незабываемые дни! Много я слышал о нормандской земле, но теперь сам вижу: Нормандия — замечательный, благословенный край. Я не предполагал, что можно так искусно управлять государством.

— Ролло не знал, насколько он гениален. Вильгельм тоже не страдает повышенным самомнением. Оба они сумели здраво распространить на весь край справедливую, по их мнению, систему организации всей хозяйственной, экономической и военной жизни. И ничего тут особенно нет.

— Однако же у вас много удивительного. Правда ли, что в предместьях Руана Ролло повесил на дуб золотое кольцо, и оно висело там три года до тех пор, пока он не вернулся и сам не снял его?

— Это, ваша светлость, новая глава агиографии. Народ уже создает описание жизни Святого Ролло.

Отто был разочарован. Я, конечно, знал, что однажды во время охоты Ролло повесил на дуб, под которым отдыхал, свой золотой браслет. И, может быть, его браслет и висит там до сих пор, потому что в Нормандии нет воров. Эту достоверную историю я не стал рассказывать, потому что не хотел, чтобы со всех концов Франции направились к нам любители золотых украшений.

— Береги своего господина, — сказал принц Отто. — Мне кажется, он великий человек.

— Да, я тоже достаточно сильно околдован им и с давних пор вплоть до самого сегодняшнего дня думаю так же, как вы, — ответил я.

— Теперь я скажу о том, чему ты, как священник, привыкший к сверхъестественному, должен безоговорочно поверить. Вильгельм — первый и единственный во Франции приятный и образованный правитель. Всех остальных нельзя даже и сравнивать с ним. Я знаю, что говорю. Я родственник Роберта, графа Французского, и все-таки я это говорю.

— Я не буду злоупотреблять вашими словами. Может быть, я должен увидеть в них предостережение?

Отто свистнул, ему подвели лошадь.

— Догадка неплохая. Мы думаем одинаково. Ну, еще увидимся. Благословите меня, святой отец.

Я быстро перекрестил удаляющегося всадника и подумал: «Так ли прекрасен этот человек, как кажется?»

За время похоронных церемоний два приглашенных поэта сочинили множество панегириков, торжественных и хвалебных гимнов, песен и стихов и получили за эту работу безумно дорогие подарки из чистого золота, не говоря уже о том, что их поили, кормили и носили на руках в течение всех этих двух недель. Но сочинения их были беспомощны и безобразны. Слушать их было невозможно, переводить — стыдно. Они шпарили по-французски, гости из северных стран не понимали ни слова.

Б давние времена к язычникам непонятным образом тоже сумели пробраться какие-то проходимцы, предложившие сложить стихи о викингах. Ролло был горд и думал, что Нормандия стала так же знаменита, как Английские острова, и будет по заслугам прославлена. Поэты же, прежде всего, интересовались тем, сколько им заплатят и нагло утверждали, будто качество стихов зависит от их стоимости. Ролло щедро их одарил, побоявшись, что поэты рассердятся и станут плохо говорит о нем. Когда же сочинители попробовали переключиться на Вильгельма, то он, к великой моей радости, не проявил к ним никакого интереса и попросил их не присваивать себе прав Господа Бога, который единственный может оценивать поступки людей и их заслуги. Я подумал, что Вильгельм никогда не станет вести свои государственные дела так же неискренне, нечестно, лживо и льстиво, как пишут свои вирши эти стихоплеты.

Зато мы получили огромное удовольствие, послушав трубадуров из Прованса. Трубадуры и менестрели хороши были еще и тем, что из страны в страну переносили самые разнообразные известия, толки, пересуды и сплетни. Правда, за время их долгого пути новости изрядно устаревали и обрастали странными подробностями…

Глава X

Бретань, как обещано, была передана нормандцам в качестве контрибуционной земли, и бретонцы должны были поставлять победителям скот и зерно. Так продолжалось около двадцати лет. За это время Нормандия сумела полностью подчинить себе некоторые бретонские земли и даже установить там военную повинность. Как только бретонские графы Ален и Беранже вернулись к себе после погребения Ролло, они тут же послали в Руан гонца с коротким устным сообщением: «Бретань больше не подчиняется Нормандии». Вместо того, чтобы посылать написанный текст, гонцов часто заставляли заучивать послание наизусть. Это было удобно, во-первых, из соображений безопасности, а, во-вторых, при неблагоприятном повороте событий можно было сослаться на плохую память гонца или на то, что он перепутал текст. (Я такого способа не признавал и всегда четко излагал на бумаге все важные известия.) Гонец ускакал обратно, и Вильгельм пригласил меня для совета. Нельзя было сказать, что он был недоволен, — скорее удивлен.

— Почему же граф сам не сказал мне ни слова, когда разговаривал со мной?

— Наверное, он боялся, что после такого заявления не сможет спокойно вернуться к себе домой, — предположил я.

— Как это низко! Я всем гарантировал полную безопасность. Разве мог я осквернить предательством прощание с отцом?

— Пардон! — закричал я и поднял руки к небу. — Я не о тебе говорю. Я хочу, чтобы мы поставили себя на место бретонцев и попробовали понять, почему они так поступили. Ты же помнишь, бывали случаи. Харальд Лювва из Норвегии, например, сжигал своих гостей.

— Но я же не Харальд! Бретонские графы должны это знать, — Вильгельм несколько успокоился. — Давай поговорим о самом послании. Я хочу узнать твое мнение прежде, чем начну разговаривать с ярлами.

— Несмотря на его содержание, известие составлено в мирных тонах. Они, видимо, имеют в виду, что время контрибуционных выплат закончилось. Теперь они хотят жить независимо, под властью короля.

— Французский король свои права передал нам.

— Но не на вечные времена. Нормандия тогда не была такой благополучной и обеспеченной. Они обязались кормить нас только до тех пор, пока мы не встанем на ноги. А теперь? Бретонцы видят: страна расцвела, кругом изобилие, мы продаем в другие страны излишки зерна и скот.

Вильгельм задумался.

— Пожалуй, ты прав.

— Я не имею никакого права на собственное мнение. Я просто пытаюсь расшифровать бретонское послание. Видимо, дело не обошлось без короля. Он мечтает отобрать Бретань и сбросить нас в Ла-Манш, а сам этого сделать не может. Только мы все равно не будем ни советоваться с ним, ни следовать его советам, — ответил я быстро. — Будем бороться. Посмотрим, сможет ли король подкрепить внушительной военной силой весомость своих притязаний?

— Такое впечатление, что ты одновременно говоришь за двоих.

— Это называется диалектикой, — ответил я. — Аргумент и контраргумент. С одной стороны, у бретонцев есть право, а, с другой стороны, следует посмотреть, есть ли у них сила, чтобы защитить свое право.

— Продолжай, продолжай.

— Никто по-настоящему не знает, что такое Бретань. Графства Рен и Нант? Или границы проходит около Коуэснона и Рисля? Если мы позволим бретонцам самим выяснять, как обстоят дела, то будем вынуждены воевать до бесконечности, и в Нормандии не останется ни одного живого человека. Лучше просто-напросто самим установить границу.

Вильгельм сначала посмотрел на меня с беспокойством, потом начал смеяться.

— Слушай, ты, епископ, ты должен добиваться мира. А ты что наговорил? По-твоему, мы должны ответить на запрос бретонцев оружием и войной?

Я пожал плечами.

— Если ты можешь разобраться и установить границу мирным путем, это, конечно, было бы гораздо лучше.

Тут Вильгельм перестал смеяться и с сомнением покачал головой.

— Графы говорили, что доверяли моему отцу, а теперь по-прежнему доверяют мне. Трудно иметь дело с людьми, которые легко отказываются от своего слова. Выбери тех, кого захочешь взять с собой, и попробуем с бретонцами договориться.

Переговоров можно было бы и не начинать. Я вернулся, не выполнив поручения. Пылая негодованием и яростью, нормандские ярлы собрались в Руане.

— Мы должны обломать им рога и объяснить что к чему!

— Они думают, Ролло умер, значит с нами можно играть в любые игры?

— Мы что, совсем обессилили, выродились? Забыли законы отцов и предали их дело?

Ярлы бушевали, и Вильгельму, того и гляди, могла понадобиться его длинная шпага.

— От войны с соседями хорошего не жди, — сказал Вильгельм, когда мы остались одни. — Но я не могу допустить, чтобы кто-то мог подумать: «Он предал нормандцев в первой же битве, которая началась после смерти его отца».

Юному нормандскому хёвдинг пришлось подчиниться решению ярлов. Бретонцев быстро поставили на место и загнали обратно за пограничную реку Коуэснон. Кроме того, нормандцы, проскакав по Бретани, где-то сожгли город, где-то селение, убили некоторое количество жителей и после этого решили, что надолго навели порядок. Вернулись в Руан на сороковой день после смерти Ролло, устроили большую тризну и разъехались по домам.

Сразу же после этого с запада пришла еще одна плохая новость. Опомнившись, бретонцы под предводительством двух взбунтовавшихся графов направились в Нормандию.

Герлог не была членом Высшего Совета, но принимала живое участие в составлении военных планов. Мы узнали о нападении бретонцев во время завтрака. Тотчас же был извещен Бернар Датский, а мы попытались продолжить трапезу.

— Ты что-то пожадничал, братец, — сказала Герлог, дожевывая кусочек дичи.

— Пожадничал?!

— Ты знаешь, о чем я говорю. Помнишь подарки, которые ты получил во время похорон отца? Слишком уж они тебе понравились. Ты обрадовался, поверил в искренность и доброту графов и поспешил всех ярлов распустить по домам.

Вильгельм покраснел.

— На этот раз я никого не отпущу, прежде чем мы не разобьем бретонцев.

Он сдержал свое слово, но нам дорого пришлось заплатить за победу. В память о ней осталось много надгробий…

Однажды во время боя рядом с Вильгельмом оказался ловкий, отчаянно храбрый молодой всадник. Несмотря на доспехи и шлемы, закрывавшие лица, Вильгельм всегда узнавал каждого из своих воинов. Но он почему-то не мог понять, кто этот всадник, хотя лошадь он, пожалуй, где-то уже видел. «Вновь прибывший, забыл представиться. Обязательно надо выяснить», — подумал Вильгельм и вдруг почувствовал, что выбит из седла и падает на землю. Нападающий начал разворачиваться и замахнулся мечом. Не хватало только одной секунды, чтобы отбить удар. Мелькнула мысль: «Отец был прав. Нет наследника, не останется никого, кто бы мог… Все пропало». Совершенно неожиданно голова врага отделилась от туловища и пролетела мимо Вильгельма, покатившись под ноги его лошади. «Что за чудо? Неужели неизвестный воин спас меня?» Молодой всадник подлетел, схватил голову врага и вытер свой окровавленный меч об одежды убитого.

— Этот трофей я возьму в Руан. И буду каждый раз привозить по голове. Нормандцы должны понять: женщина тоже может стать хёвдингом.

Ну и ну… По голосу Вильгельм сразу узнал неизвестного. Да, это была Герлог, его сестра!!! Она сражалась рядом с ним, локоть к локтю.

— Я уже распрощался с жизнью. Не знаю, как и благодарить тебя.

— Благодарить будешь потом. Сейчас нет времени. Вокруг много врагов.

Он совершенно забыл, что они находятся в самом пекле. А Герлог успела свалить еще одного всадника.

— Давай, будь внимательнее, следи за собой! — кричала она, размахивая мечом. — Твоя жизнь слишком ценна, ты не смеешь рисковать, когда перед тобой ничтожные бретонцы.

Они отбились, покинули поле боя и направились домой.

— Не знаю, что бы я делал без тебя, — сказал Вильгельм.

— Ладно, в следующий раз возьми телохранителя получше.

— Лучше не бывает. Но скажи честно, раньше ты уже сражалась вместе со мной?

— На этот вопрос я отвечать не стану. И не могу обещать, что мой сегодняшний бой будет последним. Но, дорогой брат, сделай одолжение, не выдавай меня. Это будет твоей благодарностью и моей наградой.

Он вынужден был пообещать.

Через несколько дней нормандцы зажали в кулак своих врагов. Некоторые бежали, кого-то взяли в плен. Среди пленных были графы Ален и Беранже.

— Не понимаю, откуда вы все сразу так быстро навалились, — жаловался граф Ален.

— А я уже понял: ты ничего не понимаешь в военном деле. Иначе не зашел бы так далеко. Теперь я позабочусь, чтобы ты занимался чем-нибудь другим вместо того, чтобы сидеть и обдумывать каверзные планы против нормандцев.

Ален вместе со своими сообщниками был приговорен к изгнанию и отбыл к королю Этельстану в Англию. Его имущество и владения перешли к Нормандии.

Граф Юхель Беранже так искренне плакал, извинялся и просил прощения, что все это походило на правду. Вильгельм понял, что Юхель не смог противиться графу Алену и пошел за ним без особого на то желания. Юхель в присутствии многих свидетелей поклялся на Святых реликвиях Хамельтрудиса никогда не воевать против нормандцев, отказался от прав на бретонские земли, преподнес Вильгельму дорогие подарки и был отпущен.

Могли возникнуть проблемы с французским королем. Вместе с тем, никакой король не мог помешать Юхелю Беранже передать Нормандии свои поместья. Вильгельму стали принадлежать все земли от Фландрии до Нанта, все побережье. Начали выяснять, кто из родственников Полы выступал против. Послали послов, узнали, что все родственники признают Вильгельма. Пола радостно и удовлетворенно сказала сыну:

— Слава Всевышнему! Наконец-то я могу спокойно называть тебя герцогом. И, думаю, ты скоро станешь отцом; я надеюсь, родится мальчик.

Николь забеременела каким-то удивительным образом. Вильгельм только однажды провел с нею несколько часов и никогда больше не приходил. Все произошло так быстро… Она никак не могла поверить, что станет матерью, хотя появились все необходимые признаки. Прошла уже половина положенного срока, все стали считать оставшиеся недели, а Вильгельм все боялся поверить: он не переставал сомневаться в своих мужских способностях…

Однажды ночью, когда все крепко спали, ко мне пришла Пола. Было холодно. Через весь дворец она прошла в легкой ночной рубашке, замерзла и залезла ко мне под одеяло. Нельзя было не понять, как подействовала на меня ее близость. Она посмотрела на меня и нежно обняла.

— Ты не получил заслуженной награды. Я не выполнила своего обещания и готова одарить тебя сейчас. Я ведь вдова. Но ты, может быть, уже не любишь меня?

— Ответ тебе известен, — сказал я.

— Я пришла не только поэтому. Много воды утекло с тех пор, но меня все время мучают воспоминания. Страшная участь постигла принцессу Гислу. Я хочу покаяться. Отпустишь ли ты мне мои грехи? Кроме тебя, я ни с кем не могу поговорить. Но как я могу каяться перед епископом, руки которого в крови?

Моя рука чувствовала тепло ее груди, мягкой, высокой и упругой, как у молодой девушки. Я ощущал, как бьется ее сердце.

— Ну и ну! Ничего не скажешь, ты выбрала весьма диковинное место и чрезвычайно странное время, чтобы поговорить о грехах, — заметил я.

— Дневной свет не выдержит таких разговоров. Тебе, единственному, я доверяю. Ты все знаешь обо мне и терпишь меня. Помоги. Мысли мои, как белка в колесе, беспрестанно бегут по одному и тому же кругу. Может быть, потому, что я старею.

— Да, не даром говорится: когда дьявол состарится, он станет монахом. Что я могу ответить тебе?

Она потрепала мня по щеке.

— Ну а сам-то ты, сам? Разве тебя не мучает совесть?

— Я понял, что Гисла тяжко страдала, и только поэтому у меня, как и у тебя, камень на сердце. Все это так гложет тебя? Не думал. Знаешь, Пола, настало время, узнай правду. Когда я прискакал из Бауэкса в Руан, Гисла без посторонней помощи уже умерла своей естественной ненасильственной смертью. Я много раз пытался рассказать тебе об этом. Ты не хотела слушать и не верила мне. Так вот. Никакого отношения к смерти Гислы я не имею.

Пола замерла и перестала дышать.

— Я никогда не говорил тебе. Это лежит на самом дне моего сердца.

— А что еще припрятано в твоем сердце?

— Моя любовь к тебе. Нет, не только. Это плохой ответ. Слушай: ты думала, я отправился убивать Гислу, а я спешил к епископу Франко. Хотел рассказать ему о наших планах. Вот каким предателем я был. Мне ни до чего не было дела — лишь бы принцесса осталась в живых. И я очень заботился о том, чтобы ничем не запятнать своего имени.

Пола была озадачена, она растерялась, но ненадолго.

— Ага! Так вот почему ты был таким праведником! Не захотел получить награду, которую я тебе предложила. Сколько же в тебе подлости!

«Самый страшный мой грех, — подумал я, — в другом. Я разгласил тайну исповеди, нарушил долг кюре; все, что узнал от повешенных друзей Гислы, рассказал Поле. Тогда она сумела воспользоваться моим клятвоотступничеством, попробовала заставить меня выполнить ее ужасный замысел». Так было, но я промолчал.

У нее возникло новое предположение;

— А может быть, ты поехал к епископу, чтобы уберечь от греха и спасти меня? Хотя это дорого обошлось бы тебе.

Она долго говорила о том, что считает себя виноватой. Она вовлекла меня в свои злые дела. Она никогда не простит себе этого.

Ну вот, снова началось! Ей не стало легче, несмотря на то, что она узнала правду.

Неожиданно и по-женски непоследовательно она сердито спросила;

— Почему ты сразу честно не рассказал мне обо всем?

— Не знаю, может быть, побоялся. И конечно, мне хотелось стать героем в твоих глазах.

— Героем? В моих глазах? У тебя ничего не вышло.

— Конечно. Ты же считаешь, что во мне много подлости. Ты завладела моей волей, мыслями, душой. И моим телом, — сказал я.

— Допустим, я завладела тобой. Но без моей помощи ты никогда не стал бы епископом.

— Скажи еще, что твой сын взял меня в ближайшие советники по твоей милости.

— Нет, он сам тебя выбрал. Ролло из ревности не очень-то обрадовался, а я очень довольна. Вильгельм слишком праведен. Ему необходим такой аморальный советчик, как ты. Он должен иметь более широкий кругозор. Надеюсь, ты будешь ему время от времени напоминать, что он живет в мире, который состоит не из одних праведников и монахов.

— Ты говоришь так, будто он еще до сих пор ничего не узнал. — Я бы хотел ответить по-другому, но не смог. Имела ли она право так плохо думать обо мне? Ишь ты, аморальный советчик! Разве я многократно не доказал свою беззаветную преданность нормандскому дому? Или моя любовь и верность приносила мне какие-нибудь доходы? Была выгодна? Интересно! Она зашевелилась, и я потерял способность рассуждать.

— Теперь, когда мы все знаем друг о друге, я должна признаться еще кое в чем. Мы с тобой всегда нравились друг другу, не правда ли? После всех откровений и упреков мы оба, и ты, и я, заслужили награду, отдых и наслаждение. Для меня будет радостью наша близость.

Ей ничего не стоило разбудить во мне желание и страсть. Только теперь я понял, что имел в виду Ролло, когда говорил: «ты не знаешь, какая она». Вот теперь узнаю.

— Мне кажется, я имею дело с дьяволом, — сказала Пола.

Как же она жила все эти последние годы рядом с немощным стариком?

Когда мы дошли до самого главного, мне показалось, что над нами наклонился Ролло, и я снова услышал его гневные слова: «Убери от нее руки; даже после смерти я встану из могилы, и тебе не поздоровится».

Он выполнил свою угрозу. Я почувствовал себя бессильным. Ролло, который уже сгнил в гробу, никому не хотел отдать свою жену. Он, давно умерший, оставался по-прежнему сильным и всемогущим. Пола растерялась и встала на колени на полу возле кровати.

— Неужели же я не могу воспламенить мужчину? Или все вокруг врали про твоих женщин? — Потом она в гневе, без малейшего милосердия вскочила на ноги, повернулась и собралась уйти.

— Пола, — закричал я, — происходит какое-то колдовство, вмешались тролли. Вернись, я расскажу тебе, в чем дело…

— Ах, вот оно что! Поэтому… — Она смотрела на меня с отчаянием. — Что же нам делать, Хейрик?!

Меня охватил приступ ревности. Я подумал, что с ней уже происходило нечто подобное и призрак Ролло явился ее избраннику. Кто бы это мог быть? То ли какой-то случайный гость, приезжавший в Руан, то ли она безуспешно пыталась сблизиться с несколькими мужчинами. Но с кем? Когда? А может быть, никто и никогда не был с ней?..

Пола ушла. Я долго не мог успокоиться. Перед моими глазами стоял призрак — наполовину сгнивший Ролло. Я метался по комнате, выходил из дворца и снова возвращался, пытался отвлечься, думать о чем-то другом, — ничего не помогало. Призрак был почти осязаем. В тот же день я затеял в своей комнате ремонт и, воспользовавшись этим предлогом, ушел из герцогского дворца. В моем новом жилище было темно и тесно, постель неудобна, но я надеялся избавиться от страшных видений.

Когда Ролло умер, его захоронили в соборе Нотр Дам в Руане. Могилу предполагалось закрыть надгробной плитой, которая должна была заменить несколько керамических плиток соборного пола. Еще при жизни Ролло распорядился, чтобы будущий могильный камень был вынут из стен его отчего дома. Дом был построен из песчаника, камня мягкого; он не смог бы выдержать тяжести всех тех ног, которые пройдут по нему в течение последующих веков. Почему не гранит или хотя бы медь? Но Ролло стоял на своем: только песчаник из Халланда. Моряки отправились за камнем. Целый год от них не было ни слуху ни духу. И вдруг перед самой смертью Ролло привезли огромную глыбу. Но в пути от сильного удара она раскололась на две части, потому что во время шторма корабль налетел на скалы. Так Ролло и умер, не дождавшись своего надгробия. Тогда Вильгельм заказал огромную медную плиту в Германии, где были самые искусные во всей Европе мастера по литью и обработке металлов. На изготовление плиты требовалось много времени. А пока гроб с телом Ролло, ожидая окончательного погребения, стоял в соборе в незакрытой могиле, распространяя зловоние, что очень не нравилось прихожанам. Да и священнослужителям тоже; им приходилось сжигать столько ладана и благовоний, сколько хватило бы на многие годы…

Я решился. Достал лодку — это был маленький датский челн. Владелец долго не хотел продавать, говорил, что подозревает меня в сомнительных, может быть, даже преступных намерениях. Все-таки я убедил его, и за деньги, на которые можно было бы купить десяток таких лодок, он уступил ее мне. Лодку я оставил недалеко от собора. Следующей покупкой была тележка, на которой я привез деготь. Спрятать ее на берегу стоило большого труда, но и это удалось. Только Пола знала о моих приготовлениях. Ей в моем плане отводилась важная роль. Во-первых, она по моему настоянию пожертвовала одну из Святых реликвий в монастырь в Юмиэгесе и попросила, чтобы там торжественно отпели Ролло. Во-вторых, необходимо было всех выдворить из Руана. Пола устроила торжественную тризну. Руан опустел. А в Юмиэгесе собралось столько народу, что всех гостей негде было разместить, и пришлось поставить множество палаток.

Пока руанцы пировали в Юмиэгесе, я пришел ночью в собор и спустился в могилу. Пришлось воспользоваться ломиком и долго повозиться с замком, прежде чем удалось открыть крышку гроба. Преодолевая ужас и отвращение, я обвязал полусгнившее тело веревками и осторожно, чтобы оно не рассыпалось на части, поднял его из могилы. Больше всего я боялся увидеть мертвые глаза Ролло, поэтому быстро накрыл его голову платком. Чтобы гроб не остался пустым, сложил туда кости каких-то животных и кинул труп бродячей собаки — дабы не прекратилось зловоние и не возникли ненужные подозрения и любопытство. Затем приладил замок на прежнее место и вылез из могилы. Наконец, можно было перевести дух. Я огляделся. Кажется, все в порядке. Теперь, дорогой Ролло, ты полезешь ко мне в мешок, хочешь ты этого или нет. Я начал заталкивать тело. Оказалось, что мертвый Ролло намного меньше, чем живой. Но выяснилось: тело умершего нельзя ни сложить, ни согнуть. Пришлось примириться с тем, что ноги торчали из мешка. Я потащил мешок к выходу. Осторожно открыл ворота. Ни души. Больше всего меня мучил этот жуткий запах гниения и смерти. К счастью, до лодки было недалеко. Ноги Ролло я бережно засунул подмышку, иначе не сумел бы справиться со своей ужасной ношей. Полгода эти злосчастные останки лежали в могиле и могли развалиться каждую минуту. Мне вдруг стало смешно: много раз Ролло обещал снести мне голову. А теперь он сам мог лишиться головы от малейшей моей неосторожности. Я пребывал в какой-то эйфории, в странном приподнятом настроении. Ночь была совершенно беззвездной. Я шел в полной темноте, но хорошо знал дорогу, потому что проходил по ней десятки раз. Кроме меня, в этот дьявольский час на площади никого не было. И вот я у цели. Опустил мешок в лодку и стал готовить Ролло к его последнему плаванию. На тележке привез припрятанный в соборе деготь и вылил его на мешок. Поднялся ветер. Я поджег деготь и оттолкнул лодку. Быстрое течение подхватило ее, я выпрыгнул и поплыл к берегу. Лодка могла перевернуться на повороте, но все обошлось благополучно. У меня не было сомнений: тело Ролло, пылающее как факел, сгорит быстро.

Зрелище было поистине фантастическое и завораживающее. По бурной реке на своем объятом пламенем погребальном корабле плыл великий хёвдинг Ролло из Халланда, и столб дыма поднимался до самого неба.

— Ты получил, что хотел, старый Ролло! — крикнул я вдогонку. — С тобой нет ни слуг, ни рабов, ни оружия, но и без них тебя с почетом встретит в Вальхалле, в чертоге мертвых, сам всемогущий Один!

Между тем, на берегу появились зрители. Их, наверное, разбудил запах дыма и отблеск ночного пожара. Мне пришлось здорово постараться, прежде чем я сумел отплыть в сторону и выбраться, наконец, на берег Сены подальше от города. Почти не помню, как добрался до бани, которую я специально протопил накануне, чтобы вымыться и отогреться после ночного путешествия. Тем не менее, утром я уже лежал в горячке. Никто ничего не заподозрил. Навестившие меня братья-монахи просто не заметили, как пролетел день, проведенный ими в Юмиэгесе. Но что, собственно, значит один день, когда сотни и тысячи лет для Господа Бога — только мгновение. Я предавался размышлениям и воспоминаниям о прошедшей ночи, как вдруг ко мне пришел служка из собора. В руке у него был мой ломик.

— Святой отец, я нашел его в соборе неподалеку от могилы Ролло, — сказал он. — Утром большие двери были открыты, и к ним от могилы тянулся влажный след. Неужели Ролло мог встать и уйти из гроба?

Несмотря на горячку, я захохотал.

— Нет, дорогой друг, не думаю. Ролло спокойно спит в своем гробу. Не тревожься. Сегодня шел дождь, возможно кто-то заходил в собор. А ломик я сам оставил. Мне нужно было открыть мой ларь. Потом я молился и позабыл о нем. Спасибо, что принес.

— Святой отец, это еще не все. Пропал деготь, который ты держал в своем ларе. Сегодня ночью на реке видели горящую лодку. Может, кто-то украл деготь, налил в лодку и поджег? Говорят, лодку прибило к берегу возле Юмиэгеса.

Я с трудом сдерживал волнение. Неужели тело Ролло не успело сгореть и кто-то может его обнаружить?

— Проделки сатаны, сын мой, — как можно равнодушнее сказал я. — А может, молодежь балуется? Да, во времена Великого Ролло никто не мог себе позволить подобных шуток.

— Твоя правда, святой отец. Скоро Пола возвращается из Юмиэгеса. Дай-то Бог, чтобы все было хорошо.

— Иди с миром, сын мой, и ни о чем не беспокойся.

Вскоре ко мне пришел Вильгельм, который только что вернулся из Юмиэгеса. Он показал мне послание от Риулфа.

«Мы, нормандцы из Котентина, и другие младшие хёвдинги, в будущем станем сами править собой. Повелевайте землей к востоку от Рислы и оставайтесь там. А на западе от Рислы тебе и твоим людям искать нечего».

Вильгельм был сильно встревожен и даже не заметил, что я болен и на лбу у меня выступил холодный пот.

— Если Риулф добьется своего, мы вернемся к тому, с чего мой отец начинал. И конец всем нашим мечтам о единой и сильной Нормандии.

Меня томила мысль о горящей лодке, которую прибило к берегу. Похоже, Вильгельм ничего не знал, иначе давно сказал бы мне. Я понимал, что тело Ролло должно было сильно обгореть и опознать его никак невозможно. Я заставил себя успокоиться и заняться более важным делом.

— Дай Риулфу уклончивый ответ, — посоветовал я Вильгельму, — мол, мы готовы с ним поговорить. Тогда у нас появится время, чтобы все взвесить и принять правильное решение.

— Я не могу позволить нормандцам сражаться против нормандцев. Я скорее готов отказаться от власти, лишь бы не начинать междоусобную войну.

Я испугался, что именно сейчас Вильгельм окончательно выберет для себя участь монаха, и постарался отвлечь его. Мы начали готовить послание Риулфу. Ответ Вильгельма получился умным, осторожным и в то же время смелым. Он писал, что готов отказаться от последней рубашки ради мира, но землю, которую требует Риулф, он не отдаст. Однако, добавлял Вильгельм, он с благодарностью примет все советы Риулфа и приглашает его участвовать в управлении государством.

Письмо Риулф понял как проявление слабости: если Вильгельм не хочет воевать, значит, боится. Отсюда следовало, что он, Риулф, имеет больше прав на звание главного хёвдинга и если будет настойчив, то получит долину Сены и без войны. Вильгельму даже в голову не приходило, что, получив его ответ, Риулф, вооруженный до зубов, с большим войском осмелится переправиться через Сену. Но тот именно так и поступил. Пола, опасаясь самого худшего, взяла Герлог и Николь, которая со дня на день должна была родить, и уехала в Фекамп. Оттуда в случае необходимости можно было легко переправиться в Англию и переждать там тяжелые времена.

Не хочется вспоминать об этом скорбном эпизоде из истории моей страны, но его невозможно обойти стороной. К сожалению, у Риулфа появилось много сторонников. Ему не нравилось, что Вильгельм легко находит общий язык с французами, он не переставал повторять, что молодой хёвдинг продался врагам, и земля, когда-то завоеванная викингами, может вновь оказаться в руках французского короля. Впрочем, может быть, Риулфа просто мучила жажда власти. На последнее послание Вильгельма он ответил: «Ты не сможешь отдать французам страну, которая тебе не принадлежит». Гонец добавил, что Риулф намерен не только изгнать Вильгельма из Нормандии, но и собирается его казнить.

Вильгельм понял (а мы знали давно): мира ждать не приходится. Я был рядом с Вильгельмом, когда он с небольшим отрядом выехал из Руана. С нами отправился Бернар Датский, который совершенно искренне пытался помочь Вильгельму. И не его вина, что многие ярлы взбунтовались. Мы заняли позицию на горе Лемонтауксмолодес, откуда хорошо был виден военный лагерь Риулфа. И именно отсюда сподручнее всего было бы напасть на противника. Я вспомнил другую гору — Леуг. Что же ждет нас теперь? У Риулфа больше воинов, они лучше вооружены. Вильгельм взглянул на Бернара.

— Если мы сейчас начнем битву, то погубим множество добрых нормандцев ни за что ни про что, — проговорил он печально. — Не лучше ли попросить помощи у моего дяди из Сен-Ли, у брата моей матери? Я мог бы оставаться у него до тех пор, пока он не соберет для нас подкрепление, если, конечно, сумеет.

Бернар ударил себя кулаком в грудь.

— Мы не сможем последовать за тобой. Французы нам не помощники. Между нами — пропасть. Вспомни, сколько мы убили их людей, а они — наших. Но и нормандскую землю мы отказываемся защищать. Ты не можешь больше быть нашим хёвдингом. Ты боишься смерти! Ты спасовал!

Я увидел, как густо покраснел Вильгельм и как гневно он посмотрел на Бернара. В напряженной тишине отчетливо слышалось его разгоряченное, шумное дыхание.

«Гедеон!» — передо мною вдруг многоцветной радугой сверкнуло имя славного библейского героя. Он разгромил полчища язычников с маленьким отрядом, в котором оставил только уверенных в победе и смелых.

— Гедеон… — тихо произнес я.

Вильгельм сразу понял меня. Он встал на большой камень и горячо, запальчиво, страстно и очень громко, чтобы слышали все, заговорил:

— Бернар думает, что я боюсь смерти и не хочу сражаться. Это не так. Я зову за собой тех, кто убежден: сегодня нас ждет победа! Следуйте за мной. А тот, кто не верит, пусть с Богом идет домой.

Он спрыгнул с камня и стал ждать. «Вот это игра!» — подумал я. На горе собралось около тысячи воинов. Из них желание сражаться высказало не больше трехсот. Остальные тихо ушли. Сам я был еще слишком слаб после лихорадки и не мог участвовать в бою. Но я все видел. То, что произошло, трудно назвать настоящей битвой. Риулф знал, как мало у нас бойцов. К тому же, ему успели доложить, что большая часть отряда покинула Вильгельма и отправилась обратно в Руан. Он не ожидал атаки.

Триста человек во главе с Вильгельмом, как смерч, ворвались во вражеский лагерь. Я видел, как они одного за другим поражали воинов Риулфа, как запылали палатки и как многие, чтобы спастись, бросались в реку. Но ни одного человека, который бы выходил из реки на другой берег, я не видел. Поле битвы дымилось. Я спустился с горы, чтобы посмотреть поближе, каков результат сражения. Картина открылась страшная: земля была усеяна мертвыми телами. Где же остальные? Ведь не все убиты? Вильгельму доложили, что в лесу много раненых воинов Риулфа.

— Принесите их сюда, и пусть Бернар пошлет людей в город за веревками. Всех надо связать!

Риулфа среди пленных не было.

— Как же этот дьявол ускользнул?

— Может быть, он утонул в Сене?

Позже мы узнали: Риулф с несколькими своими людьми, потеряв гордость и честь, бежал с поля битвы, спрятался в лесу, а потом добрался до Котентина. Там он увидел такое, чего наверняка никогда не сможет забыть. Многие из его воинов уцелели в сражении под Руаном, но у каждого не было руки или ноги. Уму непостижимо, как они смогли добраться домой.

На этот раз Вильгельм не удовлетворился победой. Как библейский Гедеон, он решил жестоко наказать бунтовщиков и приказал отрубить каждому пленному руку или ногу. Ни стоны, ни мольбы — ничто не могло смягчить его сердце. Я подошел к Вильгельму после того, как последний пленный, зажав оставшейся рукой кровоточащую рану, в конвульсиях покатился к реке. Я хочу спросить вас: вы видели когда-нибудь рыдающего победителя? Я видел. Отвернувшись от меня, Вильгельм сказал:

— Как ты думаешь, после этого дня сможет кто-нибудь бросить мне обвинение, будто я монах или что у меня слабое сердце, как у женщины?

И я ответил:

— Народ наш будет ценить своего Гедеона столь же высоко, сколь сильно будут страшиться его наши враги.

Он обвел глазами поле, залитое кровью тех, кому по его приказанию отрубили руку или ногу.

— Ты помнишь, Давид не мог построить храм Господний, потому что руки у него были в крови?

— Между прочим, без царя Давида и без его в боях окровавленных рук вообще не было бы никакого мира, и вообще никто не имел бы возможности строить Божьи храмы, — ответил я в гневе. — Так что прими победу, которую Бог послал тебе, даже если что-то мешает тебе поблагодарить Его за это.

Вильгельм потрепал меня по плечу.

— Да, ты прав. Если игра затеяна, в нее надо играть. Пускай всех созовут. Мы поблагодарим Господа все вместе. Бернар, скольких погибших мы должны оплакивать?

Широкоплечий машк Бернар был очень бледен и смотрел на своего хёвдинга взглядом побитой собаки. Он стыдился тех несправедливых слов, которые бросил в лицо Вильгельму незадолго до сражения.

— Никого, мой господин, — отвечал Бернар. — В этом самая большая тайна прошедшего дня. У нас нет даже тяжело раненных.

Когда мы поблагодарили Господа Бога за победу и стали собирать трофеи, поле вдруг неожиданно почернело от воинов, которые не захотели сражаться, а теперь решили разделить с нами радость победы. Вильгельм заорал так, что было слышно в самом Руане.

— Какого черта! Если кто-нибудь из тех, кто сегодня не был с нами в бою, захочет взять трофей или присвоить себе честь победителя, я удавлю его собственными руками!

Больше он ничего не успел сказать. К нему подскочил запыхавшийся всадник, весь в поту, и было видно, что он проделал большой путь.

— У тебя родился сын! — выпалил гонец. — Будь благословен, господин!

Еще одна радость. Боже, какой счастливый день! Подумать только, всего несколько часов назад Вильгельм, гордый отец, чуть было не выпустил Нормандию из рук своего наследника!

— Ты срочно едешь в Фекамп, — приказал мне Вильгельм.

— Я? Зачем?

— Чтобы окрестить новорожденного, не понимаешь?

— А ты? Разве ты не поедешь?

— Нет. Сейчас руки у меня заняты другим. Мальчика надо окрестить не позже, чем в течение восьми дней. Епископу следует это знать. С тобой поедет Ботто. Он будет крестным отцом.

— Чрезвычайно приятное задание! Как ты хочешь назвать ребенка?

Ричардом, — ответил он, не задумываясь, и поехал домой, чтобы после битвы смыть с себя грязь и пот.

Я так никогда и не узнал, почему он выбрал именно это имя. Итак, мне выпала честь крестить Ричарда, будущего герцога Нормандского. Торжественная церемония состоялась в маленьком соборе в Фекампе. А в ночь после крещения мы с Полой выяснили, насколько удачным было мое рискованное путешествие с телом Ролло.

Да, моя игра с огнем завершилась полным успехом!

Эмма — королева двух королей

Книга первая

Глава 1

Король Этельред завопил во сне, пытаясь избавиться от наваждения.

В этом сне, словно наяву, стоял он десятилетним мальчиком на пороге замка Корф-Касл. Правая рука матери лежала у него на горле, не давая крикнуть, левая стискивала его собственную правую руку, потянувшуюся было к кинжальным ножнам. Камни материнских колец вонзались ему в запястье, и одновременно рукоять, усыпанная зернью и драгоценными камнями, больно впивалась в ладонь…

Но куда страшней казалось удушье. Оно отпустит, стоит ему подчиниться и стоять тихонько, как того хочет мать. Но как можно — стоять и смотреть, видеть, что творят они с Эдвардом, с любимым братом! У тебя на глазах!

Он почти задыхался в охвативших его горло беспощадных тисках. Извивался, как мог, в животном ужасе и слепой жажде жизни. Но мог он в этих материнских объятиях немного. Красные сполохи метались перед глазами… Слезы ярости и страха на миг заслонили происходящее, но когда брат беспомощно повалился из седла, — тогда он, Этельред, в отчаянии рванул свободной рукой мантию матери, чтобы, падая навзничь, потащить и ее за собой.

Король проснулся, ударившись об пол головой. Окольный слуга, ночевавший тут же в королевских покоях, чуть шевельнулся, но был, видно, слишком молод, чтобы просыпаться от подобной безделицы, что государь его закричал во сне и свалился спросонок со своего ложа.

Зато стражник позади запертых дверей, похоже, бодрствовал, — и замер, прислушиваясь. Король лежал, не шевелясь, равно столько, чтобы стражник успел убедить себя, что ему, верно, послышалось; только завернулся в подбитое мехом одеяло, не лежать же нагишом — холодны полы в Корф-Касл во всякое время года.

Лишь когда за дверями снова мерно заклацали сапоги, Этельред зарылся наконец в постель, пытаясь согреться.

Ф-фу! Когда же кончится этот проклятый сон! Этот кошмар — да, можно сказать и так. Хотя привиделась ему явь — впрочем, столь нестерпимая, что наяву ее и вспоминать не хотелось. Десять лет было Этельреду, когда случился весь этот ужас. А теперь королю тридцать с лишним, но воспоминания мучают его по-прежнему.

Произошло это восемнадцатого марта девятьсот семьдесят восьмого года, он жил тогда в замке Корф-Касл вместе с матерью, вдовствующей королевой Эльфридой. Дело было пополудни, день тянулся еле-еле, а брат Эдвард все никак не появлялся. Эдварду уже стукнуло шестнадцать, и был он воистину превосходным старшим братом, каких не часто встретишь. Но стоило Этельреду посетовать, что брата все нет, как в ответ говорили, пора де понимать, Эдвард, считай, уже король Англии, и недосуг ему теперь играть с мальчишками. Да, Этельред понимал, ведь отец — король Эдгар — умер три года тому назад, и новым государем назначили быть Эдварду. Правда, младшему брату казалось, что высокое положение не больно-то и обременило старшего. Владел и правил страной, как и прежде, архиепископ Дунстан. А нынешний день Эдвард просто-напросто провел на охоте.

Но тому, что Эдвард появлялся у них не часто, имелась и другая причина, помимо государственных дел. Этельреду пришлось уразуметь ее, хотел он того или нет. Да Эдвард и сам однажды признался:

— Твоя мать меня ненавидит.

Этельред поспешил тогда возразить Эдварду — просто потому, что не хотел, чтобы сказанное было правдой. Но именно тогда Этельред впервые всерьез осознал, что Эдвард — брат ему лишь наполовину и что это кое-что значит. Да, у них общий отец, но он мертв.

А у матери невозможно было выспрашивать, правда ли она «ненавидит» Эдварда. Ответ и так ясен. Никогда она не признается, будто ненавидит нового короля, своего пасынка, а тем более — ребенку, который, как известно, обожает своего старшего братца.

И пришлось Этельреду таиться, молча размышлять обо всем; было у него и другое огорчение — мать, овдовев, решила перебраться из Винчестера в этот Корф. До него как-то донеслись слова матери, что она не в силах более слышать шаги усопшего возлюбленного в винчестерских палатах; но ведь Винчестер был его, Этельреда, домом, там прошло его детство, там Эдвард, там весело. К тому же покойный отец часто останавливался с семьей и свитой в замке Корф-Касл, так что шаги мертвого короля вполне могут раздаваться и тут.

Нет, что-то здесь не то, хоть и не хочется верить словам Эдварда.

Тем больше Этельред обрадовался, когда Эдвард с благодарностью принял приглашение посетить Корф. Судя по всему, приглашение исходило от матери. Значит, Эдвард и матушка снова подружились, иначе и быть не могло!

Наконец, после бесконечных часов ожидания, грянули фанфары. И все псы Корф-Касла залаяли одновременно с охотничьей сворой Эдварда. Он устремился к порогу, чтобы приветствовать брата, но Эльфрида успела вцепиться ему в кушак.

— Остановись немедленно! Мы ведь как-никак принимаем короля Англии и его людей! Не пристало нам бегать, словно деревенщине! Слушай меня: ты будешь стоять возле меня тихо и смирно и вести себя как надлежит настоящему принцу и брату короля!

Пришлось подчиниться; тем временем таны[6] вдовствующей королевы торжественно выступили вперед, дабы приветствовать государя, все еще сидевшего верхом. Виночерпий подал королю заздравный кубок эля, и в тот же миг королева вступила на крыльцо замка в сопровождении юного отпрыска.

Король и королева приветствовали друг друга как подобает; лишь в последний миг оторвался Этельред от разглядывания братниной свиты, вспомнив, что надо поклониться. Не сойдя с коня, принял король кубок, глянул с досадой на мачеху и сказал:

— Мне бы следовало заставить вас сперва самой пригубить кубок, леди Эльфрида, но после охоты такая чертовская жажда, что предосторожностями придется пренебречь!

Почему он так говорит, недоумевал Этельред, и почему он так называл мать. Но больше ничего подумать не успел: кто-то из людей матери ухватил Эдварда за правый локоть. От неожиданности король выронил кубок, и пенный эль выплеснулся на голову коню, от чего тот с перепугу прянул на дыбы. Король попытался высвободить руку, но материн тан, казалось, вцепился намертво.

— Ай, — вскрикнул Эдвард, — ты же мне руку сломаешь!

В тот же миг король, получив слева сокрушительный удар, выпал из седла и повис, застряв одной ногой в стремени.

Того, что происходило потом в этой толчее конных и пеших, Этельреду, зажатому в материнские тиски, было уже не видно. Несколько танов подхватили принца, втащили в замок и закрыли ворота на засов. Впоследствии он узнал, что брата убили у порога его матери и что король отныне — он сам.

Но куда медленнее и тяжелее доходило до него, что все случившееся исподволь подготавливала его собственная мать вместе со своими присными. Имена их он знал, но гнал прочь из памяти.

Хотя Этельреда уже провозгласили королем Англии, но по малолетству ему недоставало власти даже для того, чтобы торжественно предать земле любимого брата Эдварда по христианскому обычаю. Убитого на другой же день зарыли в Уорхэме, не воздав ни единой королевской почести.

Так что, хоть и казалось это оскорбительным и для матери, и для него самого как нового короля, Этельред ощутил даже некое торжество, когда спустя двенадцать месяцев узнал вот что.

Эльдормен Мерсии с дружиной прибыл в Уэссекс и Уорхэм. Там повелел он выкопать тело Эдварда, перевезти в Шафтсбери и похоронить по-королевски.

Вот так юный король получил второе незавидное наследство.

Мало того, что отец его был благочестивый и добрый король Эдгар, чьи законы все превозносили, но никто не исполнял. Теперь и брата его нарекли мучеником и свято почитают.

Бывали дни, а паче того ночи, когда Этельред желал никогда бы вообще не иметь брата. Или самому оказаться на месте Эдварда. Это была как раз такая ночь.

Что толку убеждать себя, что нимало не виновен в горестной судьбе Эдварда? Когда ты сам открываешь Святое Писание на книге Исход, 20, и сам же читаешь сокрушительные слова: «…Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода…»

Получается, всей праведности короля Эдгара не хватит, чтобы «творить милость» своим потомкам и противостоять наказанию?

Содеянное против брата на долгие годы сковало силы Этельреда. Парализовало — тем, что родная мать не позволила ему прийти на помощь Эдварду. Тем, что с годами становилось все яснее: мать вместе со своими родичами хладнокровно подготавливала убийство. Когда он наконец-то вполне осознал, что сделался отныне королем Англии, то не почувствовал ни счастья, ни гордости. Он словно видел свое отражение в бесчисленных обступивших его кривых зеркалах — тайно брошенных взглядов исподлобья: вот идет он, король Этельред, обагривший руки братниной кровью; ценой небывалого в истории англосаксов преступления занял он английский престол.

А у матери и ее прихвостней — свои зеркала наготове. Косо поставленные, они совсем иначе показывают покойного брата: Эдвард-де был плохим королем, и не подрежь они ему крылышки вовремя, его самовластная, грубая натура привела бы Англию к ужасным несчастьям. Подумай об отце, короле Эдгаре! Оба оставили после себя прочный престол, мир в стране и заслуженное уважение соседей. Тем худшим оказался бы их недостойный преемник. Эдвард стал бы английским Калигулой. Будь же благодарен нам, вовремя заметившим, к чему идет дело, и помешавшим свершиться беде. Теперь в твоей власти стать королем добрым и милостивым, могущественным, но справедливым владыкой, который возвратит Англии ее величие времен Альфреда и Эдгара.

Но сам-то он видел иное: как из-за убийства короля один знатный род вставал на другой. Что одни графы не доверяли другим. Что архиепископ Дунстан не допустил к руке его и его мать, — Дунстан, мудрый и почтенный советник его отца и брата. «Если царство разделится в самом себе, не может устоять царство то». Вновь слова Писания, страшно, коли они исполнятся.

Дабы заглушить голос совести, королю со временем пришлось согласиться с хулой, возведенной на Эдварда, быть крутым к тем, кто остался верным памяти убитого, — верным на деле или всего лишь по мнению королевских наушников.

Решимости короля хватало ровным счетом до очередного кошмарного сна. Тогда приходило понимание: напрасно пытаться ожесточить свое сердце. Тогда он ненавидел мать. И тогда вновь появлялся цепенящий ужас: ведь сказано же в Десяти заповедях яснее ясного, почему следует почитать — почитать, а не ненавидеть — отца и мать: «чтобы тебе было хорошо и чтобы продлились дни твои на земле…»

Нет, не будет ему сна, хотя все еще глубокая ночь. Бессмысленно и ложиться — чтобы проснуться снова в холодном поту посреди сбившихся простыней!

— Педро! — кликнул он. Без толку — слуга все так же спал. Король позвал громче — тот же результат. Проклятый холоп! Как его возвысили, андалузского раба, и вот благодарность! А ведь мать предупреждала! Раз в жизни настоял он на своем, осуществил собственную волю! Нет уж, о собачьей преданности говорить явно не приходится!

Он наклонился с кровати, шаря по полу. Где-то тут он поставил башмаки на случай, если понадобится встать и выйти среди ночи. Вот один башмак, вот другой. Он запустил башмаком в дальний угол спальни, откуда доносился храп, и понял, что здорово промахнулся. Второй башмак попал точнее, но Педро не разбудил. Тогда король схватил толстенную книгу с застежками, лежавшую на ночном столике, встал у изголовья и, развернувшись, хорошенько прицелился в черную, как смоль, темноту.

Попал! Педро закричал, запрыгал, как загарпуненный кит, но голос короля перекрыл все:

— Заткнись, окаянный язычник, и немедля принеси свечу. Я желаю вставать! Я все лежал и звал тебя, — но разве тебя дозовешься? Клянусь яйцами святого Кутберта, я продам тебя прежде, чем наступит рассвет!

Педро успел уже выйти в оружейную, чтобы взять огня, и окончания злобной тирады не расслышал. Ожидая, Этельред припомнил последние виденные им цены на рабов: трех коров дают за одного раба женского полу; н-да, за такого, как этот Педро, больше и не получить… Еще вопрос, не упала ли цена — по нынешним-то временам?

* * *

Король Этельред поднялся по узкой лесенке на верхнюю башенную площадку замка Корф. Облокотясь на один из зубцов, он глядел на юг, за море. Ясная луна сияла на юго-востоке, серебря волны. В такую хорошую погоду отсюда видно на многие мили вокруг. В замечательном месте выстроил замок его предок! На вершине мелового холма — непобедимая крепость!

Ветерок с запада чуть ерошил волосы короля, но холодно не было: беличий мех давал желанное тепло. Он чуть наклонился, выглянув из амбразуры: отсюда видна гавань в Пуле, туда катит воды река Корф-ривер, там через нее переброшен мост, уже прозванный в народе мостом святого Эдварда.

Что ему в этом окаянном Корф-Касл — в замке злосчастных воспоминаний! Впрочем, нет, на сей раз он прибыл сюда отнюдь не ради борьбы с тенями минувшего. Дело касалось будущего. Он понял, что на несколько дней придется оставить Винчестер, дабы собраться с мыслями об этом самом будущем.

Разумеется, он не успел еще ничего обдумать, когда прошлое сорвало его с постели, швырнув сюда, к башенным зубцам… Но — довольно пережевывать одно и то же: отныне прочь воспоминания!

Две невзгоды одна за другой поразили короля. Умерла мать, а следом за нею — жена. Одиннадцать осиротевших детей оставила ему Альгива; младшая — совсем еще грудной младенец, чье появление на свет и стоило матери жизни. Старшему, Адельстану, едва стукнуло четырнадцать. Может, и меньше: всегда почему-то трудно припомнить возраст каждого ребенка. Счет по годам тоже не помогал: когда одному из детей исполнялось, скажем, восемь, то разница с предшествующим, ближайшим по старшинству, зачастую оказывалась меньше года. Дети вечно хныкали, что он не помнит их дней рождений. Вот отмечать бы все эти дни заодно с новогодьем!

Да, вот тогда-то, пока длилось скорбное время, епископ Винчестерский Эльфеа улучил подходящий момент и со всякими экивоками впервые намекнул королю, что детям нужна мачеха, а Англии — королева.

Он и сам задумывался на сей предмет. Но не рановато ли заявлять об этом во всеуслышанье? Да и как выбрать супругу в раздираемой усобицами стране, без того, чтобы завистники из других знатных родов не завопили, что-де у короля нынче в милости те, а не другие?

— Не худо бы бросить взгляд за пределы Англии, — советовал епископ. — Я говорю о материке.

— О материке? Где лопочут не по-нашему? Хороша будет мать малым детям!

Епископ повертел свой перстень, знак сана, чуть потускневший от прикладывавшихся к нему бесчисленных губ. Улыбнулся:

— Новый язык нетрудно выучить, особенно тому, кто еще не стар. Английские короли слишком долго сочетались браками с женщинами своей страны. Не всегда это приносило благо. При всем уважении к памяти твоей присноблаженной матушки…

Епископ так и не договорил, но Этельред понял и признал его правоту. Причем в сознание короля закралось кощунственное сомнение: а так ли уж уверен сам епископ, что его покойная матушка заслужила вечное блаженство? Сдается, что в ближайшее время королеве Эльфриде, невзирая на принятое последнее помазание, предстоит все же очистительный пламень…

Этельред, помнится, и сам возразил точно таким же образом, когда мать сказала, что нашла ему подходящую супругу — Альгиву, дочь эрла Мерсии. Этельред не имел понятия ни о самой девице, ни о том, насколько она ему подходит. Но в его душе, истерзанной распрями между кланом матери и родичами матери Эдварда, все восставало против подобного брака: не лучше ли поискать невесту на стороне — хотя бы в Шотландии или Уэльсе?

— Оттуда нечего взять, — оборвала его королева, — и тебе самому следовало бы знать это. Там нет невест, способных приумножить славу нашего дома.

Все вышло, как решила мать; так бывало всегда, как бы он поначалу ни сопротивлялся. В конце концов он согласился, что мать не ошиблась с выбором: Альгива оказалась смирной племенной телкой и даже не пыталась перечить свекрови или бороться за власть. Довольный Этельред награждал ее ребенком каждый год — одиннадцать детей за четырнадцать лет брака, не считая побочных, это говорит за себя! Но сердце короля Альгива не трогала. Он по-ребячески мстил матери, деля ложе с каждой более или менее привлекательной женщиной ее двора; и всегда находился кто-то, кто доводил это до сведения Эльфриды, — а дальше сын предоставлял матушке свободу действий.

Что же думала его собственная супруга относительно его посевов на чужих пашнях, он не знал, она никогда и заикнуться о том не смела, а он и подавно.

Нет, тогда он все же огрызнулся, прежде чем уступить воле матери. Неплохо зная родословную англосаксонских королей, он осмелился просветить королеву-мать на тот предмет, что второю женой отца Альфреда Великого была дочь французского короля. На что Эльфрида тотчас возразила, что брак их не был счастливым и подражать ему не след: даром что он оказался бесплодным.

Епископ Эльфеа испугался, что мысли короля примут какое-то иное направление, и поторопился вернуться к теме разговора.

— Есть и другая веская причина к тому, чтобы, как говориться, за семь рек ехать по воду. Породнившись с другим королевским домом, можно обрести ценных союзников.

— Надо надеяться, союзники эти живут недалеко, — перебил король, разглядывая черенок лежащего на столе ковша. — Иначе немного от них проку.

Предложение епископа заинтересовало Этельреда в известной мере; но до поры не стоит выказывать особое рвение перед этим князем церкви.

— Возможный сильный союзник живет на юге от нас, — продолжил святой отец, пытаясь изобразить карту, для чего макал палец в расплесканное по столу пиво. — Это ближайший морской сосед Уэссекса, а путь морской, как известно, есть путь наикратчайший.

Король так встрепенулся, что выронил изо рта половинку грецкого ореха, которую не успел проглотить.

— Франция? — ухмыльнулся он. — Там король настолько безвластен, что его утесняют распрями собственные герцоги, графы и бароны. К тому же он — как это называется — парвеню!

Этельред остался доволен, что ввернул французское словцо. Епископ-то, похоже, прежде его и не слыхал, по крайней мере, в таком произношении, но знал латынь и не без основания предположил, что у галлов так именуют выскочку.

— Сир, я говорю не о короле Роберте, но о Ричарде, необычайно удачливом герцоге Нормандском.

Король Этельред уставился на епископа, забыв закрыть рот, и выронил еще несколько ореховых крошек. Когда челюсти его вновь сомкнулись, он некоторое время молча жевал, обдумывая ответ.

Нормандия… Меньше ста лет прошло с тех пор, как хёвдинг датчан, главарь морских разбойников, мертвой хваткой вцепился в низовья Сены, так что королю французскому пришлось уступить их в ленное владение ему и его норманнам… Если уж на то пошло, вот кто выскочка, герцог этот! Но, с другой стороны, именно нормандских герцогов епископ назвал «необычайно удачливыми». Покуда остальная Франция распадается на части, раздираемая стычками знати, Нормандия процветает в мире и делается все богаче. Нормандская конница славится повсеместно. Нормандцам завидуют, но тронуть не смеют, и прежде всего благодаря превосходному тамошнему войску. Помимо огромных богатств, нормандские герцоги осознали необходимость сосредоточить всю полноту власти, так сказать, у себя дома. Никто не смеет с ними спорить. Ну, кое-кто пытался, но чем это кончалось? Король Этельред совсем недавно узнал от своих советников, как герцог задушил восстание крестьян, точнее — недовольство, которое могло бы разгореться в восстание. Крестьяне роптали, что герцог полностью присвоил себе право охоты, за малым исключением. Они требовали, чтобы леса стали опять свободны, как в старые времена. Герцог Ричард — уже новый, называемый Вторым, — послал своего дядю, брата матери, на переговоры с разгневанными крестьянами. Те поверили обещаниям. А потом каждый из смутьянов лишился руки и ноги: вот, мол, вам, пожалуйста — ступайте и охотьтесь, как сможете!

С той поры больше никто не жаловался.

Король Этельред признал, что ему есть чему поучиться у соседа.

— Не люблю я датчан, — пробормотал король, желая выиграть время и услышать новые аргументы епископа. — Датчан и так многовато, даже тут, в Англии. А эти нормандские герцоги еще и покровительствуют проклятым викингам, причиняющим нам столь тяжкие раны в последнее десятилетие.

С новым нормандским герцогом Этельред незнаком: тот у власти от силы четыре-пять лет. Но с отцом его, первым Ричардом, десять лет назад Этельред едва не вступил в самую настоящую войну. Тогда Этельред снарядил флот и, хоть особых успехов не добился, все же поднял изрядный шум и тем заставил папу и некоторых христианских государей оказать давление на Ричарда, чтобы тот перестал, наконец, прикрывать и поддерживать скандинавских язычников в их походах на мирную Англию. Ричард отвечал, что, как добрый христианин, сделает все, дабы успокоить английского соседа. Был заключен договор, и все шло к миру и согласию. Покуда снова один опустошительный набег за другим не накатили на английский берег. У Этельреда имелись явные доказательства, что норманны опять швартовались в устье Сены и что принимали их там радушно.

— Взять хотя бы битву при Мэлдоне, — продолжал король. — Двадцать две тысячи фунтов стоило нам откупиться от этих норманнов, притом, что мы так и не получили длительного мира. Двухлетнего дохода стоил этот «мир» моей казне! А потом разбойники уплыли в Нормандию и праздновали в Руане свою победу! Не оттуда ли мне брать новую жену?

Епископ вздохом подавил смешок. Разумеется, происходившее с Англией, мало располагало к смеху, но неспособность Этельреда защитить собственные морские границы с годами вошла в поговорку, причем, не только в Англии. «Поезжай в Уэссекс, — гласила она, — погромче пошуми: английский король за это золотом платит».

Будь хоть половина Этельредова откупа за мир — «датских денег» — пущена на укрепление обороны, норманны давно бы уж отступились. Но, быть может, теперь и удастся починить то, что прежде лопнуло, теперь, когда умерла вдовствующая королева, и Этельред наконец освободился от ее железной хватки. Ее и ее «советников». Может, теперь-то удастся образумить Этельреда? А для начала нужно приучить его к мысли о том, чтобы породниться с нормандским княжеским домом.

— Что касается нелюбви к датчанам, — осторожно начал Эльфеа, — то я полагаю, что тут герцог Ричард и дом его разделяют мнение Вашего Величества. Он, вероятно, пускает датчан и прочих норманнов в свои гавани, — но разве слышали мы, чтобы те бесчинствовали в Нормандии или Бретани? О нет, они не смеют. Если бы английский король вступил в брак с дочерью нормандского герцога, сестрой герцога, правящего ныне, то мне представляется, что герцогу Ричарду не понравились бы датские бесчинства в Англии точно так же, как и в Нормандии. In summa[7]: уж если Англия подвержена такой напасти, было бы полезно попытаться укрепить союз с нормандскими владетелями. Родственными связями они дорожат.

О, это Этельред знал хорошо. Как быстро семейство герцога захватило в Нормандии все мало-мальски стоящее: графские земли, леса, поля и пастбища, не говоря о водных путях.

Наконец, все прожевав, король повернулся к епископу:

— Похоже, ты уже все неплохо обдумал, любезный Эльфеа. Может, ты уже знаешь, которой из сестер герцога мне следует заняться?

Епископ задумчиво водил носком туфли по пыли на полу вдоль упавшего сквозь оконце палаты солнечного луча, как будто очень смутился.

— Я обмениваюсь посланиями с Робертом, архиепископом Руанским, и всегда стараюсь отвечать ему любезно. А он, как вам известно, приходится братом герцогу Ричарду Второму.

— Нет, таких тонкостей о руанских правителях я не знаю, — рассмеялся король. — Но неудивительно, что они прибрали к рукам и этот престол. Как ты сказал — родством они дорожат? Ну, так что же пишет нынче Его Высокопреосвященство?

— Он достаточно ясно выражает то же самое мнение, что я только что высказал. Он полагает, что нашим странам следовало бы сделать союз более тесным. Скажем, посредством заключения брака между его сестрой Эммой, шестнадцати лет, и английским королем. Архиепископ Роберт также замечает вскользь, что брат его герцог разделяет подобное мнение, но, не желая ранить чувств короля, не поручал передать оное своему посланнику, отправленному в Англию передать соболезнования по поводу прискорбной кончины присноблаженной королевы.

Этельред поначалу даже не сообразил, о которой из королев идет речь: несчастную Альгиву он и за королеву-то не держал.

— Да, как же, был тут какой-то граф, передавал мне соболезнования от Ричарда, теперь я вспомнил. — Король подозрительно глянул на епископа. — Думаешь, его подсылали все разнюхать?

— Что Ваше Величество изволит иметь в виду?

— Ну, посмотреть, как тут у нас… что я за птица. Подойду ли я его изысканной французской сестрице. Мы же с ней не вполне ровесники, если так можно выразиться…

Епископ выпрямился в кресле: он даже почти привстал.

— Ваше Величество — мужчина в самом расцвете сил. Английскому престолу нечего стыдиться. Я уж не говорю о предках уэссекских королей.

— Да нет, нет, — устало отвечал король, — я просто пошутил.

* * *

Такой вот разговор вышел с епископом. Король жалел, что у него сорвалось с языка это «разнюхать», вышло глупо. Ему совершенно ни к чему уверения епископа в том, что он и сам знает: что он мужчина в расцвете сил, что английскому престолу нечего стыдиться, что в числе его предков были такие молодцы, равных которым не найти никакому другому королевскому дому.

Он окинул взглядом море и земли вокруг Корф-Касл. Велика и богата его страна. И лишь ему дано спасти ее от воинственных пришельцев. Конечно же, он посватается к Эмме! К ней явится не попрошайка. Не милости ищет он, но союзника. Отчего бы не попробовать? А главное, предложение-то исходит от Нормандии, а не от него самого.

Так и вышло, что поездка в Корф-Касл оказалась полезна: благодаря ночному кошмару он пробудился — и принял решение.

За холмами на востоке посветлело. Для начала надо ехать в Винчестер потолковать с епископом о первоочередных действиях. Может, отправить целое посольство? Ладно, Эльфеа чего-нибудь присоветует.

Он уже сделал было шаг, но остановился, едва не полетев с крутой башенной лестницы. До него вдруг дошло, что больше не нужно ругаться с матушкой и слышать ее неизменное «нет» на его сватовство к Эмме.

Он расхохотался и сбежал с лестницы галопом, распевая: «Старушка умерла, умерла, умерла — аллилуйя!»

Глава 2

Эмма пустила Дитте, серую в яблоках кобылу, вскачь по широкой дороге между Пон-де-Аршем и Руаном. Ее развевающиеся белокурые волосы летели по ветру, словно легкий дым за факелом гонца. Она не прочь показать свои роскошные кудри во всей красе. Конечно, сидеть на них, как сказочная принцесса, Эмма еще не могла, но их длины уже вполне хватало, чтобы прикрыть груди. Ей нравилось стоять так в бане, вызывая зависть у других женщин и поддразнивая мужчин. Она уже понимала: все полускрытое влечет их особенно.

О, что за прелесть, мчаться вот так, галопом, что за торжество! И для Дитте тоже. А кругом, обочь гладкой дороги, — холмистая местность низовьев Сены, поросшая лесом, так что легко полететь из седла вверх тормашками, едва забудешь про осторожность. Своего пажа она оставила далеко позади. Он был при ней на всякий случай. Так решил ее брат, герцог, а как он решил, так и будет. Несмотря на все ее уверения, что для верховых прогулок ей никто не нужен. В самом деле, что может с ней случиться на этих хорошо знакомых дорогах, где каждый поворот ей прекрасно известен, где она знает каждую усадьбу и всех ее обитателей. Но Ричард полагает, что времена теперь неспокойные. Мало ли кто захочет захватить ее в плен, чтобы отомстить за какую-нибудь обиду.

Эмма понимала, что Ричард все еще опасается крестьян с западных угодий, которых так жестоко наказал несколько лет назад. У тех, кто нынче мыкает горе с одной рукой и одной ногой, вполне могут оказаться родичи, а у них все четыре конечности в исправности. Но в таком случае мстители собрались бы вместе, и тогда соглядатаи Ричарда приметили бы приближение шайки задолго до ее подхода к левобережию Сены.

Шестнадцатилетняя Эмма знала лишь мирное время и воспринимала его как само собой разумеющееся. Трудно казалось даже представить, что творилось тут раньше. А ведь ее блаженной памяти отец пережил захват Нормандии и сам был в плену у французского короля.

Не раз и не два обретала Нормандия мир лишь при содействии конунга датчан, приходившего отцу на подмогу.

Этой решительной и победоносной поддержкой короля Харальда Синезубого Эмма особенно гордилась. Ее дед по матери некогда был дружинником Харальда, но, раз увидев Нормандию, так полюбил этот край, что решил тут поселиться. Он привез сюда бабушку и обзавелся семейством… Нет, вроде бы семья у них уже была, ведь Гуннор, мать Эммы, родилась в Дании. И так хорошо сложилась дедушкина жизнь на новом месте, что он стал со временем главным лесничим герцога. Даже больше — герцогским тестем, когда Гуннор стала Ричарду женой.

Эмма знала, что многие морщились, узнав о выборе герцога. Ведь Ричард был первым браком женат на ее тезке, Эмме, дочери знаменитого графа Гуго Парижского, через нее он породнился со знатными фамилиями во многих странах! И когда та Эмма умерла совсем молодой, и сам Ричард был юным и статным герцогом, неужто он не нашел ничего лучшего, чем сделаться зятем датского пришельца без родословной? Охам и ахам не было конца. Распускались слухи один другого нелепее. Дескать, молодой Ричард, любитель женщин и вина, однажды заночевал в доме лесника, влюбился в его красавицу жену и во хмелю приказал, чтобы та была у него в постели этой же ночью. Лесник приуныл, но верная жена не растерялась. В темноте она уложила с герцогом свою сестру, Гуннор, а ему наутро так понравилась подмена, что он женился на Гуннор, да еще и спасибо сказал.

Так утверждали завистники, а пуще того завистницы. Особенно из тех, кто кроме собственной родословной ничего не знает — до такой степени, что может предположить, будто форестарий[8] герцога Нормандского — то же самое, что простой лесник. Только тот, кто не имеет о Нормандии ни малейшего представления, мог выдумать подобную небылицу; совершенно очевидно, что ее состряпали при парижском либо лаонском дворе.

Эмма придержала Дитте, чтобы дать разгоряченной лошади отдых, а пажу — шанс догнать ее и избежать герцогского гнева — неминуемого, вернись она без его «охраны».

Правда же такова, что ее мать Гуннор ведет свой род от шведских и датских королей. Но что касается имен и линий в далеком прошлом, Эмма всего не помнила, полагаясь на память матери: если понадобится, всегда можно спросить. Хотя это, пожалуй, опрометчиво: Гуннор, слава Богу, пока что всегда рядом, а вот отец Эммы, ее дорогой отец, покинул сей мир, когда ей было только одиннадцать лет. Может, пора уже заняться собственной родословной, пока время позволяет?

Сзади послышалось недовольное ворчание — с пажом такое бывало, и Эмма его слушала терпеливо и покорно. Но когда, поровнявшись с ней, он сердито дернул ее за волосы, она остановила Дитте и спросила, какого черта он это сделал.

— Ты не должна возвращаться домой простоволосая, как потаскуха, — заявил он.

— Да? Что это тебе взбрело?

— Могут… могут подумать, что мы с тобой занимались тут в лесу непотребным делом, — ответил он так нагло, что стало ясно, о чем он думал всю дорогу.

— Стыдись! — воскликнула она, ударив его хлыстом по щеке. — И вообще, не смей говорить мне «ты», как…

Дитте рванулась вперед, напуганная неожиданной вспышкой гнева своей наездницы, и паж так никогда и не узнал, как именно ему следует говорить. Эмма снова отпустила поводья, решив даже не думать о том, какую взбучку получит паж по возвращении. Уж она-то позаботится, чтобы этому мальчишке с богатым воображением больше не поручалось ее сопровождать. И если ей вообще нужен телохранитель, пусть тогда назначат сразу двоих, чтобы ни один не мог похваляться в замке «непотребным делом» с молодой госпожой только оттого, что не было свидетеля и никто не может его опровергнуть.

Пригнувшись, она влетела в восточные городские ворота, хотя вообще-то знала, что голова проходит и так, потом решила, что стоит взять чуть правее, — и на всем скаку врезалась в задний борт ехавшей впереди повозки. Эмма понимала, что она слишком разогналась, и теперь кляла свой горячий нрав. Дитте попыталась смягчить толчок, резко повернув в сторону всеми четырьмя ногами, чтобы удар пришелся вскользь, на круп. Но избежать столкновения с повозкой — маленькой двуколкой, которую вез на себе какой-то человек, — не удалось. Как на грех, повозка оказалась груженой яйцами из Сент-Уана, — вернее, тем, что от них осталось. Стена дома напротив Эммы истекала ручьями белка и желтка.

Сам возчик — монастырский прислужник из Сент-Уана, угодив в яичную жижу, клял на чем свет стоит всех баб и всех лошадей; для лица духовного или почти что духовного он обнаружил преизрядный запас бранных наименований той части тела, каковая, так сказать, имеется и у женщины, и у кобылы. Пристыженная, Эмма спешилась, чтобы помочь ему. Но возчик грубо оттолкнул протянутую руку и поднялся на ноги самостоятельно, хоть и не без предосторожностей, чтобы сызнова не шлепнуться в яичницу. Выбравшись, он повернулся к Эмме и уже собрался снова на нее напуститься, как вдруг замолчал.

— Я вижу, ты узнал меня, — кротко произнесла та. — Я, как ты понял, сестра герцога, и я обещаю позаботиться, чтобы тебе честно заплатили как за поклажу, так и за бальзам для ран, только ты, будь добр, сходи к нашему казначею и скажи, во сколько ты это оцениваешь.

— За бальзам? — не понял тот. — Я даже и не ударился.

Эмма грустно улыбнулась:

— Я хотела сказать, тебе должно быть еще заплачено за нанесенную обиду. И за стирку рясы. Потому что, когда ты снимешь ее у себя в Сент-Уане и выкрутишь хорошенько, там хватит на омлет для всей братии.

Прислужник хмыкнул, но, видно, чуть смягчился: казалось, он недоумевает, прилично ли насмехаться над его невзгодами, и в то же время стыдится, что был так дерзок с благородной дамой, — хотя, с Другой-то стороны, сама она и виновата. Когда же Эмма отвернулась, чтобы взглянуть на лошадь, он лишь бросил ей в спину:

— В другой раз не было бы хуже!

Кругом столпилось множество зевак, кое-кто пытался спасти нерастекшиеся яйца, все охали и хихикали над Эмминой глупостью. Поняв, что здесь ей больше делать нечего, Эмма взяла Дитте под уздцы и решила проделать оставшийся путь пешком.

Что ж, обычная история… Как никто другой, она умеет сама себе устраивать неприятности. И негоже пенять на норманнскую кровь. Подобное оскорбительно для норманна — ложь и поклеп, будто датчане и другие обитатели северных земель — эдакие тюлени! Скорее наоборот: разве не при них зажила Нормандия в мире, и где во всей Франции так спокойно, как здесь?

Иногда ей казалось, что ее земляки, включая даже ее собственную семью, стыдятся наследия старого Ролло и пытаются замалчивать кое-какие ужасные предания. Но неужто все эти истории от начала до конца — измышления врагов или ученых монахов?

Когда она проходила с Дитте на поводу мимо замка своего брата-архиепископа, братец Роберт вырос у нее на пути. В общем-то, ничего удивительного, что архиепископ появился из ворот собственной резиденции, но Эмма знала, что сегодня он должен быть в Байе.

— Хороша, нечего сказать, — произнес Роберт с демонстративным отвращением, но не удержавшись, погладил ее волосы кончиками пальцев. Он принял повод Дитте, а сам легонько подтолкнул ее к дому, к палатам герцога.

— Поторопись. Быстро переоденься и жди меня у Ричарда. Будь готова как можно скорее. Он желает сообщить тебе нечто поистине важное.

Эмма если и заторопилась, то совсем не в такой степени, как хотелось бы Роберту. Озадаченная, она стояла, глядя вслед брату, отводившему Дитте на конюшню. Если бы не долгополое одеяние, Роберта легко было бы принять за какого-нибудь полководца: широкие плечи, пружинистая походка. И у него цветущая жена, Харлева, и чудесные дети, с каждым годом их все больше. Тем, кто проповедует радости безбрачия для епископата и священства, не найти в лице братца Роберта благодарного слушателя!

Тут она вспомнила его строгий приказ и поспешила домой. Сама бы она не стала особенно наряжаться среди бела дня, да еще буднего. Но Ричард в этом вопросе неумолим, он настолько щеголеват и изыскан, что даже Гуннор кажется, что ее сын занимается своим туалетом слишком долго. В прежние времена все было как-то проще. Да, скоро двор Ричарда прослывет на весь свет самым утонченным и церемонным.

— Неужели нельзя хоть раз поесть со своими домочадцами? — сокрушалась Гуннор. — Нет, ему нужно сидеть одному в своем фонаре, и чтобы покорные слуги глядели ему в рот, покуда он ест!

Тут мама, конечно, перебрала, он только завтракает у окна в эркере: оттуда видно Сену и крыши Руана, и это зрелище радует герцога.

Эмма полагала, что во всех нововведениях не последнюю роль сыграла Юдит. Эта дочка бретонского герцога, вероятно, усвоила изрядную долю хороших манер при королевском дворе в Лаоне; одно время она была камеристкой королевы.

Слова брата Эмма назвала про себя приказом, и так оно и было. Ее отношения с тремя оставшимися в живых братьями совсем не походили на обычную родственную близость, к тому же их разделяла большая разница в возрасте. Роберт был старше ее на пятнадцать лет, и уже в двадцатилетием возрасте он оказался «избран» архиепископом. Может старше ее на шестнадцать лет, а Ричард — на семнадцать. Мал мала меньше! Но, казалось, смерть пробила брешь в этом сплошном ряду от мала до велика — вплоть до Мод, бывшей на два года старше Эммы и уже выданной за графа Одо Шартрского. Дома оставалась только Хедвиг, ей на год меньше, чем Эмме, но она уже помолвлена с братом герцогини Юдит, Годфри, графом Ренном.

Как-то Эмма в шутку спросила Ричарда, почему она одна осталась незамужней и даже ни с кем не помолвленной, когда уже и младшую сестру просватали. На что Ричард ответил вполне серьезно:

— Ты самая красивая и самая даровитая из моих сестер, но и самая своенравная. Тебя я намерен попридержать, покуда не появится действительно хорошая партия — или серьезный вызов. Если не разболтаешь сестрам и не задерешь нос, тогда я открою, что ты принадлежишь к природным богатствам Нормандии, и отношение к тебе будет соответственное. А две другие квочки сойдут для Шартра и Ренна.

Эмма так удивилась, что не нашлась с ответом. Наверное, брат все-таки пошутил, несмотря на серьезный тон; иначе было бы просто неумно! Все сказанное, разумеется, очень лестно, но так вызывающе-опасно, что она не смела и думать посвящать сестер в эти откровения. Даже с Гуннор нельзя поделиться. С Гуннор, ее советчицей во всем — или почти во всем.

Покуда Эмма причесывалась и примеряла новую шляпу, она раздумывала, как ей одеться? Чтобы не слишком броско, но и выглядеть буднично тоже не хотелось, хоть она и уверяла себя, будто не собирается выряжаться для встречи с собственным братом. Но тон Роберта был настолько серьезен, что часть его серьезности передалась и ей. Неужто в самом деле речь идет о «хорошей партии» либо «вызове»? Или ее ожидает обыкновенная выволочка за немалые деньги, которых стоили казне брата разбитые ею яйца?

Ах да, она забыла предупредить казначея… Но это Роберт виноват — Роберт и Ричард. А может, и, правда, молва успела уже обогнать ее? Она поспешно выбрала янтарную подвеску, бросила последний взгляд в зеркало и решила, что готова к встрече. Хороша? Н-да, придется это признать. Разве что лоб слегка высоковат, а нос немного велик. У герцога уже дожидался архиепископ.

— А, вот, наконец, и ты!

Стройный элегантный герцог глядел на нее, чуть наморщив лоб. Кто бы сказал, что эти двое — родные братья?

— Я сожалею, что так задержалась, — улыбнулась Эмма, однако тревога в душе нарастала. — Просто я была на верховой прогулке и не ожидала, что мои услуги могут понадобиться столь срочно.

— Мм? А что ты скажешь, если мы отошлем тебя морем в Англию? Престол королевы в Винчестере освободился, а до короля Этельреда дошла слава о твоем уме и красоте. Хоть он еще не знает, как дорого ты обходишься казне, включая расход яиц…

Эмма покраснела. От матери-датчанки ей достался тот нежный цвет лица, что всегда выдает чувства, — единственное наследство, от которого она предпочла бы отказаться. Самое обидное, что покраснела-то она из-за яиц, а не из-за только что услышанной сногсшибательной новости!

— В Англию? — наивно переспросила она. — В такую даль?

— Как? Ты разве не знакома с сухопутными и морскими картами? Англия — это ближайшее к нам королевство, географически, разумеется. Французское мы во внимание не принимаем. Правя Нормандией, мы вынуждены так поступать из самосохранения. Французские короли ни о чем другом не мечтают, как — хотя бы через заключение брака — возвратить наше герцогство под свой скипетр.

Роберт некогда преподавал ей географию наряду с историей.

— Что же до происхождения, — продолжал Ричард наставительным тоном, — то род англосаксонских королей — древнейший в Европе, нечего даже и сравнивать с другими. В странах вроде Норвегии королей дают по тринадцати штук за дюжину. Германия, равно как и Франция, управляется династиями, у коих, возможно, великое будущее, но вот что до прошлого, то они совсем свеженькие. Добавь к тому же, что английский король — полновластный господин на всех землях южнее шотландской границы.

Эмма кротко внимала, как и подобает младшей сестре. Приходится признать, что с географией британских островов у нее не все гладко. В свое время надо было бы учиться прилежнее.

— Так, значит, «хорошая партия» — это английский король?

Роберт удивленно посмотрел на брата и сестру. Он подозревал, конечно, что Ричард и прежде говорил с Эммой, но уверен не был. Ричард отвечал с улыбкой:

— Можно, сказать и так, хотя…

Уловив, наконец, нотку сомнения в его голосе, она не преминула воспользоваться тем козырем, который сама получила от брата:

— Видимо, он в то же время — «серьезный вызов»?

Ричард поморщился, переглянулся с Робертом и начал:

— Королю Этельреду крайне необходимы лучшие советники, нежели те, что теперь его окружают. Наши беспокойные родичи с Севера снова решили, будто Англия для них — золотая жила, и король ничего с этим не может поделать. Он рассчитывает, что династический союз между Англией и Нормандией отобьет у них охоту собирать дань с английских побережий, как мы отбили у них вкус к разбою по эту сторону Канала. Надеюсь, король окажется прав. И надежда моя окрепнет, если он отыщет среди своего окружения место для парочки военных советников. По крайней мере, одного из них тебе предстоит взять с собой. Но король недоверчив и беспокоится за свое достоинство. Так что, негоже тыкать ему в нос предписания, как ему вести себя с противником. Нам нужно выжидать и быть осторожными. Самое главное, что тебе он, во всяком случае, доверяет.

Эмма недоумевала, какие могут быть у Ричарда политические интересы в Англии и в чем состоит «вызов». Но молчала, зная, что ей он ничего не откроет. Словно угадав мысли Эммы, в разговор вступил Роберт:

— Мы в Нормандии желаем того же, что и английский король — чтобы мир воцарился по обоим берегам Канала и чтобы ничто не угрожало прочности английского престола.

Она смиренно кивнула. Так говорил бы любой архиепископ, даже пытаясь свалить этот престол… А вслух произнесла:

— Вопрос не в том, хороша ли эта партия для короля Этельреда или для нормандского герцога. Я хотела бы знать, станет ли он хорошим мужем для меня? Насколько я понимаю, он вдовец и отнюдь не молод?

Между бровей Ричарда снова обозначилась морщинка.

— Король — мужчина в самом расцвете сил, — произнес герцог, цитируя винчестерского епископа. — Ему тридцать с небольшим. И судя по тому, что мне известно, он далеко не урод и женщинам не противен.

Стало быть, у него полно наложниц, и все это знают, подумала Эмма. Но — они есть у любого властителя. У ее собственного отца было четверо детей от наложниц; со всеми ними она дружила. Ведь он зачал их прежде, чем встретил Гуннор; впрочем, очевидно, есть парочка сводных братьев или сестер, о которых Эмме ничего не известно.

— Как звали ту, чьей преемницей мне предстоит стать в королевской спальне? Кстати говоря, вряд ли она оставила сей мир вовсе бездетной?

Роберт вздохнул, а за ним и Ричард.

— Эти саксонские имена… Они пишутся так, словно все буквы перемешали, как игральные кости, потом высыпали и пытаются прочесть в том порядке, как они легли. — Роберт заглянул в шпаргалку. — Аэльфгифу, — прочитал он по слогам. — Но я слышал, епископ Винчестерский называл ее Альгивой. На твой второй вопрос я отвечу цифрой одиннадцать. Младшему ребенку, рождение которого стоило ей жизни, сейчас около полугода. Из остальных десяти старшему теперь тринадцать, пожалуй, уже четырнадцать. Но на пару-то лет ты их, во всяком случае, старше!

В этом слышалась мольба. И ни Роберт, ни Ричард не подымали глаз.

— Так вот что мои братья называют хорошей партией!

Братья молчали, потом вступил Ричард:

— Вовсе не обязательно, чтобы королева — кем бы она ни была — занималась ими сама. Разумеется, с тобою отправятся все женщины, какие тебе понадобятся.

— А что на это говорит мама?

И снова братья отвели глаза.

— Ей еще не говорили. Мы желали бы прежде услышать твое собственное мнение.

Эмма усомнилась, однако, что это — знак уважения, и, подумав об одиннадцати пасынках и падчерицах, поинтересовалась:

— А когда же, в таком случае, состоится свадьба, если мое мнение действительно что-то значит?

— Как я понимаю, ближе к весне, — отвечал Ричард. — Прежде положено истечь году траура. К тому времени, мы надеемся, ты немножко выучишь свой новый язык. У епископа Эльфеа есть один монах, датчанин по происхождению, которого он и предоставляет в твое полное распоряжение.

— Хорошо, что ты знаешь датский, а не один только французский, — подхватил Роберт. — Англосаксонский куда ближе к датскому, хоть и не сказать чтобы прямая родня. Но ты способна к языкам и быстро станешь делать успехи. Своим чутким ухом ты уловишь соответствия между датским и английским.

Теперь настал черед Эммы вздохнуть:

— По-вашему получается, что все уже решено?

Они переглянулись, как двое сорванцов, застигнутых врасплох. Роберт наконец поднял на нее свои синие глаза:

— Ни один из нас не допускает мысли, что ты позволишь «вызову» исходить от тебя. Мы не мыслим тебя хозяйкой замка где-нибудь во Франции, где единственным твоим занятием станет рождение детей и возня с собаками, покуда твой высокородный супруг предпринимает отчаянные попытки чуть расширить пределы своего графства, чтобы карету не заносило в соседнее на каждом повороте…

— Но быть может, есть партии и получше?

— Какие же? Не хочешь ли поменяться с Хедвиг: жить в графском замке в этом продуваемом всеми ветрами Ренне и знать, что все, что бы ни делал твой муж и господин, решается герцогом в Руане?

Эмма опустила глаза и расправила юбку на коленях, пытаясь найти ответ. О, братья видели ее насквозь! Она ощутила стеснение в груди: так бывало всегда, когда она волновалась. Она сделала глубокий вдох, чтобы унять бешено колотящееся сердце. Подумать только: королева, королева, королева — ни одна женщина из рода Ролло не подымалась на такую высоту. О нет, от этой мысли стеснение в груди не пройдет! Нужно успокоиться. Наконец кое-что пришло ей на ум. Вскинув голову, она принудила герцога взглянуть ей в глаза.

— Мне по-прежнему трудно понять, в чем именно состоит вызов. Допустим, король Этельред — действительно «мужчина в расцвете сил»; это ваше мнение, и его стоит принять во внимание, поскольку вы с королем — почти ровесники. Но насколько мне известно, у всех его предшественников была склонность погибать в молодом возрасте. Отец короля не успел достичь даже нынешнего возраста своего сына, а брата короля убили, когда он был в моих годах, не так ли?

Эмма выдержала паузу и посмотрела в глаза Роберту, тот кивнул. Братья поспешно обменялись взглядами: поразительно, откуда Эмма так хорошо знает историю английского престола, сами они ведь ничего ей не рассказывали о ее темных страницах. Неужели молва опередила их?

— К чему ты клонишь?

— Видите ли, если нынешний король Этельред окажется жертвой той же дурной манеры умирать молодым, своей смертью или не своей, не важно, — тогда останется с полдюжины принцев, претендующих на корону. А меня ожидает доля несчастной вдовствующей королевы, не имеющей даже шансов на титул «королевы-матери». Незавидная судьба!

— Жизнь и смерть — суть не в руках человеческих, — смиренно вставил архиепископ. — Если исходить из этого…

Но тут его перебил герцог:

— Как раз об этом я уже думал. Брачный договор должен включать пункт, по которому твои возможные дети от Этельреда имеют право преимущественного престолонаследования перед его первым выводком.

Эмма молчала, в изумлении глядя на старшего брата.

— Неужели Этельред согласится?

— Думаю, он возражать не станет. Если я прежде переговорю с епископом Эльфеа, это требование не так его ошарашит.

— Но почему?

Герцог пожал плечами; в своих жестах он был истым французом.

— Потому что этого брака желает он, без принятия данного требования никакой свадьбы не будет… А такая новая королевская чета сумела бы положить конец соперничеству многочисленных знатных семейств, притязающих в той или иной степени на королевскую милость. Епископ Эльфеа утверждает, будто именно данный аргумент он использовал, чтобы побудить своего государя искать новую королеву вне пределов Англии. Английские короли слишком долго брали телок своего же стада — так понял я из письма епископа, — Ричард усмехнулся. — А поскольку король, судя по всему, согласен с епископом, то ничего не стоит продолжить эту мысль: наследник короля Этельреда своим появлением положит конец этому, с позволения сказать, кровосмешению.

Теперь улыбнулась и Эмма. Вот он, вызов самой судьбы: ей предстоит произвести на свет наследника английского престола, связанного узами крови с нормандским герцогским домом! Ричард и его брат — достойные предки, не хуже французского короля… Не оказались бы они только столь же вероломными.

— Предположим, я рожу Этельреду сына, — подвела итог Эмма, и улыбка ее поблекла.

— Человек предполагает, а Бог располагает, — сердито заметил Роберт. Почувствовав себя на вторых ролях, он поспешил пригасить разгоревшиеся амбиции Ричарда и Эммы. — Нам остается уповать, что королю Этельреду отпущена долгая и счастливая жизнь, за время коей может произойти много такого, о чем нам знать не дано. Будем же благодарны Господу за все, что ниспошлет Он!

Произойти же, по мнению Роберта, может, например, то, что король Этельред все-таки обещания не сдержит. Может статься, лет через двадцать давняя клятва будет стоить недорого. К тому же королей в Англии выбирают. Тамошние ярлы и епископы, когда дело дойдет до выбора, станут думать собственной головой. Или король в какой-то момент прикажет, чтобы никто не смел влезать в его политику. Все, как говорится, в руце Божией. И Ричард тоже, возможно, не станет рисковать, настаивая на исполнении означенного пункта брачного контракта. Роберт весьма хотел, разумеется, чтобы пункт был бы все-таки внесен, но неужели мы sub rosa[9] не согласимся, что непросто давать столь обязывающие обещания касательно дел, в коих столь много неизвестного или гипотетического?

Архиепископ под конец и сам запутался в собственной длинной речи и отер поручем потный лоб.

— In summa[10], — закончил он, — ответим Эмме словами Писания: «Не надейтесь на князя…»

Уж он знает, что говорит, он, в двадцать лет занявший архиепископский престол благодаря своему отцу, герцогу, хотя канон запрещает даже рукоположение в священники до тридцати лет… Эмме показалось, что тут Роберт дал маху: получается, с одной стороны, грядущее в «в руце Божией», а с другой, зависит от «сильных мира сего». Если только не толковать его речи в том смысле, что Господь руководит сердцем «сильного».

— Я все же настаиваю на этом требовании, — неожиданно заявила она.

Ричард поспешно кивнул, он, кажется, был доволен.

— Предостережения Роберта небезосновательны: король Этельред несомненно считает, что всякой клятве есть предел. А что до Витана — да-да, по-английски так именуется «большой королевский совет», формально избирающий короля, — то многое в его дальнейших решениях зависит от того, сколь верно Эмма понимает и собирается отстаивать собственные интересы.

Фраза показалась Эмме такой путаной, что она поначалу даже не поняла: по-видимому, Ричард хотел сказать, что все будет зависеть от того, будет ли Эмма хорошо себя вести. Но не успел гневный ответ слететь у нее с языка, как Ричард поднялся и объявил, что на сегодня довольно. Герцог ударил в медный треугольник, висевший у окна; тотчас слуга распахнул двери перед Эммой, и ей пришлось оставаться при своих возражениях. Вот что приходится терпеть — тебя выпроваживают от родного брата, и ты не вправе войти и выйти, когда самой заблагорассудится!

* * *

Казалось, маму Гуннор ничуть не задело, что совет проходил без нее. И она совершенно не жалела Эмму, которой предстояло уехать так далеко от дома! Что ж, Гуннор и сама приехала из Дании и считает, как и ее сыновья, что Англия — это совсем близко.

Вместе нашли они в библиотеке карту, чтобы на ней все отыскать и все измерить. Вот Лондон. Вот Винчестер, главная резиденция короля.

— Вот смотри, — говорила Гуннор, — от Винчестера совсем немного миль до побережья. А оттуда до Фекана можно переплыть под парусом за один день. Ты сможешь нас время от времени навещать.

Но узнав об одиннадцати будущих пасынках и падчерицах, Гуннор покачала головой, посерьезнела. Потом, махнув рукой, произнесла:

— Ладно, Господь дает ношу, Господь даст и сил ее нести. Если что — выдержишь. Боюсь только, ты будешь с ними держаться чересчур вызывающе. Горечь надо бы подслащивать медом — иначе лекарство не проглотить.

Эмма рассмеялась. У мамы такой веселый вид, она и сама — великая мастерица подслащивать пилюлю, и именно поэтому ее строгость никому не обидна. Вот без кого Эмме будет действительно тяжело.

— Мама, ты должна мне обещать, что будешь приезжать ко мне, — жалобно попросила дочь, вовсе даже не вызывающе.

Гуннор ответила, что вдовствующей герцогине, избавившейся наконец за возрастом от месячных затруднений, это будет проще, чем кому-либо другому, и она, конечно, как-нибудь приедет в Англию. Если она там понадобится.

Эмма ощутила даже разочарование — мать отпускает ее так беспечно. Похоже, Гуннор рада сбыть ее с рук. Неужто с Эммой столько хлопот? Гуннор, поняв чувства дочери, ответила жестко:

— Разве я должна заплакать? Что ж, я плакала не раз, но так, чтобы ты не могла видеть моих слез. Дети больше всего огорчают нас тем, что вырастают и становятся взрослыми. А больше всего радуют, когда вырастают и за них не нужно больше беспокоиться. Но так продолжается только, пока не пошли внуки!

— Да, правда, — вздохнула Эмма. — Мои братья надеются, что я рожу Англии наследника. А я уже боюсь того, что случится прежде…

— Не болтай глупости, — резко оборвала Гуннор, — разве стала бы я говорить с тобой, не будь у тебя поводов для беспокойства? Доверься природе, но помоги ей капельку, если король сам не понимает. Но он ведь сделал уже, по меньшей мере, одиннадцать детей, так что растеряться не должен. Ты ведь не забыла моих советов?

— Нет-нет, — поспешно ответила Эмма, почувствовав, что краснеет.

Она помнила, чему ее учили, но все это как-то не особенно ей нравилось. Если все и вправду так, если объятия мужчины и женщины и вправду благословенны, как уверяет Гуннор, тогда зачем «природе» помощь?

Гуннор мигом угадала сомнения дочери и крепко обняла ее. Теперь она по-настоящему плакала, хоть сама же и говорила, что Эмма не должна этого видеть.

— Эмма, я хорошо понимаю, что мне было много легче, чем тебе. Мне пришелся по сердцу мужчина, полюбивший меня. Как мечтала я, чтобы и ты смогла последовать зову собственного сердца… Но — немногим это выпадает, и всех меньше — государевым дочерям. Ныне должно нам быть благодарными, что ты не успела еще отдать свое сердце какому-нибудь другому человеку, ведь нет же? Нет, я уверена, нет, нет… Но, Эмма, многим и любовь, и влечение открываются лишь в замужестве. Вот увидишь: полдюжины «Ave» и фунт любопытства — и от твоей невинности и следа не останется. Ты же такая страстная наездница!

Эмма снова засмеялась: надо же, какой у мамы ход мыслей! Последние слова, впрочем, навели ее еще на одно соображение:

— Дитте я заберу с собой в Англию. И кошку.

— Разумеется, — ответила Гуннор, снова отгоняя печаль. — Так отправляйся же в Англию и будь королевой! У меня еще никогда не было дочки-королевы, так что и мне все будет внове!

Понемногу, шаг за шагом осваивалась Эмма со своим новым статусом, покуда ее сестры и подруги радовались, хоть и не без зависти, узнав о нем. А еще она увидела теперь в новом свете и Руан, и всю Нормандию и поняла, наконец, что она утратит.

Сену, зеленые волны прибоя у скал, прославленные дворцы и соборы Руана, церковь в Фекане. Верховые прогулки и запах конюшни.

Братьев и сестер. Их детей. И главное — дом ее детства, со всеми его ароматами, со всеми закоулками и воспоминаниями.

Она прощалась с каждым из них, день за днем, и со всеми вместе. Немножко поплакала над каждым памятным уголком, над каждой всплывшей в памяти картиной, поняв, наконец, как больно взрослеть. Ей-то казалось, что она давным-давно взрослая!

Когда делалось так невыносимо, что впору было раскаяться в данном братьям согласии, она спешила к Дитте, ища утешения, прижималась к ее верной груди. Дитте вздыхала, будто беспокоилась за свой переезд в Англию. Эмма тоже беспокоилась, удастся ли управиться с гривастой подружкой. Говорят, на кораблях лошадей спутывают и заваливают на спину. Как же, наверное, испугается Дитте! А качка? Лошадей, вероятно, тошнит от морской болезни, так же, как людей. Наверняка. Эмма дала себе слово сидеть всю дорогу рядом с Дитте, держа ее голову у себя на коленях, и гладить ее, похлопывать по шее и успокаивать. А что если затошнит и ее, Эмму?

Эта тревога пересиливала даже страх перед объятиями короля.

И однажды в конце зимы Эмма поняла, что уже достаточно оплакала свою юность и вполне распрощалась с Нормандией. Теперь ее чувства до краев переполнялись предвкушением будущего, раздумьями и ожиданиями: как станет она строить собственную жизнь и что сумеет осуществить.

Все это время она вместе с монахом, знающим датский, успешно коверкала мудреное наречие, именуемое английским языком. И время пролетело слишком незаметно.

Буйная весна расцвела в Нормандии, снова наполнив душу тоской и печалью. Но монах по имени Йенс уверял, что природа в Южной Англии такая же, как в Нормандии. Почти. Эмма там быстро освоится. Хотя кое-чего тут, конечно, больше: он и сам будет тосковать по прекрасным зданиям и скульптурам, созданным руками нормандцев.

Глава 3

Весной 1002 года, по прошествии Великого поста, король Этельред Английский привез из Нормандии юную невесту. Для переправы через Английский канал лучшей погоды нельзя было и представить, так что ни Дитте, ни Эмму не тошнило.

Последнее спокойное мгновение пережила Эмма, глядя на величественные меловые утесы близ Дувра. И вот уже корабль причаливает к берегу, где ее встречает толпа эльдорменов, разодетых в атлас, епископов в митрах, похожих на грибы, а рядом — бесчисленные придворные, аббаты и прочие, с кем еще предстоит познакомиться. Она, оказывается, неплохо подготовилась и знает имена наиглавнейших людей в английском государстве. Но теперь все они слились в единый вязкий поток имен и лиц. Господи, неужели можно когда-нибудь научиться отличать их друг от друга!

Она вдруг оказалась отрезана от своих нормандцев: куда девалась Дитте и кошка, она не знала, и не знал никто. Наконец, разыскав монаха Йенса в сутолоке у карет и лошадей, она облегченно вздохнула. Йенсу удалось пробиться поближе к Эмме, чтобы переводить и подсказывать имена. Йенс все-таки лучше, чем ничего. Но как грустно, что рядом нет никого из родных — теперь, в момент ее торжества! Герцог Ричард потребовал, чтобы англичане оставили в Руане заложника взамен архиепископа Роберта и тех, кто отправился вместе с ним сопровождать Эмму. Но король Этельред не побеспокоился об этой разумной предосторожности, и вместо того, чтобы извиниться и в последний миг попытаться исправить положение, он рассердился и заявил, что никакого заложника не нужно. А если без этого никак нельзя, он-де готов оставить нескольких человек из своей свиты.

Но так как все эти люди оказались низкого происхождения, не имеющие на родине ни имени, ни титула, герцог Ричард расценил предложение короля как оскорбительное и запретил сопровождать Эмму кому-либо из своих домочадцев. Хорошенькое начало «союза» Англии и Нормандии!

Неизвестно почему, Эмме предстояло трястись в карете, в то время как мужчины ехали верхом. Эмма терпеть не могла карет. Ее протесты и требования, разрешить и ей тоже ехать верхом, отклонялись под тем предлогом, что нет подходящей лошади под дамским седлом. Где ее собственная лошадь? Ее уже снова отправили морем вместе с ее вещами и слугами в Гемтон. В то самое место, которое на ее карте называлось Саутгемптон.

— Немедленно в карету! — приказал король. — Мы и так уже немилосердно опаздываем!

Пришлось подчиниться. Опоздание означало быструю скачку по ухабистым, каменистым дорогам, ведущим в Кентербери. Может, нынешней ночью Его Величество даст ей спокойно поспать и не станет принуждать ее поворачиваться на спину. За полпути до Кентербери ее филейные части превратились в хорошо отбитый бифштекс. Она знала, что путешествие продлится много дней, что ее, вероятно, потом еще повезут в Лондон, прежде чем доставить в Винчестер; какова же она будет, когда настанет этот день?

В Кентербери она присела в книксене перед архиепископом Эльфриком, но не смогла подняться, так у нее онемели ноги. И надо же — этот служитель Божий все понял сам, протянул ей обе руки и помог встать.

— Лучше бы король позволил тебе, девочка, ехать верхом, — рассмеялся Эльфрик. — Наши английские дороги — не для нежного девичьего тела!

Король, очевидно, все слышал, потому что при отъезде из Кентербери для королевы неожиданно нашлась лошадь. Но такая строптивая и непокорная, что при подъезде к Лондону у Эммы уже отнимались руки по самое плечо. Упрямый жеребец отомстил-таки ей…

Следуя в своей тряской колымаге в Кентербери, Эмма была даже не в силах беспокоиться обо всех возможных ошибках и недоразумениях. При ней ли свадебное платье — или его тоже отправили морем вместе с Дитте? Роскошный наряд, на который мама и сестры положили много труда, — чтобы парча и золотое и серебряное шитье легли как должно. Примерив это чудо, Эмма выпалила некстати:

— Я в нем как памятник на могиле!

Гуннор украдкой перекрестилась, пробормотав: «Недобрая примета!» И Эмма, смутившись, кляла свой неуемный язык, который мама всегда советовала держать за зубами. За возню с этими вечно причитающими золотошвейками мама заслужила, разумеется, лучшей награды.

А теперь может получиться, что она больше не увидит этого «памятника», пока не будет слишком поздно. Адель, назначенную ей в камеристки и наперсницы, она не видела с самой высадки на берег. Йенс-монах обещал следовать за ней, но до сих пор так и не показался у ее кареты. Наверное, он попросту отстал по пути.

Вот почему, после неудачной попытки сделать книксен перед архиепископом Кентерберийским, она совсем упала духом. Больше приседать ей, правда, не пришлось: наоборот, в очередной толчее, ожидавшей королевскую невесту у собора, все сами кланялись ей и приседали. Одну из женщин Эмма сразу же узнала.

— Гуннхильд, — воскликнула она, и обе обнялись. Эмма, обвив руками шею подруги, изо всех сил старалась не заплакать. — Что ты делаешь в Кентербери?

— Об этом поговорим после, — отвечала Гуннхильд. — Но я здесь, чтобы поддержать тебя, по милостивому приказанию короля.

Гуннхильд дочь Харальда гостила несколько лет назад при дворе в Руане в то время, как ее муж Паллиг с другими норманнами отправился за море на ратное дело. Она приходилась дочерью прежнему королю Харальду Датскому и сестрой — нынешнему королю Свейну, прозванному Вилобородым. Как было известно Эмме, Паллиг перешел на службу к королю Этельреду и теперь защищал побережье Уэссекса от своих же соплеменников и братьев по оружию. Большую честь снискал он за это при английском дворе и богатые дары. И Гуннхильд покинула Нормандию и прибыла в Англию к мужу.

Позже до Эммы доходили слухи, будто Паллиг оставил службу у короля Этельреда. Тогда Эмма решила, что Паллиг с Гуннхильд вернулись в Данию, и огорчилась, что они не посетили Руан на обратном пути. Эмма успела привязаться к Гуннхильд, хоть Гуннхильд была несколькими годами старше.

И вот — новая встреча с Гуннхильд, да еще в таком месте, в Кентербери! Эмма сочла ее добрым предзнаменованием и воспрянула духом. А Гуннхильд вскоре отыскала и камеристку, и свадебное платье. Эмма наконец-то вздохнула с облегчением.

Венчание. Коронация. Въезд в Лондон и встреча со знатными господами и дамами. Все слилось в памяти в один утомительный поток образов, одно бесконечное воспоминание о сидении, стоянии и шествии. Йенс-монах бывал порой, когда удавалось, с нею рядом, но Эмма мало что могла понять из его неразборчивых указаний и разъяснений.

Только присутствие Гуннхильд придавало ей сил. То и дело искала она взглядом ее глаза и всякий раз встречала ободряющий взор и улыбку.

Ну, разумеется, она хорошо себя чувствовала в обществе будущего супруга и господина! Правда, Этельред с самой первой их встречи держался напряженно, был немногословен и даже не смотрел на нее. Лишь когда она облачилась в свадебное платье, он, казалось, просиял и выказал некоторый интерес. Признал все-таки, что она красива? Но обедня, торжественное шествие и нескончаемые песнопения заставили его вновь уйти в себя.

Похоже, можно не опасаться: в ближайшем будущем поворачиваться на спину ее никто принуждать не собирается.

Лишь когда свадебный поезд, миновав Лондон, выезжал уже из Силчестерских ворот, язык у короля неожиданно развязался и тут же принялся болтать без умолку.

— Наконец-то все позади, — воскликнул тогда Этельред, дружески хлопнув ее по плечу. — Клянусь я… святым Кутбертом… ммм… нет ничего скучнее подобных представлений!

Король поперхнулся посреди своего любимого речения, решив, видимо, что в данном случае оно не вполне уместно. Она отвечала от чистого сердца:

— Да, как хорошо теперь вернуться домой!

Насчет «дома» она нарочно сказала, желая показать свое расположение. Дом — это Винчестер; две ночи они провели в королевском дворце близ собора святого Павла, Гуннхильд называла еще бесчисленное количество других мест пребывания двора. Правда, и у них в Нормандии тоже было так — летом вся семья и двор жили в Фекане, к Пасхе перебирались в Байе. И все-таки настоящий дом был в Руане.

— Не выношу лондонцев, — буркнул король, как бы извиняясь за свою кислую мину. — Много мнят о себе, что важнее их никого нет, даже короля.

Повернувшись в седле, он указал рукой: вместо той вон жалкой крепостицы он велит выстроить настоящий дворец у самого монастыря, основанного еще отцом, королем Эдгаром, монастыря святого Петра, или Вестминстера. Отец как в воду глядел, прихватив такой большой участок, пока Лондон еще не начал так чертовски разрастаться. Чего не сделаешь, чтобы не жить среди толчеи и вони!

Да, ей тоже так кажется. Она слишком измучена, чтобы оценить Лондон по достоинству, чтобы слушать описания и рассказы. По крайней мере, как ей показалось, город чересчур плотно и причудливо застроен, намного безобразней всех прежде виденных! А смрад! Ее до сих пор преследует этот запах, хотя они давно уже скачут на просторе, на свежем воздухе!

Колокола святого Павла то и дело будили ее по ночам. Эмма спросила, отчего они звонят так часто, на что ей ответили, что, видимо, в городе что-то горит. Ну да, пожар. Собор святого Павла казался слишком убогим для роли кафедрального. Но прежний сгорел сорок лет назад, и сейчас строим новый. А пока приходилось довольствоваться тем, что есть.

Эмма оглянулась, ища глазами Гуннхильд. Нет, она, скорее всего, едет в хвосте кавалькады, окруженная «арьергардом».

Гуннхильд успела поведать подруге свою горестную историю. Паллигу быстро наскучила служба у Этельреда. Гуннхильд не понимала мужа — ведь ему было за что испытывать благодарность к королю. Но Паллиг говорил, что толку защищать Англию, когда сам король не способен тебе разумно помочь! Словами еще ни одного врага не убили, равно как и клятвами. И вот в прошлом году Паллиг переметнулся за море к датскому конунгу завоевывать незнамо что.

Но он не позаботился прежде вывезти из Англии жену и сына. Король Этельред заточил было Гуннхильд в темницу. Но поскольку датчанка ему очень нравилась, король смягчился и объявил ее заложницей. Гуннхильд предстоит отныне неотлучно находиться при нем, чтобы ее муж не посмел ничего предпринять ни против него самого, ни против его страны. Покуда Паллиг не забывается, Гуннхильд может быть спокойна.

— Дело еще и в моем брате, короле Свейне, — добавила Гуннхильд. — Свейн ведь бывал тут и побеждал Этельреда не единожды. Теперь Этельред считает, что моя высокая персона удержит короля Свейна от новых набегов.

— Значит, тебе и в Кентербери пришлось последовать за ним?

— Наверное, он боялся, что я сбегу, пока он в отъезде. Или что Паллиг попытается вызволить меня. И тут Этельред подумал, что во время свадебной церемонии я могу и пригодиться, я ведь датчанка и говорю на твоем языке. О том, что я тебя и прежде знала, я, конечно, не рассказывала.

Значит, Гуннхильд — пленница короля Этельреда, потому-то она и едет, окруженная стражей. Ее открытого осуждения измены Паллига король всерьез не принял. Гуннхильд останется заложницей, покуда… Да — покуда что?.. Эмма жалела подругу, но не могла не благословлять их неожиданную встречу. Без Гуннхильд ей было бы куда тяжелее. И если королю не взбредет в голову чего-нибудь новенького, Эмма вполне может рассчитывать на общество и поддержку подруги в обозримом будущем.

Ну, а потом — посмотрим; не может же король оставить в заложницах сестру властелина Дании на вечные времена? Должны же короли договориться о каком-нибудь обмене? Лучше всего, чтобы Гуннхильд освободили, но чтобы она оставалась при дворе короля — и Эммы. Но молодой и высокородной красавице придется в таком случае вступить в новый, почетный для нее брак. Пусть этот Паллиг катится ко всем чертям за свое поведение. Эмма найдет Гуннхильд хорошего мужа, если подруга сама не справится. Может быть, стоит посвятить в эти планы Этельреда — король тоже хорошо относится к Гуннхильд…

— А тебе как кажется?

Эмма вздрогнула. Король продолжал о чем-то говорить, время от времени хохоча, но она, уйдя в собственные мысли, не слышала его. Что отвечать? Дать понять, что она его не слушала, — не значит ли вызвать очередное недовольство?

Проведя ладонью по лбу, она покачнулась в седле.

— Тут… так жарко, — пробормотала она. — Кажется, я сейчас упаду в обморок.

Король был уже рядом и поддержал ее, не дав упасть с коня. Вся кавалькада подтянулась и застыла в молчании. Было слышно, как жужжат мухи и слепни, облепившие крупы лошадей и мулов. Король оказался вынужден признать, что день и вправду невыносимо жаркий. Наверное, стоило бы поберечь и людей, и животных и дождаться раннего утра — или хотя бы позднего вечера. Но он слишком торопится домой, чтобы поскорее отделаться ото всех торжеств. Неужели из-за его молодой жены придется задержаться и даже остановиться на постой? Она светлокожая и, видимо, плохо переносит солнце. Но говорил же он — пусть едет в карете!

— Королеве нездоровится, — объяснил он своему стремянному, — придется остановиться на ближайшем постоялом дворе.

Эмма, перепугавшись последствий своего вынужденного обмана, принялась поспешно уверять короля, что все в порядке и она готова продолжить путешествие. Но король настаивал: как сказано, так и будет. Едва кавалькада снова двинулась вперед, как с нею поравнялось стадо свиней. Стадо не подчинилось ни бичу, ни окрику свинопаса. Теперь уже от свиней, сновавших между ногами лошадей и колесами карет, отбивалась королевская свита. Эмме происшествие показалось забавным, и она поспешила продемонстрировать, что и вправду вполне оправилась. И заставила хмурого короля снова расхохотаться, обратясь к нему с очаровательной улыбкой:

— Как прекрасно уехать от лондонского зловония — до чего тут свежий воздух!

Наконец свиньи, топоча и пронзительно визжа, миновали королевский свадебный поезд, и путешествие могло продолжаться. Эмма оглядела окрестности — о, проехать бы тут, когда спадет жара и когда все ее чувства не будут так притуплены усталостью: воистину это чудесные края…

В течение всей поездки король был с нею нежен и заботлив, что отчасти было вызвано беспокойством, не окажется ли езда слишком утомительной для Эммы. Когда они достигли Винчестера, ей уже стало казаться, что мужчина этот может стать в высшей степени достойным любви, — стоит ему захотеть.

Винчестер возник перед ее взором словно бы из ничего. Волнистым склонам, казалось, не будет конца, хоть ее и уверяли, что вот-вот они приедут. И вдруг долина распахнулась, и между двух округлых холмов, словно драгоценное украшение на груди красавицы, возник город.

* * *

Король Этельред повелел всем своим одиннадцати детям явиться в дворцовый зал: им предстояла встреча с новой королевой — со своей мачехой.

Эльфриде, которой едва исполнился годик, да еще трехлетней Этель он приказать не мог, но кормилицам было велено привести их.

Этельред подал Эмме правую руку, ввел ее в зал, сообщил детям то, что они знали и сами, и призвал их одного за другим по старшинству делать шаг вперед, чтобы поцеловать руку королеве и приветствовать ее поклоном.

— Ательстан, — представил король старшего, — пятнадцати лет.

Угрюмый парень едва приложился к руке и чуть заметно поклонился. Король приказал ему поклониться как полагается, что и было исполнено в неопределенном направлении, так как сын успел уже отвернуться.

— Эгберт, — провозгласил отец, — тринадцати лет.

— Еще нет, — поправил сын, оскалив стиснутые зубы, что, вероятно, означало улыбку, впрочем, поспешно погашенную.

— Ах, да, — пробормотал король. Вечная история с этими днями рождения! — А это наш Эдмунд, двенадцати лет. Полных лет!

Эдмунд оказался крепкого сложения, обещавший стать широким в плечах и, возможно, в прочих частях тела тоже. Он смотрел Эмме прямо в глаза, очень серьезно и несколько дольше, чем требовал этикет, прежде чем отдать глубокий поклон. Пряди длинных волос упали ему на лоб, он отбросил их жестом, как-то не вписывающимся в навязанную ему роль, и этим несказанно обрадовал Эмму. Да, надо привыкать, что англичане не стригутся коротко, не в пример нормандцам и французам.

Следующий мальчишка — помилуйте, будет ли этому конец? Нет, остается еще один, сообразила Эмма.

— Эдред, десяти лет.

— Скоро уже одиннадцать, — засмеялся Эдред. Как он похож своей улыбкой на детей сестры! Он улыбнулся словно всем телом и поспешно припал к ее руке, хоть и забыл поклониться.

— А это ты зря, — заметил отец, сверясь по шпаргалке. — Когда тебе исполнилось десять, Эдред?

— В январе, Ваше Величество.

— Ага. А сейчас у нас, кажется, еще май.

— Все равно мне уже скоро будет одиннадцать — всего почти через полгода, если буду жив и здоров.

Этельред отделался легким смешком, а все дети расхохотались. Отец отпихнул сына, освобождая место для следующего — Эдви, девяти лет, не предпринявшего никаких попыток пересчета этой цифры. Эдви смотрел Эмме под ноги, его лицо не выражало никаких чувств, и он не поклонился, а отец на сей раз не сделал ему замечания, поскольку пытался найти в толпе детей свою старшую дочь. Шесть сыновей — шесть пасынков продефилировали перед Эммой. Был год 1002 от Рождества Христова, и самой ей в нынешнем году исполнялось семнадцать. На два года больше, чем старшему пасынку…

Король быстро представил дочерей: Вульфхильд, восьми лет, Эдгит, семи, Альгива, шести, и они так же проворно подбегали и делали Эмме книксен. Заминка вышла, когда пришел черед Альгивы. Она повернулась к отцу и пронзительно закричала:

— Ты все неправильно говоришь про всех нас, девочек: мне осенью только будет пять, Вульфхильд и Эдгит — семь и шесть, а ты всем прибавляешь лишний годик!

Король нахмурился: он не терпел, чтобы его авторитет ставился под сомнение, а тут еще того хуже — осрамиться перед Эммой! И решил не уступать, настаивать, что с самого начала прав был он. Но это не больно-то выходило, поскольку все дети старше трех лет приняли сторону Альгивы.

Где-то он сбился со счета, но где? Король почесал в затылке и еще раз справился по своей восковой дощечке: нет, там все записано правильно и точно. Тем временем Эмма, посчитав, обнаружила, что сыновей, почему-то не шесть, как ей было известно. Но не успела она и рта раскрыть, как дверь с грохотом распахнулась и в нее ввалился недостающий сын.

— Эдгар! — крикнул король. — Вон ты где… А почему опаздываешь? Ты испортил мне все…

— Сожалею, мой король, но пришлось сидеть у мастера Альфреда, — выдохнул Эдгар. — Он говорит, я невоздержан на язык!

— Та-ак! А я разве не приказал тебе явиться сюда четверть часа тому назад?

— Да-а, но ты же сам приказал мне во всем повиноваться мастеру Альфреду, ради яиц святого Кутберта, так кого прикажешь слушаться?

— Шш, не ругайся при королеве, — всполошился король. Так Эмма, наконец, услышала полностью изречение, которое Этельред неоднократно обрывал на полуслове в течение всего их пути. Тем временем Эдгар шагнул прямиком к Эмме, чмокнул ее руку с полдюжины раз и произнес:

— Эдгар, наихудший — ух ты черт, ну и красоточка же ты!

Король кашлянул и добавил:

— Это Эдгару восемь лет, а не… — он справился по записи: —… не Вульфхильд… Ну, вот…

Он сызнова окинул взглядом всю ватагу и вспомнил, наконец, что у него еще двое дочерей, самых младших. Трехлетняя не поздоровалась вовсе, а годовалая сразу отпустила шею кормилицы и в объятиях Эммы тут же стала мокрой. Та едва не уронила Эльфриду, не ожидая столь высокого доверия.

— Так, — подытожил король. — Теперь вы более-менее знакомы, а у меня больше нет времени.

И вышел, громыхнув дверью так же, как и его восьмилетний сын.

— Больше нет времени, — передразнил Эдред. — Он так всегда говорит, сколько я себя помню.

Эмма уселась на пол, держа на руках малышку Эльфриду, а остальные дети сели вокруг. Все сидели тихо, глядя на нее. Все, кроме Эльфриды, которая лопотала, не умолкая, и теперь, как и всегда, ничуть не смущалась, что на нее не обращают внимания. Что им всем сказать? Эмма вновь мысленно повторила по-английски специально заученную фразу и затем произнесла:

— Вам, я вижу, так весело всем вместе, ведь вас так много, а разница в возрасте такая маленькая. А у меня тоже есть братья, только они меня старше на пятнадцать лет и даже больше и…

На этом ее красноречие истощилось. Эмма умолкла, ожидая, вдруг кто-нибудь все-таки ответит, но дети только переглядывались и опять смотрели на Эмму. Потом Этель повернулась к Вульфхильд:

— Она все не так выговаривает.

И на всякий случай показала на Эмму пальцем, после чего снова принялась ковырять им в носу, несмотря на все просьбы кормилицы перестать.

Наконец заговорил Эдгар:

— До сих пор нас не собирали у короля, Мы-то, мальчишки, жили больше у бабушки…

— Надо говорить «присноблаженной бабушки», — напомнил Эдмунд.

— Ага, мало ли что она умерла — так и мама тоже умерла, а ты говоришь «присноблаженная», и не поймешь, о ком. Запутаться можно, если так говорить.

Снова наступило молчание. Эмма, почувствовав, что надо как-то ответить на критику Этель, уселась поудобнее и произнесла:

— Этель считает, что я говорю «не так». Она права: год назад я вообще не знала английского языка, но теперь я стану учиться. Так что, я вам буду только благодарна, если вы поправите меня, когда я ошибусь.

И улыбнулась, властно и вместе с тем ободряюще. В ответ не улыбнулся никто. Кроме Эдреда, который, наоборот, улыбался все время, влюбленно глядя на нее. Но и он молчал. Ухватившись за его улыбку, словно за соломинку, она повернулась к нему и спросила:

— А ты чем любишь заниматься?

Эдред по-прежнему радостно улыбался, но не отвечал.

— Кого из нас ты спрашиваешь? — поинтересовался кто-то из принцев, кто именно, Эмма сразу не вспомнила.

Все, конец, подумала королева. Сколько раз она перечитывала их чудные имена и была уверена, что выучила их. Но соединить имена с лицами — задача не из легких, особенно теперь, когда дети сидят как попало, без ранжира. Если сейчас ошибиться, если это окажется не Эдред, тогда — позор на вечные времена… Нет, точно он, это он спорил насчет возраста.

— Вообще-то, я обращалась к Эдреду, — спокойно ответила она, и застыла, ожидая взрыва хохота.

Но Эдред вздрогнул, и захохотали уже над ним.

— О чем ты меня спросила? — недоумевал принц.

Хохот усилился, и ответа Эмма дожидаться не стала. Она уже повернулась было к старшей из девочек, когда Эдгар, восьми лет, отверз уста:

— А папа тебя уже потоптал?

Краска залила лицо Эммы. О, если бы она могла хотя бы дерзко бросить Эдгару: «Да, представь себе!»

— Ай, — вскрикнул Эдгар. Это Эдмунд поднялся и отвесил ему оплеуху. — За что ты меня бьешь? Если он ее не топчет, зачем она ему тогда вообще?

Воцарилась мертвая тишина, только Эльфрида, которой уже надоело сидеть на коленях у Эммы, устремилась к пострадавшей стороне. Эмма, решив, что достаточно посидела в веселой компании, уже было поднялась, как Эгберт произнес:

— Мы все хотели бы знать, зачем ты нужна отцу.

Эмма обернулась и уставилась на него, Пленительная улыбка не сходила с его лица с самого начала знакомства. Должно быть, так улыбаются волки. Это ей-то, прославившейся остротой своего языка, не удается ответить на один единственный вопрос. Она молча повернулась к дверям и пошла прочь. И слышала за спиной голос Эдреда:

— Эмма. Ну и имечко! Получше, что ли, не нашли?

И — брань в ее адрес. Она обернулась и крикнула:

— Уж кто бы говорил! Эдред, Эдмед, Эдпед — не имена, а какая-то дурацкая скороговорка!

Ужасные слова сказала она детям, ужасные. Эмма разрыдалась. Она уже сожалела о сказанном, но ведь всему есть предел!

Не успела она вылететь из зала, как пятилетняя Альгива, забежав вперед, обхватила ее колени.

— Не обращай на них внимания. Они всегда такие дураки.

Эмма, наклонившись, обняла маленькую миротворицу. И, оглядывая сквозь слезы глазеющую на нее ораву, вздохнула:

— Простите меня. Никто не выбирает себе имени. И я тоже. Ну так дайте мне другое имя, какое вам нравится. Но только чтобы не слишком отличалось от нынешнего, а то будете звать, а я не откликнусь.

Но никто ничего не предлагал. Все, видно, надеялись друг на дружку. Одна только Альгива, сидя у Эмминых ног, шепотом проверяла ее имя на вкус, снова и снова. Эмма устала уже стоять наклонившись, но не решалась пошевельнуться, боясь разрушить сложившееся между нею и малышкой хрупкое доверие.

— А что тут плохого — Эмма, — произнесла наконец Альгива. — Как «мама».

— Точно, — пробормотал кто-то из мальчиков, и Эмма лишь теперь начала понимать, что ей следовало иметь в виду с самого начала.

— Но, — продолжала Альгива, — по-моему, лучше будет «Имме».

— Ну, «Имме» еще туда-сюда, — согласился Эдгар.

Так и стала Эмма «Имме» для детей Этельреда; а вскоре и для всех остальных, кому случалось называть ее по имени.

* * *

Из детской Эмма ринулась прямиком на женскую половину и бросилась в объятья Гуннхильд, жалуясь:

— Мне никогда не справиться с этими окаянными детьми. Ну, поодиночке еще можно, но больше я не желаю иметь дело со всей оравой!

И Гуннхильд узнала все подробности церемонии «представления», Что король ретировался так поспешно, Гуннхильд совсем не удивило: наверняка, он ожидал чего-нибудь подобного и знал, что его не послушают, даже если он и заступится за Эмму.

— Бедняжки как стадо без пастуха, — вздохнула Гуннхильд. — При бабушке они жили как хотели. Единственное, чему она их научила, — это презирать свою родную мать. И теперь, когда мать умерла, их, по-моему, мучает совесть. Так что нечего удивляться, что все это выплеснулось на тебя.

Эмма задумалась. Как бы реагировала она сама, если бы вдруг ни с того ни с сего заполучила мачеху немногим старше себя?

— Самое ужасное, — произнесла она, — что я, кажется, перестала любить детей. Раньше я вроде бы любила их. Хотя — с пятнадцатилетним, может быть, удастся подружиться?

Гуннхильд немного подумала, прежде чем ответить.

— Матери ты им никогда заменить не сможешь. И, прежде всего, потому, что у них не осталось никаких теплых воспоминаний о том, что такое, в сущности, мать. Подружиться — да, а на большее и не рассчитывай. Или стань им старшей сестрой.

Всего Гуннхильд не сказала. Старшая сестра — этого достаточно, пока Эмма сама не станет матерью. Вопрос лишь, удастся ли ей это успеть, прежде чем ее настигнет судьба.

Когда Эмма вбежала к ней, Гуннхильд стояла за кроснами. Теперь она вновь повернулась к ним, забегал челнок, застучало бердо[11].

Эмма до сих пор не рассказала про вопрос, заданный Эдгаром. Может, по отдельным ее намекам Гуннхильд сама догадается? Но сейчас Эмма решилась поведать о своем позоре без околичностей:

— Эдгар спросил меня, «а папа тебя потоптал?». Было бы легче, если бы я могла ответить утвердительно.

Гуннхильд в изумлении оставила работу и села рядом с Эммой.

— Как… Ты хочешь сказать, король еще не осуществил ваш брак?

Эмма покачала головой, закрыв глаза:

— Почему он не захотел?.. Разве я ему противна?..

Услышанное просто ошеломило Гуннхильд. Ведь король Этельред успел снискать сомнительную славу благодаря тому проворству, с которым брал женщин. «Взяться смело — уже полдела» — по свидетельству Паллига, это была любимая поговорка короля на сей счет. Он и к Гуннхильд подкатывался, но с ней у него не вышло ни дела, ни полдела. Гуннхильд знала, что жена одного бейлифа[12] долгое время была фавориткой короля, и что тот придумывал предлоги один другого нелепее, чтобы удерживать ее во дворце в ночное время. Гуннхильд видела эту женщину и после их возвращения из Лондона, — но может ли быть, чтобы король наведывался к ней по-прежнему теперь, когда у него такая прелестная юная королева? К тому же — только что с ним повенчанная?

Да простят Гуннхильд, что она сплетничает — Эмма и сама все скоро узнает: король Этельред едва ли не каждый вечер мертвецки пьян. Хотелось бы знать, как ему удавалось сдерживать себя в те дни и ночи в Кентербери и Лондоне? По крайней мере он не допивался до такой степени, чтобы вызвать подозрения у епископов и ольдерменов. Но уже вчера он сызнова принялся наверстывать упущенное. Может, этим-то все и объясняется — он все еще боится ударить в грязь лицом перед Эммой и не смеет пьяный войти в ее покои. А может, еще и опасается, что его инструмент малость подзатупился и не совладает с ее девством?

— Попробуй днем отвести короля в сторонку, если тебя так задевает, что он все никак не решится на первый выстрел.

— Но как же можно? — воскликнула Эмма. — Тут, в этой тесноте, когда король никогда не бывает один.

— Ну, — заметила Гуннхильд, — когда очень хочется, случай всегда подвернется, даже если дом кишмя кишит народом.

— Вот уж нет, не настолько я его хочу, чтобы самой навязываться, — оскорбилась Эмма. — Тем хуже, сказала бы я.

— Нет, что ты, извини, пожалуйста, — поспешила объяснить Гуннхильд.

— Я не о тебе. Но будь я им, я бы уж нашла удобный случай — хоть за обедней!

В ответ Эмма смогла только рассмеяться. С одной стороны, она была благодарна за каждую ночь, прошедшую без королевского посещения. С другой, это уязвляло ее самолюбие. Ею, с ее-то красотой, вожделенной для всякого мужчины, пренебрег потасканный старик в два раза старше ее. Права Гуннхильд: надо действовать самой. По крайней мере, ради любопытства. Ведь во имя женской благосклонности мужчины убивают друг друга и затевают войны. Значит, что-нибудь да получится…

«Настало время окончиться миру сему».

Так писал ученейший и благочестивейший Аэльфрик Грамматик накануне смены тысячелетия. Король Этельред и его народ замерли в ужасе перед тем, что вот-вот произойдет с миром. Епископы понуждали короля призвать подданных к покаянию и исправлению: за грехи людские беды поразили Англию. Быть может, только и осталось, что в последний раз причаститься святых даров и уповать, что успеешь еще сподобиться последнего помазания, прежде чем дрогнут горы и море поглотит все живущее.

Но тысячелетие исполнилось, и ничего не произошло. Народ вздохнул с облегчением. Но государство ничто не спасало от бед: ни посты, ни милостыня, ни молитвы. Как раз в тысячном году осень рано сменилась трескучими морозами, реки сковало льдом, урожай погиб, и датчане вновь напали на Англию.

Король Этельред вздохнул и поднялся со своего табурета. Со своего престола. Ужин закончился. Король рыгнул. Переел, надо думать, маринованного угря. Но как хорош он был, угорь, политый метеглином — медом с пряностями! Слишком мало в жизни радостей, чтобы еще отказываться от застольных удовольствий.

Он милостиво кивнул, когда старший сын попросил разрешения покинуть пиршественную залу. Королеву и придворных дам он тоже более не удерживал: на этот вечер они ему ни к чему. Никого не видно из знати, из тех, что почтительно толпились на его свадьбе, да оно и к лучшему. И без них хватает народу: дворецкий, что с важной миной вопрошает, где Его Величество желал бы сидеть, кравчий, поторапливающий рабынь с уборкой стола, нормандец-придворный, который прибыл вместе с Эммой и отрекомендовался знатоком фортификации. Этельред толком и не знал, для чего ему нормандец; может, поставить его управлять Эксетером, королевским свадебным подарком Эмме?

Надо, чтобы к вечеру не оставалось никого, кто причиняет беспокойство, кроме тех, кто сам может развлечь короля. Ага, вон он сидит, скальд-исландец, правда, радости от него Этельреду немного. Вечно тут сидят какие-нибудь скальды из северных стран, едят его хлеб, пьют его вино — по несколько месяцев кряду. Изредка разражаются драпой — хвалебной песнью, так и сочащейся лестью. И ждут за нее награды: золота, кубка, обручья. И этот не исключение. К тому же, он почему-то считает, что при дворе все понимают по-исландски… Король предоставил ему и далее пребывать в этом заблуждении. Ведь если скальда разозлить, он уедет к другому двору и там тебя же и оговорит.

— Я сяду у окна, — решил, наконец, король. Вечер стоял чудесный, теплый; из окна открывался широкий обзор — видны были болотистые луга по берегам Итчена, а дальше — высокий холм Кадер-Рин. В глазах что-то темновато, а природа — лучший лекарь. Ну, положим, не самый лучший… Он допил мед и повелел принести пива.

Датчане, да…

Они приплыли под самые стены Винчестера. Их проворные, но устойчивые корабли вошли в Итчен с приливом. Они мчатся быстрее, чем кони. Ни один гонец не смог опередить их на пути в Саутгемптон: внезапно встали они у острова Вульфсей на якорь, обложили крепостные стены, пожгли все, что могло гореть, и отплыли прочь, чтобы продать в рабство женщин и детей, не успевших надежно спрятаться.

Но что-то удержало датчан от попытки штурма Винчестера. Неужели эти старинные стены кажутся им слишком прочными? Или тут замешан Паллиг? Ведь Паллигова жена пока что тут, в Винчестере… Король так никогда и не узнает, почему датские корабли вдруг все как один снялись с якоря и ушли в море вместе с отливом.

Он им с лихвой заплатил за мир. Но они не сняли осаду с Саутгемптона, не ушли с острова Уайт, где стояли лагерем. Первой его мыслью было отправить Эмму морем сразу же в Винчестер и справить свадьбу тут. На это он уже успел потратить немало фунтов звонкой монеты. Но коль скоро воды к югу от Уэссекса сделались такими неспокойными, ни король, ни господа из Руана не пожелали рисковать. Вот была бы потеха всем королям в Европе: свадебный кортеж английского короля захвачен норманнами! А может, датчане остерегаются приближаться к Эмме, опасаясь недовольства Руана? Но никогда не знаешь, что у этих разбойников на уме — с них станется простоять тут до полного унижения английского короля.

И пришлось кораблям с Эммой и ее свитой, крадучись, пробираться в виду побережья Фландрии, чтобы потом, резко свернув, пересечь Канал в самом узком его месте, правда, таким образом он сразу же предъявил невесту в Кентербери и Лондоне, и больше на сей счет не надо было беспокоиться. Впрочем, невелико утешение!

Достойное сожаления послание герцога Ричарда относительно заложника также давало мало оснований для успокоения. Сперва король гневался на собственное невезенье: он же не виноват! Позднее пришлось признать: нет, все-таки виноват. Вместо явной демонстрации дружественной, даже родственной связи Англии и Нормандии получилось прямо противоположное. Из расплывчатых намеков собственных приближенных, скорбно качающих головами, он понял: вот еще один гвоздь в его гроб! Да еще столько ошибок и неудач, сыплющихся на него в последнее время…

Король Этельред допил кубок и потребовал новый. Виночерпий привычным жестом подал другой, полный до краев. Жажда рождает жажду — король опорожнил и эту чару.

Когда епископ Эльфеа в свое время завел речь об Эмме, Этельред отвечал, что не любит датчан. Тогда он сказал это к слову, так просто, зная, что, хотя нормандские правители и в самом деле датского происхождения, с тех пор уже успели стать большими французами, нежели сами французы. Лишь спустя много времени он в полной мере понял, что Эмма куда больше датчанка, чем он мог вообразить. Ее мать родилась в Дании, сама она предпочитает говорить по-датски, а не по-французски — о ее английском говорить пока не приходится; хорошо хоть, она пытается его учить и явно старается. Только ничего хорошего, что она так привязалась к этой Гуннхильд, по недомыслию взятой им ей в помощь. Он слышит, как они лопочут между собой по-датски, и не знает, о чем. Хоть и догадывается. Гуннхильд пересказывает Эмме все, чего та сама бы никогда не узнала. Они теперь там вместе на женской половине, но куда прикажете девать сестру датского короля? Отпустить он ее не отпустит ни за что на свете и доверить никому другому тоже не может.

Он уже стал сожалеть о своем браке: она, конечно, хороша, ничего не скажешь, он с удовольствием ловил завистливые взгляды в Кентербери и в Лондоне. И в то же время злился на себя, что принял неукоснительное требование герцога, что его сыновья от Эммы будут иметь преимущественное право на английский престол. Впрочем, эта клятва ничего не меняет. Выполнять ее он не собирается. По очень простой причине — он дал ее без согласия Витана, и посему силы она не имеет. Это у них там в Руане считают: как герцог скажет, так и будет. И не могут себе даже представить, что слово короля Англии имеет меньший вес. Но в один прекрасный день эти господа из Руана догадаются, что он нарушил свое слово, и поступят соответственно…

Наиболее простой способ не стать клятвопреступником — это никогда не иметь детей от Эммы.

С другой стороны, нелегко отказаться от такого лакомого кусочка. А веди он себя подобно Онану[13], изливавшему свое семя на землю, это быстро сделалось бы известно в Руане. И означало бы, что герцог вправе, буде захочет, объявить супружество Этельреда и Эммы недействительным по причине его неполного осуществления. Герцог будет волен найти Эмме другого мужа. А Этельред приобретет в лице Ричарда нового врага, а в мире — еще большее презрение.

Поди знай, что тут делать.

Что бы он ни делал, все оказывалось неправильно. Так пошло с самого его вступления на престол. Во всяком случае, такая картина рисовалась тем, кто был крепок, в особенности, задним умом. Дескать, жила себе Англия в мире с датчанами целых тридцать лет, но едва только королем стал Этельред, как снова начались набеги…

Из задумчивости его вывел взрыв хохота. Нахмурившись, он взглянул на другой конец стола, где сидели за пивом его придворные. Один из них произнес с характерной интонацией и так громко, что король расслышал и со своего подоконника:

— Я не готов!

Словом, произнесенным одним из танов и вызвавшим всеобщее веселье, было «unready» — «неготовый».

Разумеется, король Этельред не был в неведении относительно шуточек вокруг его имени. Казалось, он различает сладковатый трупный запах за этим вкрадчивым глумлением: «Этель — ред», «благородный разумом», Этельред — «The Unready» или «The Unred» — «неготовый» или «неразумный». И дальше — Этельред Неурядица, Ваше Замешательство.

Какая откровенная злоба! Но, как и все оскорбления, повторяемые без конца, оно, возможно, недалеко от истины — или, может быть, принято за истину. Самоосуществление пророчества… Нынче уже не стесняются и в его палатах…

Он попытался вычислить, кто из танов засмеется тише или позже других: так обычно удается обнаружить автора остроты. Но на сей раз король сидел слишком далеко, чтобы определить наверняка. Подняться теперь же и покарать оскорбителя значит навредить еще больше самому себе: новый сюжет мигом обойдет всю Англию.

Во всяком случае, он постарался запомнить всех, кто сидел за пивом в этот вечер. И нельзя слишком тянуть с их удалением от двора, а то позабудут его причину. Впрочем, появится новая, Остряки уедут, а острота останется.

Верно, злоба несправедлива. Но всего не свалишь на мать и ее прихвостней. Дело не только в убийстве Эдварда. Все то, что он сам сделал, чтобы загладить недобрую память о содеянном не им, истолковывалось превратно. Как, скажем, последний его дар женскому монастырю, основанному его матерью. Он внес пожертвование в знак благодарности Господу за избавление от ужасного сна, оставившего его после той ночи в Корф-Касл. А преподносилось это так, что король-де боится духа убитого брата и пытается его задобрить…

Может, спросить исландца, кто там из них первый сказал? Нет, глупо. Тогда придется сперва растолковывать «игру слов» — и будет тогда у скальда что рассказать при других дворах! К тому же вряд ли исландец понял их разговор. Желая угодить королю, скальд, разумеется, кого-нибудь укажет, хоть вполне возможно — и не того.

Но — ведь все смеялись…

От окна потянуло холодом. Просить танов задернуть занавеси из шкур — нет, не стоит: он лишит себя обзора, а зал — света. Еще слишком тепло, чтобы развести огонь в столь ранний час. Он опрокинул в рот пустую чашу и решил немедля уйти к себе, пока не захотелось выпить еще. Но едва он поднялся, а следом за ним и шутники-придворные, как дверь раскрылась. Вошел Педро, окольный слуга, которого король до сих пор еще не продал, несмотря на свою угрозу. С глубоким поклоном Педро устремился к королю. Наклонившись к самому его уху, чтобы другие не слышали, тихонько произнес:

— Леди Эмма просит короля прийти в ее покои.

— Прямо теперь?

Король в нерешительности перевел взгляд с Педро на своих приближенных, которых как раз собирался спросить, который час. И внезапно увидел себя их глазами и подумал «unready». Черт возьми, неужели он не пойдет, если она просит! Или — сказать «нет», резко, окончательно? Раздумывая, как правильнее поступить, он уже шел следом за Педро. Он велел слуге проводить его, в чем не было необходимости, но что давало отсрочку для принятия решения: он тянул время и шел так медленно, что Педро пришлось остановиться и ждать его. Неужели король опять успел нагрузиться?

Не успел король Этельред додумать свою мысль до конца, как Педро распахнул дверь в покои королевы. Никуда не денешься — надо войти и спросить, что ей угодно.

Эмма поднялась.

Мужчина, стоявший перед ней, был одет в плотно облегающие штаны и короткую куртку. Он теребил кружевные манжеты и переминался с ноги на ногу, так что поскрипывали опойковые сапоги.

Женщина, стоявшая перед ним, распустила свои пышные волосы. После ужина она сняла парадные одежды и теперь была лишь в исподнем платье, достигавшем ей до щиколоток. От обычных ее платьев оно отличалось своей тонкой, почти прозрачной, тканью и тем, что, очевидно, распахивалось спереди, стоило развязать розовые банты.

Королева присела в книксене, обнажив то, о чем он лишь догадывался. В ответ он сдержанно поклонился и спросил, что все это значит. Она плавным жестом указала на табурет. На низком столике рядом стоял алебастровый кувшин и серебряный кубок. Король уселся, искоса глянув на кубок, одновременно пытаясь разглядеть сквозь дразнящую ткань очертания тела, рискуя остаться косоглазым.

— Я приветствую моего господина, — произнесла Эмма ласково, подняв кувшин и наполнив кубок. — Я приглашаю моего господина отведать вина из тутовых ягод, приготовленного у меня на родине и прибывшего сюда вместе со мной.

— А ты, — неуверенно пробормотал король, — ты, что, сама-то не отведаешь?

Внезапно, как по волшебству, из волнующихся складок ее одеяния появился кубок поменьше, она плеснула в него вина и села на пол напротив короля. И — не то она слабовато завязала нижний бант, не то он сам собой развязался, но когда она уселась в позе портного, король получил полный обзор всех ее тайн. Сама она, казалось, ничего не замечала, но, радостно подняв свой кубок, сказала так:

— Эту чашу я выпью вместе с моим королем в благодарность за все возданные мне почести, с тех пор как я ступила на английскую землю. Благодарю за Винчестер — благодарю за Эксетер — равно как и за многое другое. Эту благодарность я надеялась высказать моему королю наедине с ним много раньше, но, к сожалению, прошло какое-то время, прежде чем появилась такая возможность…

С улыбкой глядела она из-за края кубка. Он улыбнулся в ответ, и оба выпили друг за друга — или как там она сказала? Тутовое вино. Да, он и прежде пробовал его. Морат — так оно зовется в Англии. Но это, похоже, крепче, чем ему случалось пробовать?

Понятно, что придется подхватить ее полусложенную песню признать, что «какое-то время» прошло по его, короля, вине, хоть она и пытается взять вину на себя с такой прелестной грацией.

— Епископ напомнил мне о предостережении святому Товии, намекая на твою молодость, — ответил он и пригубил вино.

— Товии? — переспросила она. — Увы, моей учености не хватает…

— О нем говорится в книге Товита в Ветхом завете, — ответил он с улыбкой и выпил еще морату. — А этот напиток лучше того, что я пробовал прежде. Напиши домой — пусть пришлют еще!

Ясно, что по существу он отвечать не желает — надо и дальше действовать самой. По ее предположению, приблизительно такую цель имело предостережение епископа — если, и правда, с Эльфеа в этом деле советовались. А вслух сказала:

— Кубок, из которого ты пьешь, — это мой дар тебе, я знаю, у тебя никогда не было ничего подобного!

Он внимательно осмотрел подарок. Славная работа. С позолотой и вставками черни.

— Благодарю и тебя, — отвечал он, — благодарю от всего сердца. Знаешь ли, — он ткнул пальцем, — вот это называется чернью? А, ты знаешь, разумеется, но понимаешь ли, что это за штука? Думаю, вряд ли. Это такое иссиня-черное соединение серы, которым выжигаются углубления узора. Вот взгляни…

Она поднялась, чтобы лучше видеть — в покоях было темновато — вновь похвалила его ученость — вдруг ее грудь тоже оказалась на виду. Король впился в нее взглядом — иначе не скажешь. Так впору бы смотреть на полуобнаженную женщину его сыновьям. Эмма поймала его взгляд и улыбнулась.

— Наверное, вам это кажется чудным. Но если покупаешь лошадь — осмотри ее зубы и ощупай мышцы. Берешь корову — прежде разузнай, хорошо ли ее молоко. Не станем говорить, как покупают рабыню, даже если… Но твою новую королеву ты даже ни разу не видел нагой, а стоило бы проверить, вдруг она плохо сложена или даже увечна?

Он осознавал, что попался на женскую хитрость. Но так как хитрость эта победила его мужской разум, Этельред не больно-то о ней раздумывал. К тому же — было уже поздно.

Глава 4

«Всей Англии первостолица» — так величают Винчестер. Пришельцы-белги основали город еще до Рождества Христова и назвали его на своем кельтском наречии Каэр Гвент, Белый Город. Потом пришли римляне, укрепили крепостной вал и переделали его в стену. Сеть улиц внутри крепостных стен стала по-римски регулярной и четкой, кварталы своей формой вполне оправдывали название, а самые большие улицы, соединявшие крепостные ворота, были вымощены поверх мела кремнистым щебнем. Город звался теперь Вента Белгарум, славился мозаичными тротуарами и тканями, лучшими во всей тогдашней Римской Британии.

Кельтское «каэр» означало собственно «укрепленная крепость». Но для римлян эти укрепления быстро сделались излишними. Их гарнизоны стояли гораздо севернее. Вента смогла теперь разрастаться в торговый центр благодаря ткачеству, которое в свой черед жило за счет огромных овечьих стад, пасшихся на просторах местности, именуемой Хэмпшир, или Хэнтс. Удобно расположенная, Вента лежала посреди густонаселенной Южной Англии, имела водный путь к Каналу по Итчену, но была все же достаточно далеко от побережья, чтобы опасаться угрозы с моря. За побережьем следили гарнизоны береговой охраны. Климат также был благоприятен. За изрезанной бухтами линией побережья простиралась холмистая местность, пригодная для возделывания ячменя и пшеницы, разведения фруктовых садов и хмеля и даже кое-где — для виноградников.

От Венты расходилось пять римских дорог, делавших сообщение в стране удобным и скорым. Но строителям Стены[14] предстояло построить еще немало миль, пока Римская империя не рухнула и саксы не устремились вглубь страны.

Правда, теми же путями вторгались и англы, и юты, но в году 367 от Рождества Христова произошло великое саксонское вторжение в Англию. Перепрыгнем теперь через столетия битв между кельтами и саксами. Смешения рас «бриттов» с пришельцами, британских королей Уэссекса и короля Артура с его Круглым столом о двенадцати ножках; в 635 году король Кюнегильс принял христианство. Вента превратилась в Винтанкэстер. Но еще предстояло пройти немалому сроку, пока Винчестер не стал «всей Англии первостолицей». Эгберт первым сумел захватить власть надо всей Южной Англией после победы над королями Мерсии и Нортумбрии. На Уэссекский престол он воссел в 802 году и, после решения Витана, в том же Винчестере в 827 году провозгласил себя королем объединенного королевства, названного им же Англеланд.

Король Этельред Второй был потомком Эгберта в шестом поколении.

Мир при Эгберте оказался недолог. Уже с конца восьмого века норманны принялись вгрызаться в южное побережье Англии. В 860 году сгорел Саутгемптон, и норманны — или, как их чаще называли, датчане — поднялись вверх по Итчену и разграбили сам Винчестер. Череда следовавших друг за другом слабых королей — потомков Эгберта — не могла помешать датчанам наводнить большую часть Уэссекса и чувствовать там себя полными хозяевами.

Перемены произошли в правление короля Альфреда, названного за это Великим. Когда он пришел к власти в 871 году, положение казалось почти безнадежным. Но через семь лет датчане были разбиты, а мир восстановлен. Разумеется, Альфреду не удалось опрокинуть их в море со всех английских побережий, но он сумел-таки отодвинуть их на север, за дорогу Уотлинг, и удерживать там. Своим королем они, конечно, его и не думали считать, но все же признавали в его лице верховную власть.

В значительной мере успехи Альфреда объяснялись тем, что при нем было выстроено большое количество укреплений, прежде всего вдоль линии побережья, но также и внутри страны. Крепостные стены Винчестера стали при нем и выше, и крепче. А как только мир был завоеван, Альфред обратился к изящной архитектуре.

На острове посреди Итчена, к югу от крепости, он повелел построить дворец Вульфсей, ставший знаменитым по всей Европе благодаря процветавшим там различным искусствам. Палаты короля Эгберта тоже стояли на Вульфсей, но были сожжены датчанами. Вскоре рукав реки, разделявший город и остров, оказался перекрыт, и городской стеной стала западная стена дворца. С трех оставшихся сторон городские стены омывались водами реки. Похоже, именно эти стены удержали датчан от нападения в год приезда Эммы в Винчестер.

Все это познавала Эмма, прилежно, неделя за неделей. И узнавала также многое другое. Частые посещения кафедрального собора и трех монастырей по другую сторону западной стены дали ей немало, но еще больше — беседы с епископом Эльфеа, чья резиденция была при соборе. Любознательность королевы заставила епископа в конце концов поднять руки вверх, как воина, сдающегося на милость победителя:

— Я не имею об этом точных сведений, и к тому же на мне большая епархия. Хотя беседы наши приятны для меня, я все же смею просить тебя, королева, обратиться к кому-нибудь другому.

Но к кому? К монаху Йенсу? Епископ почесал бритый затылок и смиренно сложил холеные ладони. Или, может быть, он умывал руки? Настоятелю Йенса в Нью-Минстере было не по душе постоянное отсутствие брата, да и особая милость королевы к простому монаху рождала зависть у братии. И к тому же пошли слухи, будто Йенс не только учит королеву английскому языку…

Епископ поспешил снова изобразить смирение: сам он, конечно, не видел никого, кто бы верил в подобные слухи. Лучший способ положить им конец, по мнению Эльфеа, это позволить Йенсу продолжать обучать королеву. Но отношение епископа и аббата — дело тонкое: нехорошо, если он, Эльфеа, будет диктовать, что тому следует делать или думать. У епископа и так более чем достаточно власти.

Эмма поразилась и опечалилась. Кто мог поведать епископу о таких дурацких домыслах? Оскорбительных не только для Йенса-монаха, но и для нее самой! Она поговорит с аббатом — как бишь его?

Епископ Эльфеа изо всех сил принялся уговаривать Эмму не делать этого. Дескать, все потом обернется против самого же Йенса. Эльфеа обещал поразмыслить, кого бы можно было предложить Эмме в качестве «учителя истории». Хорошо бы этот человек сам добывал нужные ей сведения, но не все же так знают себя, как епископ Эльфеа, и, как он, не боятся признаться в собственном невежестве. Застигнутые врасплох вопросами королевы, они могут поторопиться с ответом и ввести ее в заблуждение.

Видимо, это призвано было означать, что Эмма слишком нажала на служителя церкви. Епископ вынужден признаться, что слышал, что на такого-то и такого-то произвело неприятное впечатление, когда королева явилась собственной персоной и стала задавать вопросы. Это мешает в каждодневной работе, надо надеяться, королева понимает?..

Разумеется, Эмма поняла и немного смутилась, — но не слишком.

— Я как-никак королева Англии, — парировала она. — И к тому же получила Винчестер в качестве свадебного подарка. Поэтому понятен мой особый интерес к этому городу и его истории. И я хочу все узнать теперь же! Нет ли в числе твоих ученых монахов-евнухов? Тогда бы удалось избежать разговоров!

Епископ рассмеялся. Эмма молода и упряма. И удивительно любознательна — пожалуй, из нее получится настоящая королева, такая, как ему бы самому хотелось. А Этельред — словно черепаха, лишившаяся своего старого панциря и еще не заимевшая новый. Уязвимый и неуверенный в себе, сызмала подавляемый своей блаженной памяти матушкой, он тоскует по очередной сильной руке. А будучи привычным к женской власти, он наверняка станет слушаться этой одаренной женщины, как только она чуть повзрослеет и сможет давать ему советы. Эмма права, ей надо как можно скорее всему выучиться, хотя история Винчестера могла бы и подождать. А впрочем, и тут ее правда — здесь, в Винчестере, лежит ключ к будущему Англии, поскольку многому может выучить его прошлое.

Сказанное насчет евнуха также навело епископа на верное решение — хотя прямо противоположное тому, о чем он думал прежде.

— Пожалуй, поговорю-ка я с аббатисой Нуннаминстера, женского монастыря, — начал он. — Думаю, у нее найдется библиотекарь, немало знающий, а еще больше могущий разузнать. Вот тебе и прецептор, королева!

Эмма в первый миг почувствовала разочарование, но, не успев обратить его в слова, вовремя сообразила, что речь идет не о мужчине, а о женщине-«прецепторе». Слово означает просто «наставник», но ее учитель латыни в Руане, любивший игры со словами и этимологиями, продемонстрировал ей, что оно может означать также «тот, кто хватает первым» или «берет заранее». Хорошо, если кто-то будет все собирать для нее заранее — хотя проще было бы все выведывать самой, как она делала в последнее время. Впрочем, это не совсем так: из-за нее пришлось покрутиться не одному «прецептору»…

Эмма отметила, что епископ именовал и прецептора, и библиотекаря в мужском роде: означало ли это, что упомянутая монахиня как бы приравнивалась к мужчине или же епископ настолько привык, что подобная должность традиционно мужская, что заботится лишь о правильности грамматического рода? Любопытно. Монастырь именуется обителью святой Марии, но это ни о чем не говорит.

— Как зовут эту редкую птицу?

— Эдит. Дабы продемонстрировать мою добрую волю, я сам отправлюсь вместе с тобой к матушке Сигрид и попытаюсь замолвить словечко. Я бы сам с большой охотой стал твоим прецептором, но как уже сказано… Меня-то, старую развалину, вряд ли заподозрят, будто я соблазняю королеву…

Сигрид? Норманнское имя! Ах, как обидно вышло с Йенсом! Неужели нельзя ему помочь? Особенно раздражало, что все выходит совсем не так, как ей хотелось.

— Йенс-монах, — задумалась она. — А нельзя ли его вызволить из монастыря и сделать моим духовником? Ну, разумеется, с разрешения — твоего и короля?

Эльфеа вновь почесал голое темя и поднялся.

— У Йенса — два недостатка. Во-первых, он датчанин, а я ни за что не поверю, чтобы король согласился терпеть близ себя еще одного датчанина. Что само по себе неразумно, ведь Йенс, хоть и рожден от датских родителей, но появился на свет тут, в Англии, как многие-многие другие.

Эмма вздохнула и направилась к дверям, предупредительно распахнутым епископом.

— Тогда я сдаюсь. Я только не хотела бы, чтобы его судьба осложнилась из-за меня. Быть может, он получит кафедру в этом соборе, когда сделается священником?

Эмма знала, что настоятелем тут может стать только прошедший путь монашества.

— Посмотрим, какой из Йенса получится священник, — помолчав, ответил Эльфеа; Эмма к тому временем уже успела забыть собственный вопрос.

Когда епископ представлял матушку Сигрид королеве, аббатиса поклонилась и заговорщически улыбнулась.

— А я уже заждалась леди Эмму, — произнесла она и с силой пожала ей руку, — и приготовила ответы на некоторые вопросы, которые королева, по-моему, собирается задать. Я уже знаю, что братьям из обоих монастырей пришлось над ними как следует попотеть!

Эмма, как водится, покраснела. Епископ поспешил объяснить цель их прихода. На что матушка Сигрид отвечала:

— Вы пришли как раз вовремя, сестры только что собрались на рукоделье. У нас заведено, чтобы каждый мог высказать свое мнение, когда кого-либо из нас приглашают к служению extra muros. — Матушка Сигрид повернулась вполоборота к Эмме и поспешно объяснила по-датски: — Это значит — вне монастырских стен.

— Это мне известно, — отвечала Эмма по-латыни и продолжила по-датски: — Но благодаря вашему любезному объяснению я смогу теперь заходить сюда, когда мне уж очень захочется поговорить по-датски.

Епископ уставился на них: о чем таком говорят эти женщины? Но матушка Сигрид, как ветер, устремилась прочь и распахнула двери слева от них.

Эмма успела уже удивиться наряду настоятельницы обители. Теперь она заметила, что все монахини Винчестера были одеты сходным образом, с небольшими отличиями. Ярко-красные башмаки, белые или лиловые рясы и прозрачные покрывала в цвет рясы. Их облик радовал глаз — жаль, немногим мирским очам дозволялось их видеть.

Сестры на миг подняли глаза от пялец — и Эмме припомнилось: ведь именно отсюда, из женского монастыря в Винчестере, и пришла знаменитая «английская вышивка», которой она восхищалась еще в Руане, искусно затканная золотой и серебряной нитью. Королева шагнула ближе, чтобы получше рассмотреть работу.

Матушка Сигрид показывала образцы, рассказывала: монастырь живет на средства от продажи «английской вышивки», так что иные сестры уделяют этой работе большую часть своего времени. Но определенные часы в неделю у всех сестер посвящены вышиванию — хотя не все могут тягаться с лучшими из мастериц.

— А некоторые украшают и иллюстрируют манускрипты, — она чуть улыбнулась Эмме, — «extra muros». Да, неужели королева не слышала о Винчестерской Школе Ремесел?

— О, я знаю, что именно здесь иллюстрируются самые красивые манускрипты, — простонала Эмма, — но я успела увидеть лишь малую толику. Не поможешь ли ты мне, матушка Сигрид?

* * *

И стало так: сестра Эдит сделалась ищейкой королевы Эммы в ее охоте за документами, ее библиотекой и памятью. Лишь когда пол Эдит являл собой препятствие — женщин не пускали в тайники мужских обителей, Эмме приходилось прибегать к помощи мужчин.

Эдит было за тридцать, и ее отличал удивительный для обитательницы монастыря трезвый ум, свободный от иллюзий, — по крайней мере, на взгляд Эммы. Женщины мигом поняли друг друга. Откровенный ответ сестры Эдит на первый же вопрос королевы положил начало их дружбе.

— Ты ведь наречена в честь святой Эдит?

— Когда бы знать… — В ответ, как и подобает, монахиня смиренно потупилась. — А знает ли леди Эмма, кем была сия благочестивая женщина, ставшая самой почитаемой в народе святой?

Нет, Эмме это неизвестно. И Эдит поведала, что король Эдгар, отец нынешнего короля, весьма плотно занимался монахинями. Одна из оных родила ему дочь, и этот плод любви был — святая Эдит.

Эмма тихонько присвистнула.

— Так это было совсем недавно?

— Ну да — она умерла менее двадцати лет тому назад. Аббатисой в Уилтоне. Так что королева может убедиться, что святым тут у нас сделаться недолго. То же можно сказать и о кровном брате Эдит, Эдварде, негодяе, убитом у порога своей мачехи. Теперь у его могилы в Шафтсбери творятся знамения и чудеса. Но простите меня — я говорю о веревке в доме повешенного. Овца беспамятная…

Эмма рассмеялась, ответив, что ее это ничуть не задевает.

— Отвечу, как один старик, который, овдовев, говорил в ответ на соболезнования: «Да бросьте вы, я ей даже не родственник!»

Эмма радовалась, что теперь ей будет с кем поговорить. Адель, привезенная из Руана, оказалась настолько переполнена значительностью нового Эмминого статуса, что в наперсницы уже не годилась, к тому же француженка не знала Англии, да и не стремилась узнать. Гуннхильд под каким-то благовидным предлогом удалили от Эммы и держали под почетным домашним арестом в одной из башен королевского замка Ройал-Касл. Грустно, но что поделаешь? Эмма время от времени могла теперь видеться с Гуннхильд, но всегда под надзором, понять смысл коего казалось невозможно: ни один из надзирателей не знал языка, на котором беседовали подруги.

Да, Ройал-Касл: вот еще одна достопримечательность Винчестера. «Королевский замок» высился на другом конце города, сжатым кулаком вздымался он над юго-западной стеной, но никто из королевской семьи там не жил. Оттуда Англией правили. Там король принимал иностранных послов. Там же размещали гостей, а подчас и пленников; некоторых позже запирали в тесные камеры подземелья, откуда уже не выпускали. Сквозь оконца над самой мостовой доносились их стоны, и милосердные прохожие время от времени опускали туда кое-что из еды.

Замок кишмя кишел служивыми людьми, просителями, сборщиками податей, королевскими советниками и льстецами, истцами и ответчиками на самых разных языках — всеми теми, кому и положено обретаться в подобном месте. Там помещался также и главный королевский архивариус, которого Эмма довела до тихого помешательства бесчисленными вопросами о самых разных документах. Тут королева обходилась без помощи Эдит, используя собственную власть, доставшуюся ей по праву рождения и брака. В таких случаях Эдит лишь намекала государыне, на что именно следует обратить внимание.

Однажды, когда, пробравшись через завалы в тесной архивной каморке, Эмма стояла на корточках, перелистывая лежащие на полу фолианты, она услыхала, как кто-то вошел и запер за собой дверь. Скорее раздраженно, нежели испуганно она оглянулась: позади нее стоял король. Не говоря ни слова, он задрал ей тунику, заголив спину и бедра, пару раз погладил и немедля овладел ею. После чего одернул тунику и покинул каморку, не сказав ни слова.

Так и вышло: когда человек и вправду захочет, он найдет местечко и в переполненном замке!

Покуда королевское семя стекало по ее ногам и Эмма подумывала, уж не обтереть ли его каким-нибудь столетней давности документом, в душе ее противоборствовали протест и ощущение, что переживание оказалось все же скорее приятным. Не так, как в тот первый раз, корда она соблазнила Его Величество. Тогда ее распалил его полный вожделения взгляд. Ей не понадобилось самой готовиться, прибегая к присоветованным Гуннор уловкам, и о девственности, утраты которой Эмма особенно опасалась, она вспомнила уже задним числом. И в следующие разы она тоже оказывалась готова — или успевала подготовиться: королю явно понравилось ее сокровище, и он приходил еще и еще или призывал ее к себе.

А на этот раз ее застали врасплох. Стоя на четвереньках, задыхаясь под собственными юбками, она даже не имела возможности дотронуться до собственного лона. Но хватило и торопливых ласк короля: его естество причинило ей боль, но боль длилась недолго. Значит, ее лоно отзывчиво — и это хорошо.

Но оставалось чувство унижения. Ни одного ласкового слова — ни до, ни после. Желал ли он продемонстрировать свою власть над нею? С тем же основанием можно сказать, что это у нее самой такая власть над королем, которой тот не в силах противиться. Тогда, возможно, его действия объясняются желанием наказать ее за эту власть?

Опустошенная и неудовлетворенная, она попыталась довершить недовершенное за него, но не сумела.

Но вот охота к знаниям на сей раз пропала.

Она поднялась, чтобы побрести домой на Вульфсей, не особенно печалясь о своих юбках, с многочисленными пятнами. Чтобы прояснить свой ум и попытаться наполнить его более светлыми мыслями, она ускользнула по улице святого Свитуна из городских стен, свернула в проулок вдоль западной монастырской стены и остановилась. Перед нею предстал кафедральный собор во всем своем великолепии. Не то, чтобы он был отсюда хорошо виден, но «видение» тут не главное. Подымаясь то на холм, то на крепостные стены, с разных сторон вбирала она в себя излучаемую им красоту. И вот вся эта красота вошла в ее душу, так что, даже зажмурясь, можно было как бы листать и перелистывать запечатленные образы. Лучше всего собор смотрелся с холма Кадер-Рин: словно гигантская наседка, окруженная множеством маленьких цыплят. Что чувствовали жители города, стоя перед этой громадой дикого камня и мрамора, обитатели деревянных лачуг, в лучшем случае обмазанных глиной? Наверняка то же, что и она сама, привычная к замкам и дворцам: собственную малость, но не унизительную, а возвышающую, исполняющую упованием.

По правую руку от нее стоял Олд-Минстер, самый большой из мужских монастырей, занимающий целый квартал до самой крепостной стены, включая в себя постоялый двор и конюшни, помимо собственно обиталища монахов — дормитория, рефектория и прочего в том же духе.

Слева к собору примыкал Нью-Минстер, мужской монастырь поновее, что следовало из названия, и в известной мере потесненный застройками на Хай-стрит, широкой улице, рассекающей Винчестер от Западных до Восточных ворот.

Между Нью-Минстером и городской стеной располагался Нуннаминстер. Но это женская обитель была Эмме не видна с ее наблюдательного пункта; она не захотела возвращаться к себе на Вульфсей той стороной, через Восточные ворота, вместо этого она обошла собор с южной стороны под сенью тенистых деревьев и пересекла наискось соборную площадь. Южный фасад оказался сплошь увит плющом, в его гуще там и тут мелькали желтые лакфиоли и алый лен.

Она всей грудью вдохнула полный ароматов теплый ветер. И радость вернулась. Эмма отказалась уже от мысли пойти в часовню святого Свитуна, куда сперва ее было потянуло — в изящное маленькое здание прямо на крепостной стене, точно над южными воротами, также называемыми Королевскими. Вместо этого она, перебежав соборную площадь, открыла скрипучую дверь в стене и скользнула дальше, в «кошачий лаз» в стене дворца — им имели право пользоваться лишь члены королевской семьи. Тут ей пришлось барабанить в дверь, чтобы стража отперла ей. В ожидании Эмма глянула наверх — и вздрогнула: там виднелась подъемная решетка, закрывавшая ход в случае опасности, — а что если механизм сработает не вовремя и решетка рухнет прямо на нее…

Дома, в Руане, она немедля отправилась бы в баню и смыла с себя липкие воспоминания. Но тут, в Англии, излишняя чистоплотность считалась вредной, без большой необходимости тут тела не мыли…

Именно монахи посоветовали Эмме, как устроить купальню на Вульфсей. Они отвели воду из реки в желоб, огибающий весь монастырский квартал, и таким образом круглый год имели доступ к проточной воде. Затем вода немедля возвращалась обратно в Итчен — ни дамбы, ни запруды на ее пути не было.

Эмме было даже проще, поскольку Вульфсей стоит на середине реки. Она заставила короля повелеть запрудить один из рукавов реки, к югу от дворца. Когда ей хотелось купаться, она закрывала отверстие в плотине, и прибывающая вода наполняла пруд. Если вода казалась слишком холодной, ей просто давали прогреться на солнце. Обыкновенно Эмма наслаждалась речной прохладной водой с ранней весны до поздней осени.

* * *

Роясь в винчестерских манускриптах, Эдит нашла и показала Эмме некий документ. Это случилось, когда королева решила выяснить, какие доходы может ей принести Винчестер.

В 643 году на смертном одре король Кюнегильс повелел основать монастырь, называемый Олд-Минстер. Что интереснее: он даровал монастырю все свои земли вокруг Винчестера на многие мили. Получалось, что обитель владеет не больше не меньше как всем Чилкомским приходом.

— Леди Эмма не получит и десятины с этой земли, — мрачно констатировала сестра Эдит.

Эмма водила пальцем по строчкам, чтобы удостовериться самой. Да, получается даже хуже того. Она заметила еще и то, что сын короля Кенвальх начал в 648 году строительство собора; останки обоих королей должны были навеки в нем упокоиться.

— Я, пожалуй, конфискую у церкви эти мощи, — заметила Эмма. — Даже если эти короли по непонятной причине до сих пор не причислены к лику святых, их кости могут иметь известную цену на рынке священных реликвий, правда же?

— Конечно, достаточно прибавить слово «святой» к каждому имени, — рассмеялась Эдит, — тогда каждую косточку удастся сбыть за хорошие деньги.

Обе расхохотались. Поначалу Эмма удивилась, что именно Эдит возмутило незаслуженное покровительство, оказанное мужскому монастырю. Очевидно, потому, что Нуннаминстер, напротив, был самым бедным из монастырей и, как женская обитель, менее влиятельным, чем оба мужских. Эмме следует помнить это, если появится повод сделать пожертвование монастырю. Ведь у нее имеются собственные средства, но тратить их еще не приспело время, поскольку поступили они из внешнего источника. Ручеек же поступлений из Эксетера пока что чересчур слаб. Неделю разъезжала королева по своим землям и видела, в основном, нищие деревни. Разоренные вконец. И Винчестер не даст столько, сколько она рассчитывала…

— И это еще не все, — жестко продолжала Эдит.

Очередная находка, которую Эдит протянула Эмме, гласила, что благочестивый сын короля Эгберта, Этельвульф, даровал Винчестерской епархии десятую долю всех королевских земель. И, дабы сие не вызывало сомнений в будущем, король повелел составить дарственную в присутствии Витана и торжественно возложил ее на алтарь собора.

— Заметим, — обратила внимание сестра Эдит, — что речь идет не о десятине, собираемой с земель, а о десятой части самой земли. Это помимо пожертвований короля Кюнегильса.

— Ради язв святого Дени, — взорвалась Эмма, — сколько же всего выходит земель?

— Понятия не имею, — отвечала монахиня. — Ответ должен знать епископ Эльфеа — захочет ли только рассказать об этом. А может, и он не знает. Винчестерский собор сейчас так богат, что Мамона[15] лопнул бы от зависти, когда бы узнал. Винчестерская епархия — одна из трех крупнейших в Англии. Потому что, чем большие милости церкви творят короли, тем усерднее им подражают их приближенные, чтобы остаться в хорошей компании. Не говоря уж о простом народе. И смерть не так страшна, если упокоишься близ королевских останков.

Эдит собрала копии документов и вопросительно глянула на Эмму — как собака, готовая принести брошенный предмет, только дай команду.

— А больше тебе ничего не известно? — опасливо спросила королева.

— Видимо, им и этого мало, так что епископ Винчестерский забирает себе всю прибыль от ярмарки святого Эгидия. Я говорю не только о налогах.

Эмма наконец узнала, чем отличается просто рынок от ярмарки. День святого Эгидия, 31 августа, отмечался каждый год ярмаркой, огромным торжищем, на которое съезжались продавцы и покупатели едва ли не со всего света. По-видимому, это крупнейшая ярмарка в Англии: по крайней мере, на ее время в Лондоне закрывается Гастингс-Корт, поскольку все уезжают в Винчестер.

— 31 августа уже скоро, — отметила Эмма.

— Да, и тогда все законы теряют силу на пространстве семи миль вокруг Винчестера, и вся судебная власть переходит в руки епископа. Он взимает все штрафы в течение всей ярмарки.

— И королевскую долю.

— То-то и оно. Ярмарка проводится с дозволения короля. Думаю, именно из этих денег король и исходит, решая, сколько дней длиться ярмарке. Возможно, он и берет кое-что для собственных нужд, уж это королева сама спросит у своего повелителя. Как бы то ни было, ярмарка святого Эгидия — крупнейший источник дохода для епархии по всем статьям. Монахи круглосуточно варят пиво, а гости так усердствуют, что сваливаются пьяные, — тут их и подбирает стража и штрафует за пьянство — в пользу епископа. Думаю, что заезжих публичных девок тоже штрафуют, когда те попадаются in flagranti[16]. Или они платят налог наперед. Его Преосвященство, видно, не хочет их вовсе выпроводить вон, боясь снискать ярмарке худую славу.

— Разве о ярмарке пойдет худая слава, если там не будет шлюх?

— Естественно. И епископ, конечно, не станет применять никаких суровых мер с тем, чтобы дело это и дальше, как говорится, шло в гору.

— Но епископ производит впечатление такого набожного и…

— Конечно, среди епископов он — из числа самых добрых и благочестивых. Но на какие средства ему содержать собор, если ярмарка святого Эгидия в этом году принесет меньше дохода, чем в прошлом? Не говоря уже о том… Нет, не стоит: я и так уже сегодня слишком много болтаю…

* * *

Эмма собрала все свои находки и отправилась к королю. Она изложила ему, сверяясь с расчетами, пункт за пунктом, чего «стоит» Винчестер как свадебный подарок; ей также известен доход от Эксетера за последние годы.

— Думает ли английский государь, — нежно проворковала она, — что подарок его и в самом деле столь же ценен, как о том написано в послании к моим родичам?

Этельред глянул в ее расчеты и мгновенно рассвирепел.

— Дьявольщина! — выкрикнул он, опрокинув чернильницу. — Все эти города должны быть тебе столь же дороги, как и мне!

— Возможно, — отвечала она. — Но разве сравнить их с моим приданым, привезенным в Винчестер? Неужели можно серьезно полагать, будто мои братья считают, что я получила взамен нечто соразмерное, если перевести в цифры…

— Плевал я на твоих братьев, как они наплевали на меня!

Эмма ужаснулась: король орал, посинев от ярости. Она испугалась, что Этельред вот-вот грохнется на пол без чувств.

— Ну, что же, — ответила она спокойно и снова собрала свои «цифры», — теперь, по крайней мере, я это знаю…

Она уже направлялась к себе, когда король снова заговорил, спокойнее, даже как-то жалобно.

— Ведь Эксетер оправится, как только настанет прочный мир, — это богатый край… Не я же виноват, что датчане хозяйничают по всему побережью Канала? Порасспроси лучше своих братьев об их роли в теперешних разбоях. Им, поди, и крыть нечем. Потом, ты же не видела еще кое-каких «цифр» по Винчестеру. Ты уперлась в то, что тебе не принадлежит, а про то, что кое-что все-таки получаешь, забыла. Винчестерские торговцы, дубильщики — разве они подвластны епископам или аббатам?

Вроде бы и вправду нет.

— Посмотрим, — пробормотала она, — если будет что смотреть.

* * *

Эадрик Стреона.

Внезапно вспыхнула новая звезда на королевском небосклоне. Никто толком не знал, откуда взялся этот человек. Двадцати с небольшим лет. Щеголь. Интриган. Где-то, когда-то положил король глаз на Эадрика, или Эадрик — на короля, и у того нежданно-негаданно появился новый фаворит. Эадрик мелькал теперь повсюду — и был замешан решительно во всем.

За какие-то несколько недель дело зашло так далеко, что старые верные слуги однажды явились к Эмме жаловаться, что король-де им больше не верит. Мало того: со дня на день им угрожает опала, и они готовы ручаться, что оговорил их Стреона.

Сперва Эмме казалось, что повторяется история с прежними «советниками» — когда слепец ведет слепца, оба свалятся в пропасть. Но приглядевшись к собственной метафоре, Эмма сама в ней усомнилась: она-то имела в виду, что неразумный король не всегда получает разумные советы. Ну, а вдруг теперь появился любимчик, дающий верные советы? Разве это не удача? Но когда и епископ Эльфеа стал все чаще покачивать седеющей головой, Эмма поняла: Эадрик Стреона может оказаться весьма опасным фаворитом. Хуже, чем слепой поводырь.

С Эммой Эадрик держался в высшей степени обходительно, рассыпаясь во всех мыслимых комплиментах. Его личность как бы исподволь завладела вниманием королевы, и Эмма поняла своего супруга. Не в последнюю очередь дело было в куртуазности Стреоны — в отличие от короля, который нечасто интересовался ее нарядом и бывал скуп на похвалу. Так что Эмма только мысленно облизывалась и улыбалась в ответ.

Постепенно внимание к ней Эадрика сделалось чересчур явным. Он мог подстерегать ее или появляться на пути, когда она менее всего этого ожидала. В один прекрасный день он сделает мне непристойное предложение, думала Эмма. Или изнасилует где-нибудь в чулане. Она также не понимала, для чего Эадрик проводит столько времени с распущенными детьми Этельреда. Девочки играли с ним, словно со старшим братом. Много позже она поняла направление его усилий, а о том, что они увенчались успехом, узнала, лишь когда Этельред, сияя, объявил:

— Знаешь, что я придумал, Эмма? Представь, я решил обручить Эдгит с Эадриком!

— Эдгит? — испуганно переспросила Эмма. — Но ей же нет еще и десяти?

Да, до десяти той было еще далеко.

— Нет, нет, со свадьбой, разумеется, спешить нечего. Но подумай, иметь родней такого приятного человека — и такого шустрого, за что бы он ни взялся.

Когда это сделалось известно, английская знать возроптала. Стреона — никто не знает даже такого рода] И не желает! Впрочем, мать девчонки тоже не Бог весть какая родовитая: и то сказать, овца барану пара… А так как «спешить со свадьбой» не собирались, Эадрик искал какой-нибудь плотской утехи, чтобы скрасить ожидание. Эмма понимала это и грациозно уворачивалась из-под его вечно шарящих жадных рук.

Именно благодаря Стреоне и произошла первая серьезная стычка у Эммы с королем. Пикировка по поводу свадебного подарка была не в счет.

При дворе лишь о ней и говорили в оставшиеся до ярмарки дни. Ярмарочный холм находился почти рядом с дворцом, а обыкновенно и лотки, и развлечения занимали чуть не весь город, от самого берега реки до Восточных ворот. Кто бывал там в прежние годы, тот знал, чем там торгуют: лошадками из Исландии и огненными ликерами из Португалии, пряностями из Египта и свинцом из Девона — проще сказать, чего не было на винчестерской ярмарке. Обезьяны и лемуры, медведи и экзотические певчие птицы. И, разумеется, зрелища — глотатели шпаг и огня, прорицательницы, русалки и женщины с тремя грудями…

Однажды вечером за ужином король заявил, отодвинув тарелку:

— Надеюсь, мои дети не станут толочься среди всякого сброда на этой чертовой ярмарке!

Дети уставились в тарелки и хмуро жевали. Ни один не посмел ответить, не то что возразить. Кто молчит — тот, может статься, и не слышал никакого королевского запрета.

Эмма поняла: ярмарка — больная мозоль и у короля, и у горожан, прибыль от нее уплывает у них из-под носа. И тоже решила не обращать внимания на празднество, чтобы не дразнить короля.

Но потом, когда зажглись костры на холме, на котором в обычные дни стояла виселица, когда заиграли скрипки, застучали колотушки и народ ударился в пляс, как на Рождество…

Ведь запрет «толочься среди всякого сброда» был адресован не Эмме, она-то уж никак не входит в число королевских детей. Никому ничего не сказав, она просто переоделась в платье торговки и тихонько улизнула за ворота; лучше никому не знать, куда она отправляется на ночь глядя… Единственной живой душой, кому Эмма открылась, была Адель, которая спала в одном из боковых покоев королевы, как обычно в те ночи, когда Эмма не отсылала ее в комнаты для женской прислуги по причинам, которые француженке не открывались, — у той у самой хватало ума понять. Теперь, если Адель и не посмеет идти с ней вместе на ярмарочную площадь, она, по крайней мере, не испугается, не обнаружив рядом госпожи. Одна камеристка вряд ли осмелится пойти: языка она почти не знает, а попросить госпожу взять ее с собой она не посмела.

Толчея и шум быстро утомили Эмму. Конечно, выбор товара тут оказался неслыханный, но в остальном все напоминало уже виденное ею в Руане. Она повернула было к дому, как неожиданно столкнулась с компанией подгулявших мужчин. Не успела она и рта раскрыть, как один из них сорвал у нее с головы косынку и завопил:

— А ты не торговочка! Ты штучка потоньше!

— Вот-вот, — подхватил другой, — покажи-ка нам, что там у тебя под юбками!

Напрасно она отбивалась, пытаясь вырваться, — капкан захлопнулся. И первый из гуляк, по-видимому более предприимчивый, уже полез к ней за корсаж.

И вдруг ее мучителей как ветром сдуло, прежде чем она поняла, в чем дело. Слава богу, стражники, следившие за порядком на ярмарке, заметили, что происходит, и поспешили на помощь.

И тут она увидела, что ее спаситель — никто иной как Эадрик Стреона. Едва переведя дыхание, она подумала: вот и попала — из огня да в полымя. Эадрик уж наверняка потребует платы…

Стреона, улыбаясь, глядел на нее, озаряемый светом факела в руке стражника.

— Насколько я понял, розу Руана едва не проколол английский боярышник? А ведь, если я правильно расслышал, король предостерегал своих детей от опасностей ярмарки?

Он упивался. Эмме казалось, он выражается изощреннее, чем исландский скальд. Она не ответила, но послушно приняла его покровительство, и они отправились на Вульфсей следом за стражником, прокладывавшим им дорогу в толпе. Когда же Стреоне удалось уговорить караульных пропустить королеву, она наконец произнесла «благодарю». И он отвечал «не стоит благодарности» таким тоном, что дал понять: это стоит дороже, чем просто благодарность. Когда же и он, миновав караульных, последовал за ней и дальше, к самому дворцу, она поняла, что не ошиблась, и бросилась со всех ног в свои покои, моля Бога, чтобы Адель оказалась дома.

Слава Богу — Адель, и правда, на месте. Она уже спала. Эмма мигом сбросила с себя платье и юркнула в постель, все еще дрожа. Что было бы, не приди Стреона вовремя? Или этот подлец следил за ней все время, даже ночью? Нет…

Дверь распахнулась. Адель вскрикнула спросонок — и в ответ властное «Прочь!»

То был король. Воткнув свечку, которую держал в руке, в подсвечник у ее изголовья, он склонился над Эммой. Тени плясали на его лице, делая похожим на разъяренного зверя.

— Разве я не велел тебе не соваться на эту ярмарку? — рычал он. — И вот является Эадрик и говорит, что спас тебя от насильников в этой толпе. Королева Англии шляется с голой грудью среди всякого сброда, словно шлюха: хороша картинка!

Он швырнул ее с постели на пол, Эмма поранила ногу о край кровати. И неловко ударил по лицу — сперва правой, потом левой рукой. Потом поднял с пола и продолжал избиение.

— Ты как ребенок, которого мало лупили, — шипел он. — Может, научишься наконец слушаться своего супруга и господина?

Она не издала ни звука за все время экзекуции.

Эмма была уже нагая, так что повелитель мог не утруждать себя ее раздеванием. Он вновь швырнул ее на постель и овладел ею. На сей раз он возился долго — с вечера он засиделся за пивом и успел хорошенько набраться, так что справился не сразу. И вдруг, пораженный, заглянул ей в лицо — она внезапно прильнула к нему всем телом и перехватила инициативу. Такого он прежде не встречал.

Вообще-то ложиться с ней после побоев он не собирался. Но сама ситуация распалила его, так что он решил, что ежели теперь влезет на нее, это будет дополнительным наказанием за непокорство. Теперь, глядя на ее ликующее лицо, он засомневался, возымела ли порка желаемое действие. Или это боль от побоев так исказила ее черты?..

Ее небывалый отклик словно бы стал тем толчком, которого ему не хватало. И, как обычно, сделав дело, он покинул ее, не сказав ни слова.

Когда перепуганная Адель снова вошла в спальню, Эмма стояла, обтирая опухшее лицо сидром — единственным, что оказалось под рукой. Из левого угла губ текла кровь. Она отерла струйку тыльной стороной кисти, и вид крови заставил ее вспомнить:

— Подумай, ведь именно нынче я вполне уверилась, что жду ребенка. У меня уже дважды не было месячных. И сегодня же я испытала… ну, я даже не знаю, как это назвать!

— Я, вероятно, не понимаю, — пробормотала Адель. — Леди Эмма, кажется, довольна, но я слышала из-за дверей, что король вас ударил? — Француженка подошла ближе. — Фу, как нехорошо…

Эмма глянула в зеркало. В тусклом свете в мутноватом зеркале лицо не казалось особенно страшным. Может, к утру оно, правда, пойдет синяками… Ну и пусть!

Она повернулась к Адели, пытаясь растолковать ей случившееся и с ее помощью понять свое новое ощущение.

— Знаешь, когда мужчина ложиться с тобой, воспламеняется и извергает в тебя свое семя. А если то же происходит с женщиной, как это назвать?

Адель стеснялась говорить на плотские темы и делала вид, будто не понимает, о чем речь. Когда же Эмма назвала ее лгуньей, то она со злости призналась, что слышала, будто мужчины называют это «кончить». Но разве так бывает у женщин?

— Да, — отвечала Эмма, — я только что пережила это. Впервые в жизни.

Адель запричитала: леди хочет сказать, король впервые ее ударил, а потом…

Эмма застонала. Как можно быть такой тупицей, и как можно было вообще брать такую корову в придворные дамы? О, как сейчас не хватает Гуннхильд: уж она бы точно поняла ее. И, конечно, мама Гуннор.

Она улыбнулась, вспомнив об «уловках» Гуннор. Они сослужили свою службу, но совершенно ясно, что подобное одинокое рукоделье, как день от ночи, отличается от только что пережитого. Если такое может подарить мужчина, которого всего лишь терпишь, то каково было бы с тем, кто любил бы ее и кого она бы сама тоже любила?

По крайней мере, ярмарку святого Эгидия она не забудет!

Глава 5

Король Этельред отправлялся в Лондон. Эмма отказалась сопровождать его, говоря, что не смеет показаться на люди со всеми цветами радуги на лице. Король смутился и о Лондоне больше не заговаривал.

Прежде чем он уехал, она спросила его насчет Гуннхильд: нельзя ли той прийти во дворец в его отсутствие?

— Не смей меня больше об этом спрашивать, — грубо оборвал ее король. — Датчанка будет сидеть, где сидела. И пусть радуется — есть тюрьмы и похуже!

— Но, по-моему, женщину не полагается наказывать за преступление мужа, — возразила Эмма. — За какой проступок ее держат в тюрьме, хоть в плохой, хоть в хорошей? Если она считается заложницей, то обращаться с нею все же следует как с дочерью и сестрой короля.

— Никогда не слыхал подобного закона, — хмыкнул король. — Может, в Нормандии такой и есть, там все не как у людей.

Он уже садился было в седло, но сердце его вдруг смягчилось. Возможно, дело было и во многочисленных зрителях, наблюдавших за отбытием короля. Он снова повернулся к Эмме, обнял ее и поцеловал в обе щеки:

— Прости, я не подумал о твоем положении, — произнес он нежно. — Тебе, конечно же, незачем трястись в седле до Лондона.

Эмма улыбнулась, благодарная, как собака, которую приласкали. И про себя подумала, что на первых месяцах опасна не долгая скачка верхом, а побои. Для того она и рассказала ему о своей беременности вскоре после ярмарки: в дальнейшем пусть он бьет ее не по лицу, чтобы следы побоев не были заметны, и не по животу, если не хочет, чтобы она потеряла дитя, которое носит…

Король мысленно выделил из этого двойного предупреждения то, что немного обнадеживало. Он злился в душе, что женская хитрость вместе с мужским малодушием опрокинули его планы, ведь он-то рассчитывал, что детей у него с Эммой быть не должно.

Может, зря он не настоял, чтобы она ехала с ним в Лондон, чтобы природа, так сказать, подействовала и в обратном направлении? Побои тоже могли бы вызвать выкидыш, но тут его вина стала бы очевидной. А «естественный выкидыш» никак ведь не сможет разгневать Господа Нашего? Ведь Эмма как-никак впервые беременна: всякое может быть. Даже и помимо его воли.

Эмма при всякой возможности посещала Гуннхильд и оставалась с нею столько, сколько позволяли приличия. Как-то ей пришло в голову вообще поселиться в Ройал-Касл вместе с Гуннхильд и продемонстрировать сочувствие ей и недовольство решением короля. Разве может Этельред ей помешать?

Гуннхильд остерегла Эмму от подобных мыслей. Этельред не посчитается со средствами, если почувствует себя ущемленным. Непосредственным последствием будет то, что Гуннхильд отправят прочь из Винчестера, и не в последнюю очередь из-за Эмминых визитов.

Почему Гуннхильд до сих пор не получила ответа на свои письма от брата, короля Свейна, она и сама не понимала. Может, письма так и не покинули пределов Англии? Тогда вина на короле. Но ведь, возможно, скорейшее решение вопроса о заложнице входит и в интересы Этельреда? Трудно понять ход мыслей владык. Иной раз кажется, они вообще не думают. Неужели Паллиг настолько дорог датскому королю, что ради него он готов пожертвовать родной сестрой? И если дело в одном только Паллиге, то Этельреду достало бы и менее высокородной заложницы… Гуннхильд, помимо прочего, не была уверена, что так уж хочет вернуться к Паллигу. То же сказала она и королю, но тот не принял ее слов всерьез.

Эмма горько усмехнулась в душе: она-то собиралась найти Гуннхильд нового мужа в Англии взамен Паллига!

Эмма была настолько переполнена тем, что произошло и продолжало происходить с ее плотью, что с некоторым нетерпением дослушивала жалобы Гуннхильд — ей самой не терпелось рассказать. И Гуннхильд наконец выслушала ее. Но когда Эмма в свою очередь спросила ее, случалось ли подруге переживать то же — то, чего, по мнению Адели, произойти не может. Гуннхильд разрыдалась.

Эмма испугалась, вдруг ее слова чем-то ранили подругу, но Гуннхильд попробовала рассмеяться сквозь слезы и сочувственно отвечала:

— Я же все-таки люблю Паллига и не в силах послать его ко всем чертям. И я тоскую по его объятиям и еще жалею, что не подарил он мне много детей. Если только я в состоянии рожать детей, в чем уже стала сомневаться. А как уж теперь дело повернулось, так просто надо Господа благодарить, что у меня тут нет малышей. Мой единственный сын, Харальд, сейчас, как тебе известно, вместе с отцом.

Что ж, счастье одного другому, случается, обернется слезами… Эмма смутилась, поняла, что не следовало бы ей выражать свою радость так откровенно. Но, оплакав свою боль, Гуннхильд принялась с таким жаром и участием ее обо всем расспрашивать, что Эмма поневоле, забывшись, пустилась в рассказы. Гуннхильд уверяла ее, да так оно и было на самом деле: пленнице необходимо было отвлечься хоть на что-нибудь, и благословенна всякая весть, дошедшая к ней в ее заточение. Вновь Гуннхильд напомнила сама себе: благо, что ее пока держат в Винчестере.

Эмме вспомнился ответ Этельреда на ее слова, что женщину не полагается наказывать за преступление ее мужа. Не знает ли Гуннхильд закона на сей счет?

Вздохнув, узница отвечала: что бы там не предписывалось, короли сами творят себе законы. А уж как именно положено тут, в Англии, ей неизвестно.

О, я многого не знаю, подумала Эмма. Дома в Руане она считалась образованной для своих лет. Отец строго следил, чтобы его дочери получили образование не хуже, чем сыновья. Эмма оказалась усердной и прилежной ученицей и стала лучшей по всем предметам среди братьев и сестер. Но по молодости лет она не успела завершить свое образование. А замужество и отъезд в Англию и вовсе свели на нет ее занятия. Многое предстоит изучить самой, как она и делает сейчас с помощью Эдит. Но ей нужен настоящий учитель, чтобы руководить ее занятиями. Ведь в мире столько загадок, о которых она и не подозревает. Как, скажем, вот эта — закон.

Надо обязательно всерьез поговорить с епископом Эльфеа. Эдит всем хороша, но она всего только монахиня. Эмме нужен учитель-мужчина, который бы знал свет и мог дать королеве Англии подобающее образование.

С Этельредом говорить бесполезно. Он наверняка скажет, что Эмма и без того ученая. Неужели единственным делом ее жизни станет рождение детей?

— Ах, да, — вспомнила Эмма, — я забыла рассказать последние новости про Эадрика Стреону.

Эадрик Стреона, разумеется, уехал с королем в Лондон.

Вопреки заведенному порядку Эадрик ехал рядом с королем, не отставая ни на шаг и словно забыв разницу их ранга. Но король казался довольным. И частенько наклонялся к уху своего любимца, и вели они тихую беседу, не слышную прочим. Эти разговоры, очевидно, оказывались настолько важными, что из-за них замедлялась поездка: король пускал шагом своего коня — так был он захвачен речами Стреоны. Даже когда латники спешивались и вели коней в поводу, чтобы животные отдохнули, двоица не разлучалась и вместе что-то обсуждала. Время от времени Эадрик указывал куда-то в пространство, и король кивал.

Путь до Лондона казался бесконечным.

Все началось, когда кавалькада выехала из Винчестера и миновала мост через Итчен.

— В прошлом году тут кишмя кишели датчане, — изрек Эадрик, — и нынче будут, поскольку все важные гавани на юге — у них, а значит, и все наши воды.

Королю было неприятно слышать об этом именно сейчас. Он уже советовался со знатными людьми из Дорсета и Хэмпшира, и никто из них так и не выдумал способа покончить с датчанами. Все они, разумеется, вели речи о мирном договоре. Соблюдать его норманны соблюдали — непомерной цены стоил этот мир Англии! — но как бы нехотя, и продолжали сидеть, где сидели. В любой миг можно ожидать в гости очередного морского конунга, которому не с руки покажется подчиняться не им заключенному мирному трактату — и снова все сначала. Теперь король обсудит это с новым эльдорменом Эссекса и с господами из Лондона, послушает их советы. Правда, на сей предмет особых надежд Этельред не питал.

— Никогда не будет прочного мира, пока у датчан есть тут опора, — продолжал Эадрик.

— Ну, наши то датчане более-менее лояльны, ведь правда же? — отвечал король не слишком уверенно.

— Неужели? А как же Паллиг? А как получилось с Этельриком Бокингским? Разумеется, я был тогда еще мал и не помню…

Бокинг? Крупный землевладелец из Эссекса, заподозренный в измене вместе со Свейном Вилобородым… Нет, Этельред не помнит, был ли в самом деле Этельрик уличен; а вот оный Свейн Вилобородый теперь государит в Дании. Шурин Паллига, а его высокородная сестрица теперь заложницей в Ройал-Касл.

— Сколько же таких твоих подданных, датчан по крови, в гарнизонах крепостей по всей стране? Сколько их при дворе? Оксфордом правят одни датчане. Гилфордом тоже. Я знаю многих и в Солсбери — они раздулись от власти и богатства.

Этельред принялся перебирать имена: из наиболее могущественных насчитал он более сотни. А к ним еще добавить жен, дочерей, сыновей, слуг и служанок… Плюс Данелаг — целая область датского права на севере страны, где датчане вообще сами себе хозяева и возможные союзники любому датскому захватчику, буде таковой высадится на юге и окажется достаточно силен.

Эадрик словно подслушал мысли короля:

— Из Данелага в страну вливается датская кровь — все более неудержимо. Кто купил земли Вашего Величества, когда в прошлом году для выплаты «датских денег» короне пришлось продавать имущество?

Король знал ответ, но отвечать ему не хотелось: разумеется, их купили датчане! Только они и могли быстренько выложить требуемые фунты. Те самые, что они получили от английских королей и знати в обмен на мир. Или в качестве контрибуции — с него же, Этельреда, либо с его предков.

Эадрик едва не ткнул пальцем в нос королю, так что Этельреду пришлось привстать в седле. Только так он увидел, на что указывал Эадрик.

— Вон тем превосходным двором владеет датчанин. Могу назвать еще дюжину таких же, но ведь не прошло и полувека с тех пор, как все эти дворы были в руках добрых англичан. Где они теперь, добрые англичане, хотелось бы знать? Лишились земли и крова, разорены датскими набегами. Кто знает, может, теперь они скот пасут у своих датских хозяев? Спроси хоть этого пастуха у брода: чьи это тучные стада? Ставлю мой меч, он ответит: датчанина, владеющего вон тем двором.

Король Этельред взглянул на растекшееся перед ним белое стадо и ткнул носком сапога барана, не пожелавшего посторониться.

Он придержал коня, хоть это было необязательно: все кони и так встали. И взглянул на своего дружка.

— Все это я сам знаю или должен был бы знать. И ты сам знаешь, что мне это известно. Спрашивается, зачем ты мне напоминаешь об этом снова и снова?

Эадрик Стреона отвечал не сразу. Он, казалось, глубоко задумался. И наклонился к королевскому уху:

— Ходят слухи, — начал он. — Слухи ужасные. Будто датский король подкупил своих датских сородичей в Англии, пообещал им золота и земли. За что? Чтобы те сместили тебя, король Этельред, и ослепили твоих сыновей. Чтобы заточили членов Витана и сами сели на их место. Тогда уже не понадобится нападать и нарушать договоры: Англия в единый миг оказывается у него в руках. Королю Свейну остается только прибыть на корабле и воссесть на трон в Винчестере по призыву тех, кто захватил власть.

Король устремил пронзительный взгляд на молодого красавца и неловко рассмеялся.

— Таких сплетен я уже слыхал немало — разве что без подробностей. Чем убедишь меня в их достоверности?

— Тем, что мы только что вместе отметили: датчан богатых и могущественных становится к югу от дороги Уотлинг все больше. Взять хоть тех, кто купил твои земли в прошлом году. Взять Паллига, помножить на их количество и вычесть всех тех, кто окажется столь же преданным при очередном нападении датчан на Англию. А оно случится, это так же верно, как и остальное мной сказанное! Ведь деньги-то легкие какие — вроде тех двадцати тысяч фунтов, что им отсчитали в прошлом году! Сожалею, что приходится говорить об этом, но тот, кто посоветовал тебе отдать эти деньги, не был другом ни тебе, ни Англии…

— Этого советника теперь нет и…

— Да, я знаю, что Леофсиге объявлен вне закона за свое преступление, — поспешно перебил короля Эадрик. — Но не следовало бы отпускать его из Англии с головой на плечах. Ведь он, судя по имеющимся сведениям, потворствовал датчанам и, конечно же, вернется сюда, и вовсе не как твой друг. Тот, кто однажды побывал эльдорменом Эссекса, никогда не забудет, что его вынудили оставить эту должность.

Кавалькада выбралась наконец из овечьего стада и могла теперь двигаться скорой рысью, благо лошади успели отдохнуть. Но Этельред в этот миг не правил ни конем, ни своими мыслями. Леофсиге объявили вне закона вовсе не из-за мирного договора и «датских денег», и Эадрик прекрасно это знает. Но времени с тех пор прошло порядочно, так что можно все валить на Леофсиге, хотя и сам король, и Витан согласились, что дань придется выплатить. Но — примись он, Этельред, сейчас выгораживать Леофсиге, придется всю вину брать на себя. Так ведь и говорят, разве что вслух не именуя короля…

Каким же дураком оказался этот Леофсиге! В бессмысленной стычке из-за власти убить одного из приближенных короля — хайрива Эльфрика! Этельреду ничего не оставалось, как допустить падение Леофсиге. И таким образом лишиться двух лучших сподвижников — как раз когда они ему так необходимы! Эадрик Стреона оказался как бы ниспосланным ему свыше за его молитвы: может, именно такого советника королю не хватало?

— Эадрик, почему ты веришь, будто те слухи правдивы — именно теперь?

— Потому что никто — ни датчанин, ни англичанин — более не верит, что ты в силах противостоять врагу. Ты уже проигрывал много раз.

Король Этельред понурил голову под тяжестью обвинения.

— Что, прямо так и думают?

— Я-то думаю не так, — уверил Эадрик. — Я думаю, ты можешь стать спасителем Англии. Но…

Эадрик не договорил. Но король и сам догадался: «но только с помощью моих советов».

Эльфрик, Леофсиге, мать — как их всех теперь не хватает. Он уже изгнал было их всех из памяти, когда Эадрик Стреона вновь все ему напомнил. Как же теперь одиноко! Распри, недоверие, возникшее после совершенного Леофсиге… Напасти так и сыплются на него и его двор: это сама Смерть льнет к нему — и к его царствованию!

Чтобы начать все сначала, пришлось пойти даже на то, чтобы породниться с нормандскими герцогами. И вновь он пытается усидеть на двух стульях, не сказать ни да, ни нет, если только…

Но кажется, Господь наконец-то послал ему нужного человека. Да, конечно же, надо во всем слушаться советов Эадрика! Не вилять то влево, то вправо, но идти прямой дорогой — с помощью Господней и Эадрика!

— Вон впереди таверна, — заметил Эадрик, — не выпить ли нам доброго пивка?

Да, как раз об этом и думает теперь Его Величество.

На редкость тягомотная выдалась поездка в Лондон…

* * *

Той осенью король Этельред много совещался с Эадриком Стреоной. Они писали послания в каждый приход, предупреждая получателя под страхом смертной казни сохранить их в тайне до особого распоряжения короля.

И столь ужасным показалось адресатам данное им поручение, что они сохранили его в тайне; лишь кое-где в маленьких городках поползли смутные слухи, но их сочли безумными и не поверили.

Однако утром 13 ноября — дня святого Бриктия — самые ужасные слухи получили подтверждение. Для остальных же, не слыхавших безумных рассказов, случившееся явилось полнейшим и невероятным потрясением.

Распоряжение было таково: все датчане должны быть умерщвлены. В каждом городе, в каждой деревне, в каждом округе, всюду, где бы они ни жили или ни встретились, да будут безо всякого снисхождения, следствия и суда преданы смерти.

И город за городом, деревня за деревней, округ за округом Англия выполняла распоряжение. Порой со скорбью и болью, порой в неистовой радости: наконец-то отомстятся все бесчинства и грабежи — до четвертого и пятого колена, свершится правосудие, и богатство, неправедно попавшее в датские руки, вернется наконец к англичанам!

А кое-где не происходило ничего. Шериф попросту откладывал письмо подальше — очередное свидетельство королевского неразумия. Но в таких городах, как Оксфорд, совершалась настоящая кровавая баня. Датский купец проснулся на рассвете: в его дом ворвались вооруженные англичане. Ухитрившись выпрыгнуть из окна собственной спальни на втором этаже, он мчался на другой конец квартала. И там барабанил во всю мочь в окна другого датского семейства, предупреждая, что их ждет.

— Бегите к святому Фридесвиде, — кричал он, перебегая от дома к дому. Вскоре все датчане Оксфорда уже знали, что их ожидает. Их истребят. Как вредных насекомых. За что? Никто не знает. Узнаем потом когда-нибудь. Теперь — время спасать свою жизнь. Бегите к святому Фридесвиде!

И все, кто мог, побежали. В этом монастыре жило несколько датских монахов, так что все датское население Оксфорда считало монастырскую церковь своей. Там мир Божий защитит их!

Иные не поверили предупреждению, решив, что сумеют договориться с англичанами. Они ведь были прежде друзьями и общались и по торговым делам, и так просто. Не может быть, чтобы англичане…

Другие не смогли заставить своих детей бежать к церкви быстрее, а сами тащили на руках уж и вовсе младенцев. Всех их догоняли и забивали дубинками.

Большинству все же удалось добежать невредимыми до церкви. Некоторое время ушло у беглецов на то, чтобы взломать замки и двери, по некой неведомой причине оказавшиеся на запоре. В последний миг всем удалось вбежать в церковь и забаррикадироваться изнутри. Но опьяневшие от крови преследователи попытались силой проникнуть в святое место, дабы извлечь оттуда датчан. Некоторых из них, находившихся у дверей, удалось выволочь — двери не выдерживали ударов бревна, которым англичане их таранили. Но датчане отчаянно отбивались, и ни один из нападавших не пробился в опасный пролом.

В конце концов чью-то голову посетила свежая мысль — поджечь деревянную церковь. Так святой Фридесвиде сгорел со всеми своими реликвиями и книгами. И большинство датчан погибло в огне и в дыму — мужчины, женщины и дети.

И Паллига тоже отыскали Этельредовы ретивые исполнители. Он также нашел смерть на заре тринадцатого ноября. С ним был сын: мальчик так и не успел проснуться.

А из Ройал-Касл в Винчестере выволокли Гуннхильд дочь Харальда, отвезли на холм Святого Эгидия и обезглавили.

В Данелаг, разумеется, циркуляров не отправляли — это бы испортило все дело…

* * *

Ужас охватил страну после содеянного.

Сперва мертвое молчание сковало приближенных короля Этельреда. Никто ни в чем не мог быть уверен. Кто знает, не ринутся ли ангелы смерти на тех, кто сегодня осуждает короля и его решения? «Тот, кто не со мною, против меня». Значит ли это, что, ежели кто выразит свое недовольство, тот будет объявлен изменником и приравнен к датчанам?

Разумеется, толпа не смогла истребить всех датчан к югу от дороги Уотлинг, многие смогли надежно укрыться. Когда первая безумная жажда крови оказалась утолена, виновные ощутили угрызения совести, попрятались или открестились от содеянного. Молчание сменялось — город за городом, деревня за деревней, округ за округом — внятным ропотом тех, чьи руки остались чисты. Знай они, что произойдет, или имей достаточно воображения, чтобы поверить слухам, они предотвратили бы резню!

Усердствуя в умывании рук, иные переходили грань христианского милосердия: многие ощутили потребность перейти на сторону уцелевших датчан, чтобы впоследствии не бояться их мести. Ведь уцелевших было немало, у них оставалось достаточно власти и влияния. Разумеется, большая часть их — добрые христиане, хотя и не все; но и те, и другие упорно придерживались древнего обычая кровной мести. Произошедшее для многих выглядело, прежде всего, страшным оскорблением для всего рода. Даже если они на словах и в сердце отвратились от кровной мести и считали ее варварством, тяжесть на душе и давление со стороны почитающих асов[17] родичей может и перевесить, кое-кто не устоит и выполнит свой «долг» хладнокровно и расчетливо.

«Датчане», кстати говоря, было условное понятие, имеющее юридический смысл лишь для королевской канцелярии. Под общее название попадали все норманны — и шведы, и норвежцы, и исландцы. Многих, имевших родственников в Данелаге, прикончили в день святого Бриктия, — а там, на севере, хорошо различали скандинавские народы, — но убитые на юге родичи не могли ожить оттого, что не были датчанами по рождению.

Англичане ощущали, что последнее слово в этой истории еще не сказано. Если даже датчане на юге оказались — в буквальном смысле — обескровлены, унижены и напуганы — на какое-то время, не похоже, чтобы обитатели Данелага так уж испугались и присмирели. К тому же, что теперь предпримет датский король, чья кровная сестра тоже пала жертвой резни?

Король Этельред попытался усмирить бурю, подымающуюся и разрастающуюся по всей стране, приказав всем священникам зачитать с церковной кафедры «разъяснение». В нем говорилось, будто король получил сведения о том, что-де датчане хотели вероломно лишить жизни сперва его, а затем его советников, после чего захватить все королевство.

Паства не поверила: пусть король сам слушает свои сказки. Пусть бы сперва разузнал, есть ли в них хоть капля правды.

Эадрик Стреона испросил для себя поручение — успокоить соседние страны, разъясняя причины, вынудившие английского монарха пойти на подобный шаг.

И с этим поручением отплыл в Ирландию, выбрав из всех стран ее, и принялся, как мог, преуменьшать доходившие и туда слухи. Ирландцы оставили разъяснения без внимания: что им вообще до шагов английского монарха?

Не надеялся Стреона и запугать ирландцев. Для последнего скорее стоило бы отправиться в Нормандию, а то и в Данию. Но в упомянутых странах, как он чувствовал, будет сложно дать королевскому деянию должное толкование; главным же было отсидеться в сторонке, пока не успокоится бушующая буря.

* * *

Совершенное королем убило Эмму.

Сперва она просто не верила. Не могла поверить, что и Гуннхильд — в числе убитых. Требовала, чтобы ей показали обезглавленное тело. Ей показали.

Единственный ее друг во всей этой стране! Неужто отец ее ребенка — такой законченный глупец? Разумеется, всему виною этот Эадрик, но ведь тяжесть ответственности лежит на короле!

Трудно сказать, что было сильнее в ее душе — скорбь или ярость. Сперва утрата Гуннхильд заслонила случившееся со всеми остальными английскими датчанами. Когда же королева наконец поняла, что не только Гуннхильд, но и Паллиг, и Харальд настигнуты убийцами, ее охватил бешеный гнев. Убитыми оказались многочисленные дворцовые слуги, с которыми она еще вчера говорила. Убит Йенс-монах! Король Этельред, к счастью для себя, уехал в Андовер — она задушила бы его голыми руками!

Следом пришел ужас. Перед отъездом Стреона зашел проститься с Эммой.

Она бросилась на него — пусть хоть этому достанется от ее ногтей вместо короля. Но Эадрик лишь коротко рассмеялся и, схватив ее за руки, принялся выворачивать кисти. В ярости попыталась она лягнуть его в пах, но не сумела, удар пришелся в менее болезненное место, а сама она, поскользнувшись, упала на пол. Носком сапога он задрал ее тунику и рассматривал голое тело с явным удовольствием, пока не отступил в сторону, пробормотав:

— Береги ребенка…

— Я ношу ребенка убийцы, — прошипела она, — ударь меня как следует, чтобы мне его лишиться.

Эадрик перестал улыбаться.

— Послушай-ка. Ты сильно рискуешь разделить судьбу этой Гуннхильд, если примешься чересчур пенять своему господину на ее гибель. Нет опаснее волка, чем тот, что уже отведал крови.

— После всего этого моя жизнь не имеет никакой цены, — отвечала она устало, — пусть он ее забирает.

— Я все же хотел бы предостеречь тебя. Ты слишком молода и хороша собой, чтобы искать смерти из-за пары каких-то преступников.

Она не ответила, и он вышел вон.

Она сказала правду: боялась она не за собственную жизнь — умереть ей было не страшно. Нет, страх был иной, худший: пролитая кровь падет на нее и ребенка. Смерть Паллига — одно дело: изменника, да еще такого, наверняка, и ее отец тоже казнил бы без пощады. Но остальные? Неужто Господь попустит им остаться неотмщенными? Неужто король, совершив такой грех, не подписал тем самым смертного приговора себе и своим присным, своему владычеству и своей славе в потомках? Король Этельред, может статься, и проживет еще какое-то время, но погибель духовная уже крадется за ним по пятам. А участь мужа должно разделить жене — и ребенку у нее под сердцем.

Возможно ли ей избегнуть проклятия? Женщину не полагается наказывать за преступление мужа?.. Совершенно очевидно, что ей предстоит. Почему она не бежит? Отринув титул английской королевы. Бежать, словно Лот из Содома[18] — домой, в Руан!

Но поможет ли бегство? Без позволения своих братьев разве имеет она право разорвать договор между Руаном и Винчестером? Герцог Ричард отправит ее назад при первой же возможности, да еще и принесет за нее извинения. Даже война между родной страной королевы и страной ее мужа не освобождает от новых обязанностей. Эмма — движимое имущество Этельреда. Лишь он один вправе изгнать ее.

И менее всего теперь, в ее нынешнем состоянии, братья согласились бы на ее возвращение. Потому что она приняла «вызов»: пятый месяц носит она ребенка английского короля.

Да и как осуществить такое бегство, чисто практически? Можно отправиться в лодке по Итчену, отливом вынесет тебя на побережье, а дальше? В случае великого везенья ее подберет какой-нибудь датчанин. В обыкновенном, сиречь худшем, случае ее выследят соглядатаи Этельреда. В этой стране у нее нет ни одного преданного человека, кто бы смог защитить ее и увезти туда, куда ей хочется. Одной ей никогда не справиться. Гуго в Эксетере, допустим, ее человек, — но он слишком далеко, до него просто так не доберешься; к тому же в подобном случае рискует угодить в немилость сразу к двум правителям.

Эмма слышала обо многих женщинах знатного рода, кончивших свои дни в заточении или так, как она только что себе нарисовала. Этельред ничтоже сумняшеся, засадит ее в Ройал-Касл и, наверное, даже в его казематы.

Значит, придется остаться и разделить с ним проклятие, когда бы оно ни исполнилось. Лишь на Бога да собственную совесть и осталось уповать, но что ей должно делать?

Расплатой за грех Этельреда стала бы забота о теле Гуннхильд.

К тому времени, как Эмма заставила себя пойти взглянуть на убитую, Гуннхильд лежала во всем позоре наготы за частоколом на вершине холма святого Эгидия. Голова ее, согласно воле короля, торчала на одном из кольев изгороди рядом с головами других казненных. Там же белели и черепа, дочиста обклеванные и обглоданные, несчастная королева не смела и взглянуть на них!

Наконец, устав от рыданий и проклятий, Эмма уселась рядом с окоченевшим телом подруги и спросила у палача, можно ли ей позаботиться о казненной и предать ее тело освященной земле. Нет, по приказу короля датчане погребены не будут: черепа останутся торчать, где торчали, а тела — валяться, где валялись, на страх всем прочим, кто замышляет измену; останки же зароют потом под виселицей — как и положено гнусным предателям.

— А колесовать или четвертовать их не велели? — ухмыльнулась Эмма.

Палач отвечал, что возможно и то, и другое; король подробных распоряжений не давал, а что до него самого, то, как велят, так он и сделает.

Эмме пришлось этим удовольствоваться. Она лишь распорядилась, чтобы тело Гуннхильд завернули в ее мантию.

Но кое-что пришло ей в голову…

Она начала с того, что, воротясь во дворец, позвонила в колокольчик и вызвала тана, несшего караул. Известно ли, как долго король намерен оставаться в Андовере? Тот отвечал неопределенно: да, вроде бы король будет отсутствовать несколько ночей. Поблагодарив за разъяснение, Эмма отослала стража. Стало быть, если король уехал вчера, то его не будет не менее суток…

Затем она накинула другую мантию и объяснила Адели, что пойдет к монахиням. Нет, теперь провожать ее не нужно — попозже, может быть.

Королева нашла сестру Эдит в библиотеке, изложила ей свой план, и та, разумеется, кивнула: они вдвоем пойдут и поговорят с матушкой Сигрид.

Об этом ужасе они все, конечно же, слышали.

Узнав, что предлагает Эмма, матушка Сигрид глубоко вздохнула.

— Я и сама оказалась бы среди тех несчастных, — произнесла аббатиса, — если бы мой сан настоятельницы не защищал меня. Тебе ведь уже известно, что я норманнского происхождения, а ведь я к тому же прихожусь родней убитой. Сводная сестра моей матери была Сигрид Гордая, некогда состоявшая в браке с королем Свейном Датским. В честь нее меня и назвали: мой отец был датским ярлом, сподвижником Олава сына Трюггви… Ты, видимо, знаешь, что сталось с Олавом и его людьми.

Эмма слабо разбиралась в истории королевских домов Скандинавии и в тамошних знатных фамилиях, но услышанное вселило в нее уверенность. В особенности, когда матушка Сигрид добавила, что покойная всегда была благотворительницей обители и перед своим заточением передала монастырю ценную реликвию.

— К тому же, — продолжала матушка Сигрид, — мы не новички в том деле, о котором ты спрашиваешь. Ибо когда папский легат, будучи здесь несколько лет тому назад, внезапно скончался, нам было предписано поступить именно таким образом. Мы так и сделали — и нареканий не получили.

Эмма поблагодарила за уделенное ей время и испросила разрешение зайти еще раз. Теперь предстояло договориться с палачом.

Его она без труда нашла в таверне святого Свитуна у самых Восточных ворот. Достаточно оказалось расспросить мальчишек, рассевшихся на перилах моста с удочками: палач всегда сидит именно у святого Свитуна, когда не рубит голов и не вешает.

С сожалением пришлось признать: палач был далеко не трезв. Он принялся было ворчать, что мол ему и отдохнуть не дадут, но сообразив, что его ищет сама королева, немного протрезвел. И согласился отойти в сторонку, чтобы узнать, чего той надо.

— Речь идет о датской королевне Гуннхильд, которую ты обезглавил сегодня утром. Не мог бы ты извлечь ее тело и разрубить его на несколько частей, чтобы я и монахини смогли унести их? И как можно быстрее — дело спешное! Прежде чем король возвратится, мы должны выварить ее кости, сложить их в ковчег и каким-нибудь способом переправить в Данию ее родственникам.

Палач уже не слушал. Подумать только, стоит королю узнать — и должность палача в Винчестере мигом окажется свободной!

— Король ничего не узнает, если ты сам не проговоришься, — заверила его Эмма. — А чтобы ты побыстрее забыл обо всем этом, вот тебе кольцо. На него ты сможешь купить себе небольшой двор, когда твоя должность тебе надоест, да еще хватит на стадо овец. Подумай хорошенько — это кольцо подарил мне король в день нашей свадьбы!

Теперь палач был уже вполне трезв. Он поглядел на кольцо, недоверчиво покосился на Эмму, попробовал золото на зуб, прикидывая так и сяк, и выходило, что королева в таком-то деле никак его выдать не может.

Наконец он согласился выполнить просьбу Эммы. А ему в ответ пообещали не забирать внутренности, а всю плоть без костей возвратить, хотя и в несколько измененном виде, так что он сможет зарыть ее на холме под виселицей и будет тем самым вправе поклясться королю любой клятвой, что похоронил датчанку так, как было велено.

— А спросит король, отчего ты не дождался его прибытия, — продолжала Эмма, — строй из себя дурачка: что-де ты подумал, что христианский государь не захочет, чтобы тела валялись под открытым небом непогребенные, ведь не было велено ни колесовать, ни четвертовать, только схоронить — в положенный срок.

Палачу предложение показалось подходящим — уж что-что, а дурака корчить он умел убедительно.

— Я бы сама тебе помогла, — объяснила Эмма, — но я на пятом месяце и боюсь, мне станет дурно.

— Думаете, мне самому хорошо будет?

— Меня это мало беспокоит. Ты ведь получаешь кольцо. И помни: мне нужна еще и ее голова.

— Тут мне и крышка, — вздохнул палач, — ну да будь по-вашему.

— Хорошо. Когда нам прийти за плодами твоих трудов?

Палач прикинул.

— Ну, может, через час? Дело-то нехитрое, ведь не бычка разрубать — под поваренка подлаживаться-то не надо!

Эмма согласилась и поспешно оставила его: женщине на пятом месяце могло сделаться дурно даже от подобных разговоров.

Как и условились, Эмма в сопровождении сестер из Нуннаминстера вернулась через час на холм святого Эгидия. С собою у них были покрывала и бадейка. Зеваки в этот поздний час оборачивались на них, что там эти монахини тащат, но вскоре, видимо, отвлеклись какими-то иными, более занимательными зрелищами…

Всю ночь напролет топились все печи и кипели все котлы в монастырской кухне Нуннаминстера. Рассвет едва сочился в узкое оконце, когда кости Гуннхильд дочери Харальда были выварены от плоти и готовы к положению в ковчег. Череп обитель оставила у себя.

— Аминь, — вздохнула Эмма, и живот ее чуть приподнялся. — Consummatum est![19] Дело лишь за тем, чтобы переправить кости в Данию. А покуда не возьметесь ли их сберечь в надежном месте, матушка Сигрид?

Многие в Скандинавии рвались отомстить. Оснастили свои крепкие корабли, способные выдержать непогоду в Северном море, и по весне отправились в Данию, чтобы предложить королю Свейну свои силы и свое оружие. Поскольку король Свейн потерял в английской резне сестру, зятя и племянника, все полагали, что он не потерпит оскорбления и не замедлит отплыть на запад.

* * *

Эмма так устала — и душевно, и физически — от всего пережитого, что проспала весь следующий день — день приезда короля. Не вышла она и к столу, приказав подать немного еды прямо в постель. Король призывал ее к себе, но Эмма просила передать, что нездорова. Если ему что-то от нее нужно, пусть пришлет человека или придет сам.

На третий день король не утерпел и сам явился в Эммины покои. Ему необходимо узнать, как она себя чувствует. Он, конечно, понимает, что наказание, понесенное датчанами, могло плохо подействовать на нее, но так ужасно оскорбляться английская королева просто не имеет права.

На его приветствие она не ответила. Он решил не обращать внимания на подобную несвойственную ей неучтивость, присел у кровати, на которой она лежала поверх одеял одетая, и спросил:

— Отчего ты страдаешь?

— Оттого, что хочу себе смерти, — отвечала она, — но бессильна выполнить свое желание.

Он усмехнулся про себя — ребяческий ответ! — но не стал углубляться в его причины. Чтобы развеять ее грусть, он принялся рассказывать, что в Андовере объездил нового, великолепного жеребца.

— Да, — вздохнула она, — мне понятно, отчего тебя не было тут с нами, когда мы все праздновали святого Бриктия!

— Святого Бриктия? — переспросил он недоуменно.

— Неужели ты настолько незнаком со святцами, что не знаешь, в день какого святого ты принес в жертву Гуннхильд дочь Харальда и ее столь же невинных соплеменников?

— Паллиг тоже невинный? — парировал он.

— Не о Паллиге речь. Но — может, я ошибаюсь — день ты выбрал умышленно! — Король воззрился на нее непонимающе, и Эмма продолжала: — Святой Бриктий — покровитель детей и судей, и изображают его с горящим углем в ладонях и младенцем на плече… Прости мне Господь, коли я не права, но боюсь, память о дне святого Бриктия 1002 года падет на твою голову горящими угольями!

Он невольно вздрогнул и провел рукой по затылку. Так много дурных пожеланий в один день — иное ведь может и сбыться! Судя по настроениям в стране, можно подумать, что меры, принятые против датчан, вовсе не были самой удачной его затеей. Но приходится верить сообщениям, а ему доносили, что его дому угрожают. Иначе…

— Ты-то свои святцы, вижу, знаешь, — икнул он.

— Кое-что просто помню: святой Бриктий был из Тура; хоть я и наполовину датчанка, родилась я и воспитывалась как-никак во Франции.

Он выпрямился, словно на троне.

— Ты должна понять, что сведения, полученные мной, были настолько серьезны, что мои действия против датчан оказались вынужденными! — произнес он с ударением. — Иначе обезглавили бы тебя, хоть ты и «наполовину датчанка». Я настаиваю, я требую, чтобы ты не смела выражать своего мнения на сей счет, которое не совпадало бы с моим.

Она резко повернулась к ночному столику и с трудом подняла лежащую там книгу. Это был Псалтирь, переплетенный и иллюстрированный в Винчестере. Она возложила на книгу правую руку.

— Мнение, которое я выражаю, частное или официальное, — это другое дело, тут я вынуждена подчиниться твоим требованиям. Но над сердцем моим ты больше не властен. И за это вини себя самого и свой кровавый долг Гуннхильд дочери Харальда и ее сыну. Словом Господним клянусь: я отвращаю мой дух от тебя до того дня, когда ты покаешься в этом грехе как в своем собственном. Дотоле можешь считать меня своей пленницей: я не покажусь более при дворе, не стану привечать иностранных послов, и лоно мое для тебя закрыто: взять меня ты сможешь только силой.

Этельред глядел на нее с растущим изумлением. Ни одна женщина не смела еще так с ним разговаривать — разве что мать.

— Это черт знает что такое, — проговорил он негромко. — Что до последнего, то я как-нибудь да устою, но подумай о своем положении.

Она хоть и ждала в ответ чего-то подобного, но все равно слова короля были как пощечина. Эмма закрыла глаза.

— Беременность скоро пройдет, с Божьей помощью. А муки ада, говорят, вечны, от них-то я и хочу тебя спасти.

Он уже поднялся и пошел было к дверям, когда услышал эти слова — и поспешно обернулся, как ужаленный, и уставился на нее, открыв рот. Улыбка, которую он позволил себе после хлесткого ответа, вмиг примерзла к губам.

— Да, кстати, — продолжала она, как ни в чем ни бывало, — пока ты еще не ушел. Адель, моя француженка-камеристка, хочет домой. И мне она не в радость, и пользы от нее чуть. Я бы предпочла придворную даму-англичанку. Нельзя ли отослать ее морем в Нормандию, чтобы ей поспеть домой к Рождеству? Она уверяет, что шторм ее не страшит, и в Руан заходить нет никакой необходимости, ее можно высадить в любой гавани по ту сторону Канала.

Короля Этельреда сильно удивил мгновенный переход от мрачного заклятия к домашним делам. Но, благодарный, что она все же разговаривает с ним, он пообещал сделать все, как она пожелает. Он даже не ответил, как обыкновенно, что водный путь ненадежен в последнее время. Ну, хоть бы и попалась француженка в лапы морским разбойникам, не все ли равно: Адель никогда не выказывала ему своего расположения, ему от нее и поцелуя не досталось.

Насчет Адели Эмма решила уже той ночью в Нуннаминстере. Хотя в положении была Эмма, но рвало француженку, она кривилась, говоря, что тут воняет, как на бойне. А как иначе могло тут пахнуть? От несчастной камеристки им были одни хлопоты.

Столь поспешить с отправкой Адели в Нормандию у Эммы был свой расчет. Прожди она до весны, могло быть слишком поздно!

Когда Эмма заручилась согласием шкипера взять на борт Адель и ее вещи, она послала нескольких рабов за небольшими ковчежцами к матушке Сигрид в Нуннаминстер. Их уложили в трюм вместе с узлами и сундуками самой Адели. Согласно заданию, полученному француженкой, ковчежцы с мощами Гуннхильд надлежало доставить архиепископу Роберту в Руан. С собой она увозила письмо от Эммы, в котором та просила брата переправить содержимое датскому королю.

Эмма рассчитала правильно: Этельред был так подавлен угрызениями совести после неудавшегося «наказания» и ледяным гневом Эммы, что даже не подумал обыскать имущество Адели или вскрыть письмо королевы к архиепископу Роберту — как, насколько известно, он поступал обычно.

И это была удача!

* * *

Когда Эмма в последующие годы вспоминала о ночной кухне у монахинь, то поражалась, как смогла на это пойти.

И понимала — только потому, что была очень молода. Будь она постарше и, как говорится, поумнее, никогда бы ей не осмелиться на подобное. Именно той ночью кончилась ее юность. Вмиг сделалась она намного старше, чем была.

И религия, которая до сих пор была ее, которая казалась ей самоочевидной с раннего детства, теперь стала вызывать сомнения. Нет, не суть христианского учения, но толкование его священниками.

Началось с кануна второго тысячелетия. Епископы и монахи писали и проповедовали, что знамения гласят: близки последние сроки. Долготерпению Господню приходит конец, чему причиной прегрешения рода человеческого. Призывали к покаянию. Но последние дни так и не наступили, хотя род людской не покаялся и не очистился. Скорее, на взгляд Эммы, наоборот. И вновь принимаются пастыри щелкать бичом: коли не смиритесь — то Господь…

Но ведь Господь ниспосылал уже великие воды, дабы утопить род человеческий, потому что тот погряз во зле и творцу опостылело собственное творение. Правда, Бог сделал все-таки исключение: он спас Ноя и его семейство вместе с тварями земными — каждой по паре. Если бы Господь пожалел, что создал человека и мир сей, он истребил бы и Ноя тоже. Он бы понял, что семя грядущего зла сохранится и в ковчеге. И он, конечно, понял. Поскольку, когда Ной стоял уже на твердой земле и весь ужас остался позади, Господь поклялся в сердце Своем, что не будет больше поражать творенье Свое, потому что помышление сердца человеческого — зло от юности Его.

То есть: зло в человеке, бывшее причиной истребления самого человека, становится причиной, по которой он более не будет истребляться! В таком случае, постоянная угроза Божьей кары есть ничто иное как циничная попытка превратить Бога в клятвопреступника. Или в лучшем случае, честная ошибка. Ведь не сказано же в Писании, что Бог может пожалеть о собственной клятве?

Убийство Этельредом датчан в Англии — и, прежде всего, ни в чем неповинной Гуннхильд — пробудили в душе Эммы и иные трудности в восприятии христианского Бога. На полные отчаяния вопросы тех, кто остался в живых, священники отвечали большей частью, что-де пути Господни неисповедимы, но за непостижимостью наверняка сокрыт некий благой промысел. Человеку должно смириться перед лицом испытаний и довольствоваться радостной вестью, что умерших Господь принял к Себе.

Но — разве можно быть уверенным насчет вечного блаженства, если церковь в то же время учит, что нераскаянные грешники попадут в ад? Потому-то так важно успеть покаяться и принять последнее помазание: лишь оно в силах вырвать тебя из диавольской пасти.

Единственным промыслом, который Эмме удалось усмотреть за убийством датчан, был недобрый промысел самого короля Этельреда. Или, по крайней мере, слепой и безумный порыв. И примешивать к этому какой бы то ни был Божий промысел Эмме казалось кощунством. Будь Бог и вправду всемогущ, он помешал бы такому решению короля. А если Он не помешал Этельреду, значит ли это, что Он вовсе не всемогущ? Или за душу всякого человека Богу приходится непрерывно биться с дьяволом и зачастую проигрывать?

Эмма знала, что послужило пищей всем ее вопросам. Мама Гуннор была, разумеется, доброй христианкой, но многое знала о древних верованиях и рассказывала дочери о прежней вере и старых богах. Эмма непроизвольно предпочитала Одина исполненному противоречий христианскому богу. Один бывал порой ужасен, да, не без того, но он зато чужд мелочной мести и раздражительности, которую многие священники приписывают своему богу. Один похож на Ноева бога — после потопа. Один вместе с Бальдром напоминают Иисуса Христа. Хотелось бы знать, куда девается Иисус из церковной проповеди, словно бы этот в