загрузка...
Перескочить к меню

В мире насекомых. Кто они такие? Маленькие жители нашей планеты?.. (fb2)

- В мире насекомых. Кто они такие? Маленькие жители нашей планеты?.. 2.76 Мб, 787с. (скачать fb2) - Павел Иустинович Мариковский

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Павел Иустинович Мариковский
В мире насекомых Кто они такие? Маленькие жители нашей планеты?..

Документальная повесть о путешествиях автора и его наблюдениях за жизнью насекомых

Светлой памяти отца

Мариковского Иустина Евменьевича


О книге «В мире насекомых»

Я благодарю за честь, оказанную мне просьбой написать кратко свое впечатление об очередной книге моего учителя профессора зоологии, натуралиста и писателя П. И. Мариковского.

Книга эта необычна и, пожалуй, подобной не было в мире. Она написана образным, ясным, лаконичным языком, понятным для всех возрастов, как читателям неосведомленным с энтомологией, так и для ученых деятелей этой науки. Она необычна тем, что написана в форме документальной прозы о путешествиях автора, о его страстном преклонении перед природой и обитающем в ней мире животных и растений. Необычна и по изобилию и разнообразию открытых автором особенностям жизни мира насекомых. В ней и описание ранее не известных особенностях сложной жизни насекомых, — и повествование о таких необычных открытиях, как вибрационный аппарат, аналогичный отбойному молотку, — и о девственном размножении в стадии куколки одной из бабочек, — и о тесных взаимных связях между разными видами насекомых, — и о широком использовании телепатии между этими маленькими животными, и о многих неизвестных интересных особенностях образа их жизни.

И еще одна важная особенность книги. Раскрывая тайны жизни насекомых, автор прежде поколебал веру в незыблемость и трафаретность инстинктов, служащих опорой поведения всего живущего на нашей планете. На многочисленных примерах он показал о необыкновенной сложности инстинктов, их органически целесообразной изменчивости в зависимости от среды обитания. По его исследованиям, инстинкты далеко не столь трафаретны, как ранее об этом было принято думать судя по учению знаменитого на весь мир и талантливого французского ученого Ж. Фарба. Глубокое проникновение в структуру инстинктов животного мира помогло П. И. Мариковскому единственному из ученых доказать неустроенность человеческого общества из-за конфронтации разума и инстинкта и опубликовать книгу «В плену инстинктов» (Алматы, 2001 г.).

Книга П. И. Мариковского, как и многие его другие книги, читается легко и с увлечением. И это в особенности изложения, вытекающей не из упрощения фактов, а из всей их сложности, заключается удивительное мастерство автора, известного ученого и писателя.

Академик Национальной академии наук Республики Казахстан
Ж. Д. Исмухамбетов

От автора

Эта книга необычна по своему построению. Она обращена к молодым и взрослым любителям природы, а также к тем, кто весьма далек от нее или отлучен: к ученым и просто любознательным. Описывая свои путешествия и наблюдения за миром насекомых, я старался рассказать о природе вообще, а также о работе зоолога-натуралиста. Все эти наиболее интересные описания и открытия строго документальны, написаны по свежим впечатлениям в полевой обстановке. Художественного вымысла в книге нет, хотя многие зарисовки могут показаться такими. В ней нет ничего, взятого из других книг.

Для этой книги было накоплено много собственных рисунков и фотографий, а также написано обстоятельное введение, очень жаль, что нет возможности их использовать из-за отсутствия средств, жаль, что нельзя опубликовать рукописи и других двенадцати книг, посвященных природе, а из-за моего преклонного возраста я уже не надеюсь увидеть их вышедшими в свет. С иллюстрациями книга выглядела бы более интересной. Остается надеяться, что в будущем, когда станут обращать больше внимания на биологическую литературу, быть может, это сделают те, кому близки и понятны мои книги.

К сожалению, я не смог привести латинские названия многих насекомых, так как определение их требует много времени и в Алматы невозможно. Кроме того, мои коллекции фактически уничтожены не без злого умысла в таком почтенном учреждении, как Институт зоологии Академии наук Казахстана.

Полагаю, что образность повествования, к которой я иногда прибегаю при описании поведения того или иного животного, не вызовет гнева ученой братии, требующей точных и сухих формулировок. Их соблюсти в книге для всех трудно, а подчас и невозможно.

Я выражаю глубокую и искреннюю благодарность моим дорогим друзьям и знакомым, помогавшим мне в жизни и в работе над этой книгой. Более всего я благодарен семье Руденко и особенно Руденко Галине Владимировне за бескорыстный труд редактирования и корректуру этого сочинения.

Предисловие

Территорией наблюдений за насекомыми служили преимущественно пустыни, реже горы Казахстана, хотя кое-когда они оказывались за пределами этой страны. Сбор материалов для этой книги был начат после окончания второй мировой войны тотчас же после демобилизации из армии.

В то время природа Казахстана процветала, поражая своей чистотой, богатством и разнообразием многочисленных ее обитателей, но меня беспокоит то, что искреннее и правдивое описание ее красоты и глубокого содержания может показаться современному читателю преувеличенным.

Я путешествовал по этой стране пятьдесят лет. За это время произошли некоторые изменения географического порядка; не стало замечательного природного уголка — урочища Бортугая, ему в книге посвящено немало строк. Созданное водохранилище, названное Капчагаем, сильно изменило и обеднило природу среднего течения реки Или и изумительного озера Балхаш. В пятидесяти километрах от Алматы, вблизи правого берега реки Или, были замечательные Соленые озера, которые усиленно посещали горожане. Их затопило Капчагайское водохранилище. Изменился и климат. Рассказывая об этом, хочется надеяться, что увядание природы не будет продолжаться долго, что вскоре многое возвратится в состояние, близкое к прежнему. Любитель и знаток природы найдет в книге много нового, ранее не известного и подчас непознанного. Биологи познакомятся с теорией Ж. Фабра о трафаретности инстинктов, управляющих поведением животных, и поймут, что эти труды в настоящее время требуют значительных поправок. Инстинкты, обуславливающие поведение животных, оказывается, изменчивы, они гораздо сложнее, чем представлялись нам ранее. Все это помогло мне, хотя это может показаться странным и необычным, понять истоки бедствий и неустроенности человеческого общества, об этом я писал в книге «Во власти инстинктов» (Алматы, 2003).

Материал этой книги размещен в соответствии с классификацией весьма разнообразных представителей нашей планеты. Результаты подавляющего большинства наблюдений новы и не опубликованы в научной литературе, хотя иногда они упомянуты в моих книгах о природе и путешествиях. Результаты наблюдений за жизнью насекомых можно было бы опубликовать в научных журналах хотя бы для того, чтобы их могли использовать ученые, так как многие из них считают унизительным ссылаться на факты, изложенные в книгах популярного характера. Но опубликовать эти статьи я уже не успею.

Внимательный читатель может заметить, что в книге почти нет ничего о самых интересных насекомых — муравьях. Я уделил много внимания этим удивительнейшим созданиям природы, написал несколько книг, которые, к большому сожалению, не опубликованы до сего времени отчасти по воле злых и беспечных людей, а также из-за осложнений в издательском деле в связи с экономической жизнью Казахстана и Советского Союза.

К сожалению, ради экономии пришлось упустить описание устройства тела насекомых, а также главные особенности образа их жизни. Скажу только главное: НАСЕКОМЫХ ОКОЛО ДВУХ МИЛЛИОНОВ ВИДОВ, ЗНАЧИТЕЛЬНО БОЛЬШЕ, ЧЕМ ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ ЖИВОТНЫХ И РАСТЕНИЙ, ВМЕСТЕ ВЗЯТЫХ! БОЛЬШЕ ВСЕХ!.. ЖИЗНЬ НА НАШЕЙ ПЛАНЕТЕ НАИБОЛЕЕ БОГАТО ВОПЛОТИЛАСЬ В НАСЕКОМЫХ…

И еще приведу опубликованную в интернете аннотацию издательства «Армада-пресс» к моей книге «Загадки остались» М., 2001 г. Автора этой аннотации узнать не удалось. Мне оно дорого, как мнение читателя.

«Насекомые настолько непохожи на нас, что выглядят инопланетянами. Они появились на Земле раньше динозавров и пережили их, как переживут когда-нибудь и все, ныне существующие виды животных, включая человека. Может быть, поэтому необходимо более внимательно присмотреться к этим фантастическим созданиям, чья жизнь полна тайн и загадок. Сорок лет жизни Павел Иустинович Мариковский посвятил изучению мира насекомых и рассказал об этом в своей увлекательной книге, но все-таки даже для него „Загадки остались“.»

Как я стал натуралистом

Маленькая железнодорожная станция. Раз в день, ровно в шесть часов вечера, дежурный по станции надевает красную фуражку и выходит из своего кабинета. Под навесом возле вокзала выстраиваются торговки снедью. Прибывает пассажирский поезд, перрон заполняется гуляющей публикой. Но вот раздается звон станционного колокола, ему отвечает паровозный гудок, поезд уходит, скрывается дежурный, расходятся торговки, и снова тишина, изредка прерываемая грохотом редких товарных поездов. А вокруг шумит глухая Уссурийская тайга, и на все голоса распевают птицы… В дальнем углу двора за глубокой канавой густые заросли бурьяна. Там бродят одичавшие кошки, иногда высунет голову красный колонок, раздается тонкое попискивание полевых мышей. Туда боится идти квочка с цыплятами. Там что-то таинственное и страшное. Но я верхом на ветке, полный отваги, скачу в заросли бурьяна на бой со злыми врагами, и падают сраженные моей проволочной саблей головки чертополоха.

Но что это темное мелькнуло на листе лопуха? Большой толстый червяк, покрытый красными пятнами. И каждое пятно обведено черной каемкой. На конце торчит рог, голова в синих пятнышках с желтыми глазами. Червяка надо взять в плен! Но берет сомнение: вдруг боднет рогом, уколет? Рука дрожит, но лист лопуха с червяком сорван, и я стремглав несусь домой.

— Выбрось ты эту гадость! — сердится старшая сестра. — Разве можно ее нести в дом!

Тогда я прячу своего пленника в сарай, устраиваю его в картонную коробку, кладу ему разных листьев. Но червяк отказывается от еды. Ему надо что-то другое. Потом он темнеет, становится короче, и вот вместо него большой коричневый шелковый домик. Сквозь его стенки просвечивает черный, в блестящих колечках бочоночек. Что случилось с моим пленником? Он, наверное, заколдованный! Был червем, стал черным бочонком. Видно, неспроста все это: здесь скрыта какая-то страшная тайна; я должен держать ее при себе, никому не рассказывать.

Теперь каждое утро, проснувшись, бегу в сарай и открываю картонную коробку. Шелковый домик все тот же, и бочонок, как всегда, закрытый. Но однажды утром я вижу в шелковом домике дырку, вместо бочонка — легкую ломкую скорлупу, а в коробке сидит и вздрагивает крыльями большая красивая бабочка. Ее светло-коричневые крылья испещрены красными, желтыми и фиолетовыми полосками и пятнами, искрятся крошечными бархатистыми чешуйками. На голове красуются чудесные, будто из мелких перышек, усики, а черные большие глаза мерцают огоньками. Бабочка схватила меня за пальцы цепкими мохнатыми ногами, не желает отпускать. А потом внезапно взмахнула мягкими крыльями, взметнулась в воздух, ринулась к открытой двери сарая и исчезла.

Больше никогда я не видел этой бабочки-красавицы. Откуда же она появилась? Почему сперва был червяк, потом шелковый домик и бочонок? Бывает ли так всегда? Кто мне расскажет обо всем этом на маленькой железнодорожной станции, затерянной в глухом лесу?

С тех пор мои глаза будто открылись на неведомый раньше мир насекомых. Они были везде, эти маленькие создания. Разноцветные бабочки летали по лугу, и среди них, как ласточки, проносились громадные черные махаоны; большие мухи кружились между деревьев, по стволам ползали степенные черные жуки-дровосеки и недовольно скрипели, когда их брали в руки, норовя схватить за пальцы острыми сильными челюстями. По воде носились неугомонные маленькие жуки-вертячки, а там, в зеленой глубине, где стайками метались рыбки, хищный жук-плавунец ловко скользил среди густых водорослей.

Как-то отец протянул мне берестяную коробочку. В ней кто-то громко шуршал, скрипел, негодовал и требовал свободы. Я открыл коробочку, и на стол вывалился громадный, как ладонь отца, коричневый жук с большими длинными черными усами, немедля поднял кверху жесткие крылья, взлетел, угрожающе загудел, закружился по комнате и, ударившись об оконное стекло, упал на пол. Это был самый большой жук в нашей стране — калипогон реликтус.

Вечером слипаются от усталости глаза. Хочется спать. Но я креплюсь, не отхожу от свечи, не свожу глаз с открытого окна. На огонь летят самые разные бабочки: большие и маленькие, яркие и скромно окрашенные, кружат возле пламени, рассыпая искорками золотистые чешуйки. Иногда неожиданно на стол опускается богомол и, ворочая круглой головой, будто с недоумением, осматривается вокруг зелеными выразительными глазами. Но вот раздается громкий шорох крыльев — и в комнату врывается что-то очень большое и страшное. Летучая мышь… нет, как ночная птица, невиданной красоты бабочка. Она бросается прямо к свече и тушит ее пламя. Несколько мгновений еще слышатся взмахи сильных крыльев. Когда же снова зажигается огонь, в комнате пусто.

С тех пор я полюбил насекомых. Прошло более восьмидесяти лет, и я не изменил своим шестиногим любимцам, хотя жизнь не всегда шла навстречу моим желаниям, много лет было потрачено не так, как думалось и хотелось.

Кто же они такие, эти маленькие существа, населяющие нашу планету?

Глава первая Охотники и парализаторы

Осы

Со словом оса у человека, несведущего в энтомологии, возникает образ насекомого, испещренного желтыми и черными полосами, строящего бумажные соты и обладающего свирепым нравом, независимым характером и ядовитым жалом. В действительности ос очень много и самых разных. Но у всех большая подвижная голова на тонкой коротенькой шее, с крупными глазами, острые и крепкие челюсти, довольно мощная грудь, несущая четыре небольших прозрачных крыла, а брюшко, сидящее на тонкой талии, вооружено жалом. Все осы хорошо ползают и превосходно летают.

Осы относятся к подотряду Жалящих большого отряда Перепончатокрылых. По числу видов этот отряд уступает лишь отрядам Жуков и Бабочек и насчитывает около ста тысяч видов. Осы занимают в отряде Перепончатокрылых едва ли не тридцатую часть видов и относятся к нескольким десяткам самостоятельных семейств.

Образ жизни ос очень разнообразен. Вместе с муравьями и пчелами они самые высокоразвитые насекомые, обладающие хорошо выраженным мозгом и сложными инстинктами. Большинство ос охотники, при этом охотники высокоспециализированные, то есть приспособленные нападать на строго определенную добычу, хотя сами взрослые питаются большей частью нектаром. Обычно они убивают или парализуют добычу-насекомое точными ударами жала в мозг и в несколько нервных узлов, приготовляя своеобразные живые консервы, на которые уже и откладывают яичко. Нет почти ни одной сколько-нибудь крупной группы насекомых, на которую бы не охотились осы, и не использовали ее для прокормления своего потомства.

У ос превосходно развит инстинкт заботы о потомстве.

Для своих личинок они строят отличные убежища в виде особым образом устроенной норки с подземными пещерками, иногда в форме кубышек, бочоночков или цилиндриков с плотно подогнанными крышечками и многими другими особенностями архитектуры жилища.

Разумеется, каждый вид осы обладает своими особыми правилами строительной техники. Оса-мать за свою недолгую жизнь готовит несколько приютов для личинок, сама же и беспокоится о воспитании потомства.

Личинки ос червеобразные, с неразвитыми глазами, безногие, светлые, с нежными покровами, беззащитные. Уничтожив запасы еды, заготовленные матерью, они окукливаются в своем укрытии, впоследствии превращаясь во взрослую осу.

Некоторые осы стали жить большими слаженными обществами, в которых царят строгие порядки строительства, разделения труда и многое другое.

Немногие осы приспособились к паразитическому образу жизни, то есть откладывают яички в тело другого насекомого или, подобно кукушке, подбрасывают яйца в гнезда других ос или даже пчел.

Осы всегда очень подвижны, энергичны, вечно в движении, в поисках охотничьих трофеев, в бесконечных заботах по строительству жилищ для своего потомства и поэтому интересны для того, кто любит природу.


Загадка осы-аммофилы

Весна была необычной. Часто шли дожди. На смену низким травам-эфемерам выросли высокие растения, одни цветы сменялись другими. Пустыня стала неузнаваемой и казалась похожей на роскошный луг. Среди зеленого раздолья появились пышные растения, которых давно не было видно в этих местах. Их семена дремали много лет в земле, ожидая вот такой, как сейчас, редкой и счастливой весны.

В мире насекомых царило необычайное оживление. Разнообразные мухи, жуки, бабочки, осы, пчелы носились без устали с утра до ночи, усаживались на цветы, чтобы передохнуть и полакомиться нектаром. Среди них были, вероятно, и такие яички, личинки или куколки которых, подобно семенам влаголюбивых растений, тоже лежали несколько лет без движения и признаков жизни, терпеливо дожидаясь благодатного времени.

Ложбина между лёссовыми холмами у подножия Курдайского хребта вся сиреневая от расцветшего дикого чеснока. Местами к нему примешивается голубой цвет незабудок. Где-то здесь хозяйничают пауки и, видимо, очень удачна их охота, так как во многих местах слышен жалобный звон крыльев погибающей в тенетах хищника мухи.

Среди высокой травы трудно разглядеть, что творится на земле. Даже незабудки, такие маленькие и скромные в обычные годы, стали великанами, вымахав едва ли не выше колена, а круглые, как шар, сиреневые головки чеснока дотянулись до пояса. Как среди них увидеть хищника, вонзившего ядоносные крючья в тело добычи? Вот и рядом слышен жалобный звон крыльев, но не видно ни паука, ни его паутины. Делаю несколько шагов в сторону звука, и он вдруг смолкает, отхожу назад — возникает снова. Нет, тут паук не причем, и не жертва его поет крыльями.

На красных маках повисли кучками мохнатые жуки-олёнки, все перепачкались в желтой пыльце. Местами цветки захватили юркие черные жуки-горбатки и быстро снуют меж тычинок. Расселись по травам красные с черными пятнам жуки-коровки. В воздухе носятся крупные черные осы-сколии с ярко-желтой перевязью на брюшке. Они гоняются друг за другом и так стремительны в полете, что их ни разглядеть, ни сачком поймать. Бабочки-голубянки не спеша перелетают с цветка на цветок.

Осторожно шагаю по траве… Но крылатый незнакомец, очевидно, обладает отличным зрением. Звук снова прерывается. Попробую ползти…

Вот оно что! На небольшой площадке, каким-то чудом свободной от буйной растительности, вижу осу-аммофилу с тонкой длинной талией и таким же узким длинным брюшком, украшенным красной перевязью. Ее поза необычна: голова опущена книзу, тонкое длинное брюшко торчит почти вертикально кверху, цепкие ноги расставлены в стороны. Крылья осы-аммофилы мелко вибрируют, издавая ту самую жалобную песенку, услышанную мною ранее. Длинными крепкими челюстями оса роет землю и отбрасывает комочки в стороны. Несколько минут работы — оса забирается по грудь в вырытую ею ямку. Иногда она бросает работу (тогда жалобный звон крыльев смолкает), выбирается наружу и бродит вокруг несколько секунд, как бы желая удостовериться, что все спокойно, и ничто не угрожает ее мирному занятию. Оса очень зорка, и мне приходится быть осторожным: она замечает самое легкое движение. Вот и сейчас вспорхнула и скрылась среди зарослей трав. Но вскоре возвращается и закапывается в норку еще глубже. Из земли уже торчит только черный кончик брюшка с красным колечком. Вот и брюшко исчезло. Работа идет под землей. Жалобный звон крыльев становится все глуше и прерывистей. Крылатая труженица часто выбирается из норки с комочком земли в челюстях.

Видимо, труд осы нелегок и иногда она не прочь его прервать. Покружившись у норки, она улетает в сторону, усаживается на цветок чеснока, лакомится нектаром и, отдохнув, снова принимается за работу.

Наконец, норка закончена. Возле нее высится холмик выброшенной земли. Спешно почистив запыленное тело, аммофила деловито мчится в сторону, торопливо перелает с травинки на травинку.

Я едва поспеваю за беглянкой, напрягая внимание и зрение, чтобы не потерять ее из виду. Нелегко достается этот бег! К счастью, оса повернула обратно, теперь уже пешком волочит в челюстях большую зеленую гусеницу бабочки-совки. Гусеница неподвижна, явно парализована.

Жаль, что не удалось увидеть, как аммофила обездвижила свою добычу. Эта оса — тонкий анатом. Найдя гусеницу, она острым жалом наносит несколько точнейших ударов, попадая сперва в мозг, а затем в нервные узлы в каждом членике тела. Никто этому искусству осу не учил, и все изумительные по точности приемы совершаются инстинктивно.

Теперь мне легче следовать за осой, несущей тяжелую добычу. На обратный путь — около шестидесяти метров — оса затрачивает приблизительно пятнадцать минут. Хорошо, что нет никого поблизости, и я могу, не стесняясь, ползти, волоча за собою полевую сумку, сачок и фотоаппарат.

Вот и знакомая голая площадка среди густой травы с холмиком свежевыброшенной земли. Интересно, как аммофила запрячет свою добычу?

Оса бросила гусеницу, скользнула в норку, как бы желая убедиться, что никто в нее не забрался, выскочила наружу, схватила челюстями гусеницу за голову и стала пятиться. Охотник и его добыча скрылись под землей. Сейчас там, в глубине норки, оса откладывает яичко и прилаживает его к зеленой гусенице…

Проходит несколько минут. Оса выбралась наверх, схватила комочек земли и скрылась с ним в норку, выскочила за другим, третьим.

Очевидно, норку нельзя засыпать мелкой землею. Здесь необходим пористый материал, кусочки земли, между которыми бы оставались щели.

Комочков много, но пролившийся ночью дождь смочил их, и они прилипли к поверхности земли. Их надо оторвать, и оса это делает без всякого труда. Но почему в то мгновение, когда она хватает челюстями слежавшиеся комочки, раздается жалобная песня крыльев? Неплохо бы взглянуть на осу через лупу. Раньше оса, собирая строительный материал, несколько раз подползала ко мне и даже прыгала через мою руку.

Работа неутомимой труженицы близится к концу. Норка почти закрыта. Оса-аммофила уже не помещается в ней. Еще несколько минут — детка будет окончательно устроена. Оса направляется к комочку земли под моей рукой, хватает его челюстями. Лупа наготове… Крылья вибрируют, в унисон им вибрирует и голова, вибрация тела осы передается комочку земли, на нем появляется трещинка, он отваливается… Так вот в чем причина жалобного пения крыльев! У осы имеется прибор «вибратор». Резкие колебания ее тела, судя по тону звука, не менее 300–400 в секунду разрушают материал, делают его податливым. Какая замечательнейшая техника земляных работ!

Но наблюдение за одной осой не доказательство. Чтобы окончательно убедиться в своем предположении, я изучаю работу многих ос-аммофил, и сомнение исчезает. Теперь можно смело утверждать, что аммофилы пользуются вибратором, роют с его помощью норки, отрывают от поверхности земли прилипшие кусочки и мелкие камешки. Вибратор — очень мощное орудие, только применением его можно объяснить столь успешную и быструю работу по сооружению норки. За полчаса в плотной почве пустыни оса выбрасывает грунт по объему в 20–40 раз больше объема своего тела.

Кстати, интересно взглянуть на норку аммофилы. Узкий ход, рассчитанный только на то, чтобы протащить гусеницу, ведет в небольшую пещерку. Здесь на уложенной полукольцом гусенице, развивается личинка.

В первый час заключения в подземной камере гусеница еще подает признаки жизни: вяло двигает челюстями, вздрагивает, если ее ущипнуть. Потом навсегда замирает, но не гниет. Аммофила заготовила для своей детки непортящуюся еду. По-видимому, яд, впрыснутый осой, обладает сильными противогнилостными свойствами. Кроме того, личинка поедает свою жертву не как попало, а выборочно. Сперва уничтожает те органы, потеря которых не вызывает окончательной гибели гусеницы.

У животных и растений есть много разнообразных приспособлений, похожих на новейшие достижения человеческой науки и техники. Семена растений разлетаются в стороны на парашютиках. Живущие в море кальмары плавают по принципу реактивного двигателя, с силой выталкивая из себя воду. Орлы, чтобы полакомиться мясом черепахи, защищенной толстым панцирем, подобно пикирующему бомбардировщику, падают с высоты и, взмывая перед одиноким камнем среди пустыни, бросают на него свою добычу. Летучая мышь, стремительно летая среди ветвей деревьев, издает ультразвуки и, как радиолокатор, улавливая отражения этих звуков от окружающих предметов, ловко лавирует между препятствиями, не рискуя разбиться. Кроме того, по отражению этих звуков определяет нахождение своей летящей добычи, какого-либо насекомого. Таких примеров множество. А вот наша оса-аммофила употребляет нечто подобное отбойному молотку шахтеров, да и других строителей, трудящихся на земляных работах. По толстому резиновому шлангу в отбойный молоток подается сжатый воздух. Он передает толчкообразные движения наконечнику, и тот вибрирует. Каков же механизм, приводящий в движение «вибратор» осы? Посредством каких мышц так сильно вибрирует голова с крепкими челюстями и причем тут жалобная песня крыльев?

Ответить на эти вопросы можно только занявшись изучением анатомии осы. Приходится ловить их, везти в лабораторию. Под бинокулярным микроскопом, разрывая хитиновые покровы насекомого тонкими, остро отточенными иглами, исследую строение тела отважной охотницы. Вот в брюшке тоненькая трубочка кишечника, зернистые, состоящие из мелких шариков, яичники, едва заметный нервный стволик и многое другое. Все органы опутаны тонкими серебристыми ниточками. Это полые трубочки-трахеи, по ним воздух снаружи поступает в тело осы. Вся грудная полость ее заполнена скоплением мощных мышц, обеспечивающих работу крыльев и ног. В голове находятся мозг и мышцы, управляющие челюстями.

Мне кажутся очень странными две воздухоносные трубки трахеи. Они отходят от маленьких щелей на первом сегменте груди и, загибаясь вперед, идут к шее, проникая в голову. Трахеи непомерно велики и своими размерами отличаются от всех других трахей, отходящих парными стволиками почти от каждого сегмента тела. Диаметр этих трахей, пожалуй, равен диаметру всех остальных трахей вместе взятых. К чему столь обильное снабжение головы воздухом? Объем головы в десять раз меньше объема тела насекомого. Воздуха требуется больше всего тем органам, которые больше всего работают. Мышцы крыльев и ног самые первые потребители кислорода, но снабжены обычными трахеями. Значит, неспроста идут трахеи в голову и крупные они не только потому, что служат для дыхания тканей.

Для чего же они? Две загадочные трахеи проходят в груди среди мощных мышц, управляющих крыльями. Когда оса роет землю, крылья усиленно вибрируют, издавая тонкий звук, привлекший мое внимание. Крылья вибрируют из-за быстро следующих друг за другом сокращений мускулатуры. Эти сокращения передаются на трахеи, содержащие воздух, и по воздуху вибрация переносится на голову, несущую челюсти. Вот и разгадка замечательного роющего приспособления осы-аммофилы!

Счастье исследователя никогда не бывает полным, если в открытом явлении остаются темные места. Что происходит с двумя трахейными стволами? Разветвляются ли они в голове на мелкие трахеи или образуют какую-либо полость? Сразу тщательно обследовать содержимое головы осы я не догадался. Оплошность была бы небольшой, если бы не отъезд из Средней Азии, в которой провел много лет, изучая насекомых. Для специальной поездки в пустыню за осами уже не было времени. Да и вряд ли сейчас можно найти аммофилу. Наступило лето, жара выжгла роскошные травы и с ними, наверное, исчезли зеленые гусенички и их истребительницы.

И тогда сколь неожиданным оказался случай: в своей комнате я услышал знакомую жалобную песню крыльев. Оса-аммофила в квартире казалась невероятной! Медленно я бродил по комнате, заставленной заколоченными ящиками, приглядывался ко всем уголкам и прислушивался. Звук шел от оконной рамы, но осы не было видно. Где она скрывалась — непонятно. Собрался открыть окно, выходящее в сад, и вдруг увидел усики, высовывающиеся из небольшой щелки в оконном переплете. Оказывается, когда окно было открыто, оса забралась в щелку то ли в поисках укромного места для своей детки, то ли на ночлег. Теперь она тщетно пыталась вырваться из неожиданной неволи на свободу. Черными крепкими челюстями она хватала дерево и, вибрируя крыльями, ожесточенно трясла головой.

Находка оказалась кстати. В груди насекомого я отпрепарировал две большие трахеи и вскрыл голову. Здесь трахеи, проникнув через шею и затылочное отверстие, загибались книзу и слепо заканчивались в обширной околоротовой полости. Сюда и передавалось биение воздуха, колебавшее челюсти. Загадка осы-аммофилы была раскрыта! Прошло много лет после встречи с осой-аммофилой, и о ней была опубликована статья в журнале.

После трудного перехода в горах Заилийского Алатау, сбросив с себя тяжелый рюкзак, я с удовольствием растянулся на траве. На лесной полянке с множеством цветов крутились насекомые. Мерное чириканье кобылок перемежалось с короткими шипящими позывами зеленых кузнечиков. Иногда раздавалось низкое гудение, и мимо проносился как всегда озабоченный шмель. Вот он присел рядом со мною на колокольчик и, быстро-быстро работая ножками, стал собирать пыльцу. Иногда он слегка вздрагивал телом и, вибрируя крыльями, тоже жужжал.

Что бы это могло значить? Пригляделся к мохнатому труженику. Оказывается, он так же, как и аммофила, использовал вибратор. Только, конечно, не для рытья земли, а для сбора пыльцы. Неплохое приспособление у шмеля, повышающее производительность его труда.

А потом, вскоре за этим случаем, еще одно наблюдение озадачило меня своей курьезностью.

В заброшенном сарае среди тугайной растительности в урочище Карачингил оказалось много гнезд ос-сцелифронов. Эти осы ловкие строители. Вначале, накладывая слой за слоем глины, они лепят кубышки, напоминающие бочонки. Затем в каждый бочонок оса-мать натаскивает парализованных цветочных пауков, откладывает на них яичко и закупоривает жилище детки порцией глины. Каждая оса делает несколько кубышек, располагая их, подобно сотам, рядом друг с другом в два-три ряда. После того, как кубышки заполнены добычей, на все сооружение оса накладывает толстый слой глины, прикрывая ею домики со своим потомством.

Я люблю эту изящную хищницу тонкую, стройную, с длинной, как палочка, талией и не упускаю случая полюбоваться ею.

В сарае работало сразу несколько ос. Здесь с удивлением я обнаружил, как то от одного, то от другого гнезда раздавался тонкий звук дребезжащих крыльев. Мне даже не поверилось: неужели и здесь оказался «вибратор». Набрался терпения, пригляделся. Вот через разбитое окошко влетела оса-сцелифрон. Покружилась в воздухе и направилась к скоплению кубышек, прилепленных к стенке сарая. Уселась на край одной из них, приладила принесенный ею в челюстях комочек глины и, зажужжав, затрясла головою, размазывая штукатурку по краю кубышки. Работа шла споро, и вскоре на бочонке появился валик свежей сырой глины.

Наблюдая за прилежной матерью, готовящей жилище для своих деток, я вспомнил, как строители, укладывая бетон в основание фундамента здания для того, чтобы он хорошо распределился по форме и занял все пространство, не оставив пустот, применяют вибратор. Точно такой же вибратор использует и оса-сцелифрон с той только разницей, что пользуется она им многие тысячелетия, если не более. Жаль, что искусство осы не было известно раньше человеку! Вибратор для укладывания бетона был бы применен значительно раньше.

Итак, отбойный молоток осы-аммофилы для земляных работ, вибратор шмеля для сбора пыльцы растений, вибратор для укладки глины осы-сцелифрона — замечательные технические приспособления, облегчающие труд. Впоследствии я убедился, что «вибратор» широко распространен среди перепончатокрылых. Им пользуются все виды ос-аммофил, а также и осы-сфециды, когда роют норки в земле или высверливают их в древесине.

Широко используют вибратор также и пчелы. Многие пчелы-андрены, роя норки, также жужжат крылышками, и это жужжание отчетливо доносится из-под земли на территории колонии этих пчел. И, наконец, вибратор, по-видимому, используют многие насекомые, собирающие пыльцу растений, и в частности, как уже было рассказано, шмели. Не поэтому ли шмели способны опылять растения, пыльца которых особенно прочно удерживается на тычинках? И не случайно, чтобы помочь пчелам собирать пыльцу, стали обрабатывать ультравибраторами некоторые сельскохозяйственные растения.

Возможно, насекомые используют вибратор еще для других целей. Так что, если кому-либо удастся услышать и увидеть насекомое, вибрирующее крыльями не для полета, присмотритесь к нему внимательнее и выясните, в чем дело!


Аммофила-маскировщица

После разгадки вибратора ос-аммофил мне приходилось много раз встречаться с замечательными осами этого рода и наблюдать их в различной обстановке. И вот маленькая новость их поведения, увиденная в загородной поездке.

Сижу в тени карагача на краю небольшой рощицы у большого поля люцерны. На небе перистые облака, дует легкий ветерок, сегодня не жарко. Краем глаза заметил, кто-то мелькнул рядом с тентом, разосланным на земле. Вглядываюсь: лавируя между редкими кустиками и травинками, мчится стройная, небольшая, оранжевая оса-аммофила, тащит ярко-зеленую гусеницу пяденицы. Гусеница мне знакома, не раз попадались такие в сачок на полях люцерны. Потревоженная, она надолго застывает в неподвижности, будто окаменев, искусно подражая стебельку и обманывая своего преследователя. Сейчас она, парализованная осою, вытянулась в струнку, на этот раз уже навсегда. Для осы-охотницы такая поза очень удобна, так легко волочить добычу, схватив челюстями и расположив ношу между своих ног.

Осторожно, стараясь не напугать осу, издали следую за нею. Она иногда бросает свою ношу и, совершив небольшой круговой облет, возвращается обратно. По-видимому, ищет свою, заранее выкопанную норку. Но на почти голой земле нигде не видно норки.

В очередной облет я успеваю примоститься с фотоаппаратом возле охотничьего трофея осы, готовясь к съемке. Но выйдет ли снимок: оса так подвижна и быстра.

Оса неожиданно приземляется в стороне от гусеницы, хватает кусочек земли, отбрасывает его в сторону, и под ним открывается норка. Затем она, не медля, скрывается с гусеницей в свое подземелье.

Никогда не видел, чтобы осы-аммофилы так ловко маскировали свою норку от возможных посягательств на готовое жилище. Может быть, кроме того, скрывая норку, оса еще обманывала возможную преследовательницу — мушку, подбрасывающую на добычу свои яички?

Кто же эта оса? То ли особенный вид, в поведении которого укоренилась эта замечательная черта, то ли, может быть, особенная изобретательница или потомок родительницы изобретательницы, вида, члены которого еще не переняли эту особенность маскировки. Непросто ответить на этот вопрос без длительных наблюдений и экспериментов.


Отчаянные воришки

На земляном холмике вокруг входа в муравейник бегунков мечутся в беспокойстве его жители. Что-то там произошло, что-то случилось. Крупные рослые солдаты несутся в сторону от гнезда. Последую за ними. В нескольких шагах оказывается настоящая свалка. Кучка муравьев копошится возле большой зеленой кобылки, с неимоверной суетой волокут ее в свое жилище. Но отчего такая спешка и возбуждение?

Вблизи от места происшествия небольшой, гладкий как стол, отороченный низенькими солянками, такыр. Над ним гудит и беснуется рой насекомых. Кого только тут нет: и пчелы-мегахилы, и заклятые их враги пчелы-кукушки, и множество ос-аммофил. Все очень заняты, каждый разогретый жарким солнцем пустыни, занят своим делом. Счастливые насекомые! Нестерпимая жара для нас делает их такими оживленными. Они радуются теплу, их чувства обострены, зрение, обоняние, слух работают отлично. Мне же от горячего солнца тяжело и, чтобы перенести долгий и трудный летний день, приходится двигаться как можно медленней.

Осы-аммофилы замечательные охотники, одна за другой по воздуху переносят парализованных ударом жала кобылок. Бросив добычу возле норки, поспешно забираются в приготовленное для детки жилище, как бы намереваясь убедиться, что туда никто не забрался. Выскочив наружу, тотчас же спешат обратно уже с добычей.

Но все ведут себя по-разному. Некоторые, оставив свою добычу, отправляются на поиски заранее выкопанной норки. Вот таких разинь и наказывают вездесущие муравьи-бегунки и крадут парализованную кобылку. Поэтому, совершая грабеж, торопятся, подняв панику, стараются как можно скорее упрятать чужое добро. У них тоже горячее время. Носятся по всему голому и бескормному такыру.

Вот оса только что запрятала в норку кобылку и замуровывает хоромы своей детки. К осе подбегает бегунок, ударяет осу по голове своею головою. С громким жужжанием встревоженная оса гонится за муравьем, пикирует сверху на него, пытается стукнуть нарушителя покоя своей головой-колотушкой. Но бегунок изворотлив. Его трудно поймать, и удары осы приходятся по твердому такыру. Да и недосуг осе гоняться за муравьем. Она возвращается к прерванной работе. А бегунок снова тут как тут. И опять повторяется погоня.

Одному муравью-воришке достается. Оса изловчилась и так его ударила, что он даже в воздух взлетел. Несколько секунд лежал комочком, очнулся и снова помчался к осе. Никакой осторожности, полное пренебрежение к жизни!

В другом месте на оставленную без присмотра кобылку бросается бегунок и, торопясь, тащит ее в сторону. Оса замечает грабителя, бросается на него. Но куда там! Ее уже атакует десяток муравьев, подоспели, терзают бедняжку со всех сторон. Хозяйка обескуражена, мечется, а у входа в муравейник снова тревога, и на помощь грабителям несется целая лавина помощников.

И так — всюду. Очень мешают осам бегунки. И кто знает, что будет, когда пройдохи-муравьи освоят свое новое ремесло и, уж конечно, примутся за разбойничий промысел с большим умением и ловкостью.


Замечательный такыр

Знаменитый французский энтомолог-натуралист Ж. А. Фабр, чьи книги ранее переводились много раз на русский язык, доказал, что насекомые ведут себя в соответствии со строгим трафаретом инстинктов, а сложные формы их поведения объясняются следующими друг за другом инстинктивными актами. Талантливый наблюдатель и даровитый писатель надолго покорил энтомологов. Но Фабр увлекался и в определенной мере преувеличил значение своих выводов, что было простительно, так как его учение противопоставлялось господствующему в то время антропоморфизму в объяснении поведения животных вообще и насекомых в частности. После Фабра все казалось просто, а сложные факты поведения насекомых объяснялись просто наследственной памятью-инстинктами и более ничем.

Изучая насекомых, я вскоре убедился, что поведение их очень сильно варьирует и далеко не столь трафаретно, как это кажется. И, наконец, в ряде случаев оно настолько сложно, что позволяет думать о существовании особой формы инстинктивной деятельности, названной мною высшей. Но рассказать об этом было нелегко. Все попытки усомниться в универсальности инстинктов карались и обрекались ставшим едва ли не бранным словом антропоморфизм. В поведении насекомых я обратил внимание на ос-аммофил. Они удивительно разнообразны по своим индивидуальным наклонностям, их действия далеко не так стандартны, как полагалось считать до сего времени, и в ряде случаев поражали своей изобретательностью, если только можно употребить это слово, чтобы не попасть в разряд столь порицаемых антропоморфистов.

Недавно мне повстречалась такая оса-аммофила на такыре между грядой песчаных барханов. Она быстро-быстро проскочила мимо меня с небольшой кобылкой в челюстях. Норка сверчка, возле которой я караулил ее хозяина, была брошена. Оса ярко-оранжевая, с небольшим темным пятном на брюшке сверху, тонкая, стройная и не в меру энергичная отвлекла мое внимание. Ее путь был недолог: она остановилась возле небольшой свежевырытой норки, положила на землю добычу, скользнула в свое подземное строение, приготовленное для детки, выскочила обратно, скрылась снова туда же, но уже с кобылкой, и вскоре занялась закупоркой помещения.

Оса таскала мелкие частицы земли. Их было рядом достаточно. Потом сверху засыпала ход мелкими пылинками и сравняла его с окружающей поверхностью. Возле норки все же осталась кучка свеженарытой земли. Как всегда, не теряя ни секунды времени, оса быстро сгребла их, но не просто в сторону, а строго в старую соседнюю норку, так что не осталось никаких следов ее деятельности. Не думаю, что все это объяснялось случайностью. Свежая земля была намеренно спрятана в норку. Быть может, эта норка была своя и не случайно обоснована с теперь закопанной.

Вот от свежей норки не осталось никаких следов. Но работа, оказывается, на этом не закончилась. Оса схватила кусочек земли и, вибрируя головой и жужжа крыльями, стала утрамбовывать наружную пробку. Чем-то один кусочек земли вскоре ей показался плохим, и она, бросив его в ту же старую норку, нашла другой и уже им закончила свою работу. Теперь пробка сверху была плотной. И это, видимо, имело какое-то значение: если выпадут дожди, комочек размокнет и станет маленьким бугорком, вода не просочится в норку и детке не будет грозить излишняя сырость.

Оса очень торопилась. У нее, примерной матери, видимо, где-то еще были детки. Даже не почистила свой изящный костюм и не отдохнула, как обычно, а, взлетев, стремглав унеслась к песчаным барханам. Осторожно я вскрыл норку. В ней оказалось шесть небольших кобылок, и одну из них аппетитно высасывала большая серая личинка. Оказывается, пока личинка молода, оса приносит ей пищу, а потом заготавливает впрок еду и навсегда прощается со своим детищем.

Как бы хотелось еще раз посмотреть на работу оранжевой осы-аммофилы. Но как ее найдешь, такую маленькую, в большой пустыне!

И все же с такой же осой удалось повстречаться через год на том же большом такыре, расположенном между тугаями и грядой песчаных барханов. Солнце уже склонилось к западу, пора было готовить бивак. На такыре удобно устраивать ночлег. Он ровен, как стол, и ни камешек или кустик не будут торчать всю ночь под боком в постели. Но белые кучевые облака все росли и росли, превратились в громады. Чего доброго, думалось, ночью польет дождь, и тогда на голый такыр начнут сбегаться ручейки воды с окружающих холмов. Пришлось ставить бивак на холме.

Рано утром на белом такыре я увидел рой насекомых. Здесь оказалось шумное общество пчел-мегахил, их заклятых врагов пчел-кукушек, мух-тахин и, главное, всюду больше всех летали изящные оранжевые осы-аммофилы, потребительницы кобылок. Я обрадовался: замечательный такыр, да еще и близко от бивака. Такое случается редко. Здесь можно вдоволь понаблюдать за насекомыми, лишь бы перетерпеть предстоящую жару да сухость.

На такыре царило величайшее оживление. Его поверхность пестрела от множества норок. Как и полагалось, все осы были заняты, носились над землей или рыли норки. Землекопов хватало. Среди норок выделялись с круглыми аккуратными входами без следов земли. И еще одна особенность. Норки располагались по несколько штук рядом. Одна из норок была закрыта, одна или две полностью открыты, остальные прикрыты пробками. Отчего существовал такой порядок? Пришлось садиться на разогретую землю, вооружаться терпением и смотреть. Вот, пожалуй, стоит выбрать одну из ос. Она такая быстрая. Ежесекундно выбирается из норки с комочком земли в челюстях и, не мешкая, отлетев в сторону, бросает его и опять обратно скрывается. Видимо, так полагается не оставлять следы своей работы возле жилища детки. Работа идет оживленная. Со всех сторон несутся дребезжащие звуки вибрационного аппарата.

Вот одна норка осою выкопана. Ее хозяйка исчезла, наверное, умчалась за добычей. Ей, ловкой охотнице, не приходится долго искать добычу и ударом жала ее парализовать. Вскоре оса показывается с зеленой личинкой кобылки. Кладет ее у самого входа в норку и скрывается в подземелье, проведывает, все ли там в порядке, не забрался ли кто в ее строение. В это мгновение к кобылке поспешно подлетает другая оса, на лету хватает чужую добычу и летит прочь. Хозяйка не успевает заметить тень удаляющейся коварной воровки, недовольно покружившись, улетает.

Оса-воровка меня озадачила. Неужели ей трудно самой найти пропитание для детки, стоило ли рисковать попасться хозяйке, выследить и обездолить ее. Но моя оса, видимо, отличная охотница. Не проходит двух-трех минут, как она, такая же поспешная, неожиданно падает сверху с другой добычей. На этот раз ее охотничий трофей такого же зеленого цвета, но не кобылка, а молодой богомол.

Вот это неожиданность, разрушающая существующие представления об осах-парализаторах! Все они охотятся только на строго определенную добычу хотя бы потому, что искусство парализации требует необыкновенной точности действий, удара жала в соответствии со строением нервных узлов добычи. Убежден, энтомологи-скептики мне не поверят. Мне и самому увиденное кажется невероятным. Но факт упрям, и никуда от него не денешься. Богомол уложен рядом с норкой, и оса вновь скользнула в жилище. На этот раз ее короткая отлучка закончилась удачно. Воровок поблизости не оказалось, и богомол был занесен в норку. Теперь личинка обеспечена едой, осталось закрыть и запереть дверь жилища. И оса поспешно принялась носить комочки земли, потом, встав вертикально, долго утрамбовывала своей головой, как колотушкой, земляную пробку. Несколько минут поработала над ней крыльями, беззвучно, как вентилятором, сдувая в стороны пыль. Потом нашла комочек земли, попыталась его приладить над пробкой, но он, шероховатый снизу, оказался неподходящим, и оса отлетела с ним в сторону, позванивая своим чудесным вибратором, потерла его о землю, сгладила, уложила над пробкой, умчалась, наведалась несколько раз, еще притащила комочек земли.

На гладком такыре добыть материал для пробки непросто. Земля, выброшенная наружу прежде, пригодилась для закупорки ранее вырытой норки. Так вот почему встречаются вместе две-три и более норок. Одна из них делается про запас. Все равно придется готовить новое жилище для очередной детки.

Теперь оса улетает надолго. А мне придется, скрепя сердце, приниматься за раскопки. Почва такыра влажна и мягка. Рыть ее легко, и лопаточка свободно погружается в землю. Вот разрушена пробка, она небольшая. За нею идет длинный ход. Он заканчивается большим просторным залом. В нем лежит зеленый богомол и на нем крупное блестящее, продолговатое оранжевое яичко. Богомол мал, и личинке не хватит его, чтобы стать такой же большой, как мать. Уж не виновата ли воровка? Оса-мать, повинуясь слепому инстинкту, ограничилась этой второй добычей. Если бы не воровство, две добычи хватило бы для пропитания ее потомству. Неужели из-за коварной воровки недоразовьется бедная личинка?

Тогда я принимаюсь раскапывать другие норки и выбираю те из них, над входом которых лежат камешки или комочки земли — печать как будто законченной работы. В одной я вижу тоже крохотную личинку кобылки и маленькую личиночку осы. Она уже принялась лакомиться. Во второй лежат две кобылки, в третьей снова одна, тоже маленькая, чтобы прокормить личинку. Всюду пищи мало, ее не хватит для полного развития.

Еще одна находка разрешает мои сомнения. Оса только что приделала к норке камешек. В ней уже хорошо сформированная личинка, она отлично попировала! В камере возле нее валяются ноги кобылок, и еще лежит только что принесенная и довольно крупная кобылка.

Приложенный камешек к норке оказывается вовсе не признаком законченной работы, он — замок против домогателей чужого добра. Воровки оказываются не при чем. Они как паразиты общества пользуются трудами своих сотоварок, но не нарушают установленного режима кормления потомства, осы — заботливые матери, они помнят о своих детках, регулярно посещают их, носят им добычу до тех пор, пока детке не приходит пора становиться куколкой. Еще другие раскопки убеждают меня в этом порядке жизни ос-аммофил.

Закончив работу, спешу на бивак и продолжаю раздумывать об увиденным. Поведение ос далеко не трафаретно, и каждая из них проявляет свои индивидуальные особенности. Одна оса притащила своей детке одну за другой сразу четыре кобылки. Только одна оса использовала крылья как вентилятор, сдувая ими пыль возле входа. И с камешками поступает каждая по-своему. Кому достаточен только один камешек, а кому-то необходимо несколько. Иногда почему-то камешек или комочек земли после нескольких попыток поставить его на место оказывается непригодным, его бракуют и используют другой, а иногда его специально подгоняют так, чтобы он пришелся впору.

Думаю, что, затратив время, можно было бы подметить еще многое другое, подтверждающее, что не так уж и стандартно поведение насекомых, и не столь трафаретен инстинкт.

И еще всплывает одно недоумение: почему в этом слаженном обществе трудолюбивых и таких энергичных ос оказываются воровки? Их присутствие кажется несуразным и неоправданным хотя бы еще и потому, что в природе достаточно пищи. Впрочем, и здесь сказывается вездесущая и могучая органическая целесообразность. Как я убедился много раз, в жизни насекомых всегда существует запасный вариант на крайний случай обстановки жизни. В годы, когда по какой-либо причине очень мало добычи, не все осы-аммофилы могут разыскать еду для потомства, и выживают те, кто успевает своровать ее, обеспечив выживание детки. Выходит так, что воровки за счет воровства сохраняют выживаемость вида. Кажущееся нелепым воровство при обилии пищи, как мне удалось убедиться, особенно развито после засушливого и неурожайного года. Тогда процветают остатки воровства. Эта вариация инстинкта, закрепившись, проявляется на следующий год, несмотря на свою нелепость. Потом, если трудные времена жизни пустыни исчезают, постепенно исчезает и воровство, как временная вариация инстинкта.

Как сложно построена инстинктивная жизнь животных!

За наблюдениями быстро летит время. Солнце поднимается еще выше над горизонтом, в тени уже 38. Осам жара нравится. Они еще более оживлены, будто наслаждаются жизнью, все слетелись на солончак, отовсюду слышатся звуки отбойных молотков, одна за другой летят охотницы с парализованными кобылками. И в этой кутерьме, как в шумном городе, я снова вижу воровок. Они подсматривают за труженицами и, когда беспечная хозяйка отлучается на несколько секунд или забирается в норку, крадут лежащую кобылку. Иногда воровка попадается на месте преступления. Какую тогда взбучку устраивает ей хозяйка! Клубок дерущихся ос, как мячик, катается по земле. Но, правда вскоре торжествует, порок жестоко наказывается, хозяйка обязательно побеждает, чувство правоты, по-видимому, придает ей силу и уверенность. И еще находятся любительницы чужого добра. Только их, пожалуй, нельзя назвать воровками. Это те, кто, пролетая мимо и увидев лежащую кобылку, приземляются и, вот диво, пытаются закончить дело, начатое другой охотницей. Они сперва забираются в норку и, убедившись, что помещение не занято, затаскивают в нее чужой трофей. Их действие оправдано: зачем пропадать добру попусту! Быть может, хозяйка погибла или с нею что-либо случилось. У ос, оказывается, существует что-то вроде общественного долга, сочетающегося с личным интересом, особенно, если на добычу удастся отложить собственное яичко.

Чаще всего благие намерения незваной попечительницы не доводятся до конца. Появляется законный обладатель, выражает протест, и гостья немедленно, без каких-либо притязаний, исчезает. В этом случае по осиной морали драка недопустима, стороны мирно расходятся…

Много лет я знаком с осами-аммофилами и всегда меня удивляла еще одна особенность их жизни. Весна и лето в пустыне бывают разными. Иногда быстро наступает жара, пустыня высыхает и все лето, мертвая и безжизненная, полыхает жаром. В такие годы осы деятельны только весной, а их потомство в уютных домиках спит все лето, осень и зиму до следующей весны. Иногда же дожди перепадают всю весну и даже часть лета, и пустыня превращается в настоящую цветущую степь, обильную травами. В такое счастливое время осы работают беспрерывно, молодежь не впадает в спячку, быстро развивается, выходит на поверхность земли, сменяя стариков, и армия парализаторов с каждой неделей становится все многочисленней. Как возникает и поддерживается такой распорядок? Может быть, думается, осы-родительницы заготавливают своим деткам больше добычи, и отличное питание служит как бы сигналом того, что спать не следует, надо пользоваться возможностью бодрствования.

Сегодня я заметил еще одну необычность: все до единой осы роют норки совсем неглубоко, всего лишь на какие-нибудь пять сантиметров, не так, как в прошлые годы. Раньше, бывало, и это я хорошо помню, норка уходила на глубину до пятнадцати-двадцати сантиметров. В коротенькой норке личинка будет сильнее прогреваться солнечными лучами и, подгоняемая теплотой, разовьется значительно быстрее, выберется наверх и начнет продолжать дело своих родительниц, парализовать добычу, копать норки, откладывать яички. Когда же пустыня засохнет, не станет добычи, заботливые матери будут копать глубокие прохладные норки теперь уже для тех, кто должен погрузиться в глубокий сон до самой весны.

Неожиданное открытие секрета ос ошеломляет. Все выглядит просто: норка коротенькая — оса скоро закончит развитие, выберется наружу; норка длинная — развитие будет тянуться долго, пониженный темп жизни перейдет в сон. Вот только непонятно, как осы угадывают, когда им полагается рыть короткие или длинные норки, не могут же они предугадать климатическую обстановку. Быть может, в обильные осадками годы во влажной земле нет необходимости рыть глубокие норки и добираться до влажного слоя земли. Но все это только догадки.

Очень интересно продолжить наблюдения, а также посмотреть, что будет во второй половине дня, где залягут спать на ночь осы, и не воспользуются ли они своими норками. Но солнце уже высоко повисло над пустыней, его горячие лучи немилосердно жестоки, обжигают тело, ноги печет через подошвы обуви, пересохло во рту, мучает жажда, давно пора передохнуть в тени машины. И ос стало меньше, у них наступает обеденный перерыв.

С сожалением расстаюсь с замечательным такыром. Ну что же, — успокаиваю я себя, — может быть, удастся еще не раз встретиться с осами.


Глиняные домики

Яблоневый сад в цвету. С раннего утра над белыми цветами без устали трудятся пчелы. Прилетают лакомиться нектаром и другие насекомые. В саду раздается легкое жужжание крыльев, оно сливается с гулом пробуждающегося города.

Из глубины сада доносится ворчливый голос хозяина. Он ругает своего сына и грозится его наказать. Мальчик, его зовут Сеня, бросал комья грязи, и они прилепились где-то возле крыши дома. Сеня упорно не признает за собою вину, и в его словах слышится горечь незаслуженной обиды. Обвинитель непоколебим, жесток, и голос его повышается с каждым словом.

Поздно вечером я вспоминаю о комьях грязи, прилепившихся под крышей, и тогда приходит неожиданная догадка. Виновен ли мальчик? Что, если это гнездо какого-нибудь насекомого? Мало ли кто делает из глины убежища. Рано утром Сеня раздобыл лестницу, и мы оба лезем по ней снимать комья грязи. Их всего два, оба размером с крупное яблоко. Они очень прочно прикреплены — одно к карнизу дома, другое — к продольной балке крыши. Руками их не оторвать. Осторожно пытаюсь отделить загадочное сооружение ножом. Вскоре один комок уже в моих руках, он целый и невредимый. Хорошо видно, что это не комок засохшей грязи, а чье-то сложное строение. Может быть, в нем есть и что-то живое, оно уже пробудилось, копошится и собирается выбраться наружу?

— Конечно, копошится! — уверяет Сеня, изо всей силы прижимая таинственный комок к уху.

— Вот, послушайте сами, — настаивает он, — очень даже хорошо слышно, как кто-то копошится!

Но кроме жужжания насекомых над белыми яблонями я ничего не могу уловить. Холодный, шершавый комок глины мне кажется мертвым.

Второй кусок с продольной балки удается отделить с еще большим трудом: маленький край его обламывается, и под ним оказывается дырочка, ведущая в пещерку. Что там в ней находится? Придется привязать отвалившийся кусочек глины веревкой. Другие комья глины потеряны, вчера отец Сени их сбил и, конечно, выбросил.

На дно большой стеклянной банки я кладу вату, на нее помещаю два комка глины — чьи-то таинственные домики. Сверху банку покрываю бумагой, обвязываю ее бечевой. В бумаге, чтобы проходил воздух, проделываю иголкой дырочки.

Проходит месяц. Давно отцвели яблони, покрылись густыми зелеными листьями и запестрели маленькими яблочками. В банке никого нет, и лежат в ней по-прежнему сухие комья глины. Наступает второй месяц. Лёссовая пыль жаркого лета припудрила зеленые листья яблонь. Яблоки подросли и стали зарумяниваться. Возвратившись из командировки, смотрю на банку с глиною. В ней что-то произошло. На поверхности комков зияет несколько круглых отверстий. Но в банке никого нет. Цела и бумажная покрышка. Что же произошло?

Осторожно снимаю бумагу, извлекаю комья глины. Запутавшись, в вате лежат мертвые изящные осы. Они прогрызли толстую глиняную покрышку своего жилища, видимо, долго метались, пытаясь найти выход из неожиданного заключения, и, не найдя его, истощив силы, погибли. Какая ограниченность инстинкта! Преодолеть твердую преграду глиняного домика и оказаться беспомощным перед тонким листом бумаги. Освобождение из своего домика было завершено, а дальше по цепи закодированных инстинктов не полагалось никакого препятствия для выхода на свободу.

Осы — чудесные. Изящная голова с выпуклыми глазами, черная мощная грудь в нежных, как бархат, волосках, узкие прозрачные, чуть с желтизной крылья, очень цепкие, ярко-желтые с черными колечками ноги. От груди шла необычная тоненькая, как иголочка, талия, соединяющая грудь с черным блестящим брюшком. В этой талии должны были проходить кишечник, нервный стволик, кровеносный сосуд и мышцы!

Внешность осы характерная, я сразу узнал осу-сцелифрона, вид, часто обитающий в поселениях человека. Она охотник на пауков, которыми и снабжает своих деток, замуровывая их в глиняные домики. Жаль, что с нею пришлось познакомиться при столь печальных обстоятельствах.

Но на следующий день я увидел в банке живую осу с нервно вибрирующими усиками, бодрую, энергичную, смелую. И выпустил ее на свободу. И еще несколько ос выбралось из своего заточения. Но одна моя пленница оказалась особенной. На поверхности глиняного домика сперва появилась маленькая дырочка, а по стенкам банки, суетясь, ползал яркий синевато-зеленый незнакомец с красивым, похожим на пылающий уголек, кончиком брюшка. Это была изумительной красоты оса-блестянка.

Оса-блестянка известная разбойница. Она подбрасывает яички в домики пчел и ос. Из яичка выходит ее личинка и в первую очередь уничтожает личинку хозяйки, а затем и ее еду, приготовленную ей матерью.

Жизнь сцелифронов, в общем, известна. Самка осы лепит близко друг к другу круглые кубышки, похожие на бочонки. В них она затаскивает парализованных пауков. Как только кубышка заполнена, в нее откладывается яичко, и выход из нее тщательно замуровывается глиной. Когда силы осы-матери истощаются, она закрывает все кубышки сверху глиняной нашлепкой, заканчивая на этом свой жизненный путь.

Видов сцелифронов немного. В нашей местности их всего три. Окраска и размеры разнообразны, но для всех них характерна тонкая и длинная, как стебелек, талия.

Молодые осы из своих домиков выбирались не сразу, а постепенно, едва ли не в течение всего лета. Отчего так, трудно сказать. Возможно, если бы все осы выходили в одно время, им было бы трудно найти для пропитания своего потомства пауков. К тому же, разновременный выход из гнезда братьев и сестер препятствует внутрисемейному скрещиванию.

Из двух глиняных комков, снятых вместе с Сеней, вышло около десятка ос. Последняя выпорхнула в сад через окно моей комнаты уже в начале осени.

Теперь, когда общий домик опустел, я принялся за его обследование. По дырочкам было легко угадать, где располагалась каждая кубышка. Отверстия же шли в два ряда в шахматном порядке. Но ряды оказались неполными, две кубышки почему-то были не распечатаны. Пришлось отложить их вскрытие, а банку отправить в дальний угол книжного шкафа.

Прошел год. Я услышал в книжном шкафу шорох и вспомнил о глиняных домиках. В банке ползал сцелифрон, а по стенке бегала, суетясь, нарядная оса-блестянка. Теперь все кубышки были пусты.

Выход сцелифрона и его врага с опозданием ровно на год меня озадачил. Наверное, это запоздание для чего-то было необходимым, закономерным. Представьте себе, год был чем-либо неурожайным для пауков или их сильно уничтожили другие хищники или наездники, покосила какая-либо болезнь. Тогда все поколение сцелифронов вымерло бы, не дав потомства. Вот тогда осы, проспавшие в своей колыбельке целый год, выгадали, так как на второй год пауки могли появиться. Значит, запоздалые осы были чем-то вроде страхового запаса, хотя, может быть, он, этот страховой запас, не был нужен в данном случае.

Почему же лишний год проспала оса-блестянка? Видимо, личинка блестянки уничтожила как раз ту личинку-хозяйку, которой было предназначено проспать лишнее время. Каким-то путем состояние будущей засони передалось ее пожирательнице — личинке-блестянке.

С подобным же порядком жизни я встретился в 1951 году у одной обитательницы пустыни — тамарисковой моли и ее врага — наездника и назвал это явление «продолженной сопряженной диапаузой».

Осы-сцелифроны мне очень понравились, встречая их в природе, я никогда не упускал случая за ними понаблюдать. Впоследствии убедился, что эти осы по поведению очень сходны с осами-аммофилами, о которых было только что сказано.


Закрытые двери

У ручейка, протекавшего мимо скалы, образовалось что-то вроде большого навеса. Под ним могла бы уместиться целая отара овец. Обычно в таких местах на скалах всегда гнездятся осы-сцелифроны. В надежде встретиться с ними я принялся осматривать камни и не ошибся: два больших комка глины свидетельствовали о том, что здесь немало потрудилось это изящное насекомое. На одном из комков снаружи виднелась большая запечатанная кубышка осы, и на ней сидел черно-желтый сцелифрон Sceliphron discillatorum. Он был очень занят и не заметил моего приближения, что и позволило к нему присмотреться.

Оса занималась странным делом. Она грызла глиняную крышечку строения. Вот она несколько раз прожужжала своим вибратором, сбоку проделала узенькую щелочку и стала быстро вести разрез по самому краю крышечки.

Сцелифрон, распечатывающий собственную кубышку-жилище детки? Это событие казалось необыкновенным. В голове быстро промелькнули разные предположения. Обычно, изготовив кубышку, оса натаскивала в нее парализованных пауков, и, запечатав наглухо жилище своего потомка, прекращала на этом все заботы о нем. Осы этого рода, обитающие в Новом Свете, вначале затаскивают в ячейку добычу, а потом уже кладут яичко. Осы Старого Света поступают наоборот, то есть сперва кладут яичко, а потом заносят добычу. Такой строгий распорядок работы запрограммирован в их инстинкте. И, как считают энтомологи, он никогда не нарушается.

Что же собиралась делать моя незнакомка? Может быть, она помогала выбраться наружу своей детке — молодой осе? Но личинка сцелифрона, развившись, зимует и выходит на свет только на следующий год весной, тогда как их родители погибают раньше, по окончании всех дел в конце лета или осенью. Неужели оса собирается выдворить чужую детку и воспользоваться даровым помещением?

И еще разные предположения пошли вереницей друг за другом. Дела осы шли успешно. Операция взлома маленького сейфа заняла не более пяти минут, и глиняная крышечка отлетела в сторону от кубышки.

Внезапно оса куда-то скрылась. Я подтащил несколько больших камней, взгромоздил их друг на друга, забрался на них, заглянул в ячейку. Она была совершенно пуста!.. Так вот, наверное, в чем дело! Заботливая мать заранее изготовила колыбельку для детки, закрыла ее, чтобы ею не воспользовались любители чужого жилища. В пустых, оставшихся после выхода молодых ос, кубышках сцелифронов часто окукливаются гусеницы бабочек, вьют свои кокончики пауки, селятся осы-осмии. Если так, то сейчас должна прилететь оса с добычею.

Строительницу кубышки не пришлось долго ожидать. Ловкая охотница, она вскоре примчалась с белым цветочным пауком и, не мешкая, скользнула в кубышку, задержалась в ней ненадолго и выскочила обратно.

Интересно проследить, что же будет дальше. Я мобилизовал свое терпение, но не прошло и пяти минут, как второй паук последовал за первым. У меня зародилось подозрение: не заметила ли оса заранее свою добычу, уж очень быстра ее охота, тем более что вокруг не так уж и много цветов и цветочных пауков на них.

Но успешная работа осы продолжалась. Она принесла в челюстях комочек глины, поразительно быстро вылепила новую крышечку, почистила усики, ножки, вспорхнула и исчезла. Через несколько минут глина высохла, и дверка стала такой же светлой, как и сама кубышка.

Трех маленьких пауков явно мало для развития молодой осы. Значит, еще не раз оса-мать будет открывать колыбельку своей детки. Ну что же, подобный порядок воспитания более совершенен и оправдан. Только почему так не поступали другие такие же осы. Пересмотрел я их немало. Необычным изобретателем оказался тот сцелифрон. Весьма возможно, что подобная вариация инстинкта существовала наряду с обыденным, или же она проявлялась в местах, где осам мешали совершать свои дела многочисленные любители дарового помещения.


Камень в дупле

На биваке мой товарищ рассказывает: «Засунул руку в дупло каратуранги, думал, что там гнездо удода, да нащупал камень. Самый настоящий, чуть покрытый глиной. И, главное, большой, больше, чем вход в дупло. Как он там мог оказаться?»

Находка казалась загадочной. Сейчас, в такую жарищу, пора бы отдохнуть в тени дерева, заняться приготовлением обеда, да придется идти смотреть, в чем дело. Кто мог затолкать в дупло камень? Да и зачем?

Возле каратуранги крутится удод. Увидал меня, встревожился. В его клюве было что-то большое. В бинокль узнаю медведку. Как ловко эта птица угадывает, где находится в земле насекомое! И длинным клювом выволакивает его наружу. Орнитологи утверждают, что у птиц нет обоняния. Тогда с помощью какого чувства удод определяет место нахождения насекомого, обитающего в земле едва ли не через слой в пять сантиметров? Помогает слух, ощущение сотрясения почвы, улавливание какого-либо излучения?

Удод недоволен моим посещением. Его гнездо на той же старой дуплистой туранге, в которой и камень.

Засовываю руку в дупло. На его стенке, действительно, что-то очень твердое, чуть шероховатое, округлое, полуцилиндрическое длиною около десяти сантиметров и такой же приблизительно ширины. Только это не камень, а кусок очень прочной глины. Она могла попасть сюда очень давно с грязевым потоком. Впрочем, надо попытаться вытащить кусок наружу. Придется поработать ножом. До чего же неудобно им орудовать в тесноте дупла. А солнце печет немилосердно, жарко, хочется пить.

Наконец, кусок глины отскочил от древесины. Не без труда, слегка расширив вход в дупло, извлекаю находку наружу.

Вот так камень! На моей ладони отличное сооружение — гнездо осы-сцелифрона. Ячейки-бочоночки слеплены из тонкоизмельченной глины, их тут около двадцати и покрыты снаружи толстым слоем более грубой глины. Это нашлепка, являющаяся защитой от наездников. Следы работы наездников, отъявленных врагов сцелифронов, видны хорошо. Защитная нашлепка во многих местах просверлена тонким яйцекладом. Добраться им до личинки осы и отложить на нее яичко нелегко. Пришлось сверлить кончиком брюшка конусовидную дырочку.

Осы-сцелифроны запасают в ячейки для своих деток парализованных жалом цветочных пауков. Гнезда они обычно лепят на теневых и защищенных от дождя поверхностях скал. В сельской местности нередко они используют и различные строения. А тут где найдешь подходящее место! Но приспособились! Вот только от пронырливых наездников никак не укроешься, всюду разыщут.


Красный камень

Обстановка нашего пути удручающая. Вокруг совершенно ровная пустыня Сары-Ишик-Отырау, не на чем остановить взгляд до самого горизонта. Всюду жалкие, страдающие от засухи, серые кустики саксаула, да сухие и тоже серые кустики солянки кеурека. Лишь кое-где среди них выделяются зелеными пятнами те, кто добрался корнями до глубоких подземных вод.

Душно. Ветер попутный, а потому в открытое окно машины не доходит его дуновение. Долго ли так будет продолжаться? И вдруг вдали — светлая полоса. До нее недалеко. Вскоре мы видим остатки большой разрушенной крепости. Я сверяюсь с картой. Это развалины древнего раннесредневекового города Ак-Там — «Белые развалины», разрушенного полчищами Чингизидов.

Мы бродим по тому, что осталось от глиняных стен крепости. Городище в поперечнике около двухсот метров. Внутри его ровно и гладко, кое-где голые такыры и все те же полузасохшие кусты саксаула и кеурека. Всюду валяются белые кости домашних животных, иногда человека. Жители города сопротивлялись, не сдавались на милость врагам и поэтому после штурма были уничтожены. Воины Чингисхана почти не брали пленных. Рабовладельческий строй им, кочевникам, был почти чужд. Время, дожди, ветры, жара и морозы уничтожили следы трагедии.

Больше всего на поверхности земли черепков глиняной посуды. Встретился небольшой позеленевший бронзовый предмет, бляха со следами узоров из серебряной нити, сердоликовая бусина, другая — из стекла, череп собаки, судя по всему, борзой-тазы, кусочки черного стекловидного шлака.

Еще на белой земле такыра вижу коричневый камень размером с кулак взрослого человека. Поднимаю, счищаю глину, осматриваю. Странный камень! В нем видны пустые продолговатые ячейки рядом расположенные и аккуратные. Одна из них запечатана, а в другой через крышечку проделано маленькое отверстие. Что-то очень знакомое чудится в этом коричневом камне.

Пытаюсь вспомнить и удивляюсь. Ведь это типичнейшее гнездо истребителя цветочных пауков осы-сцелифрона! Тонкая, стройная, с талией, будто палочка, синеватая, оса-сцелифрон. Их в наших краях только два вида. Она искусная строительница гнезд для своих личинок. В укромных тенистых местах, защищенных от лучей солнца и дождя, она из тонкой и однородной глины лепит аккуратную продольной формы кубышку и, заполнив ее парализованными паучками, откладывает на этот провиант яичко. Потом домик, снабженный непортящимися консервами, запечатывается глиняной крышкой, и рядом с первой кубышкой сооружаются другие такие же.

Накладывая очередную порцию глины, оса-сцелифрон, так же, как и осы-аммофилы, применяет особенный вибрационный аппарат, аналогичный отбойному молотку домостроителей.

Удачливая мать строит с десяток таких кубышек, расположенных рядом друг с другом, а затем закрывает свое сооружение со всех сторон толстым слоем на этот раз уже грубой глины.

Продолжаю изучать находку. Пустые ячейки те, из которых вывелись молодые осы. В одной, запечатанной, личинка не развилась или развилась, но погибла. Такое случается часто. В другой ячейке видно только маленькое отверстие: детку сцелифрона поразил наездник, отложив в нее яичко. Личинка наездника уничтожила обитательницу ячейки и, превратившись во взрослого наездника, выбралась наружу. Из третьей и четвертой ячейки я осторожно извлекаю другие глиняные ячейки. Они слеплены из крошечных и тоже окаменевших комочков, аккуратно подогнанных друг к другу, и снаружи шероховаты. Я узнаю в этом сооружении жилище личинки другой осы — маленькой помпилы. Она и сейчас широко распространена в Семиречье, охотится на пауков, а ячейки из глины всегда помещает в различные полые стенки растений, в щели между растениями, любит и пустующие гнезда сцелифронов.

Все это мне понятно, подобное не раз встречалось. Но как гнезда сцелифрона и ее квартирантов ос-помпил, построенные из глины, превратились в прочный коричнево-красный камень?

Ответ мог быть только один. В городе-крепости находились дома. Под крышей какого-нибудь из них нашла приют для своего гнезда оса-сцелифрон. Когда город был разрушен и сожжен, глиняное гнездо в огне превратилось в камень. Теперь в руках энтомолога кусочек обожженного глиняного домика осы пролил крохотный лучик света на жизнь и трагедию тех, руками которых был воздвигнут этот ныне мертвый город.

Трудно поверить, что здесь когда-то кипела жизнь, а рядом проходила могучая река пустыни Или, но так было. Потом жизнь угасла, река ушла отсюда далеко в сторону, и от нее осталось сухое ложе, а вокруг воцарилась обширная дикая и безлюдная пустыня.


Неожиданный конкурент

— Скворцы заняли скворечник сразу, рассказываю я своем соседу по даче, — воробьи долго не церемонились, обосновались в приготовленных мною помещениях. А вот ласточек не знаю как приманить!

— Ласточка сама себе выбирает хозяина. И не поймешь, какое ей приглянется место, — не спеша, отвечает сосед. — У меня дома три года жили ласточки. Выбрали место в курятнике, слепили гнездо, как чашечку, у потолка. И кур не постеснялись. От насеста до гнезда и полуметра не было. Бывало, весной прилетят, крик поднимут, по двору носятся туда-сюда. Услышу я их и говорю жене: «Леонтьевна, надо дверь в курятник открывать и подпирать ломом, прилетели наши квартиранты». Так и жили они у нас три года. А этой весной прилетели, как всегда, тоже покричали, гнездо обновили, а потом бросили.

— Вот тебе раз! Что там такое, думаю, случилось? Может быть, мальчишки разорили гнездо или кошка напакостила. А там… Что бы вы думали? Над самым гнездом на потолке жук вылепил свое гнездо из глины. Вот ласточкам и не понравилось. Бросили, улетели. В другом месте выбрали себе хозяина. Заново построились. Поди их возьми!

— Какой жук? — удивился я. — Вы его видели?

— Ну, наверное, жук. В гнезде его какая-то нечисть наготовлена.

— Где же его гнездо? Сохранили ли вы его?

— Да нет. Сколупнул и выбросил во двор.

История, рассказанная соседом, показалась необычной. Я не знал ни одного жука, который бы мог готовить гнездо из глины, да еще и лепить их под крышей. Конечно, это был не жук. Такое могло быть сделано только… Впрочем, надо раздобыть хотя бы остатки гнезда.

— Пожалуйста, — стал я упрашивать соседа, — может быть, найдете остатки гнезда. Мне очень-очень надо посмотреть, кто выжил ваших ласточек. Принесите мне их.

— Посмотрю, — охотно согласился он, — кусок будто валялся возле кучи мусора.

Прошла неделя. Я с нетерпением ждал воскресенья и встречи на даче со своим соседом. Вот, наконец, и он бредет неторопливой походкой с автобусной остановки, увидал меня, улыбнулся, снял с плеч рюкзак и вынул из него что-то завернутое в клочок бумаги.

— Нашел на ваше счастье. Держите.

Я стал разворачивать газету. Сейчас все откроется и станет ясным. Передо мною был осколок типичного гнезда осы-сцелифрона.

Обычно сцелифроны лепят гнезда на скалах, но не пренебрегают и строениями человека. Но почему осе понравилось место именно над самым гнездом ласточки, отчего хозяева глиняного домика не пожелали смириться с неожиданным конкурентом, — осталось непонятным. Ласточки насекомоядные птицы. Их добыча — мельчайшие насекомые, реющие в воздухе. Оса, да еще с такой грозной внешностью, им показалась, видимо, опасной не столько для себя, сколько для будущих беззащитных птенчиков. Им, мирным птицам, лучше отказаться от старого жилища и построить новое в другом месте.

— Жаль ваших ласточек, — говорю я соседу. — Но еще больше жаль осу-сцелифрона. Они такие редкие. Уж пусть жили бы себе. Все равно ласточки забросили гнездо.

— Да я уж сильно обозлился, вот и сломал. Мы так привыкли к ласточкам!


Квартиранты осы-сцелифрона

К осени ущелье Копалысай в горах Анрахай разукрасилось розовыми цветами курчавки, а у самого ручья все заросло тростниками с пушистыми метелочками. Над голыми скалами крутятся пролетные коршуны, вдоль ущелья проносятся стайки стремительных чернобрюхих рябков. Теплые солнечные дни приостановили отлет птиц на далекие зимовки.

Там, где ручей подходит к краю долины и подмывает холмы, образовались небольшие обрывы. На обрыве видна вся долгая история Копалысая. Вот в самом низу, на глубине пяти-шести метров от поверхности, расположен слой почти сцементированной гальки. Когда-то много тысяч лет назад по ней бежал ручей, обкатывал и шлифовал круглые камешки. Над галькой — обломки щебня, перемешанные со светлой почвой. Это остатки разрушившихся скалистых гор. Еще выше — мощный слой крупного зернистого песка, он слежался прочно, стал как камень. Над ним снова щебень, глина и слой земли, поросший серой душистой полынью.

Песчаник медленно разрушается, он повис, точно крыша, над нижними слоями. Из-за этого в местах, где густые тростники подступили вплотную к обрыву, образовался коридор. В нем царит полумрак и тишина. А в прослойках земли между песчаником и сцементированной галькой волки и лисицы вырыли длинные норы. В них живут мелкие обитатели: иногда из темноты подземелья, не спеша, выползает жук-чернотелка, на коротких ногах протащится мокрица, с потолка на паутинке свесится большой рыжий паук.

Но самое интересное — под крышей из песчаника. Здесь на обрыве местами видны серые комки глин. Это гнезда ос-сцелифронов. Большинство комков немного крупнее куриного яйца. Но есть и величиною с кулак и весом около двухсот грамм. Немалый груз переносит оса, пока построит глиняный домик для своего потомства.

В первом же снятом комке много непонятного. Из одной ячейки торчат какие-то зеленые листики, другая плотно заткнута чем-то похожим на вату, в третьей все забито паутиной. Среди глиняных домиков очень много старых, навсегда покинутых. И только немногие вылеплены недавно. Домики состоят из плотно прилегающих друг к другу кубышек, внутренняя их полость покрыта гладким желтоватым лаком. С помощью лупы направляю на него луч солнца. Тотчас же появляется голубой дымок: значит, лак органическое вещество, и его изготовила оса.

В одной камере находится крупный кокон. В нем большая белая личинка пелопеи (так еще называют этих ос). Весною она окуклится, а потом превратится в осу. Около кокона видны остатки съеденных пауков — провизии, запасенной для детки взрослой осой. В ячейках старых домиков, из которых уже давно вышли осы, лежат остатки коконов. Иногда попадается запечатанная, но совершенно пустая ячейка. Оса не запасла в ячейку пауков, не отложила яичко, вероятно, у нее истощилась энергия и пришел конец жизни, но она завершила заботу о потомстве, бездумно подчинившись инстинкту. Хотя, может быть, она сделала кубышку, закрыла ее от нежелательных визитеров, отправилась за добычей, да погибла, а может ветер ее унес так далеко, что она не смогла возвратиться к своему детищу.

Глиняные домики сцелифронов — отличнейшее укрытие для многих насекомых, поэтому их старые гнезда не пустуют. Квартирантов в них очень много и самых разных.

Когда молодая оса покидает свою ячейку, пустующее помещение разведывают маленькие мохнатые пчелы-мегахилы. Они устилают ячейки круглыми, специально вырезанными кусочками листиков, плотно подгоняют их друг к другу и, сделав что-то, напоминающее сигару, заполняют ее медом, пыльцой и кладут туда яичко. В одной ячейке мегахила умудряется поместить домики для двух-трех деток. Весной из них выходят молодые мегахилы. За работой мегахилы внимательно следит вороватая пчела-номадка и, когда упакована еда, отложено яичко, подкидывает свое яичко.

Очень нравятся пустые ячейки гнезда сцелифрона пчеле-каменщице. Она переслаивает пустую ячейку тремя-четырьмя поперечными перегородками из прочной глины. За каждой перегородкой на обильной провизии развивается пчелка-детка.

Пчела-каменщица сама умеет лепить превосходные глиняные домики с ячейками. Но здесь я никогда не встречал следы ее собственной работы. Быть может, потому, что каменщицы приучились пользоваться даровым помещением. Зачем совершать лишнюю работу, когда есть свободные квартиры.

Некоторые ячейки оказываются плотно запечатанными зеленой твердой массой. Этим же материалом выстланы стенки, из него сделаны прочные перегородки, образующие до пяти-шести камер. В каждой камере провизия и развивающаяся личинка. Иногда в таких камерах можно найти и случайно погибшую квартирантку — маленькую пчелу-осмию, покрытую серебристо-белыми волосками. Зеленую массу она готовила из пережеванных листьев.

В ячейках с клочками белой ваты устроила деток пчела-шерстобит. Там же лежит и ее провиант: пыльца и мед. Помещение основательно переделано. Все его стенки и дно тщательно выложены плотно утрамбованным белым пушком. С таким утеплением не страшны ни суровая зима, ни обычные для пустыни резкие чередования теплых дней с очень холодными морозными ночами. За манеру строить гнезда из различных растительных волосков, напоминающих шерсть или вату, пчелы и получили название шерстобитов.

В этом году с шерстобитами произошло что-то неладное. Многие личинки погибли, а их трупами поживились волосатые личинки небольших коричневых жуков-кожеедов. Эти жуки разыскивают погибших насекомых и пожирают их. В природе ничего не должно пропадать попусту.

В нескольких ячейках вывелись грациозные, черные с желтыми пятнами осы-эвмены. Они лепят гнезда для своих деток из глины чаще всего шарообразной формы, прикрепляя их к веточкам растений. В полости гнездышка закладывается и провизия, обычно, убитые личинки насекомых.

Не обошлось и без паучков-квартирантов. Кое-какие ячейки заняты ими на зиму и плотно оплетены паутиной.

Хозяйка глиняных домиков оса-сцелифрон не всегда заново строит свое гнездо. Если ей удается найти свободную ячейку в старом домике, она тщательно очищает ее от мусора, оставленного квартирантами, ремонтирует, смазывает лаком, запасает парализованных паучков и откладывает яичко. Инстинкт требует закрывать гнездо с ячейками общим сплошным слоем глины. И тогда случайные квартиранты домика оказываются в плену, закрытыми.

Пчелам-каменщицам не страшна глиняная нашлепка: они способны прогрызать и еще более прочные препятствия. Мегахилы и осы-эвмены тоже умеют выбираться наружу, а вот паучкам и пчелам-шерстобитам приходится плохо. Кожееды в подобных обстоятельствах ведут себя своеобразно. Не умея выбраться, они один за другим погибают, а остающиеся в живых доедают трупы своих сородичей, но это ненадолго спасает их от гибели.

Есть у черного пустынного сцелифрона и еще недруги. В очень многих ячейках встречаются изумрудные с зеркально-гладкими покровами осы-блестянки. Они спят, свернувшись плотным колечком, уютно устроившись в чужом домике. В одной ячейке иногда оказывалось по две-три блестянки, каждая в своем кокончике. Но тогда они размерами поменьше, так как одной личинки-хозяйки им не хватило, чтобы насытиться вдоволь. Освобожденные из ячейки и кокончика блестянки вяло потягиваются, медленно шевелят усиками и как бы с удивлением поводят во все стороны блестящие глаза. Просыпаться им не время, им полагается покоиться всю долгую зиму, до самого разгара весны пустыни.

В новых и целых домиках селится злейший враг сцелифрона — наездник. Он просверливает яйцекладом глиняную покрышку, а если она слишком толста, то, кроме того, проделывает конусовидную ямочку концом брюшка.

Появление молодого наездника пришлось ждать до весны. Он оказался ихневмоном и почти таким же большим, как и сцелифрон, и очень походил на осу окраской и стебельчатым брюшком. Яйцеклад ихневмона крепкий и гибкий и ровно такой длины, чтобы проникнуть через глиняную покрышку в ячейку. Он состоит из трех плотно прилегающих друг к другу створок. Центральная и две боковые створки образуют на конце сверло-трезубец. Средняя иголочка служит для упора, а боковые отростки высверливают глину по кругу. Кончик «сверла» значительно утолщен и очень походит на коловорот-сверло по дереву, да и принцип его действия тот же.

Из всех квартирантов блестянки и наездники — самые лютые враги неутомимой строительницы глиняных домиков. И если бы не они, осы сцелифроны не были бы такими редкими.

И еще немало разных насекомых используют замечательные глиняные домики.


Синий сцелифрон

Я встретился с синим сцелифроном весной. К сожалению, это было очень короткое знакомство.

Мы возвращались из песчаной пустыни Сары-Есик-Отырау. До города оставалось около ста километров. Приближалась ночь. Слева от дороги показались угрюмые черные скалы, и между ними в глубине темного ущелья сверкнула багровая от заката река Или. Это место над пропастью было очень красивым.

Рано утром я медленно иду с холма на холм по краю пропасти и всюду встречаю знакомых обитателей пустыни. Вот в воздухе быстро проносится что-то большое и садится за куст таволги. С напряжением крадусь к кусту, но там ползают чернотелки, скачут кобылки и более нет никого. Может быть, показалось? Но шевельнулась травинка, и на голый глиняный косогорчик выскочила оса-сцелифрон. Но не такая, как все. Большая, ярко-синяя, сверкающая блестящим одеянием, ловкая, быстрая и гибкая. Она промчалась среди сухих растений, на секунду задержалась, что-то схватила, взлетела и так же стремительно унеслась вниз в ущелье в темные скалы к далекой реке.

В пустынях Средней Азии обитают два вида сцелифронов: черная с желтыми ногами и поменьше темно-фиолетовая. Но такого красавца сцелифрона никогда в жизни я не видел и вся короткая встреча с ним показалась необычной.

Подошел к тому месту, откуда оса взмыла в воздух, всмотрелся. На травинках, слегка покачиваясь от ветра, висело логово-шапочка молодого ядовитого паука каракурта. Оно было пусто. Паук исчез. Значит, синий сцелифрон охотится за каракуртами.

Ядовитый паук каракурт мой старый знакомый. Я много лет потратил на его изучение и детально познакомился с образом его жизни, в том числе, узнал и всех его врагов, но о существовании сцелифрона-истребителя не подозревал. А прежде, я хорошо помню, с тенет часто таинственно исчезали молодые самки каракурта. И как некстати были эти исчезновения: за многими пауками я вел длительные наблюдения. Тогда я думал, что пауков склевывают скворцы или ночью поедают пустынные ежи! Теперь же, после стольких лет, объявилась эта чудесная оса.

Пока я раздумываю, из ущелья вновь появилась синяя оса и села на землю. Как она быстро нашла каракурта! Откуда у нее такое чутье или зрение? Доля секунды — паук вытащен из логова, схвачен. Несколько ударов жалом — и оса опять мелькнула в воздухе темной точкой. Теперь я настороже, и сачок крепко зажат в руках. Синего сцелифрона нельзя упустить. Этот загадочный истребитель ядовитого каракурта неизвестен науке, его надо, во что бы то ни стало изловить. Но проходят минуты, час. Быть может, в это время оса уже отложила яичко на свою добычу, заделала ячейку, построила из глины новую и уже готова вновь заняться охотой. А вдруг она нашла еще где-нибудь каракуртов. Все осы-сцелифроны строгие специалисты, и каждая охотится только на определенный вид паука. Проходит еще час. Солнце нещадно жжет, земля пышет жаром, так хочется пить. А наши запасы пищи и воды давно иссякли. Все пропало!

Может быть, гнездо здесь рядом? Но на черных скалах нет никаких следов глиняных гнезд. Впрочем, разве мы в силах обыскать все ущелье?

Закончилась весна. Прошло и лето. Наступила осень. В ущелье над рекой потянули на юг утки. Вечерами из каменных осыпей раздавались последние трели сверчков. Пустыня, изнывавшая от сухости, казалось, ждала холода и влаги.

Оставив машину на берегу, я карабкаюсь по скалам, ищу гнезда сцелифронов. Серые скалы — мои неприятели. На них не заметить глиняные комочки гнезд. А на скалах, покрытых лишайниками, гнезд нет. Если поверхность шероховатая, не прилепить мокрую глину. Темные, черные, коричневые, красные скалы самые хорошие. На них далеко видно глиняное гнездо. Но все, что нахожу, принадлежит желтоногому сцелифрону. Гнезда незнакомки нет. Постепенно я приобретаю опыт охоты за гнездами. Их надо искать вблизи воды, возле реки. Оса избегает носить далеко мокрую глину, на постройку гнезда уходит немало материала. Некоторые гнезда весят около трехсот грамм, в несколько сотен раз тяжелее осы.

Сцелифрон бережет свое потомство от жарких лучей солнца: летом скалы сильно нагреваются. Опасен для гнезда также дождь: глина легко размывается водой. Поэтому гнезда спрятаны на теневой стороне и обязательно хотя бы под небольшим навесом. Больше всего осы любят всякие пещерки и ниши. Здесь весь потолок залеплен гнездами. Сюда не проникают ни жаркие лучи солнца, ни потоки воды, ни шквальный ветер, несущий песок и мелкие камешки.

И еще одна интересная черта. Гнезда очень часто располагаются рядом, скоплениями, будто осы стремятся строить убежища для своих детей на старых, испытанных временем, местах, избранных еще далекими предками. И не только потому, что эти места самые лучшие. Нет! Часто одна ниша заполнена гнездами, а другая рядом такая же совсем пустая. Старое гнездо для строительницы служит гарантией того, что место прошло испытание временем. Может быть, еще доверие проявляется к гнезду, в котором прошло затворническое детство, где оса впервые появилась на свет, в климате которого она выросла? В различных укрытиях климат разный. Вспоминаются Западные Саяны. Там под плоскими камнями на солнечной степной стороне гор селится небольшая, делающая гнезда-соты оса. Мест для гнезд масса, но один и тот же камень часто занимается подряд из года в год.

Продолжаю собирать гнезда. Но как они крепко прикреплены к скалам, сколько приходится тратить сил, чтобы отделить глиняный комок лезвием ножа. Глина, перемешанная со слюной осы, не уступает по прочности цементу. Кстати, узнать бы химический состав этого связывающего вещества и научиться делать его искусственным путем! Но для чего нужен такой запас прочности? Уж не потому ли, что осы много лет подряд пользуются старыми гнездами, лишь подновляя их? Еще, может быть, эта прочность существует на случай землетрясений? В долгой истории чего только не пережили давние предки сцелифронов. И не потому ли осы выбирают не всякие скалы, а только те, которые отменно прочны. Никогда не увидеть глиняной постройки на разрушающейся горной породе.

Землетрясение… А что, если его устроить: бить молотком по скале рядом с гнездом, чтобы его легче отделить. Надо попробовать. Каким чудесным оказался новый способ. Как ни прочна глиняная постройка, постепенно между скалой и глиной появляется трещинка. Она все больше и больше. Только не прозевать, чтобы строение не рухнуло на землю.

Теперь дела идут успешней. Разборка гнезд приносит немало интересных загадок. Иногда происходит что-то неладное с инстинктом осы, так как встречаются совершенно пустые и аккуратно запечатанные ячейки. Порой в ней лежит добыча, а яичко не развилось, может, оно не было вовсе отложено, а парализованные хищники так и засохли в разных позах. Я хорошо знаю этих пауков. Они на цветах подкарауливают насекомых. Все пауки самки и все, конечно, одного вида. И есть еще ячейки с мертвыми молодыми осами. Что с ними случилось? Почему они не смогли выбраться из своей колыбельки?

Не везде могут селиться осы. Почему-то в одних скалах много гнезд, а другие такие же пусты. Осам нужны цветы, с которых можно добывать нектар, цветы, на которых живут пауки — добыча для их деток. Поэтому, если вблизи нет пустыни с цветами и пауками, нет охотничьей территории, скалы пустые.

Не могут осы жить и в прохладном влажном климате, так как глиняные ячейки должны быстро сохнуть. Вот почему осы не живут в высоких лесистых горах.

Много нужно осам! Вода, мокрая глина, голые скалы, цветы, пауки, сухой теплый климат. А если сказать больше, то еще нужна роскошная растительность, множество насекомых — добыча пауков, хорошие дожди весной, поящие пустыню. Этот же год был не в меру засушливым, пустыня выгорела рано и, наверное, поэтому большинство гнезд старые.

Иногда на скалах встречаются гнезда осы-эвмены — изящные хрупкие глиняные кувшинчики с коротким, но очень аккуратно вылепленным горлышком.

Чаще попадаются гнезда пчелы-каменщицы, хотя заметить их нелегко. Пчеле-каменщице хорошо. Она строит гнезда из камешков, склеивая их слюной. Ей не нужна ни вода, ни мокрая глина. Она поэтому делает свои гнезда и вдали от воды на скалах. Каменщица большая искусница. Она «понимает» толк в породах камней. Вот гнездо на коричневом порфирите и слеплено оно из кусочков точно такого же камня. А вот и чудесное строение на прожилке белого кварца. И где только для него пчела набрала белых кварцевых камешков? Их нигде вблизи не видно.

У пчелы-каменщицы тоже немало недругов. Вот старое гнездо из пяти круглых ячеек и, судя по отверстию, только из двух вышли пчелы. Что же в остальных, нераспечатанных? В одной — изумрудно-зеленая оса-блестянка. Она не смогла выбраться из каменного мешка и погибла. В другой — кожееды, терпеливо ожидающие освобождения. Что-то совершенно невероятное в третьей ячейке! Там жила гусеница бабочки. Она съела личинку пчелы и, отгородившись паутинным кокончиком, окуклилась. Неужели есть бабочка, которая подбрасывает яички в гнезда пчел? Такая бабочка до сего времени неизвестна.

Несколько дней я путешествую по берегу между скалами и рекой, пока дорога не упирается в большой утес. Мешок с глиняными гнездами становится тяжелым. Но все гнезда принадлежат желтоногому сцелифрону. Где же гнездо большой синей потребительницы каракурта? Его не удается найти.

Тогда я выбираюсь из ущелья на пустынное плоскогорье и разыскиваю место, откуда среди угрюмых скал виден кусочек реки, на мою старую весеннюю стоянку после путешествия в песках Сары-Есик-Отырау. Вот и куст таволги. Возле него состоялось первое знакомство с синим охотником. Вот и ущелье, куда скрылась оса. Долго и тщательно обследую это ущелье. Но ничего не нахожу. Тайна синей осы остается неразгаданной. Но я не унываю. Наступит время и, может быть, я снова с ней встречусь, а если нет, то когда-нибудь обязательно это сделает кто-нибудь другой. Все равно станет известен замечательный истребитель ядовитого паука каракурта!

Прошло много лет. Синий сцелифрон никогда мне больше не встречался. По всей вероятности, он стал очень редким. Природа за это время сильно изменилась, появилось много скота, немало земель было распахано под посевы. Стало меньше птиц, зверей и насекомых. И каракурт стал редким.

Однажды мой знакомый почвовед, занимаясь раскопками в лессовой пустыне, в старой норе, случайно попавшей в его раскоп, по-видимому, принадлежавшей малому суслику, нашел странный кусок глины и принес его мне. По характерной лепке, наслоению друг на друга кусочков глины я сразу узнал работу осы-сцелифрона. Но чтобы охотник за пауками устраивал свои гнезда в норах грызунов, этому вряд ли кто мог поверить.

Каракурт — типичный житель лессовой пустыни. Летом, когда пустыня сгорает, паук переселяется в норы грызунов. В борьбе за норы с их жителями паук и приобрел ядовитость. К норам, как к единственному в пустыне укрытию для своих гнезд, и приспособилась оса-сцелифрон. Понятно, что все это одни догадки, но я твердо верю, что рано или поздно они будут кем-нибудь подтверждены.

Напрасно я искал гнездо синего незнакомца сцелифрона на скалах ущелья Капчагая!


Осторожные сфексы

Через крутые подъемы и спуски я добрался до ущелья Теректы, но спуститься в него не решился: уж очень была камениста и крута едва заметная дорога. Пришлось, ласково поговорив со своим единственным спутником фокстерьером Кирюшкой, оставить его в машине в качестве сторожа и пойти вниз одному.

Жаркое лето засушило травы, растения пожелтели. Лишь кое-где у вершин черных и мрачных скал зеленели крохотные куртинки можжевельника и эфедры. Из-под ног во все стороны прыгали кобылки, пустынные прусы. Кое-кто из них, не разобравшись, откуда появился нарушитель покоя и поддавшись общей панике, подпрыгнув, мчался прямо на меня, нередко удостаивая чувствительным ударом по лицу. Кобылки, видимо, превосходно улавливали состояние тревоги по поведению своих обеспокоенных собратьев. Но многие, как я заметил, сидели на растениях. Это были, главным образом, самочки. В предвидении осени они торопились закончить свои жизненные дела и усиленно обогревали тело, ускоряя развитие яичек. Но и они, такие осторожные, заметив меня, поспешно опускались вниз на землю и затаивались среди мелкого щебня, покрывавшего землю. Были среди них и самки, бодро скачущие вместе с самцами, избравшими для себя роль наездника. Природа мудро помогла самкам, наделив самцов крохотными размерами. С маленьким всадником легче скакать.

Еще грелись на камнях мухи, иногда, прерывая свои солнечные ванны, они с жужжанием гонялись друг за другом. Больше, казалось, не было вокруг никаких насекомых. К осени все закончили свои дела. Но мне, кажется, посчастливилось. По дороге мчалась быстрая и энергичная ярко-красная с черной грудью и пояском на брюшке оса-сфекс.

Я опустился на колени, невзирая на боль, причиняемую острыми камешками, и приготовился наблюдать, одновременно настраивая свой фотоаппарат. Но оса, необыкновенно осторожная, заметив меня, испугалась и, громко прожужжав крыльями, скрылась. Ее добычей оказалась самочка кузнечика-меченосца, прозванного так за яйцеклад, похожий на меч или кинжал. Было у нее полненькое брюшко, набитое яичками: неплохая еда для будущей детки осы. Охотница парализовала свою добычу, оторвала у нее обе здание ноги: неровен час, еще может кузнечик отлежаться и умчаться. Когда я потом через лупу рассмотрел кузнечика, то убедился: оса ампутировала обе ноги с искусством хирурга, отрезав их точно в месте сочленения бедра с вертлугом. Кроме того, на груди ее жертвы виднелись три точки — следы удара жалом. Кузнечик тяжело и прерывисто дышал, ритмично подергивая брюшком (видимо, несчастье постигло его совсем недавно), и беспрерывно шевелил усами, один ус отставил в сторону фотоаппарата, очевидно, принимая его за нечто опасное.

Обычно осы-парализаторы вскоре возвращаются к своей добыче, даже будучи испуганными. Поэтому я настроил фотоаппарат, приладил его между камнями и стал ожидать появления хозяйки добычи. Но время шло, а оса не появлялась.

— Какая досада! — думал я. — У осы времени хоть отбавляй, а мне, откуда его взять?

Теперь, когда я застыл в неподвижности на едва заметной дороге, по хребтинам гор появились горные козлы. Они, конечно, давно меня заметили и по обыкновению застыли, как изваяния, и теперь я, невольный пленник своей любознательности, замер и перестал шевелиться.

Долго, очень долго сидел я возле парализованного кузнечика. Под действием яда он начал засыпать, реже стали ритмичные движения его брюшка, шустрые усики поникли и легли на землю. Так я и не дождался осы. Она, такая осторожная, бросила свой охотничий трофей.

В зеленой полоске растений у ручейка, бегущего по дну ущелья Теректы, много кузнечиков-мечехвостов и добыть их не стоило большого труда такой энергичной и умелой осе.

На следующий день я остановился в ущелье Теректы, заехав в него снизу. Тихое, совершенно безлюдное и дремучее, мне оно очень нравилось. Неторопливо я вышагивал по едва заметной дороге по дну ущелья, присматриваясь к насекомым. Нового ничего не встречалось: всюду в сухих травах прыгали пустынные прусы, изредка пролетали бабочки-белянки и желтушки. Ветер угомонился, в ущелье наступила глубокая тишина, и шорох одежды казался едва ли не оглушающим. Тогда я и услышал хорошо мне знакомый звук: где-то оса-парализатор рыла норку и, натолкнувшись на препятствие, применяла свой вибратор, издавая звук, будто муха, попавшая в тенета паука. Звук был отчетливым, но далеким, гораздо дальше, чем я предполагал. Осторожно вышагивая, я добрался до небольшого камня. Через сухие веточки, торчавшие рядом с камнем, была видна норка. Из нее и доносилось тонкое жужжание, а в темноте ее мелькало красное брюшко такой же осы, как и вчера. Медленно я опустился на землю, замер, приготовился ждать. Сейчас оса, закончив строительство домика для своей детки, притащит в него добычу — недалеко лежащего парализованного кузнечика.

Долго ждать не пришлось. Оса выскочила с камешком в челюстях и, необычно зрячая, меня заметила, испугалась и так поспешно взлетела, что несколько раз неловко зацепилась за сухие веточки, и не возвратилась к прерванному занятию. Не приходилось мне прежде встречать таких пугливых ос. За четыре года, предшествующих засухе, осы стали очень редкими. А все редкие животные становятся очень осторожными.

Кузнечик, парализованный первою осой, прожил у меня целую неделю, лежал на влажном кусочке марли, слегка размахивал усами и, будто силясь что-то сказать, шевелил ротовыми придатками.


На такыре

Такыр небольшой, твердый как асфальт, белый как снег. Вчера вечером при луне, когда я шел мимо него на бивак, он сиял как озерко среди пустыни, окруженный темными тамарисками. По нему бесшумными тенями скользили зайцы. Что-то здесь их много собралось. Быть может, гладкий такыр они полюбили за простор, за то, что на нем далеко вокруг видно и трудно подобраться незаметно врагу.

Ночью прошел легкий дождичек, ровная глинистая поверхность слегка обмякла, на ней хорошо видны заячьи следы и еще отпечатки копытец четырех косуль. Им тоже, наверное, было приятно побывать на просторе такыра.

Такыр пересекает поперек, будто протянутая по струнке, процессия черных муравьев-жнецов. Носятся муравьи-бегунки. Из пустыни забегает то хрущик, то жужелица, то чернотелка. Если приглядеться, видны крошечные колемболы, мельчайшие жуки-стафилины, совсем маленькие, как точка на белой бумаге, клещики. Такыр полон живых существ. Быть может, еще и потому, что сегодня солнце закрыто облаками, и пустыня не пышет зноем.

На такыре видны крошечные холмики земли. Кто-то здесь поселился. Пожалуй, есть смысл заняться разгадкой происхождения холмиков, посидеть возле них. Они совсем свежие, наверное, земля выброшена из норок рано утром. Почему строители все сразу одновременно вздумали рыть норки, отчего нигде не видно следов старой работы?

Влажная земля быстро сохнет, несмотря на пасмурный день. Комочки земли с холмика скатываются вниз, и он, будто живой, шевелится. Налетает легкий ветерок и уносит сухие серые пылинки. Скоро сухая земля развеется во все стороны, и не останется никаких следов работы подземных жителей.

Но вот один холмик зашевелился по-настоящему. В самом его центре кто-то не спеша выталкивает наружу землю. Она поднялась шишечкой и рассыпалась. В крохотном отверстии сперва мелькнул кто-то черный, потом будто желтый и исчез. Очень интересно, кто он такой!

В это время из зарослей полыни и засохших злаков выскакивает большой муравей-бегунок, обегает меня со всех сторон, останавливается, крутит головой, склоняет ее слегка на бок, явно меня рассматривает. Но мне не до него: снова зашевелился бугорок. Быстрый взмах лопаткой, кучка земли отброшена в сторону. Кто-то в ней барахтается черный с желтыми полосками. Я тянусь за пинцетом. Но в это мгновение быстрый, как молния, бегунок выхватывает из кучки земли незнакомца и мчится к зарослям трав. Я бегу за ним, на ходу роняя полевую сумку, сачок, походный стульчик, лупу. Но напрасно. На пути бугор, густо заросший тамариском. Впервые в своей жизни я так нелепо обманут муравьем. Но не обижаюсь, а восхищаюсь. До чего он ловок, этот бегунок!

Тогда я принимаюсь караулить у второго холмика. Там уже видна норка, и из ее глубины кто-то выглядывает черными глазами. Опять рывок лопатой, бросок земли. Из ее комочков выбирается маленькая стройная черная оса-сфекс с большой головой, ярко-желтыми усиками и ногами. Она растеряна, обескуражена. Не спеша, заползает на комочек земли, пока я нацеливаюсь на нее пинцетом. Но неожиданно налетает ветер, и она, сверкнув угольком на светлом такыре, быстро уносится в сторону.

Удваиваю осторожность, продолжаю охоту и вскоре становлюсь обладателем нескольких ос. Их можно набрать хотя бы десяток, да жаль маленьких тружениц.

Теперь очередь за норками. Осторожно раскапываю их и всюду вижу в общем один и тот же план строения. Ход опускается слегка наклонно на глубину около десяти сантиметров, и от него в разные стороны отходят ответвления с ячейками. Они почти все закрыты, в них мешанина из обломков надкрылий, голов и ног мелких жуков-слоников. Это пища деток, заботливо запасенная матерями.

Строгого выбора в добыче нет, но больше всего слоников серых, маленьких, едва больше миллиметра. Для того чтобы воспитать одну детку, осе приходится добывать не менее сотни или даже более жучков. Сколько же воздушных рейсов проделала с такыра в пустыню каждая мать!

Только в редких ячейках я нахожу личинок ос. Они оплели себя рыхлой паутинкой с комочками земли. Мера неплохая. Если будет ливень, такыр затопит, в паутинном домике останется достаточно воздуха, пока солнце высушит почву. В остальных ячейках, вот так неожиданность, лежат куколки мух. Так вот почему возле норок крутятся серенькие мушки-тахины. Они коварные паразиты и ждут, пока отлучится хозяйка гнезда, чтобы туда забраться и отложить свое яичко в готовую ячейку с пищей. Мушки сегодня терпят неудачу. Хозяйки сидят в норках, не желают их покидать. Небо пасмурное, дует прохладный ветер. Мне тоже не везет. Как увидеть ос за охотой, если они сидят дома. Но я напрасно сетую на непогоду. Тучи неожиданно уходят в сторону, над такыром начинает сиять ослепительное солнце, и сразу же возле норок зареяли черные осы — сфексы. Откуда они взялись? Никто из нор еще не выбирался!

Сфексы оживленно носятся, будто разыскивают потерянные жилища. У них неважное зрение, не умеют отличать темные кучки выброшенной земли от поверхности такыра, слегка взъерошенной подошвами моих ботинок. Лишь бы была взрыхленная земля. Вот один стал кружиться над норкой. В это время из нее показалась головка осы, скрылась, вытолкнула кучечку земли, закупорилась.

Во второй, третьей норках также встречают бездомных бродяг. Зато в четвертой норке темная головка опускается вниз, открывает вход, и оса скрывается в чужом жилище. Необычное для сфексов гостеприимство!

Оса не пробыла долго в норе. Вскоре выскочила, скрылась, вновь появилась, но уже с ношей, тесно прижатой к груди. Я запутался, не могу понять, что происходит. Придется раскопать норку. Среди комьев земли нахожу двух ос. Одна еще не рассталась со своей добычей-слоником. Неужели обе осы живут в одной норке? Одна сторожит ее от непрошеных гостей, другая носит добычу, или обе заняты и тем и другим по очереди. Если так, то насколько это замечательно! Вот начало зарождения общественной жизни и разделения труда.

Теперь бы наблюдать и наблюдать, убеждаться, подтверждать догадку. Но что творится с моими глазами? От яркого солнца я слепну, все сильнее и сильнее, не могу смотреть. Совсем больно глазам, ничего уже не вижу. Пропала охота за маленькими сфексами. Поделом! Теперь буду знать, нельзя ходить на такыр без темных очков.


Предусмотрительная оса

В горах пустыни Чулак, как всегда, царила глубокая тишина. Спускаясь к биваку со скалистой вершины, осторожно ступал по каменистой осыпи. Иногда останавливался, задерживая взгляд на бескрайней пустыне, на далеких горах, видных на горизонте, на многочисленных вершинках ближних гор и распадках.

Неожиданно послышалось громкое жужжание рядом со мною. Прислушался. Где-то оса рыла норку, применяя свой удивительный вибратор. Но звуки его не были равномерными и высокими, как у осы-аммофилы, а сильно колебались от самых высоких до низких, тянулись долго или, наоборот, слышны были короткими рывками. Работал какой-то мне незнакомый землекоп.

Вскоре я его увидел. Среди камней трудилась большая оса с красным брюшком Sphex macsillosus. Нелегко ей было рыть норку в каменистой почве. Мешали разнообразные камешки. Здесь не то, что в глинистой однородной почве, приходилось все время прилагать усилия различной силы и продолжительности. И оса с искусством пользовалась своим замечательным инструментом, жужжала на все лады.

Хорошо было бы записать звуки вибратора сфекса на магнитофон! И, прижимая к телу тяжелую полевую сумку, чтобы она не раскачивалась на бегу, помчался к биваку. Добрался до осы через десяток минут мокрый от пота и запыхавшийся.

К счастью, оса еще работала. Но уже закапывала норку землей, энергично шаркая ногами и бросая ими струйки земли, закладывала камнями, утрамбовывала головой пробку. И тут вибратор был кстати. Использовала она его в полную силу, распевая на все лады. Стрелка индикатора магнитофона носилась из стороны в сторону, радуя мое сердце. Немного жаль, что я не поспел к тому моменту, когда оса занесла в норку свою добычу-кузнечика: такова человеческая натура — стремиться к воображаемому счастью и никогда его не достигать.

Долго и тщательно упаковывала оса свое строение. А когда закончила и принялась наводить свой туалет, я, скрепя сердце, принялся за разбой, стал раскапывать все строение. Очень хотелось взглянуть на парализованную добычу.

Пришлось немало потрудиться. И… напрасно. Норка оказалась пустой.

Ради чего же оса ее выкопала? Не могла же она в конце дня приготовить ее впрок на день предстоящий, ночью осы спят. Неужели вся ее работа была данью инстинкту, удовлетворению неосознанных чувств?

Скорее всего, осы-сфексы готовят норки заблаговременно и, приготовив их, тщательно закрывают от тех, кто любит пользоваться чужим трудом.

Каменистая пустыня бедна жизнью. Если только оса заранее приготовила жилище для будущей детки, то, наверное, она заранее нашла где-то поблизости и добычу! Иначе, какой резон тащить парализованного кузнечика за сотни метров!

Как бы там ни было, сфексы свои действия способны связывать с расчетом на предстоящие дела. Такие они предусмотрительные!


Охотник за охотником

Черная с темными пятнами на концах крыльев оса-сфекс, подвижная и сильная, разыскала солончакового сверчка, славящегося своей необыкновенно мелодичной песней. Ударом жала и капелькой яда она парализовала его и, беспомощного, поволокла по яркому от белой соли солончаку, чтобы спрятать в норку. В это время я на коленях, склонив голову, устроился возле раскапываемой норки, судя по всему, тоже принадлежавшей солончаковому сверчку.

Видимо, эта норка была хорошо известна черной охотнице, ранее ею обследована, так как неожиданное появление человека привело ее в замешательство. Сначала, ничего не подозревая, она взобралась со своей ношей на спину одного из нас, где мы ее и увидали.

Оса, охотница за сверчками, была мне неизвестна и поэтому, оставив свои дела и массу разбросанных вещей, я бросился преследовать незнакомку. Из-под машины тотчас же выскочила мою собака, куда она спряталась от несносной жары. Пес быстро сообразил, где находится предмет моего усиленного внимания, и чуть было не испортил все своим чрезмерным любопытством. Пришлось его возвратить к машине и привязать на поводок.

Между тем, оса свободно и непринужденно тащила свою добычу ловкими и большими прыжками, схватив челюстями за голову, расположив туловище кверху ногами и книзу спиной между своими ногами. Сперва она промчалась от места нашей встречи метров десять почти по прямой линии, затем стала описывать широкие зигзаги из стороны в сторону, будто разыскивая что-то потерянное и, наконец, решительно повернула в обратном направлении.

Иногда, оставив свою добычу на несколько секунд, оса заскакивала на растения, будто ради того, чтобы осмотреться и принять решение о направлении дальнейшего движения. Сила, ловкость и неистощимый запас энергии осы были изумительны. Вскоре она примчалась к месту нашей раскопки и здесь на чистой и ровной площадке юркнула в норку, утащив за собою и бездыханное тельце сверчка.

Дальнейшие дела были ясны. В норке оса отложит на сверчка яичко, зароет добычу в каморке и, закончив заботу о своей детке, отправится в очередной охотничий вояж. Таков порядок жизни ос-сфексов. Мы предоставили ей возможность заканчивать свои дела, а для того, чтобы изловить предмет нашего внимания для определения вида, водрузили над норкой полулитровую стеклянную банку и отправились продолжать прерванную раскопку.

Но случаю было угодно приготовить другой сюрприз. В стороне от раскопки появилась другая оса с такою же добычей. Она, так же, как и первая, волокла самца сверчка. Обычай неплохой! Для процветания сверчкового общества истребление части мужского населения не будет столь губительным, как потеря самок-производительниц. От численности сверчков зависело и благополучие ос-охотниц, специализирующихся на охоте на них. Пришлось опять оставить дела. Новая незнакомка озадачила своим странным поведением. Она недолго тащила свою добычу, задержалась в ямке возле солянок и тут начала долго и старательно массировать челюстями голову своей бездыханной ноши. Иногда она прерывала это непонятное занятие и, обежав вокруг сверчка, вновь принималась за странный массаж. Может быть, она так пыталась оторвать усики? Они, должно быть, мешали переноске груза. Но, приглядевшись, я убедился, что роскошные и длинные усики сверчка давно и аккуратно обрезаны, и от них остались коротенькие культяпки.

Но вот кончилось загадочное представление, оса (тогда я разглядел детально ее приемы) схватила челюстями за длинные ротовые придатки сверчка и скачками поволокла его, ловко лавируя между кустиками солянок анабазиса и татарской лебеды — единственных растений, покрывавших эту большую белую от соли низину.

Меня стало утомлять преследование осы с ее добычей. Давала себя чувствовать жара и душный влажный воздух солончака. Тело обливалось потом, хотелось пить, и воздух, как нарочно, застыл без движения. Вокруг низины на далеких желтых холмах пустыни один за другим появились длинные белые смерчи, все вместе они медленно передвигались по горизонту в одну сторону.

И тогда опять произошло неожиданное. Над занятой своими делами осой в воздухе повисла небольшая серая мушка с белой серебристой полоской между двумя крупными красноватыми глазами. Скачками прыгала оса, рывками над нею летела и ее преследовательница. У мушки тоже был неистощимый запас энергии, и она все время продолжала свой полет, лишь только раз присев на несколько секунд на вершинку травинки, когда оса попала в заросли солянки и слегка замешкалась. Так они и двигались, преодолевая около сотни метров: парализованный сверчок, черная охотница сфекс и серая мушка.

Наконец, кончился их путь. Оса направилась в норку, и я едва успел изловить висевшую в воздухе мушку, почти одновременно выхватил пинцетом из норки сверчка. Оса в недоумении выскочила наружу и тоже попала в мой сачок. Счастливый от улова, без него нельзя обойтись, чтобы узнать видовые названия незнакомцев, я поспешил к банке, которой была накрыта норка. Но под ней было пусто.

Прошло несколько часов. Оса не показывалась наружу. Поведение ее меня озадачило. Такая быстрая и энергичная, она не могла столь легкомысленно и попусту тратить время. К тому же ее жизнь не могла быть долгой, цветков, на которых можно было бы подкрепиться нектаром, не было.

Между тем, незаметно шло, и солнце склонилось к горизонту, жара исчезла, подул легкий ветерок. Белый солончак стал совсем синим, а когда солнце зашло и небо окрасилось красной зорькой, солончак порозовел.

Пора было кончать с первой осой. Едва я только поднял банку, как из норы пулей выскочил черный комочек, и, сверкнув крыльями, умчался вдаль. Будто оса только и ждала, когда банка будет снята. Быть может, стекло преграждало путь поляризованному свету неба и воспринималось ею, как чуждое тело, держало ее в ожидании, поэтому она ни разу не попыталась выбраться из норки!

Далее оказалось, что в норке, ранее принадлежавшей сверчку, которую он соорудил на время линьки, сбоку в вырытой каморке находится самец с роскошными прозрачными, превращенными в музыкальный инструмент и негодными для полета крыльями. Он тотчас же шустро встрепенулся, но без усов. На его груди между первой и второй парами ног лежало большое продолговатое и слегка прозрачное яичко искусной охотницы.

Наверное, капелька яда охотницы за сверчками обладала способностью погружать добычу в короткий наркоз.

Интересно бы узнать химический состав этого яда и выяснить, нельзя ли его использовать в хирургических операциях медикам.


Многоэтажные домики

Северный склон горы Лысой покрыт лесом. Стройные елочки ютятся по крутизне, поднимаясь кверху, уступая место каменистым осыпям и голым скалам с пятнами льда и снега. Несколько лет назад здесь прошел лесной пожар. Огонь потушили, а обгорелые деревья вырубили. На месте пожара быстро выросла пышная трава, и образовалась небольшая лысинка. С тех пор эту гору стали называть Лысой.

После темного хвойного леса на полянке все кажется необычным: и роскошные травы, украшенные цветами, и яркий солнечный свет. В горах Тянь-Шаня август самое солнечное время года, и воздух жужжит от насекомых. Я давно собирался познакомиться с жителями еловых пеньков на этой полянке.

Пенек, если он достаточно стар и простоял несколько лет после того, как спилили дерево, похож на многоэтажный домик, и стенки его изрешечены отверстиями-окошечками. Конечно, они не расположены как у настоящего дома этажами, но, если сосчитать окошечки, идущие от корней до самого верха, то пенек все же покажется чем-то похожим на настоящий небоскреб.

Окошечки в пеньках нескольких размеров. Овальные и крупные проделаны личинками жуков усачей. Такие же овальные, но поменьше принадлежат семиреченскому дровосеку. Но больше всего на пнях почти идеально круглых окошечек. Они сделаны осами-рогохвостами.

У рогохвостов длинный яйцеклад, прикрытый прочным футляром. Яйцекладом самка пробуравливает кору и древесину и откладывает в ствол дерева яички. Из них выходят личинки. Целых два года они растут, протачивая длинный ход в древесине. Этот ход плотно забит мелкими древесными опилками или, как их называют, буровой мукой. Только к концу второго года вырастает взрослый рогохвост. Он прогрызает круглое окошечко и вылетает из пенька.

Дырочки, проделанные рогохвостами, тоже разного размера. Даже беглого взгляда достаточно, чтобы разделить их на три группы. Самые крупные проделаны большим рогохвостом. Он внушительных размеров с ярко-оранжевой перевязью на конце брюшка. Средние принадлежат черному рогохвосту, а самые маленькие сделаны очень редким тянь-шаньским рогохвостом. Этого рогохвоста нет в моей коллекции насекомых и образ жизни его неизучен.

В некоторых местах пни усыпаны очень мелкими, почти точечными, отверстиями. Их просверлили лестничные короеды, насекомые очень интересные, живущие не под корой, как полагается короедам, а глубоко в древесине.

По отверстиям в пеньках нетрудно узнать не только насекомых, но и определить, в каком количестве они живут в лесу и разведать многое другое из их жизни.

В поисках тянь-шаньского рогохвоста я старательно подпиливаю пеньки и, стесывая тонкими слоями древесину, постепенно обнажаю ходы. И вот оказывается, что ходы, проделанные усачами и рогохвостами, прекрасные квартиры для самых разнообразных насекомых. Жителей в пеньках так много, что иногда я теряюсь и сразу не могу определить, с кем имею дело. Действительно, что может быть лучше этих помещений с аккуратными, почти гладкими стенками, непроницаемыми для неприятелей, защищающими и от дождей, и от холода.

Вот на дне вертикального колодца, где когда-то окукливался тянь-шаньский рогохвост, лежит кучка зеленых тлей. Они неподвижны, будто заснули на долгую зиму. Как могли попасть сюда эти насекомые? Неужели сами собрались на зимовку. Но зимовать еще не время.

Настойчивая работа топором и пилой, и снова передо мной кладовая с тлями. На этот раз вместе с зелеными тлями лежит и толстая черная еловая тля, живущая на тянь-шаньской ели, и еще коричневая тля с белыми пестринками. Насекомые неподвижны, но среди них кто-то барахтается, показывая черные подвижные усики. Потом показывается блестящая, будто лакированная, грудь и брюшко, и из хода выпархивает маленькая и очень изящная оса. Теперь все становится понятным. Это она заготовила для своих деток тлей и каждую парализовала жалом точно так, как это делают помпилы — охотники за пауками, аммофилы истребители гусениц бабочек, осы-бембексы — добытчики слепней и многие другие.

Потом среди опилок в другом ходе внезапно показывается целый склад мушек сирфид, стройных, тонких с брюшком, раскрашенным как у ос. Кто-то тоже старательно заготовил добычу впрок. Сирфиды лежат как живые, чистенькие, с аккуратно сложенными крыльями, прижатыми к груди ногами. Только одна из них слегка сморщилась, и сбоку ее видна белая червеобразная личинка.

Еще нахожу с десяток парализованных грибных комариков очень черного цвета с лимонно-желтым брюшком, крупных, около сантиметра длиной. Это великаны среди своих родичей. Я хорошо знаю этих комариков. Они недавно вывелись из куколок, и охотник за ними не замедлил этим воспользоваться.

Кто же охотник за сирфидами и комариками, удастся ли с ним встретиться?

Из одного хода не спеша выбирается стройная черная, с красным плоским брюшком, оса. Она лениво шевелит усиками. Ее бесформенные крылья еще не успели расправиться и отвердеть. Она только что вышла из куколки и впервые знакомится с яркими солнечными лучами.

В одном из ходов видна какая-то зеленая пробка. Осторожно ударяю топором сбоку, и открывается миниатюрная сигара длиной около трех сантиметров, сложенная из плотно прилегающих друг к другу подсушенных листочков. Это сооружение пчелы-листореза. В сигаре три ячейки, и вот уже из первой выбирается чудесная пчела, большеголовая, мохнатая и глазастая. Во второй и третьей ячейках вместо листорезов сидят также давно готовые к освобождению из колыбельки коварные осы-блестянки. Они вывелись из подброшенных их матерью яичек, съели провизию, заготовленную пчелкой, и уничтожили ее яичко.

Наверное, что-то очень интересное скрыто в ходе большого рогохвоста, запечатанного глиняной пробочкой. Заметить такой ход трудно. Глиняная пробочка плотна, слоиста и как бы сложена из двух тесно прилегающих друг к другу пластинок. Видимо, делалась эта пробка в два приема с перерывом на обед или в течение двух дней. За глиняной крышечкой располагается маленькая и пустая комнатка, за нею снова глиняная перегородка, только не такая массивная, а тоненькая и хрупкая. За этой перегородкой зияет черный ход. Из него вываливаются сморщившиеся и давно засохшие паучки и сухая обезображенная личинка. Жилище принадлежит осе — охотнице за пауками. Но какая-то болезнь погубила личинку, и запас пищи остался неиспользованным.

Продолжаю работать топором и пилой. Еще нашел одно запечатанное глиной окошечко многоэтажного домика. За второй перегородкой показываются шустрые усики, большая голова, и в подставленную пробирку выпархивает, сияя свежим одеянием, истребительница пауков черно-красная оса помпила.

Есть еще окошечко, закрытое не глиной, а липкой и тягучей еловой смолой. Смола дерева предназначена природой для защиты от насекомых, и вдруг кто-то сумел ею воспользоваться для своих дел. Наверное, обладатель запечатанных смолой ходов обладает какими-нибудь особенными челюстями или ногами, не боящимися столь липкого материала. Но в ходах сидят готовые к вылету и шикарно разодетые грабительницы осы-блестянки. Хозяин смоляной дверки остается неизвестным.

Вскрыть ход рогохвоста, не изувечив поселившегося в нем квартиранта, трудно. Прежде чем стесывать тонкие слои древесины, надо попытаться просмотреть ход. Приставляю к ходу большую лупу, а над нею зеркальце. Солнечный зайчик далеко проникает в темноту хода и там, в глубине, загораются чьи-то глаза или поблескивают усики. Тогда на два-три сантиметра можно топором снимать древесину. Но иногда обитатель хода, потревоженный сотрясением, пытается выбраться наружу и попадает под топор.

Один такой раненый обитатель маленькой квартиры оказался осой с тонкой длинной шеей и широкими передними ногами, похожими на лопатки. В ходах рогохвоста, наверное, этой осе помогает лопаточка выгребать буровую муку.

Среди множества пней один оказался очень большим и старым. Дерево, видимо, срубили еще до пожара в возрасте не менее двухсот лет. Основание пня засыпано буровой мукой, а из многочисленных окошечек выглядывали круглые черные головки. Но тут мне было нечего делать. В многоэтажном доме поселилась большая семья крупных черных лесных муравьев-древоточцев.

Солнце склонилось к горизонту, и на золотистую полянку легли глубокие тени. Стало прохладно, повеяло сырым воздухом. Как незаметно промелькнул день! Много интересного я увидел, и из всего этого оказалось немало того, что заставляет продолжать поиски.


Красноглазая тахина

Горы позади. Впереди Алакульская впадина ровная, как стол, уходящая вдаль к горизонту. Море зелени, тростники, цветы, черные пыльные дороги, цапли, белые чайки и звон комаров. Совсем другой мир после светлой и сухой пустыни.

Близится вечер. Вдали на горизонте показывается темная полоска деревьев. Едва заметная торная дорога к ней — находка, можно рассчитывать, что она приведет в место, хорошее для стоянки. После километра пути открывается спокойная река Тентек в бордюре старых развесистых ив, это долгожданная тень, в которой можно укрыться от солнца, отдохнуть, так как здесь влажный воздух.

Посредине реки виден небольшой остров. С него доносятся крики ворон и галок. Птицы кричат истошными голосами. Что-то произошло в их жизни. Сегодня из гнезд вылетели галчата и воронята, и у всех масса хлопот. Как одновременно у них произошло это событие!

Крики птиц надоедают. Уже сумерки, а шумное общество еще не успокоилось.

Ночью я просыпаюсь от крупных капель дождя. Неприятно переселяться из полога в палатку. Но небо чистое, на нем горят яркие звезды. Да дождь ли это? Наверное, на старой иве поселились пенницы и роняют вниз крупные капли белой пены. Как будто еще падают другие мелкие капли жидкости, но это, наверное, так кажется.

Рано утром мы просыпаемся под громкое и непрерывное жужжание множества работающих крыльев комаров и крики ворон и галок. Но стая птиц вскоре улетает на луга, комары прячутся от солнца в траву, а жужжание крыльев продолжается. Оказывается, всюду в воздухе, невысоко над землей, каждый на своем месте висит слепень-самец и неутомимо работает крыльями. Иногда резкий рывок в сторону, погоня за соперником, и вновь полет на одном месте. Самки ползают по ветвям деревьев. Им будто нет дела до брачных полетов своих супругов.

Солнце начинает пригревать. Пенницы перестали ронять на землю капли влаги. Но что творится с машиной! Она вся пестрит множеством поблескивающих пятнышек. Откуда они взялись?

На листьях старой ивы, под которой мы расположились, всюду разгуливают элегантные зеленые цикады. Пятнышки на машине от них. Это сладкие испражнения, предназначенные для муравьев. Но их здесь нет. Несколько лет назад река выходила из берегов, заливала рощу деревьев, и муравьи исчезли.

Когда-то против наводнения вдоль реки бульдозерами был сделан предохранительный земляной вал. Он слабо зарос растительностью, и почва на нем не слежалась, как следует. В земляном вале среди роскошных лугов — настоящее царство для роющих насекомых. Земляные пчелы, осы-аммофилы — охотницы за гусеницами, осы-церцерисы — потребительницы жуков, осы-бембексы — гроза слепней, всюду летают, ползают, скрываются в норках и выползают из них.

Над землей реют маленькие осы-церцерисы. Они что-то ищут. За одной осой, точно копируя ее полет, следует какая-то мушка. Иногда она отстает и садится на былинку, посматривая по сторонам яркими красными глазами на белой голове.

Я ловлю маленьких церцерис. Это самцы. Они поглощены долгим и трудным поиском своих сильно занятых подруг. Но зачем красноглазая мушка преследует самцов ос, какой от них прок? Если бы мушка собиралась на них отложить яичко, то она могла бы это сделать давным-давно и с большим успехом. Ей нужны самцы для чего-то другого. Наверное, по самцам она ищет норку самки, чтобы подбросить свое яичко на запасенных для личинок осы парализованных жучков.

Вот один из самцов, без устали реявший на крыльях, ныряет в норку. За ним тотчас же проскальзывает и мушка. Хорош кавалер, приводящий к возлюбленной ее заклятого врага!

Норка прикрыта мною кусочком земли. Начинается раскопка. Но из-под лопатки выскакивает только самец и его преследовательница мушка. Оба они забрались в пустое помещение.

Мимо меня только что промчалась более крупная самка церцерис. Бросив преследование самца, за ней сразу же увязалась и мушка. Оказывается, она следует не только за самцами. Обе скрылись в норке. Надо поскорее вырыть норку и изловить осу и ее недруга, чтобы потом узнать их видовое название. Как бы не упустить насекомых. Не установить ли над норкой какой-нибудь колпак!

Заложив норку камешком, спешу на бивак, беру марлевый полог и, накрывшись им, усаживаюсь возле норки, Теперь я смело могу приниматься за раскопку. Тот, кто вылетит из норки, никуда не денется.

В пологе душно, жарко, но зато я спокоен. И как только я не догадался прежде применить этот способ! Сколько в жизни было неудач при раскопках жилищ насекомых, находящихся в земле.

Снял камешек, прикрывавший норку, засунул в нее соломинку, начал раскопку. Вот из норки выскакивает стремительная мушка и садится на стенку полога. Это она, красноглазая тахина. А вот и сама самка церцерис. Не беда, что норка оказывается пустой, и оса-церцерис еще не заготовила в нее добычи. Тайна красноглазой тахины разгадана. Она злейший враг осы, разыскивает ее норки, следуя то за самцами, то за самками, за кем придется, лишь бы добраться до чужого добра и, проникнув в норку, подбросить яичко на добычу, предназначенную для потомства осы.

Незаметно проходит день. Вечереет. Постепенно растет гул крыльев, над травой в брачном полете опять реют самцы-слепни, тонко звенят комары. Стая ворон и галок возвратилась на свой остров, покрутилась и, вдоволь накричавшись, помчалась к далекому озеру Сассыккуль.


Длинные ноги и длинные челюсти

Мы сидим возле машины вокруг тента, постеленного на землю, завтракаем, посматривая на коричневые горы пустыни, на далекую синюю полоску гор Калканов с едва заметным желтым пятном Поющей горы и обсуждаем предстоящий маршрут путешествия. Пожалуй, нам больше не стоит задерживаться в этой обширной и горячей пустыне, нужно ехать дальше. Таково мнение большинства.

Неожиданно сверху рядом с машиной, сверкая ярко-голубыми с черной перевязью крыльями, садится большая кобылка Trinchus iliensis и быстро прячется в кустах терескена. Вслед за ней появляется оса-сфекс, большая, энергичная, смелая, в иссиня-черном одеянии. Не обращая на нас внимания, она мечется вокруг, будто кого-то ищет. Какие у осы длинные ноги. Зачем они ей такие?

Оса подбегает к тенту, вскакивает на банку из-под консервов, расправляет усы специальной кисточкой на передних ногах, потирает друг о друга задние ноги, широко раскрывает длинные и острые челюсти, потом захлопывает их так, что их острые концы торчат сбоку с противоположных сторон. Все это ловкими быстрыми привычными движениями. Потом поводит в стороны головой с большими черными глазами и, будто осмотрев всех нас, сидящих на земле, мчится дальше, горделивая, независимая и сильная. Она очень занята, ей некогда, у нее какое-то важное и неотложное дело. Я думаю: зачем осе такие длинные челюсти?

Черная оса не желает покидать наш бивак. Чем-то он ей приглянулся, все время крутится возле. Вдруг она быстро заскакивает в кустик терескена. В сухих веточках раздается шорох, он усиливается, потом появляется трепещущий клубок, ничего в нем не понять. Черная оса переплелась с большой кобылкой-тринхус. Вот кого она разыскивала и преследовала! Через несколько мгновений кобылка лежит на боку оглушенная, ее задняя правая нога, розовая изнутри и в деликатных пестринках снаружи, парализована, другая нога беспомощно размахивает в воздухе. Все произошло настолько быстро, что ничего не удалось разглядеть, как следует. Кобылка же постепенно приходит в себя. Переваливается с боку на бок, шевелит усами, сгибает и разгибает здоровую ногу, а когда черный хищник подбегает к ней, неожиданно подскакивает в воздух и расправляет большие голубые с черным крылья. Но оса уже повисла на своей добыче, кривые челюсти уже вонзились в кромку крыльев, прихватили брюшко. Обе добычи хищника падают на землю. Здоровая нога кобылки согнута и ей никак не разогнуться, мешает голова противника.

Ловок прием хищника! Всего лишь одна хватка челюстей, и у большой и сильной кобылки скованы крылья, брюшко и нога. Вот для чего, оказывается, осе нужны такие кривые и длинные челюсти!

Черное брюшко осы конвульсивно вздрагивает, его кончиком оса нащупала едва заметную впадину в месте прикрепления средней ноги к туловищу и туда вонзила острое жало. Еще один удар в грудь, и кобылка нема, глуха, недвижима, только мелкое дрожание усиков говорит о том, что жизнь еще не покинула ее тело, и оно, умело парализованное, превратилось в консервы для детки удачливой матери-охотницы.

Проходит несколько минут. Оса быстро бегает вокруг кобылки. Теперь ей надо рыть норку. Но разбойнице не нравятся посторонние наблюдатели, она замечает наши неосторожные движения и тогда садится верхом на большую кобылку, хватает челюстями ее короткие белые усики и, приподнявшись на длинных ногах, быстро тащит прочь свою добычу.

Теперь понятно, зачем осе длинные ноги!

Красавица оса меня заинтриговала. Интересно бы посмотреть до конца ее охоту, проследить ускользнувшие детали борьбы с кобылкой, да заодно забрать и ее саму для коллекции. Возможно, этот вид сфекса неизвестен науке.

— Может быть, еще останемся на день, — предлагаю я своим спутникам.

— Останемся! — все дружно соглашаются со мною.

Но никому более не удается увидеть чудесного черного охотника.


Дорога без ориентиров

В открытое окно лаборатории ветер доносил запах травы и легкий шелест листьев деревьев. Стук пишущей машинки и голоса разговаривающих слились в общий гул рабочего дня. Ушел очередной посетитель, хлопнула за ним дверь и в этот момент я увидал, как по столу бежит, волоча паука, небольшая оса Tripoxilon. Я знаком с этой смелой охотницей. Из мелких комочков глины она лепит домики-трубочки для своих деток и набивает их парализованными пауками. Оса довольно обыденная, и ее домики можно встретить в самых разнообразных, иногда неожиданных местах.

Однажды в экспедиции эта оса ухитрилась слепить глиняное жилище в радиоприемнике, лежавшем в углу палатки. За день энергичная труженица успела построить основательное сооружение. В конце дня приемник вынесли наружу, и оса, не найдя его на месте, долго и упорно металась по вещам, разыскивая исчезнувший и такой заметный ориентир.

О том, что оса искала радиоприемник, я догадался после, когда он вышел из строя и его пришлось разбирать. Тогда и обнаружилось несколько глиняных ячеек, набитых пауками, полусъеденными личинками осы. Потом я вспомнил о том, как целую кучечку глиняных домиков, забитых пауками, принадлежавших этой же осе, мне прислал пасечник Емельянов из-под Новосибирска. Гнезда ос он собрал в ульях. Как пчелы допустили осу в ревниво охраняемые от всех чужаков ульи, уму непостижимо. Оса не была врагом пчел. Но откуда это было известно трудолюбивым сборщицам нектара.

Сейчас оса, не мешкая, быстро тащила свою добычу. Она держала паука у себя между ногами брюшком кпереди, головою назад. Так, очевидно, было удобнее. Главная тяжесть ноши, брюшко, располагалось под грудью. Вот оса прыгнула со стола на радиатор центрального отопления, с него перебралась на подоконник. Сейчас упорхнет в открытое окно.

С интересом рассматриваю неожиданную посетительницу лаборатории. Никогда не подозревал, что эта истребительница пауков может забираться в дома и заниматься в них охотой. Случайно сделал резкое движение, оса, напугавшись, вспорхнула, вылетела в окно, но тотчас же возвратилась и стала бегать по подоконнику. Она явно разыскивала свою добычу, несколько раз совсем к ней приблизилась, но не заметила, так как паук лежал в углублении для рамы. Странно, почему оса не может найти паука на открытом месте.

Вот она, будто отчаявшись обнаружить потерянную ношу, вскочила на стол, оттуда на радиатор центрального отопления, повторяя путь, по которому ранее пронесла добычу, и опять занялась на подоконнике беспорядочными поисками. Подоконник ровен, ребро углубления для рамы всюду одинаковое, нет на нем никаких заметных ориентиров.

Долго мучилась оса. Мне хотелось ей помочь и придвинуть поближе ее добычу. Но, осторожная, она каждый раз улетала, напуганная моими движениями.

Так и не нашла добычу, бросила ее. И пролежал паук нетронутым несколько дней, пока я не забрал его и не спрятал в пробирку. Вот какая невезучая! В природе такой предмет, ровный и одинаковый, длиною около метра не встретишь, и как на нем сориентироваться.

В пробирке паук ожил, зашевелил ногами. Когда же я его трогал, он шустро, но как-то неестественно подпрыгивал. Так продолжалось более десяти дней. Потом он совсем заснул, но не испортился и целых два месяца лежал, как живой, постепенно высыхая и уменьшаясь в размерах. Видимо, яд осы был прекрасным консерватором. Вот бы узнать его состав и, синтезировав, применять для консервирования продуктов. Очевидно, он безвреден, если добыча, обработанная им, предназначалась для собственной детки. Кроме того, он может оказаться мощным антисептиком для лечения недугов человека.


Неутомимые охотники

Знойный воздух неподвижен. Замерли саксауловые деревья, и ни одна веточка не шелохнется. В небе застыло ослепительное и горячее солнце. Сквозь подошвы обуви жжет раскаленный песок, во рту пересохло, мучит жажда и кажется, будто все живое страдает вместе с нами. Но по гребням барханов оживленно носятся песчаные круглоголовки, сигнализируют друг другу хвостиками, бегают чернотелки, с треском крыльев взлетают кобылочки, воздух звенит от песен разных насекомых, и все будто радуется такому нестерпимому зною.

В полуденные часы в песчаной пустыне, поросшей редким саксаулом, трудно найти хотя бы клочок спасительной тени. Вот разве можно примоститься там, где с одной стороны выдуло бархан, и нависли над его поверхностью корни саксаула.

Когда сняты тяжелая полевая сумка, фотоаппарат и рюкзак, а мокрая от пота майка повешена на куст, сразу становится легче.

Рядом к саксаулу муравьи проложили дорожку и старательно доят тлей, сидящих на чешуйчатых галлах. Зажужжала в воздухе крупная сине-зеленая в желтых пятнышках пустынная златка и, грузно шлепнувшись, прицепилась за тоненькую веточку. В стороне временами взлетает песчаная кобылочка и, потрещав в воздухе крыльями, садится на песок. Какое-то насекомое, жужжа крыльями, настойчиво кружится возле висящей на кустике майки, отлетит в сторону и снова возвращается. Что ему там надо? По звуку полета это, кажется, оса и даже можно различить ее полосатое брюшко. Может быть, там на этой же веточке, на которой находится майка, она начала строить гнездо? Но оса неожиданно устремляется на меня и начинает виться вокруг, не прерывая настойчивой песни крыльев. Вот она, наконец, устала, села в сторонке на песок, шевеля брюшком и вздрагивая усиками, но не просидела и минуты, как снова взлетела и опять стала носиться вокруг.

Поведение осы меня озадачило. Что ей от меня надо?

Отдохнув, направляюсь в обратный путь к биваку, а оса следует за мною. Потом она исчезает, но через некоторое время их появляется сразу две. Что за странная местность, где осы зачем-то преследуют человека!

Тент растянут на самом берегу реки. Вокруг безлюдная пустыня. На земле видны следы джейранов, животные ходят сюда на водопой. Тент — плохое укрытие от жары, и как хорошо, что временами можно погружаться в воду в ожидании, когда спадет зной.

Вскоре после того, как мы устроили бивак, появились слепни. Большие, грузные, с крупными глазами, они охотятся за нами. Стоит только на минутку отвлечься, как ощущаешь болезненный укол. Поспешный взмах рукой напрасен, кровопиец ловко увертывается от удара и, взмыв в воздух, вновь ожидает удобного момента для нападения.

Ощущение, что за тобою происходит постоянная и настойчивая охота, по меньшей мере, сразу десятка кровососов, лишает покоя. Откуда они взялись здесь в таком количестве? Уж не в ожидании ли джейранов, посещающих водопой, сюда собрались эти несносные насекомые?

На второй день со слепнями происходит неожиданная перемена. Иногда наступают минуты, когда они все, как по команде, прячутся по закоулкам, забиваются в верхние углы конька тента, между экспедиционными вещами, и затихают. В такое время раздается гудение уже других крыльев, и под растянутый тент врывается пестрая энергичная оса.

Сомнений нет: слепни боятся ос. Вот залетел под тент неосторожный слепень и мгновенно столкнулся в воздухе с осой. В мечущемся клубке ничего не разобрать, но когда он падает на землю, видно, как оса наносит поспешные удары жалом, обхватывает добычу ногами, и, взлетев с нею, уносится вдаль, исчезнув за саксауловыми деревьями.

Так вот кто наши спасители! Мы с радостью приветствуем появление ос, сами ловим слепней и, удерживая за кончик крыла пинцетом, предлагаем их крылатым хищникам.

Вскоре осы разведали нашу стоянку, их стало много, а слепни изрядно присмирели, совсем стали другими. Осы такие энергичные, без устали разыскивают слепней, все время в полете, в движении, ни одна не присядет отдохнуть от напряженной охоты.

Оказывается, наши спасительницы не случайные охотники за слепнями. Они принадлежат к роду Bembex, все представители которого охотятся только на слепней и кормят ими своих личинок. Обычно бембексы населяют песчаные местности, в податливой почве которых роют свои норки. У ос-бембексов, с которыми мы встретились, оказывается, настолько хорошо развит инстинкт поиска своей добычи, что они разыскивают не столько слепней, сколько крупных животных, на которых потом уже и ловят кровососов. Вот почему оса кружилась вокруг моей майки, а затем и меня преследовала. Ее привлек запах пота.

Жизнь бембексов изучена слабо. Неизвестно, сколько слепней истребляет каждая оса за свою жизнь, как устроено ее гнездо, сколько поколений выводится за теплое время года, как они зимуют. Непонятно, почему эти осы редки, почему водятся не всюду и часто их не бывает в местностях, изобилующих крылатыми мучителями домашних животных и человека.

Жаль, что так мало этих неутомимых охотников, и неизвестно отчего это зависит…

Много лет прошло со времени моей первой встречи с неутомимыми охотниками за слепнями, и мне не раз приходилось наблюдать за этими истребительницами докучливых кровососов.

Однажды в жаркий июльский день, изнывая от духоты и жажды, мы подъехали к чудесному песчаному берегу реки, обрамленному тенистыми тугаями. Все с радостью бросились в воду.

Но возле нас тотчас же появились ненавистные слепни-дождевики. Из всех видов слепней эти особенно охотно нападали на человека во время купания. Незаметно, тихо, украдкой, не шумя крыльями, они усаживались на тело и наносили болезненный укол.

Но вот раздалось грозное гудение крыльев, и появилась желтая оса-бембекс. Она старательно летала вокруг каждого из нас в надежде схватить одного из кровососов. Кое-когда, устав, тяжело дыша (растягивая и сокращая брюшко, засасывая и выталкивая из трахей воздух), она садилась передохнуть на песок. Слепней же возле нас как не бывало! Все до единого исчезли. Будто их ветром сдуло.

Когда же смолк гул крыльев раздосадованной неудачей осы, вновь раздались недовольные возгласы и шлепки по телу моих коллег. Слепни опять стали нас награждать укусами.

Ехать в жаркую пустыню от реки не хотелось. Мы долго купались. Через полчаса нас снова проведала оса, и опять слепней след простыл. И так несколько раз!

Как ловко приспособились слепни различать своего недруга по звуку работы крыльев! Вот и происходит сейчас жестокая борьба между охотниками и их добычей. Наверное, эта борьба ослабевает, когда наступает год изобильный на слепней. Тогда среди множества кровососов оказывается немало неумелых и неловких. Они — благодатная добыча. Но, истребляя их, осы-охотницы работают против себя, своего потомства, так как оставляют самых ловких и тем самым совершенствуют слепневый народ. Ведь выживают наиболее ловкие, тихо звенящие крыльями осы. Погибают слепни, не умеющие угадывать приближение осы и вовремя от нее прятаться. Этот неуемный процесс взаимного приспособления бесконечен и будет продолжаться, пока есть на свете неутомимые охотники бембексы и их добыча — кровожадные слепни.

Наши симпатии на стороне милой осы, ей мы желаем удачи в этом трудном соревновании.

Вспоминая встречу с осами и слепнями, думаю о том, что можно было бы записать звуки истребительницы кровососов на магнитофон и использовать их для защиты от назойливых и болезненных укусов не только человека, но и домашних животных. Еще для успешной охоты бембексов, быть может, есть смысл кое-где устраивать для них площадки с песком, в которых удачливые истребительницы кровососов устраивают своих деток.

От слепней очень сильно страдают коровы и лошади!


Оса-полист

По небольшому гнезду ползает оса. Она заглядывает в каждую ячейку и что-то там делает. В ячейках видны маленькие светлые личинки. В тех же ячейках, которые расположены снаружи и, следовательно, сделаны недавно, поблескивают крохотные, светлые, с лакированной поверхностью яички. В каждой ячейке по одной личинке или яичку. Оса прилетела проведать свой домик и сейчас кормит потомство, отрыгая каждой личинке по капельке питательной жидкости.

Личинки голодны, давно ожидают свою мать, и каждая из них тянется кверху, просит еду. Совсем, как в гнезде какой-нибудь птицы с проголодавшимися птенцами.

Оса принадлежит к так называемым общественным и относится к роду Полистов. Это матка. Она благополучно перезимовала в укромном месте и теперь весною уже успела обосновать жилище с многочисленным семейством. Сперва она построила тонкий стебелек, прикрепив его прочно к камню, потом на вершине его сделала первую ячейку. Получилось что-то, напоминающее кубок на длинной ножке. Следующие ячейки стали надстраиваться вокруг первой, пока не получилось подобие маленьких осиных сот.

Воск, строительный материал пчел, осы не применяют, а используют как бы плохо отбеленную бумагу. Ее осы делают из волокон древесины, материала, из которого готовится нами настоящая бумага. Челюстями они соскребывают поверхностные рыхлые и выветрившиеся слои древесины, смешивая с клейкой слюной. Получаемая бумага прочна, легка, пориста и не разрушается дождями. Двадцать-тридцать ячеек с таким же числом деток вполне достаточная нагрузка на одну осу-матку, поэтому забот ей хватает.

Вот маленькие личинки подросли, стали большими, уже высовывают из ячеек свои коричневые головки, и некоторые из них заплели тоненькими нитями отверстие своей кельи. Вскоре из запечатанных ячеек выходят молодые осы.

Теперь у матки-основательницы целая куча помощниц. Молодые осы активно принимаются за общие дела. Кто строит ячейки, и гнездо растет с каждым днем, а кто ухаживает за потомством. Молодое поколение — бесплодные осы. Они не кладут яичек и поэтому их называют работницами.

Вскоре гнезда не узнать. Оно стало большим, ячеек в нем, пожалуй, около тысячи, и все покрыто чуткими пестро-желтыми осами-полистами. Изменилась и основательница гнезда — матка. Ее брюшко заметно увеличилось, и вся она стала неповоротливая и отяжелевшая. Ей теперь не к чему летать. Все заботы по гнезду с нее сняты, от одиночной жизни не осталось и следа. Матка занята только тем, что кладет яички в ячейки. Гнездо же стало настоящим общественным жилищем.

Личинки прожорливы и все время требуют еду. Работницы постоянно заняты охотой, добывают нектар цветков, мякоть фруктов и насекомых. Поймав какую-нибудь муху, оса отрывает от нее крылья, ноги, голову, а иногда и брюшко и из самой вкусной и богатой мышцами груди приготовляет своеобразный фарш. На охоте оса не пользуется жалом. Этим общественные осы отличаются от ос одиночных. Ее главное оружие — мощные и зазубренные челюсти, сильные крылья, цепкие ноги и жало, необходимое для защиты своего общественного жилища и его обитателей. Попробуйте прикоснуться к гнезду. Неосторожное движение, и осы уже заметили посетителя, забеспокоились, одна за другой взлетают в воздух, намереваясь строго покарать нарушителя покоя.

Ужаление осой болезненно. Кроме того, место, в которое было вонзено жало, краснеет и опухает. Хуже, когда жалит не одна оса, а сразу несколько. Самое же опасное — незаметно проглотить осу с фруктами. Оса успевает ужалить в гортань, и человек может погибнуть от удушья. Другая опасность для тех, кто носит очки. Попав между ними, оса может ужалить в глаз. Впрочем, такие случаи редки.

Осы очень энергичные насекомые. Они деятельны с раннего утра до позднего вечера. В самое жаркое время дня они не прекращают работу. Лишь бы поблизости находилась вода. Оживленный водопой ос можно увидеть где-нибудь на небольшом ручейке в жаркой безводной пустыне. Весной, когда в логах еще текут ручейки, матки-основательницы строят поблизости от них свои гнезда. Но вот наступает жаркое лето, ручейки высыхают, и за водой приходится летать за пять-десять километров.

В безводных местах осы удивительно быстро собираются к биваку, жадно слизывая капельки влаги с посуды, забираются в кружки с чаем.

За лето население осиного гнезда все время пополняется, и общество быстро растет. Чем крупнее осиное гнездо, тем оно неуязвимее. Кто осмелится напасть на большую компанию!

В конце лета осы начинают строить крупные и мелкие ячейки. Из крупных ячеек выходят будущие основательницы-матки, из мелких — самцы. И те, и другие покидают родительское гнездо, отправляясь в брачный полет. Вскоре самцы погибают.

Многие общественные осы устраивают гнезда под камнями, на стволах деревьев, под крышами домов и в других укромных местах. В горных еловых лесах Тянь-Шаня живет оса-веспула. Она прикрепляет свое гнездо к ветвям кустарников, а соты окружает многочисленными слоями бумаги. Гнездо имеет форму шара с единственным входом снизу. Слои серой бумаги все время надстраиваются сверху вниз. Такие гнезда лучше защищены от врагов, непогоды и, когда идет дождь, в нем сухо, тепло и уютно.


Оса-изобретательница

Не ожидал я, что у меня появятся противники ремонта дачного домика. И самые неожиданные.

В жаркую погоду домик сильно нагревался солнцем, зимою же за ночь быстро остывал.

Я решил засыпать мелкими стружками широкую воздушную прослойку в стенках. Вначале дело шло успешно, пока не пришла очередь за последней, находящейся с восточной стороны, стенкой. Тут, едва я установил лестницу, расширил щель и приготовился к работе, как мимо меня с гудением пронеслась оса, круто завернула в воздухе и, разомчавшись, вскользь задела за плечо. Маневр воздушного пирата можно было понять как серьезное предупреждение. За первой осой из щели, ведущей на чердак, высунулась другая оса и, пошевеливая брюшком, нервно вздрогнула крыльями. Может быть, осы меня пощадят, если буду работать тише?

Но хозяева чердака показали крутой нрав. Атаки повторялись одна за другой. Наконец, одна из защитниц своей семьи на лету вонзила жало в ухо. Оно побагровело, опухло. Ну что же! Я сам виноват, раз не посчитался с серьезными угрозами. Другие осы сразу нападают, жалят без разбора, с осами шутки плохи. Пришлось прекратить работу. Времени же оставалось мало. Суббота и воскресенье — единственные дни, когда можно заняться хозяйственными заботами на участке.

С грустью, я смотрел на незаконченные дела. Но выход нашелся. Вскоре солнце зашло за холм, на дачу упала тень, похолодало, а когда стемнело, я смело принялся за прерванную работу. Закончив засыпку стены, постучал молотком, укрепляя дощечки, а потом, взяв фонарик, разыскал своих противников на чердаке. Все они, дружная когорта численностью не менее двух десятков, вместе с маткой сидели плотной кучкой на гнезде, размером с чайное блюдце. Осы заметно волновались, но не решались покинуть свое убежище. Ночью они беспомощны. Я не стал мстить своим неуживчивым квартирантам и оставил их в покое.

Потом я не испытывал никаких неудобств от своих ядоносных сожителей. Лишь иногда на застекленную веранду залетали одна-две полосатые гостьи и, побившись о стекла, пытались выбраться из неожиданного плена, пока я им не оказывал помощь. Еще прилетали различные бабочки, наездники, комары-типулиды, а один раз пожаловал глазастый богомол. Всех их я, осторожно схватив пинцетом, выпроваживал на волю.

К осени появились назойливые мухи. Они крутились на веранде, садились на съестные продукты, назойливо лезли, куда не следует. Тогда я и обратил внимание на странную осу. Она постоянно наведывалась к нам и, старательно облетая окна веранды, присаживалась на все пятнышки на стекле, дырочки на рамах, на шляпки вбитых в дерево гвоздей. Ее привлекало даже собственное отображение в маленьком зеркальце, стоявшем на подоконнике. Устав, она садилась на стекло окна и отдыхала несколько минут. Странная была оса, непонятным было ее поведение.

Вскоре загадка посетительницы раскрылась. Оса, оказывается, не обладала хорошим зрением. Темные пятнышки она принимала за мух. И уж, наткнувшись почти вплотную на одну из них, хватала ее и, вонзив в нее жало, падала вместе с нею на подоконник или на пол. Пораженная ядом, муха мгновенно прекращала сопротивление. Прочно обхватив свою добычу цепкими ногами и быстро работая челюстями, оса принималась за ее обработку. Прежде всего, у мухи отсекала ноги. Потом, поблескивая на солнце, вниз падали прозрачные крылья. В последнюю очередь она отрывала голову. Пережевав ее и высосав содержащиеся в ней соки, оса бросала эту, казалось бы, питательную часть тела. Длинные щетинки, покрывавшие тело мухи, тоже клочьями падали вниз, как волосы из-под ножниц усердно работающего парикмахера. Обработав свою добычу и превратив ее в бесформенный кусок мясного фарша, добытчица уверенно направлялась к открытой двери веранды.

Визиты полосатой охотницы, оказывается, продолжались издавна, я об этом не подозревал, а белый подоконничек был основательно усеян обломами трофеев.

Самых крупных мух оса избегала. Очевидно, эта добыча была ей «не по зубам».

Окно веранды — идеальное охотничье угодье. Если муха успевала вырваться из цепких ног осы, то она проявляла крайнюю тупость, стремясь к свету и стукаясь о стекло почти в том же месте, где произошла встреча с хищницей.

Покидая веранду, оса так стремительно мчалась на своих сильных крыльях, что мне пришлось потратить немало времени, прежде чем удалось проследить ее путь. Он вел в щелочку на чердак, ту самую, из которой как-то вылетали осы-защитницы, мешая заниматься ремонтными делами.

Оса, истребительница мух, не занималась ничем другим, кроме избранной ею профессии, так как не проходило и пяти минут, как оса появлялась вновь, принимаясь за старательный облет окон и присаживаясь на все пятнышки, прежде чем столкнуться с мухой. За день наша труженица совершала не менее сотни рейсов. Она работала одна — эта ловкая добытчица мясной еды — и никогда более одной осы на веранде не было.

Очевидно, сигнализация среди ос плохо развита, и удачливая охотница не умела позвать за собою никого другого на столь удачный промысел. И никто не пытался следовать примеру одиночной охотницы, не то, что у пчел, муравьев или термитов.

К вечеру почти все мухи были истреблены, и последние визиты незадолго до захода солнца были самыми продолжительными и трудными. Тогда мне становилось жаль прилежную осу, я при помощи сачка добывал какую-нибудь спрятавшуюся в укромный угол хитрую муху и подносил ее в дар избавительнице от этих неприятных насекомых.

Наша оса определенно была изобретательницей. И, как всегда бывает в таких случаях, к своему изобретению она подошла случайно: попала неожиданно на веранду, билась, как и все насекомые, в окна, пока случайно не поймала муху и не вылетела с нею благополучно в открытую дверь. Как бы там ни было, наша оса-изобретательница была верна своей профессии. Благодаря ее стараниям, гнездо выглядело отлично, приплод на нем был богатым, и к осени на сотах появилось множество самцов и самок.


Осы, чувствующие взгляд человека

К концу лета осиные гнезда разрослись, стали большими, и на них появилось войско черно-желтых ворюг и разбойников. Они шныряли везде и всюду, и каждая оса приспособилась к своему узкому ремеслу. Кто ловил мух и, тщательно пережевав пищу, готовил из нее мясное блюдо, кто пристрастился к сладкому, нападая на варенье и фрукты. В общем, соседство ос с человеком проходило благополучно: осы миролюбивы, если не трогать их самое сокровенное — жилище. Поэтому дачники терпели ос, осы терпели дачников.

Мой сосед по даче рассказывает.

— Такая она хитрая, оса. У меня на чердаке над самым ходом гнездо. Я каждый раз пролезаю совсем от него близко и осам хоть бы что. Подергают брюшком, пошевелят крыльями. Мол, «смотри, видали тебя, следим за тобой!». Я их уже изучил, знаю. Чтобы не трогали меня, не гляжу на них, или только так, краешком глаза, мимоходом.

— Неужели на них смотреть нельзя? — заинтересовался я.

— Никак нельзя, она человеческого взгляда не любит, очень боится. А как же! Человеческого глаза боится любая птица или зверь. Стоит мне на моих ос посмотреть прямо, они сразу в беспокойство кидаются. Тогда удирай. Не то зажалят!

Рассказ соседа меня очень заинтересовал. Неужели действительно осы ощущают взгляд человека, понимают, что на них смотрят. Но осы близоруки. Может быть… и пошли разные догадки.

— Покажите мне своих ос! — прошу я соседа.

На чердаке, над самым люком, на шиферной крыше вижу обычное осиное гнездо. Часть ячеек на нем прикрыто белыми крышечками. Забираюсь на чердак, отхожу в сторону, смотрю. За мною пролезает и сосед. Его голова почти в двадцати-тридцати сантиметрах от гнезда. Осы спокойны.

— А теперь смотрите, что они покажут! — говорит хозяин дома, и, повернув лицо, смотрит в упор на гнездо.

Мгновенно вся мирная компания встревожилась, затрепетали крылья, задергались брюшки. С грозным гудением несколько ретивых защитников взмыло в воздух.

Мой сосед поспешно юркнул вниз. Осы покрутились, облетели вокруг меня несколько раз. «Ну, думаю, теперь достанется мне». Вот так осы! Кто бы мог подумать такое. Осторожно направляюсь к люку, спускаюсь в него. Смотрю вниз, в сторону, даже краешком глаза боюсь взглянуть. Осы милостиво пропускают меня. Я их побаиваюсь, так как ношу очки. Оказавшись случайно под стеклом, оса может ужалить прямо в глаз.

У меня, кажется, уже нашлась отгадка странного поведения сварливых насекомых. Сейчас проверю. Я поворачиваю голову, закрываю рот, смело, настойчиво пялю глаза. Осам нет никакого дела до моего взгляда, они его не замечают, не видят! Тогда я, отнимая руку от лица, чуть-чуть дышу на гнездо. Чутьистые разбойницы мгновенно уловили запах изо рта. Что тогда произошло. Неприятно вспоминать, как я, сопровождаемый разъяренными осами, мгновенно слетел вниз по лестнице и, едва не сбив с ног хозяина дома, выскочил во двор.

Я рад своей отгадке. Не чувствуют осы взгляд человека, но запах изо рта ощущают мгновенно, тотчас же настораживаются и принимают меры к защите своего хозяйства. Так что можно пролезать мимо гнезда и смотреть на него, только прикрывая рот рукою, и не дышать в сторону ретивых защитников.


Осиная община

В прошлом году на чердаке дачного домика возле большой щели среди деревянных балок несколько перезимовавших самок ос принялись строить свои гнезда. Вскоре осиные соты разрослись и слились в одно большое, неправильной формы жилище. Жители его соединились в один большой, сложный коллектив со множеством ос-работниц и несколькими осами-матками. Осы, для которых обычна форма общественной жизни отдельными изолированными и подчас враждующими друг с другом семьями, оказывается, перешли в другую форму общественной жизни — в содружество нескольких семей с несколькими родительницами. Подобное я не раз наблюдал у муравьев.

Случай этот был необычен, он противоречил укоренившемуся, особенно среди энтомологов, представлению о стандартности инстинкта и показывал, насколько изменчиво поведение насекомых.

Когда пришла осень, на большом гнезде появились самцы и самки, старые жители постепенно погибли, а молодежь, покинув родительскую обитель, выбралась на божий свет.

В теплые весенние дни, пробудившиеся осы чем-то заболели, многие из них погибли и валялись в саду. Тот, кто выжил, принялся за извечные заботы о продолжении осиного рода, а возле трещины на чердаке появились три осы-основательницы, и, что интересно, каждая из них на месте прошлогоднего общинного гнезда принялась сооружать свое собственное гнездышко.

Я давно заметил, что там, где было старое гнездо, осы строят новые. Если же старое гнездо было уничтожено, все равно строилось новое гнездо на месте старого. Видимо, строительницей нового гнезда оказывалась одна из воспитанниц старого, материнского. Сейчас история с коллективным жилищем стала повторяться, но осы не стали в точности следовать обычаям своих родительниц, а просто две из них тотчас же примкнули к третьей. Сложная осиная семья возникла быстро из трех ос-основательниц. Дела общины шли успешно, и в начале мая нигде, ни у кого не было такого большого гнезда, да еще и переполненного детворой.

Через год история с коллективным жилищем повторилась в третий раз, но уже в другом месте, там, где из фронтона крыши выпал маленький кусочек дерева, получился как бы леток. Им быстро воспользовались осы, и на чердаке возле него рядом друг с другом сразу обосновались четыре самочки. Но вот появились детки-дочери, гнезда стали быстро разрастаться и сомкнулись в одно сплошное осиное сооружение.

Вначале осы разбирались, где свое, а где чужое жилище. Потом все перепуталось, и соты стали общими. В этом сооружении было более ста ячеек, усеянных осами. Осы были очень чуткими, осторожными, и я решался приближаться к ним только вечерами и в сырую прохладную погоду, когда воинственность и настороженность жителей большого дома заметно снижалась.

К большому сожалению, на этом мои наблюдения прекратились, я так и не узнал, перешли ли осы ко второй форме жизни общественными семьями. Как бы там ни было, факт этот представляет большой интерес.


Компасное чувство

По дну ущелья среди диких угрюмых скал пустынных гор тянется чудесная зеленая долинка. Извилистой змейкой ее разрезает темно-зеленая полоска кустарников, скрывающая быстрый горный ручеек. Ущелье безлюдно, все его обитатели непуганы, живут по-своему, по особым, не известным нам законам. А сколько здесь насекомых! Всю жизнь можно ходить по узкой долинке среди диких скал, смотреть и разгадывать тайны маленьких существ.

Сегодня мы из пустыни заглянули в ущелье, чтобы отдохнуть от жары и пополнить запасы воды. Едва выйдя из машины, я сразу же заметил на кустике терескена небольшое гнездо темных ос. Увидев меня, они вздрогнули крыльями, насторожили усики, принялись быстро сокращать брюшко, а кое-кто угрожающе взмыл в воздух. Шутки со смелыми и самоотверженными защитниками своего дома опасны и, чтобы избежать неприятности, пришлось отвести подальше машину.

Захотелось сфотографировать гнездо. Но осы не подпускали близко, взмывали в воздух и я, посрамленный, удирал с возможной быстротой. Нет, лучше к гнезду не подходить, пока не успокоятся его хозяева, и побродить по долинке в надежде на встречи с другими насекомыми.

Вскоре я забыл про ос. Внимание отвлекли скопления ракушек погибших улиток. Они встречались большими группами с западной стороны кустиков и напоминали настоящие кладбища хорошо заметными издалека ярко-белыми пятнами. Что заставляло улиток собираться перед гибелью вместе? Как отгадать эту маленькую тайну!

Но осы сами напомнили о себе. Их оказалось много в ущелье. Одно за другим я нашел пять гнезд, и все они, как по заранее принятому строительному плану, располагались тыльной стороной на запад, а ячейками на восток. Одно и то же правило построения не может быть случайным, и я, задумавшись, пытался найти ответ.

Осы-защитницы всегда стерегут гнездо, располагаясь на ячейках. Тыльная поверхность строения пустует или ее используют, когда спереди все места заняты. Рано утром в ущелье всегда прохладно, осы слегка коченеют, становятся немы, глухи, беспомощны. Первые лучи восходящего солнца освещают гнездо со стороны ячеек, быстрее согревают и приводят в чувство бдительных собственниц. Разве в этом не резон!

Наступает день. Южное солнце нещадно льет на землю жаркие лучи. Гнездо в это время направлено к нему узким боком и не сильно нагревается. И в этом оправдывается расчет!

К вечеру не бывает холодно. К тому же, заходящее солнце слегка согревает тыльную поверхность гнезда.

И еще есть одно преимущество. По ущелью, тянущемуся с севера на юг, днем дуют ветры снизу вверх, ночью же сверху вниз. Иногда ветер разыгрывается не на шутку. Ветер меньше раскачивает гнезда ос, находящиеся к нему боком, это особенно важно для хрупкого, сложенного из бумаги, сооружения.

Вот, оказывается, сколько преимуществ в расположении гнезда! И осы издавна, руководствуясь компасным чувством, строят гнезда фасадом на восток, тылом на запад. Конечно, не везде так ведут себя осы, и все здесь рассказанное, наверное, местная черта здешних ос.

Прежде чем покинуть ущелье, решаюсь еще раз сфотографировать первое гнездо. Оно самое открытое, красивое и удобное для съемки. Осторожно, очень медленно протягиваю вперед фотоаппарат, едва дыша, устраиваюсь рядом. Каждое движение отнимает уйму времени. Осы насторожены, вздрагивают. На этот раз все же благосклонно позируют, и мы расстаемся без всяких конфликтов.


Настойчивая оса

Въехать в одно из ущелий гор пустыни не удалось. Дорогу размыло весенними потоками. Пришлось, лавируя между многочисленными камнями, развернуть машину и встать напротив изъеденных ветрами красных скал. Этот разворот стоил жизни большому серому богомолу: он случайно попал под колеса машины. Погибшего богомола быстро разведали муравьи-бегунки, оторвали от него брюшко и утащили в свое гнездо. Подоспела и оса-веспа, спикировала на добычу, впилась челюстями в грудь богомола. Но добыча застряла между камешками, трудно ее вытащить.

Бегункам не понравилась оса, и они дружно на нее набросились. Смелая и ловкая оса ожесточенно отбивалась от черных хищников, хватала их челюстями, отбрасывала в стороны, била по ним большой головой, швыряла крепкими ногами, а когда муравьи цеплялись за нее, взмывала в воздух и пикировала сверху вниз, как ястреб на добычу.

Бегунки, оказавшиеся в воздухе, поспешно падали с осы. На земле же ловкие и быстрые они увертывались от ударов, хватали осу за ноги, за усики, тащили в разные стороны. Иногда они ухитрялись ее укусить, но безуспешно: прочные доспехи хорошо защищали противника.

Упорству черных муравьев и настойчивости осы, казалось, не было предела. Битва изобиловала множеством острых моментов, разнообразием приемов.

Отбиваясь от муравьев, оса настойчиво теребила богомола, пытаясь оторвать от него хотя бы кусочек. Но бегунки не желали делиться с претенденткой на их добычу, не давали осе ни секунды покоя, нападали смело, решительно и ловко. Вскоре их отряд увеличился, и осе стало трудно бороться с многочисленными противниками. Позвать своих товарок оса не могла: то ли это не было в осином обычае, то ли слишком далеко был ее дом.

Долго наблюдая за ожесточенной схваткой, я горько сетовал на то, что не имел с собой киноаппарата. Удивительную смелость, ловкость и настойчивость продемонстрировали друг против друга противники. Наконец, оса все же изловчилась, оторвала ногу у богомола, взмыла с ней в воздух, исчезла и больше не появлялась. Дружная компания муравьев быстро разорвала на части несчастного богомола и утащила.

Представление закончилось. Можно было отправляться в поход. Я успел сделать несколько снимков, хотя опасался, что получатся они смазанными, несмотря на выдержку в одну пятидесятую секунды. Уж очень молниеносными были движения враждовавших насекомых!


Перепутали

Мой сосед спрашивает:

— Что такое, в чем дело? Как только из гаража Аяббергенова выезжает машина, в двери моего гаража бросается целая стая ос. Да таких злых, что не подойдешь к ним!

— Ну, а что дальше? — спрашиваю я его.

— Дальше, жду, пока не уедет Аяббергенов и не закроет свой гараж. Тогда и осы исчезают.

— Куда исчезают?

— Сам не знаю, куда. Исчезают и все!

Рассказ соседа меня заинтриговал. Все выглядело странным и непонятным. Наши гаражи все однотипные, выстроились в ряд под одной кровлей, у всех одинаковые ворота, выкрашены в зеленый цвет. Гараж Аяббергенова крайний слева.

Сейчас осенью, как обычно, появилось много ос. Скоро вылетят из этих гнезд самки и самцы, и семьи распадутся. Самцы после оплодотворения самок погибнут, погибнут и осы-работницы, а молодые самки разлетятся в поисках укромных мест для зимовки. Пока же они всюду летают злые и бесцеремонные.

Возле гаража Аяббергенова ос не видно. Хотя, замечаю, одна, за ней другая пролетели в самый верхний угол двери. Через некоторое время еще несколько ос туда же спряталось. Наверное, там гнездо. Но зачем все же им бросаться в чужой гараж? Придется подождать владельца загадочного гаража, когда он приедет на своей машине.

Сегодня я спешу с работы пораньше, буду отгадывать осиную загадку. Добираюсь до гаража, дежурю возле него. Наконец, появляется знакомая коричневая «Победа». Хозяин открывает гараж, и оттуда внезапно вылетает целый рой потревоженных ос. Сперва они мечутся в воздухе, потом все до единой бросаются к двери гаража соседа и крутятся возле правого верхнего угла двери, пытаются проникнуть в щелки косяка, забираются туда, выползают обратно. Все, действительно, происходит точно так, как было рассказано.

Расспрашиваю владельца коричневой «Победы» про ос.

— Да вот, — отвечает он, — как открою дверь, так они и вылетают целой кучей, крутятся. Тут у них где-то в щели между поперечной балкой и кирпичной кладкой, наверное, гнездо. Надоели осы. Еще ужалят!

Ос же становится все больше, все они белые. Осы выскакивают одна за другой из щели потолка и примыкают к рою, крутящемуся возле двери. Странное поведение ос, чем же его объяснить!

Машина поставлена в гараж, хозяин его закрыл дверь и направился домой. А осы?

Осы моментально прекратили атаковать соседний гараж и переместились туда, откуда вылетели. Одна за другой дружно и поспешно полезли в щелку и вскоре исчезли.

Так вот в чем дело! Потревоженные машиной, вылетев из гнезд, они не могли определить, где находится их обитель. Раскрытая дверь изменила всю ориентацию. Зато закрытая дверь соседнего гаража была такой же, как и возле их убежища, там, по-осиному представлению, и должно находиться их гнездо, туда и следовало стремиться. Хозяин этого гаража редко ездил на машине, и поэтому осы не могли научиться вести себя, как следует, и каждый раз, когда открывался гараж, заблуждаясь, впадали в панику.

Вся эта короткая история говорит о том, что в ориентации ос так же, как и в ориентации пчел, имеет большое значение расположение, цвет и форма предметов, окружающих гнездо. К подобному выводу ученые пришли после многочисленных экспериментов над пчелами. А здесь эксперимент получился сам собою. И очень убедительный!


Борщевик

Всюду на лесных полянках расцвело зонтичное растение борщевик. Белые соцветия, как большие тарелки. Они источают тонкий и сильный аромат, струйки его несутся по лесу и манят к себе насекомых. Многих привлекает борщевик. На нем расселись важные и неповоротливые, одетые в толстую броню зеленые жуки-бронзовки. Большие пестрые мухи с жужжанием вьются вокруг цветков. Бабочки-бархатницы чуть слышно машут крыльями, осторожно развернув тонкий хоботок, при малейшей тревоге тихо взлетают в воздух. Но больше всех любят борщевик осы самых разных форм и расцветок. Должно быть, поэтому около борщевика еще крутится масса всяких безобидных насекомых, подражающих осам.

Очень похожи на ос пилильщики. Часто залетают на это растение крупные мухи-сирфиды в изумительном маскарадном костюме, похожем на осиный. Нужен зоркий глаз, большое внимание и знание насекомых, чтобы распознать обман, на лету разгадать пилильщика по талии — она у него совсем не осиная, хотя во всем остальном подделка совершенна. Или с помощью лупы убедиться, что и другая подражательница не оса, а муха-сирфида, у нее не четыре, а два крыла, темная полоска на крыльях не складка, как у осы, а обман.

За нектаром на цветки летит многочисленный пчелиный народ вместе со своими подражателями, главным образом, мухами. Немало здесь и наездников с длинным яйцекладом.

Яркие белые соцветия выделяются своими большими размерами, хотя каждый отдельный цветочек, его слагающий, совсем крошечный. В единении — сила!

На светлом фоне отчетливо видны посетители борщевика. Вот почему летят к нему лишь те, кто не боится врагов, обладает толстой броней или ядом и яркой предупреждающей окраской. В такой одежде даже выгодно быть на виду, чтобы никто не ошибся сослепу и не тронул попусту. Для подобных гостей, наверное, и цветет белый борщевик с соцветиями размером с большую тарелку.


Маленький оазис

Желтую пыльную пустыню, окаймленную голыми фиолетовыми горами, объели овцы, уничтожили все, что выросло весной. Остальное засушило солнце.

Воды в канистрах мало, путь впереди неясен, и поэтому немного боязно: что делать, если случится неладное с машиной. Но она, перемахивая через холмы и небольшие распадки, мерно и весело стрекочет мотором. И вдруг неожиданно из-за бугра выглянули ярко-зеленые вершины деревьев. Даже не верится. Не может здесь быть деревьев, а если и есть, то возле них обязательно люди, скот, пыльная земля, выбитая копытами. Но перед нами открывается небольшое ущелье и оазис из старых и высоких ив. В оазисе крохотный родник, густая тень, прохлада, влажный воздух. Как мы рады этому раю!

К машине же нельзя прикоснуться, такая она горячая, стынет в тени. Не беда, что со всех сторон к нам, размахивая длинными ногами, бегут клещи-гиаломмы, неважно, что несколько тощих комариков заявляют о себе острыми уколами, предупреждая о предстоящей вечерней атаке, — всем хочется отдохнуть от жары. Деревья большие, развесистые, на них невольно заглядишься. Многие распластали по земле толстые стволы, извиваются, будто удавы. И сколько же им человек нанес ран пилами и топорами!

Беспрестанно напевает иволга. Здесь живет только одна парочка этих птиц. Ее никак не разглядеть в густой зелени листьев. А если и выскочит на секунду на голую ветку, то, заметив на себе взгляд человека, сразу же спрячется. Безумолчно пищат птенцы воробьев. Здесь только одно их гнездо. Пустыня голая, еды в ней мало.

Тихо… Но иногда будто загрохочет поезд, это громко зашелестят от порыва ветра листья, а одно дерево запоет тонким страдальческим голосом: какая-то ветка трется о другую и будто плачет.

Все проголодались, дружно готовят обед. А мне, водителю, привилегия. Пользуясь ею, я усаживаюсь возле родника. С десяток толстых-претолстых, солидных и, наверное, уже старых жаб шлепнулись в воду, десятки пар глаз высунулись из воды и уставились на меня: «Что понадобилось человеку в нашей тихой обители?» Жабы терпеливы. Вот так, застыв, будут глазеть на меня часами. Но и мне от усталости не хочется двигаться. Посижу здесь, послушаю крики иволги, чирикание воробьев, шум листьев и скрип ветвей дерева.

Прилетела стайка розовых скворцов, покрутилась и умчалась снова в жаркую пустыню. Появилась каменка-плясунья, посмотрела на нас, взобралась на камешек повыше, покланялась и — обратно кинулась в жару, полыхающую ярким светом.

Родничок — глубокая яма около двух метров в диаметре, заполненная мутной синеватой водой. Один край ямы пологий, мелкий. Через него струится слабый ручеек и вскоре теряется в грязной жиже. К пологому бережку беспрестанно летят насекомые: большие полосатые мухи-ежемухи, поменьше их тахины, цветастые сирфиды. Еще прилетают желтые, в черных перевязях осы-веспиды. Все садятся на жидкую грязь и жадно льнут к влаге.

Все же я пересидел жаб, они почувствовали ко мне, неподвижному, доверие. Одна за другой, не спеша и соблюдая достоинство, приковыляли к мелкому бережку и здесь, как возле обеденного стола, расселись, спокойные, домовитые. Ни одна из них не стала искать добычу. Зачем? Вот когда муха окажется совсем рядом, возле самого рта, тогда другое дело: короткий бросок вперед, чуть дальше, с опережением, — и добыча в розовой пасти. Вздрогнет подбородок, шевельнутся глаза, прикроются наполовину, помогая протолкнуть в пищевод добычу, и снова покой, безразличное выражение выпученных глаз и застывшая улыбка безобразного широкого рта.

Если муха села на голову жабе, то та не обращает на нее никакого внимания. С головы ее не схватить. Пусть сидит, кривляется, все равно рано или поздно попадет в рот.

Страдающим от жажды насекомым достается от жаб. Одно за другим исчезают насекомые в прожорливых ртах. Только осы неприкосновенны, разгуливают всюду безнаказанно, и никто не покушается на их жизнь. Как и осы, неприкосновенны беззащитные мухи-сирфиды. Не зря они так похожи на ос. Им, обманщицам, хорошо. Их тоже боятся жабы.

Как мне захотелось в эту минуту, чтобы рядом оказался хотя бы один из представителей многочисленной когорты скептиков, подвергающих сомнению ясные и давно проверенные жизнью факты. Чтобы понять сущность подобных явлений, необходимо общение с природой. Что стоят голые схемы, рожденные в тишине кабинетов вдали от природы. Как много эти скептики внесли путаницы, ошеломляя окружающих заумной вычурностью потоков слов, прикрывающих темноту духа!

Жабы разленились от легкой добычи, растолстели. Легкая у них жизнь. Их никто не трогает, кому нужны они, такие бородавчатые и ядовитые. А пища — она сама в рот лезет. Успевай хватать и проглатывать.


Бутылочные пленники

Первый раз такую необычную бутылку из-под водки я увидал несколько лет назад на берегу реки Или. Она была оставлена теми, кто рьяно сочетает любовь к рыбной ловле с поклонением спиртным напиткам. Бутылка лежала в тени кустика, а внутри ее чернела порядочная кучка мертвых мух.

— Что за чертовщина! — подумал я. — Уж не могли же рыболовы под воздействием паров алкоголя заняться поимкой мух.

Мухи, насколько я запомнил, очень похожи на домашних или на синантропных, как их принято называть в энтомологии. Такое название получило несколько видов мух, стремящихся к человеческим жилищам и обитающих возле них. Судя по всему, пленницы бутылки принадлежали к роду Муска, к которому относится и обитательница наших жилищ Musca domestica. По всей вероятности, они сами забрались в бутылку, возможно, привлеченные слабым запахом алкоголя, и там погибли, не сумев выбраться обратно. На всякий случай я вытряхнул несколько мух на землю и бросил в морилку, собираясь наколоть в коллекционную коробку и потом определить. Но что-то отвлекло меня от этой находки.

Вспомнилась эта находка не случайно. Сегодня, возвращаясь из поездки в горное ущелье, я свернул в маленький отщелок, чтобы привести в порядок машину и освободить мотор от лёссовой пыли. Место остановки оказалось неудачным. Здесь, судя по всему, был пикник захламителей природы, валялась бумага, папиросные коробки, консервные банки и неизбежная бутылка водки. В ней чернела бесформенная масса жуков, принадлежащих к семейству Silphidae-Мертвоедов. Для того чтобы изловить столь большую их компанию, следовало приложить энергию нескольких квалифицированных собирателей в течение нескольких дней или, по меньшей мере, выбрать этих любителей мертвечины из трупа основательного размера. Тут же не могло быть сомнений, жуки сами нашли себе заточение, привлеченные оставшимся в посудине алкоголем.

Но откуда у мертвоедов столь странная любовь к горячительным напиткам?

По всей вероятности, всякое гниение трупа сопровождается также и спиртовым брожением, его ничтожные следы в воздухе, доносившиеся из бутылки, приманили к себе необыкновенно чутьистых жуков.

После находок этих бутылочных пленников, бывая за городом и завидев следы пикника, просматривал водочные бутылки. И вот новая находка! Бутылка забита осами-полистами.

Бедные труженицы! Неужели, попав в бутылку, они, умирая, не могли подать сигнал бедствия, предупредив своих товарок. Другие, наверное, завидев своих в бутылке и зачуяв запах алкоголя, без раздумий туда забирались. Теперь мне понятна причина их заточения. Бутылка лежала наклонно, горлышком книзу. Попав в нее, стремясь из нее выбраться, осы бились к свету, кверху, к ее донышку и, не находя выхода, погибали. Бутылка действовала, как ловушка, безотказно. Вот почему не во всех бутылках оказывались несчастные насекомые. Те из бутылок, которые лежали горлышком кверху и к свету, были пустыми.

Ос оказалось немало. Среди них было насчитано 22 ос-самцов и 19 ос-самок Polistes bimaculatus. К компании любителей паров алкоголя примкнули оса-сфекс, несколько жуков мертвоедов и разных мух.

Интересно бы узнать, кто еще из насекомых привлекается запахом винного брожения. В природе оно широко распространено. Видимо, немало представителей из мира насекомых прельщаются его парами.

Как-то в книге «Канон врачебной науки» Авиценны, известнейшего врача и ученого древности, жившего в десятом веке нашей эры, прочел следующую запись: «…многие насекомые любят запах вина и спешат к нему, и они иногда дохнут в кувшинах, а иногда пьют вино».

Пристрастие некоторых насекомых к парам зелья, ставшего бичом человечества, было подмечено с очень давних времен.


Жажда ос и заблудившиеся мушки

Из узкой долины дорога выходит на высокий холм, с которого открывается широкий распадок и довольно большие и густые заросли тростника. За ними виднеются разваленная муллушка и несколько раскидистых кустов колючего чингиля. Откуда здесь, в сухом распадке, посреди обширной безводной пустыни, могли оказаться вода и тростники?

Но раздумывать не приходится. Запасы воды в бачке давно исчерпаны. За несколько дней экономного пользования водою руки и лицо потемнели от грязи. Вода была очень кстати.

К тростниковым зарослям с дороги вела едва заметная тропинка, заслоненная цветущими маками. На ней, видимо ранней весною, когда земля была еще влажной, верблюды оставили следы своих больших ступней, и теперь машину слегка подбрасывало на этих ямках.

Каково же было наше разочарование, когда выяснилось, что такие высокие и стройные тростники, которым под стать расти на берегу большого озера или реки, были на совершенно сухой земле без каких-либо признаков воды. Дело осложнялось. До реки Или было километров двадцать по прямой линии через холмы и овраги. Дорогу в ближайшее ущелье, где мог бы оказаться ручей, мы не знали.

Пока я раздумываю, что нам делать, из тростников раздался крик моего товарища: «Вода!». Да, это была самая настоящая вода в колодце, старательно выложенном камнями. Глубина его была около шести метров. Рядом с колодцем лежала перевернутая кверху дном и хорошо сохранившаяся деревянная колода, из которой поят скот.

Так вот почему здесь рос тростник! Растения добывали воду из-под земли из водоносного слоя и, хотя росли на сухом месте, чувствовали себя, словно на берегу настоящего водоема.

Но как прижились на сухом месте первые поселенцы, как выросли молодые тростники из крошечных семян-пушинок? Возможно, первое заселение произошло много лет назад в особенно влажную весну, когда на месте теперешних зарослей существовало небольшое озеро. С тех пор и растут в пустыне тростники, добывая из-под земли воду.

Тростник и колодец, видимо, служили при перегоне скота с весенних пастбищ на летние, так как вокруг виднелись свежие следы стоянки отары овец.

Из ремней и шпагата мы соорудили веревку, спустили в колодец котелок. Не беда, что в сводах колодца оказалось несколько гнезд воробьев и белый помет попадал в воду. Не страшно и то, что на поверхности плавал случайно попавший в колодец тушканчик. Радуясь находке, мы, прежде всего, умываемся холодной и прозрачной водой и расточительно расплескиваем до этого столь драгоценную влагу.

Тут же у колодца наспех разбиваем бивак. Пригревает солнце, становится жарко. Приходит пора распроститься с последней булкой хлеба, которую решено поджарить ломтиками. Со следующего дня мы переходим на лепешки из муки, портативность которой особенно ценна в условиях путешествия. Но едва налито масло в сковородку, как в нее падает оса, за ней другая. Обе они беспомощно барахтаются и не могут выбраться. Злополучные осы выброшены листиком тростника из сковородки, но на смену им откуда-то сверху падают другие осы! Почему осам так понравилось подсолнечное масло?

Война с осами продолжается долго, пока я не догадался о причине столь странного их поведения. Блестящая поверхность масла, отражающая солнечные лучи, имитировала лужицу с водой, на которую и стали слетаться страдающие от жажды осы. Пролетая мимо бивака, они замечали искрящееся на солнце пятнышко и, не подозревая о своей ошибке, прямо падали на сковородку. В колодец осы не догадывались спуститься, так как солнечные лучи туда не заглядывали и поверхность воды их не отражала.

Правильно ли мое предположение? Для его подтверждения мы кладем на землю небольшое зеркальце, и вскоре на него начинают так же, как и на сковородку с маслом, слетаться осы. Но хлеб, намазанный маслом, никого не привлекал.

Кто бы мог подумать, что зеркалом можно ловить ос! Пришлось прикрыть сковородку, перевернуть колоду, налить в нее воду и устроить для ос водопой. За короткое время на этом водопое побывало много ос, и среди главных посетительниц, обычных ос, в колоду наведывались иссиня-черные осы-помпилы, истребительницы пауков, и многие другие насекомые, страдающие в пустыне от жажды…

Когда только мы подъехали к тростникам, раздался тоненький, почти комариный писк множества мелких мушек. Они назойливо лезли в уши, и глаза, садились на открытые части тела, но не кусались. Мушиный писк усилился, стал дружным, и нас облепил целый рой этих надоедливых насекомых. Почти бессмысленно было от них отмахиваться. Согнанные с одного места, они немедленно перелетали на другое. Оставалось единственное средство — терпение.

Мушки принадлежали к той группе, которая питается исключительно потом и слезами крупных животных. Но откуда они могли взяться в таком большом количестве среди необитаемой пустыни? По всей вероятности, этот рой сопровождал отару овец и каким-то образом отстал от нее. Быть может, овцы были подняты с ночлега ранним утром, когда мушки еще спали, находились от прохлады в оцепенении. Вот и изволь расплачиваться с маленькими мучителями за целую отару овец!

Между тем, становилось жарче, а назойливость мушек еще несносней. Видимо, они к тому же сильно проголодались, а с нас им было мало проку. Но и наше терпение скоро истощилось, и когда стало невмоготу, решили покинуть бивак.

Попробуйте теперь догнать нас, когда мы на машине!

Прошло много лет. В начале сентября я остановился на ночлег в одном из пустынных ущелий. Оно было безводным, все высохло, без единой зеленой травинки. Все давно выгорело под солнцем, даже кустики таволги побурели от недостатка влаги и сухости.

Рано утром во время завтрака рядом с биваком на земле я увидал какое-то необычное пятно. Оно копошилось маленькими тельцами. Оказывается, в то место, куда случайно пролили воду, собралось несколько сотен небольших сереньких мушек. Они жадно сосали влажную землю.

Мушки оказались осторожными и очень проворными. Едва я к ним приблизился, как они моментально взлетели и расселись по сторонам. Но потом вновь быстро собрались все вместе. Бедняжки явно страдали от жажды.

В полукилометре от нас по дороге, ведущей на перевал, тек прозрачный ручей. Там они могли вдоволь напиться. Но, видимо, в их характере не полагалось далеко странствовать.


Осы-глиссеры

Раскачиваясь на камнях, машина медленно спустилась вниз по ущелью, повернула за скалистый выступ и исчезла. Я остался один.

Из-за сильного летнего зноя горы пустыни поблекли, и редкие травы да кустики таволги на их склонах побурели. Черные зубчатые скалы венчали вершины гор. Только одна узкая зеленая полоска прорезала сухой склон ущелья. Она казалась такой яркой и необычной. По самой ее середине теснились молодые тростнички и горчак. С краев к ним примыкала мята, дикая конопля, а снаружи выстроился тонкой линией брунец. На вершинке зеленой полоски из-под камней сочился родничок. Он образовал на своем пути две маленькие лужицы, соединенные между собою перемычкой. Из нижней лужицы через заросли трав сочился крохотный ручеек. Он заканчивался еще третьей мелкой и полузаросшей растениями лужицей.

Возле камней, из-под которых бил ключик, со дна поднимался маленький вулканчик ила, поблескивая искорками слюды.

В этих горах далеко вокруг, я это хорошо знал, нигде не было воды, поэтому сюда слетелось множество ос-полистов и крупных мух, и над родничком стоял неумолчный гул их крыльев. Кое-где на мокрую землю опускались бабочки-белянки. Еще вокруг ползали муравьи-тетрамориумы. Таились здесь и другие жители ущелья. Вот шевельнулись травинки, и я увидал извивающееся туловище обыкновенного ужа, а потом на узенькой тропинке, ведущей в гору, навстречу мне бросился молодой щитомордник. Глупышка, видимо, долго ожидал на ней свою добычу, какую-нибудь маленькую мышку или ящерицу, да обознался и, поняв ошибку, быстро скрылся среди камней.

День близился к концу. В ущелье протянулись длинные тени, и одна из них закрыла зеленую полоску с родничком и мою наспех растянутую палатку.

Стало прохладно. Удивительная тишина завладела ущельем. Но легкий шорох заставил вздрогнуть от неожиданности: из кустов выскочил заяц, присел, огляделся и, не заметив ничего подозрительного, не спеша, заковылял к ручейку. Потом раздался тихий крик каменной куропатки-кеклика, замолк, повторился коротко и негромко, а когда через десяток минут я выглянул из палатки, от ручейка с громким шумом взлетела большая стая птиц. Я не ожидал такого ловкого маневра. Обычно крикливые, кеклики на этот раз подкрались к ручейку совершенно бесшумно, опасаясь неожиданного пришельца.

Оказывается, в этом пустынном ущелье вокруг родничка и зеленой полоски растений кипела жизнь: множество насекомых, змея, заяц, кеклики — целый мир разнообразных существ.

Рано утром, услышав отдаленные крики кекликов, жду терпеливо и не встаю с постели, хотя только что собрался приняться за дела, боюсь испугать пернатых визитеров, подсматриваю за ними в щелку. Пусть напьются вдоволь. Им, бедняжкам, целый день бродить по сухим и жарким горам без воды. Скоро начнется и мой рабочий день. В зеленой полоске растений у родничка найдется за кем понаблюдать.

Едва ушли кеклики, утолившие жажду, наспех позавтракав, уселся на походном стульчике возле родничка. Нагляделся вдоволь на ос, на то, как они стремительно садились на воду, как жадно ее пили, как, отяжелев от нее, садились на камни, неритмично подергивая брюшком, отдыхали и грелись на солнце. Когда же, отвлекшись, взглянул на дно лужицы, обомлел от удивления: оно все стало ярко-красным и мохнатым, как ворсистый ковер. Но едва я шевельнулся, как произошло другое чудо: красный ковер внезапно исчез, и дно опять стало серым. Неожиданное превращение совсем меня сбило с толку. Что будет дальше?

Я подвинул поближе к воде походный стульчик, приготовился наблюдать. Ждать долго не пришлось. Вот минуты через три высунулась одна, за нею другая красные ниточки и стали быстро-быстро размахивать телом в воде во все стороны. К первым двум присоединились другие, и вскоре опять покраснела вся лужица. Кто они такие, крохотные существа, то ли пресноводные черви, то ли личинки насекомых? Надо взглянуть на них через лупу. Но едва я только шевельнулся, как все общество безумствующих таинственных незнакомцев вновь мгновенно исчезло. Тогда я понял: все это множество малюток очень чутко реагировало на ничтожное сотрясение почвы, но не обращало никакого внимания на ос, садящихся на воду, и на меня, когда я сидел тихо. Испокон веку из этого крохотного ручейка пили воду животные, и те червячки, которые в такие моменты не научились прятаться в ил, попадали вместе с водой в желудки овец, верблюдов, лошадей, диких горных козлов и даже горных куропаток-кекликов. С большим трудом я выловил нескольких незнакомцев и под лупой узнал в них личинок комаров-звонцов.

Пока я наблюдал красных личинок, осы все чаще и чаще прилетали к ручью, и чем жарче грело солнце, тем громче гудели их крылья. Упав на воду, осы жадно к ней припадали. Если в этот момент осу начинало сносить течением, она, как-то по особенному вибрируя крыльями, ловко скользила вверх по течению подобно крошечному глиссеру, пока одна из ее ног не натыкалась на бережок, на выступающий из воды комочек земли или на какое-либо растение.

Одна оса-полист, попив воды и быстро-быстро вибрируя крыльями, объехала первую лужицу, затем по перемычке проскользнула в другую, покрутилась там и, изрядно накатавшись, взмыла в воздух. Это водное катание было проделано полосатой хищницей с такой ловкостью и изяществом, а крошечная оса-глиссер была настолько изумительна, что я пожалел, что со мною не было киноаппарата.

Захотелось узнать, умеют ли так кататься остальные осы, или среди них нашлась только вот эта искусница, наверное, старая, особенная и веселая посетительница родничка. Долго я поглядывал на подводный ковер из красных личинок. Иногда, развлекаясь, слегка топал ногой, заставляя все общество мгновенно прятаться. Мои шутки личинки комариков всегда принимали всерьез, никак к ним не могли привыкнуть. Очень хорошо был отработан прием — прятаться при ничтожных признаках опасности.

Осы-фигуристки я так и не дождался. Что делать, таланты так редки!

Надоело сидеть возле родничка. Не проведать ли третью заросшую лужицу? Здесь оказалась другая обстановка. Красные личинки меня не боялись, и сколько я ни топал ногой, не желали прятаться. Кроме того, дно оказалось усеянным мертвыми осами. Некоторые из них, еще лежа на боку на поверхности воды, безуспешно пытались подняться в воздух.

Почему красные личинки здесь небоязливы, отчего в лужице гибнут осы?

Принимаюсь спасать терпящих бедствие насекомых, сажаю их, мокрых и жалких, на кустик дурнишника. Они долго греются на солнце, сушатся, но почему-то не желают следовать принятой у насекомых традиции: не приводят в порядок свой костюм, не чистят усики, не прихорашиваются. Внимательно к ним приглядываюсь. Да они все слабые и немощные старушки с сильно потрепанными крыльями! Кое-кто из них, обсохнув, пытается лететь, но не всегда удачно.

Всматриваюсь в лужицу и, кажется, нахожу ответ на одну загадку. Здесь стоячая вода, ее поверхность покрыта пыльцой растений и просто пылью, принесенной ветром из пустыни. Поверхностное натяжение воды нарушено, осе, прилетевшей на водопой, не легко оторваться от посадочной площадки, молодые и сильные осы еще могут освободиться из водного плена, слабые же не в силах преодолеть притяжение воды, валятся на бок, постепенно теряют силы, тонут. Не думал я, что осы работают на благо своего общества до самых последних сил! Осталась еще другая загадка. Почему густые скопления красных личинок в этой лужице не пугаются сотрясения почвы, и им неведом страх, в котором пребывают их родичи в верхней лужице? Почему у них другая жизнь и другие обычаи? Неужели только потому, что из этой, заросшей растениями мелкой лужицы, не желают утолять жажду кеклики? Лужица слишком опасна для птиц, заросла со всех сторон густыми травами, в которых легко спрятаться хищнику. Да и вода здесь тинистая, стоячая, затхлая. Нет тут и никаких следов птиц!

Быстро общество красных личинок усвоило правила поведения и приобрело столь необходимые для сохранения жизни навыки!..

Прошло десять лет, и я заехал в знакомое ущелье. У родничка все так же много насекомых и более всего ос. Но что меня удивило: ни одна из них не вела себя так, как прежде, все попросту садились на воду и плыли по течению. Случай, казалось бы, малозначительный. Но он говорил о том, что когда одна или, быть может, несколько ос глиссировали на воде, им начинали подражать остальные. Сейчас же не оказалось ни одной осы-изобретательницы, которая подала бы пример остальным.

С удовольствием посидел я возле родничка. Муха-великан размером с ноготь большого пальца мужчины тоже прилетела попить воды, посидела на мокром бережку и потом то ли случайно, то ли завидев катающихся на воде ос, вознамерилась порезвиться, села на воду и поплыла по течению. Добралась до конца ручейка, перелетела обратно, снова прокатилась, но, когда ее с ходу стукнула беспокойная водомерка, будто обидевшись, поднялась и улетела.

Потом появилась большая, желтая, в черных поперечных полосках стрекоза-анакс. Полетала над ключиком и уселась на лист тростника отдыхать. Когда же вблизи зареяла другая такая же большая стрекоза, она сорвалась с листика, бросилась на пришелицу, да с такой яростью, что крылья зашелестели, ударяясь друг о друга. Прогнала соперницу и снова уселась на свой листик, успокоилась.

Прощаясь с родничком, я вспомнил, что куда-то исчезли красные личинки. Быть может, были годы, когда он совсем высыхал, а новые личинки не успели его заселить. Ничего в природе не остается неизменным!


Талая вода

Нудный апрель, затяжная весна, тепла все еще нет. Тучи, холодный ветер, редкая ласка солнца. За месяц почти никакого сдвига в природе. Деревья все такие же голые, как и зимой, не набухают на них почки. Голубям надоело враждовать, скворцы давно разыскали убежища. Вяло и лениво кричат фазаны, иногда петухи разыгрывают репетиции сражений. Медленно сохнет земля. Но крокусы отцвели. Склоны гор расцветились желтыми пятнами гусиного лука. У вершин, где еще холоднее, синеют ирисы. Природа ждет тепла, а оно где-то задержалось, запаздывает.

Из зарослей на дне ущелья выскакивают кеклики. Их жизнь стайками давно закончилась, птицы разбились парочками и ждут, не дождутся тепла.

Карабкаюсь по ущелью к вершинам гор. По небу плывут кучевые облака. Когда из-за них выходит солнце, сразу становится тепло и уютно.

Почти из-под ног с недовольным визгом вылетает ястреб-тетеревятник и, лавируя между кустами и камнями, исчезает за скалистым гребнем горы. Оказывается, я помешал ему насладиться трапезой. Он почти съел кеклика, вокруг пиршества кольцо из перьев. А рядом лежит другой со слегка разорванной грудью. Он уже окоченел. Зачем алчному хищнику столько добычи!

Всюду летают осы — основательницы будущего общества. Тычутся в цветки ради нектара, ищут место для устройства гнезда.

Прежде в этом ущелье бежал небольшой ручей. В этом году его нет. Сухо, несмотря на то, что зима была снежной и всюду в горах много воды. Странны законы рождения и гибели горных источников.

Из каменной осыпи наружу высыпала целая стайка черных сверчков, расселась на камнях, поблескивая черными глазами. Им не до песен, они еще молоды, с недоразвитыми крыльями. Но до брачной поры осталось немного, не хватает только тепла.

Между камнями над ямкой качается от ветра искусно выплетенная ажурная паутинка, а в самом центре ее — серая соринка. Неужели паучок? Всматриваюсь через лупу: соринка! Может быть, все же ошибся? Еще смотрю: нет, все же паучок! Вытянул вперед и назад ноги, сжался, ни за что не узнать, настоящая соринка. Ловкий обманщик!

Паутинку неосторожно задел рукой, испуганный паучок упал вниз и остался лежать на камнях такой же неприметный. Теперь его тем более не разглядеть.

Вокруг бродят голодные клещи-дермаценторы и, учуяв меня, мчатся со всех сторон. Самый нетерпеливый и быстрый набрел на ямку, затянутую паутинной сетью, свалился с острого выступа камня и запутался в тенетах, подергивая паутиновые нити.

Соринка на камне ожила, поднялась кверху, сильно раскачиваясь из стороны в сторону, будто от настоящего ветра, пометалась по сети, снова застыла: клещ — не добыча, слишком велик и невкусен. Клещ недолго мучился, выбрался и прямо ко мне помчался.

Мой спаниель мечется, дел у него масса. Везде кеклики. Нелегко их гнать по склону вверх, прыгая с камня на камень и лавируя между колючими кустами. От быстрого бега перехватывает дыхание. А иначе нельзя, ничего не поделаешь, такова собачья доля, такова работа, хотя хозяин уже давным-давно не охотник. Иногда выскочит заяц. Тогда изо всех сил на коротких ногах, размахивая длинными ушами, в погоню. Вскоре собака вымоталась. Хочет пить. Но где найти воду? Не стало ручья, ушел под землю.

Чем выше в горы, тем холоднее ветер. Под большим камнем сохранился сугроб снега. Видимо, сюда его намело ветрами. Снег ноздреватый, сочный. Что может быть лучше для страдающей от жажды собаки! По краям сугроба расселись осы. Они тоже намотались за день, хотят пить. Никогда не думал, что осы будут сосать снег, впервые в жизни увидел такое.

Впрочем, дело может быть в другом! Талая вода полезна для организма. Давно замечено, что под кромкой тающего льда скорее развиваются растения. Пользу от талой воды подметили в народе, что нашло отражение в пословицах: «Талую воду пить, здоровым быть», или «Лошадь талой воды напьется, без болезней обойдется». Издавна в народе считалось, что если курочка на Евдокию (14 марта) напьется талой воды, то рано начнет нести яйца. В Индии подметили, что яки летом в высокогорье, когда всюду бегут ручьи, предпочитают есть снег. Недавно ученые доказали полезные свойства талой воды. Растения, поливаемые ею, быстрее развиваются, дают большие урожаи.

Сейчас осам нетрудно найти воду в другом месте, но вот слетелись сюда, на талую воду, они неслучайно.

Выбрав на сугробе местечко почище, скатываю комочки тающего снега и кладу в рот. И хотя ломит от холода зубы, хорошо!


Осиный домик

Под стволом упавшего на землю лавролистного тополя вижу гнездо лесной осы Vespa sylvestris. Его диаметр около двадцати сантиметров, сооружение большое, совершенно целое. Но жителей не видать. Неужели гнездо прошлогоднее?

С осами шутки плохи. Поэтому осторожно сперва прикасаюсь к гнезду палочкой. Никто не показывается. Значит, гнездо старое, изготовленное в прошлом году. Тогда смелею, срезаю его и начинаю рассматривать. История бумажного строения ясная. Ранней весной оплодотворенная и перезимовавшая самка построила первые ячейки, вывела первых деток-помощниц и тогда пошла работа! Вскоре появилась большая семья с многочисленными осами-работницами. К концу лета в гнезде выросли самцы и самки. Они разлетелись, жизнь семьи заглохла, последние труженицы погибли.

Осиный домик облегает пятнадцать слоев бумаги. Много потрудились осы, чтобы выстроить такие добротные стенки, защищающие и от жары, и от холода, и, главное, от резких смен температур. Под бумажной обверткой открывается зал с трехэтажными сотами. Самый большой этаж верхний. Средний поменьше, третий — самый маленький, кажется чем-то вроде приставки.

У входа в гнездо в перекрытиях между этажами насчитал около четырех десятков погибших ос-работниц. Они остались верными своей обители до конца жизни. Между ними — два самца с длинными черными усиками. У них или не стало сил участвовать в брачных делах и полетах, или, закончив их, осы почему-то возвратились обратно.

Не все ячейки пустые. Многие прикрыты белыми полушаровидными колпачками. Под ними погибшие осы-работницы. Им никто не помог выбраться наружу или не хватило самим сил — пришло похолодание. Бедняжки! Некоторые из них пытались избавиться от плена, прогрызли в покрышках дырочки. Видимо, их выход в свет уже не был нужен. Не рассчитали хозяева общества, попусту выводили потомство. Впрочем, как сказать! Если бы лето оказалось затяжным, семья бы существовала дольше обычного, и молодые работницы пригодились.

Немало ячеек, в которых под колпачками нет никого, ни личинок, ни развившихся работниц, ни самочек, ни самцов. Пусто! Слепой инстинкт заставлял трудолюбивых ос делать автоматически лишнюю работу.

Интересно устройство этажей из сот. По самым краям этажа располагаются очень маленькие ячейки, непригодные для вывода потомства. Построены они зря, по инерции, автоматически. Непонятно значение маленького третьего этажа. Ячейки в нем крошечные и все пустые. Неужели и этот этаж тоже дань слепому инстинкту? Быть может, ради того, чтобы не оказаться без дела, следует трудиться хотя бы ради удовлетворения инстинкта.

В маленьком мирке крохотной семьи никто не должен бездельничать. Жизнь осиного общества отработана многими тысячелетиями, в ней все строго рационально, тунеядцев здесь не терпят. Они могут привести маленький коллектив к разложению. В мире животных и растений царит закон строжайшей экономии, ничто не делается попусту и напрасно.


Таинственный бугор

Под кустом тамариска тень. В ней можно спрятаться от жгучего солнца. Яркий солончак, покрытый солью с красными, желтыми и зелеными пятнами солянок, слепит глаза. От него надо отвернуться в сторону реки и темных тугаев.

Хорошо бы отдохнуть от долгого похода, привести в порядок записи, понаблюдать, за чем придется. Но на тоненькую веточку тамариска села изящная черная с желтыми полосками на брюшке оса-эвмена, и не просто села, а принесла в челюстях комочек глины и принялась старательно его пристраивать к веточке. Здесь, оказывается, она лепит чудесный домик для детки, настоящий кувшинчик, строго правильной формы с коротким горлышком. Кувшинчик очень красив, линии изгибов изящны, плавны, и само по себе строение может служить хорошей моделью для гончара.

Я знаю эту осу хорошо и представляю, что будет дальше. Закончив кувшинчик, оса подвесит в его полости на тонкой шелковинке яичко и принесет несколько парализованных гусениц. Потом она будет проведывать замурованную детку, а белая личинка станет дожидаться добычи от матери, выглядывая через круглое горлышко домика. И только когда личинка окуклится, на кувшинчик будет наложена глиняная печать, заботы осы-матери закончатся.

Хочется проследить за деталями работы эвмены. Размазав по кругу кусочек глины, оса приготовила что-то похожее на тарелочку. Сейчас она отправится за очередной порцией строительного материала. Далеко ей лететь! Вокруг ослепительный и сухой солончак, усеянный разноцветными солянками, а до реки не менее километра. Но оса, и это я хорошо вижу, описав в воздухе круг, направилась совсем в другую сторону к большому бугру и, мелькнув темною точкой на светлом фоне неба, исчезла.

— Наверное, проголодалась и полетела искать на цветках нектар, — решил я и ошибся.

Через несколько минут оса вновь на тоненькой веточке старательно разделывает глину. Быстро закончив с очередной порцией принесенного материала, вновь улетает в ту же сторону к бугру.

Все происходящее кажется загадочным. Бугор довольно высок, его восточная сторона крута, западная — полога. Весь он оброс колючим чингилем, тамариском и терескеном. Где там найти мокрую глину?

На вершине бугра вижу совершенно неожиданное. Здесь сочная зеленая трава, а в круглом углублении сверкает вода, в продольной ложбинке по длинной западной стороне холма вниз струится прозрачный холодный ручеек. Он теряется у подножия холма в сухой земле солончаковой пустыни. И здесь, благодаря живительной влаге, растет несколько крупных развесистых деревьев лоха и тамариска.

Ручей на вершине бугра среди сухой пустыни кажется непонятной игрой природы. Высота бугра не менее восьми метров. До уровня же воды в реке Или от поверхности солончака, на котором расположен бугор, примерно то же расстояние. Какая сила подняла воду на высоту около пятнадцати метров?

Долго думаю о необычайной находке и постепенно начинаю догадываться. По-видимому, глубоко под землей располагается идущий полого вниз с ближайших гор Чулак слой грунтовой воды над коренными водонепроницаемыми породами. (Это место располагалось по правому берегу реки Или в 35 километрах выше бывшего поселка Илийска. Теперь оно ушло под воду Капчагайского водохранилища). Когда-то в этом месте вода вышла наружу и вытекла ручейком. Возле него тотчас же выросла трава, деревья и кустарники. Ветры, так часто дующие по долине реки Или, заносили почвой растения, постепенно образуя возвышения, но растения тянулись кверху и вновь вырастали вокруг ручья со всех сторон. Так постепенно в борьбе с ветром рос бугор, а в его центре упрямо пробивался наверх ручей.

В этой местности бывает чаще так называемых «верховых» ветров, дующих по течению реки с востока на запад. Поэтому бугор и получился крутым с восточной стороны, а ручей потек по более пологому западному склону и промыл в нем довольно углубленное ложе.

Тогда я вспоминаю, что недалеко от этого места в ущелье Чулакджигде, на склоне горы, высоко над ручьем, бегущим по ущелью, тоже есть странный бугор, будто кем-то нарочно насыпанный, высокий и крутой. Он весь зарос зеленою травой, тростниками и лохом. Они такие необычные среди выгоревших от солнца пустынных гор. На этом бугре, наверное, тоже когда-то бежал ручей. Теперь его окончательно засыпало землею.

Сколько лет прошло, как вода из далеких глубин прорвалась наружу, и возле нее выросли такие высокие бугры?

У ручья много насекомых, страдающих от жажды. И тут среди бабочек, разнообразных мух я встречаю и изящную осу-эвмену. Наверное, это она, моя знакомая. Почему здесь так много собралось насекомых! Неужели родниковая вода вкуснее, богаче минеральными солями, чем речная?

Пока я рассматриваю бугор, на горизонте появляется всадник и приближается ко мне.

— Этот бугор, — рассказывает всадник, — мы хорошо знаем. Он называется Кайнар. Говорят, очень давно в этих местах жил охотник. Умирая, он просил похоронить его на бугре и обещал, что тогда с самой его вершины потечет вода. Просьбу его выполнили. На бугре возле могилы появился ручей. Потому и бежит вода на вершине бугра.

Я старательно объясняю моему собеседнику происхождение бугра и ручья, рисую на бумаге схему. Он внимательно слушает, как будто со всем соглашается. Но в его глазах я вижу недоверие. Легенда проще, понятнее, красивее. Умирающий охотник, наверное, был добрый, святой. Он и заставил воду подняться кверху и служить людям.

— Какая вода, пить ее можно? — спрашиваю я.

— Вода хорошая, сладкая вода. Попробуй, мы всегда ее пьем, когда здесь бываем.

Потом я разведал недалеко от первого бугра такой же второй. На его вершине барсук нарыл норы, и вода тоже стала сочиться. Этот бугор тоже создан ручьем. Но ручеек покорил ветер, наносивший землю. Кто знает, быть может, в легенде о заповеди умиравшего охотника есть доля правды. На первом бугре вода тоже была засыпана землей, а когда вырыли могилу, она вышла на поверхность.

Много времени отнял у меня первый таинственный бугор. Солнце склонилось к горизонту, спала жара, и белый солончак сперва поголубел, а потом стал синим.

Я поспешил к кусту тамариска и разыскал знакомую тоненькую веточку. Оса-эвмена молодец! Закончила домик. Теперь не за чем наблюдать. Но я не досадую и благодарю маленькую строительницу за то, что она привела меня к прозрачному прохладному ручью, вытекающему из таинственной глубины земли.


Домики ос-эвмен

В ущелье Кзылаус мы остановились у ручья рядом с большой темно-коричневой скалой. У ее основания валялось много камней, всюду на скале тоже лежали камни, готовые скатиться вниз. Время, жара и холод, дожди и снега разрушили большую скалу. С вершины скалы хорошо видно ущелье и узкий вход, отграниченный красными скалами, похожими на оскаленный зубастый рот. Тут можно и заняться записями.

На темном фоне скалы я заметил какие-то светлые кругляшки. Они оказались изящными глиняными домиками ос-эвмен и по форме походили на кувшинчики с коротким, но хорошо очерченным горлышком. Во многих кувшинчиках зияли дырочки: молодые осы покинули свои колыбельки, заботливо приготовленные матерями. В некоторых же домиках еще жили личинки, они, как птенчики из скворечника, выглядывали в окошко своего домика, ожидая, когда их мать принесет добычу, какую-нибудь мягкую личинку насекомого. В некоторых домиках горлышко запечатано, там личинка подросла, окуклилась, погрузилась в сон, прежде чем превратиться во взрослую осу.

— Хорошо бы привезти домой хотя бы парочку домиков вместе с камнями, — подумал я, и, вооружившись зубилом и молотком, принялся за работу.

Но меня ожидало огорчение. Ни один домик не мог я выколотить вместе с породой, все они до единого устроены в самых надежных местах. Даже самые большие камни, отделившиеся от скалы небольшой трещинкой, не были удостоены внимания заботливых матерей. Подобная предусмотрительность имела глубокий смысл. Что стало бы с хрупкими глиняными домиками, если бы камень, на котором они были прикреплены, отвалился или произошло землетрясение? Оно бывает очень редко. Но можно не сомневаться, что подобное в долгой жизни вида случалось не раз.

Как же осы могли определить надежность фундамента для своей постройки, какое чувство помогало им в этой сложной работе? Опять все тот же таинственный инстинкт, эта память далеких предков, переданная по наследству поколениям!

Вспомнилась еще одна встреча с эвменами. Большое четырехэтажное здание института Защиты растений выстроили за городом. На зиму в него забрались клопы-солдатики, жуки-коровки, сверчки и многие другие насекомые обитатели поля, которое находилось вокруг здания. На тыльной стороне этого здания, обращенной к солнцу, оказалось множество гнезд обыкновенной осы-веспы. Почти у каждого окна было по одному-два гнезда. Под самым карнизом крыши виднелось даже гнездо осы сцелифрона. Она построила свое сооружение еще до побелки здания и теперь, окрашенное под цвет стены, гнездо казалось неразличимым, если бы не темные отверстия, проделанные вышедшими наружу молодыми осами. Внизу на стене, освещавшейся только в утренние часы, оказалась масса гнезд эвмен. Некоторые из них пробуравили наездники, большинство же, аккуратно запечатанные, ожидали весны. В них зимовали молодые осы. Только тогда я вспомнил, что летом эвмены часто делают гнезда просто на растениях. На зиму же выбирают прочную нерушимую основу, большие камни, скалы и даже новый каменный дом. Мало ли что может случиться за зиму!

— Не зря ваши осы пристроили свое потомство к нашему зданию, — пошутил инженер строитель. — Ведь оно построено с мощными антисейсмическими поясами. Понимают!


Мирные соседи

В начале подъема на крутую гору я увидел под небольшим кустиком боялыша, из-под которого выглядывали роскошные тенета паука Agelena labirintica, осиное гнездо. Оно располагалось над самой ловушкой хищника и даже слегка касалось его своим краем. Подумалось: не может быть, чтобы оса-веспа и паук-агелена, два хищника, ужились вместе. Наверное, паук соорудил ловушку возле старого прошлогоднего гнезда.

Осы строят жилища со значительным запасом прочности, эти жилища и после зимы кажутся почти свежими. Предположение казалось правдоподобным. Но когда я наклонился к кустику, из-за сот показалось полосатое брюшко осы, а за ним и сама хозяйка дома.

Вздрагивания крыльями и нервные подергивания брюшком свидетельствовали, что основательнице семьи не по душе мое любопытство. Паук же при моем приближении быстро скрылся в темноту своей длинной паутинной трубки.

Ни осы, ни тем более пауки никогда не пользуются старыми прошлогодними жилищами. Сомнений не оставалось: паук и оса, по-видимому, одновременно строили свои жилища, не подозревая о присутствии друг друга. Теперь же, что поделаешь, не бросать же уютные домики, на которые израсходовано столько сил и строительного материала. Приходится мириться и привыкать к необычному положению.

Впрочем, пауку хоть бы что! Его тенета раскинуты широко во все стороны, и сам он сидит в трубочке, выскакивая наружу только для того, чтобы схватить случайно попавшую в ловушку добычу. Труднее осе. Ее гнездо со всех сторон окружено паутиною, нужна ловкость, чтобы пробираться мимо всюду протянутых нитей. И оса научилась лавировать среди тенет. Может быть, искусство матери освоят и ее дочери.

Поведением насекомых управляют не только одни инстинкты предков, но и личный опыт, передающийся потомкам.


Незнакомка

Солнце склонилось к горизонту, день угасал, и спадала изнурительная жара. Замерли деревья. Пробудились муравьи-жнецы, потянулись цепочкой за урожаем трав. Колонна муравьев-амазонок строем возвращалась в гнездо с награбленными куколками.

После знойного дня я пошел прогуляться по тугаю. Позади, наступая на пятки, тащился спаниель. Набегавшись за день, собака изрядно устала. На поляне с редкими кустиками и низенькой травой она неожиданно шевельнула длинными ушами, вытянулась стрункой, уткнулась мордой в траву, а когда оттуда раздалось тонкое чирикание, отпрянула назад, кося в мою сторону выпученными глазами и будто спрашивая: «Что мне делать, хозяин?»

— Нельзя, Зорька, нельзя! — закричал я, решив, что она набрела на какого-нибудь птенчика или на гнездо птицы.

Чирикание замолкло, но вскоре раздалось возле моих ног. Только уже другое, тоном повыше, с частыми перерывами. Я увидел коренастую средних размеров осу. Перелетая с места на место, пробегая по земле, она явно подавала какие-то особенные сигналы. Черно-синие крылья ее слега прикрывали вороненую, как металл, грудь. Черная голова поблескивала большими глазами. В них искорками отражалось заходящее солнце. Короткие усики нервно вибрировали, а красное брюшко пылало ярким рубином! Черный поясок, желто-серое колечко и снова черная полоска оттеняли этот сверкающий огонек.

Оса была изумительной, невиданной! Она нисколько меня не испугалась, повернулась боком, наклонила головку и будто принялась меня рассматривать. Сердце мое замерло, когда я разглядывал незнакомку. Я перевидел много насекомых за долгие годы путешествий по пустыням, но такую красавицу повстречал впервые.

Поглядев на меня, оса помчалась дальше, ловко лавируя между травинками и заглядывая в щелки и в норки. Она была очень занята, и до меня ей не было никакого дела.

— Скорее, скорее поймать! — будто шептал настойчиво во мне один человек.

— Нет, лучше посмотреть вначале, что она делает, — возражал другой.

И все же я выхватил из полевой сумки пинцет и морилку. Осторожно догнал осу, протянул к ней руку. Сейчас решится, буду ли я счастливым обладателем незнакомки, или меня постигнет горечь неудачи и чувство разочарования.

Оса, как бы угадав мои намерения, пискнула раз, другой, потом вскрикнула громко и раздражительно, взглянула на меня черными глазами. В это время в ее крошечной головке мозг как будто решал задачу: «Если это чудовище не испугалось моего крика, то придется улететь».

Когда я неловко прикоснулся к осе пинцетом, она пропищала еще громче и, негодующе, вспорхнула, сверкнула красным брюшком и синей грудью и унеслась прочь на быстрых крыльях.

Сколько я искал ее, истоптал всю полянку, но все попусту. Потом в коллекциях насекомых музеев Москвы и Петербурга я пересмотрел ос, но нигде такой не нашел. Это был самец осы-немки. Самки немки бескрылые, большей частью скромно окрашенные, невзрачные, незаметно ползают по земле, беспрестанно заглядывая во все щелки и норки.

Название «немки» дали этим осам за то, что они якобы не способны издавать звуки. В действительности бескрылые самки иногда могут попискивать, особенно, если их схватить пинцетом. А самцы, как оказалось, совсем не немы, разыскивая самок, подают звуковые сигналы в случае опасности. Сигналы столь необычны, что могут ошеломлять или останавливать так, как остановили моего спаниеля.

Наверное, оса-незнакомка никому не встречалась. Но когда-нибудь ее найдут, тогда, быть может, вспомнят это описание коротенькой встречи и попытаются подробнее расшифровать значение сигналов.


Оса-сколия

На песчаном пригорке с редкими кустиками терескена и черной полыни трепещет черная точка. Подхожу ближе. Оказывается, большая черная с яркой желтой перевязью на брюшке оса-сколия зарывается в песок.

Месяц назад в июле сколии резвились над цветками, гоняясь друг за другом, справляя брачные пляски. Сейчас же, наверное, наступила забота о потомстве.

Сколия, оказывается, ловкий землекоп. Не прошло и минуты, как она исчезла в твердом и плотном песке. Прошло еще несколько секунд, колыхнулся песок над тем местом, где скрылась оса. Что она сейчас делает под землею?

Образ жизни сколий плохо изучен. Известно, что они откладывают яички только в личинок хрущей, в которых и развивается ее потомство. Наверное, этим ответственным делом и занялась оса. Но как она узнала, где в земле обитает личинка хруща? Не зря она такой узкоспециализированный охотник. Личинки других насекомых, обитающих в почве, ей не нужны, и находить их она не умеет.

Проходит несколько минут. Я кладу над местом погружения осы в песок сачок, плотно прижимаю его к земле и спешу к машине за походным стульчиком, а когда возвращаюсь, вижу, как моя охотница уже беснуется в сачке, пытается выбраться из неожиданной неволи.

Быстро она разделалась со своей добычей! Прошло не более пяти минут, как я отлучился.

Пленнице я дарую свободу, а сам начинаю осторожно снимать пластами землю. Вот закопался сперва на десять, потом на двадцать сантиметров. Из-под лопатки сперва показывается одна, а за нею другая личинки хруща. Обе толстенькие, с серым кончиком тела, но маленькие, значительно меньше самой осы. Яичек сколии на них не видно. На такую добычу незачем класть яичко, не сможет вырасти оса, не хватит ей пищи… Ошиблась заботливая мамаша. Узнала, где водится добыча для детки через слой в двадцать сантиметров, но размер ее не угадала.

Может быть, две личинки хруща ей показались за одну большую? И все же удивительно, как оса определяет, что в земле находятся личинки хруща, да еще и на такой глубине. Может, происходит сотрясение почвы, вызываемое личинками жука, допустим, грызущими растения? Вряд ли. В том месте, где она закопалась, был чистый песок без растений. Обоняние? Еще менее вероятно, чтобы запах от двух личинок просачивался на поверхность через двадцатисантиметровый слой песка. Что-то такое есть у осы.

Но что?


Камбас

Пустыня выгорает от летнего зноя, пауки каракурты оставляют свои жилища — беспорядочные паутинные тенета, растянутые между травинок, и, гонимые зноем, переселяются во всевозможные укрытия: в норы грызунов, под кустарники и травы, под комья земли. Здесь они плетут шарообразное логово, от которого во все стороны растягиваются крепкие, упругие и блестящие нити. В полумраке логова паук сидит настороже, ожидая появления добычи. А вокруг пустыня звенит от пения множества кобылок и сверкает расцвеченными крыльями неутомимых певцов.

Неосторожный прыжок — и кобылка падает на паутинные нити затаившегося хищника. Раскачиваясь на нитях, как на качелях, кобылка собирается выпрыгнуть обратно. Но в это время из темного логова поспешно выкатывается черный шарик и мчится к добыче. Молниеносный бросок, и из брюшка паука выбрызнута капелька стекловидно-прозрачной липкой жидкости. Она облепляет добыче ноги. Кобылка пытается освободиться от клейкого комочка. Еще секунда и можно избежать плена. Но миг спасения утерян. Вокруг кобылки уже вьется черный паук, набрасывая все новые и новые петли. Затем, осторожно обрывая нити с одной стороны и подтягивая их с другой, он добивается того, что кобылка, беспомощно вздрагивая, повисает в воздухе, лишенная опоры.

Жадный и трусливый паук осторожно подбирается к обреченной жертве и тихонько вонзает свои ядоносные крючья в кончик ноги кобылки. Теперь добыча побеждена. Несколько минут — и она бьется в предсмертных судорогах. Последний раз шевельнулись усики, протянулись ноги, и кобылка мертва. Прожорливый паук тащит ее в темное логово.

Каракурт ненасытен. Высохшие панцири кобылок, жуков-чернотелок, пустынных дровосеков и многих других насекомых развешаны по стенкам логова, валяются на земле под тенетами.

У каракурта много неприятелей, они сдерживают его размножение. Лишь иногда условия жизни складываются для каракурта благоприятно, и ядовитый паук появляется во множестве. Тогда от его укусов страдают люди и домашние животные. Однако засилье каракуртов продолжается недолго: пауков начинают усиленно истреблять его враги.

Еще в давние времена жители Средней Азии хорошо знали черную осу, которая уничтожала каракурта. Эту осу они называли «камбас», что в переводе означает «заботливая голова».

В 1904 году энтомолог К. Россиков так писал про камбаса: «Киргизы благоговеют перед осой… Появление камбаса в кочевьях непременно вызывает среди них общий восторг и радостный крик: „Камбас! Камбас!“» Каждый киргиз уверен, что камбас уничтожает страшного для всего населения степи паука-каракурта. Знали эту осу и в Италии, где также распространен каракурт, и называли ее в народе мухой святого Иоанна.

Как бы повидать камбаса, познакомиться с его внешностью, узнать образ жизни? Ведь о нем ничего точно не известно и никто его не описал как следует.

Минуют дни, недели. Под палящим солнцем пройдено много километров, пересмотрено множество логовищ каракуртов. Но настойчивые поиски безрезультатны. Почему-то черная оса стала редкой, о ее былой славе местное население забыло и не помнит даже слова «камбас». Нет этого слова и в современных словарях казахского языка.

Вокруг часто встречаются ближайшие родственники камбаса — черные осы помпилы, изящные, стройные, иссиня-черные, с нервно вибрирующими усиками. Но они не обращают внимания на каракурта. А камбаса нет…

Наступила новая весна, отзвенела песнями жаворонков пустыня. А когда все выгорело, и каракурты перебрались в новые жилища, неожиданно встретился камбас. Маленький, совершенно черный, он сидел у входа в логовище каракурта и так энергично чистил ногами свои блестящие крылья, будто только что закончил тяжелую и грязную работу. Подобраться к осе с сачком было невозможно, а едва я к ней протянул пинцет, как она вспорхнула, мелькнула черной точкой на светлом небе и бесследно исчезла.

Каракурта в логове не оказалось, свежесплетенный кокон висел без хозяина. Сомнений быть не могло: черная оса, истребившая паука, была камбасом. Ведь каракурт никогда не отлучается из своего жилища.

Осторожно, слой за слоем, разгребаю почву… Вот среди комочков земли показалась черная спинка хозяина жилища. Паук недвижим, только слегка вздрагивают его ротовые придатки. Он парализован осою. На брюшке паука прикреплена маленькая личинка.

Скорее поместить находку в банку с землей! Личинка же быстро слиняла и, как бы выскользнув из своей старой оболочки, погрузилась в тело паука.

Судя по всему, внутри паука личинка будет питаться, окуклится к концу лета, перезимует, и оса вылетит из нее точно к тому времени, когда появятся взрослые каракурты.

Теперь, зная в чем дело, надо обыскать все логовища, из которых исчезли каракурты. Вскоре в банке с землей покоится уже с десяток парализованных камбасами пауков.

Но это еще не все. Надо посмотреть на охоту чудесного хищника. Не пойти ли следом вот за этой маленькой черной осой? Она так похожа на виденного в логове камбаса!

Оса вся в движении. Она заползает во всевозможные щелки, норки, часто вспархивает, и тогда, напрягая зрение, приходится бежать за нею со всех ног. Оса явно кого-то разыскивает. Поиски ее недолги, тенета ядовитых пауков растянуты чуть ли не через каждые пять-десять метров. Осторожно и ловко оса взбирается на тенета. Крупные щетинки на лапках, отстоящие под прямым углом, помогают ей свободно бегать по паутинным нитям.

Паук не реагирует на пришельца. Он его не видит, а легчайшие сотрясения паутины ничем не напоминают отчаянные попытки добычи освободиться из тенет. Забравшись в логово чуть выше паука, оса замирает. Теперь каракурт может легко расправиться с маленьким смелым охотником, достаточно бросить в него каплю липкой жидкости. Но паук равнодушен, недвижим. Видит ли он сейчас осу? В темноте логова черная оса неразличима.

Проходит несколько минут. Оса все еще неподвижна, она будто ждет подходящего момента, примеряется к громадной туше хищника, лениво висящего книзу спиной на нескольких паутинках.

Нападение совершается внезапно. С молниеносной быстротой оса вонзает в рот паука тонкое жало. Еще два-три удара в то же место, мозг паука поражен, и смелая охотница, отскочив в сторону, раскачивается на тенетах, отряхивая от пыли ноги. Тело каракурта конвульсивно вздрагивает, на конце брюшка появляется маленькая серовато-белая капелька жидкости: паук не успел воспользоваться своим оружием. Потом распростертые в стороны ноги паука вяло прижимаются к телу, и он безжизненно повисает на паутине.

Камбас ощупывает паука усиками, затем скрывается. В рыхлой земле тенистого углубления логова она поспешно делает небольшую норку. Во все стороны летят комочки земли, отбрасываемые ногами осы. Иногда энергичная строительница прерывает работу и подбегает к добыче, как бы желая убедиться в ее сохранности. В приготовленную норку она затаскивает паука, проявляя при этом не только ловкость, но и изрядную силу. Потом прикрепляет к телу каракурта тут же рожденную личинку, засыпает норку и, закончив дела, принимается чистить свой блестящий черный наряд.

Не упустить бы камбаса! Но, ловко увернувшись от сачка, оса улетает…

Опять продолжаются поиски осы. Нужно добыть хотя бы одну, чтобы узнать ее видовое название. Быть может, она никем из энтомологов не была поймана и неизвестна науке.

Продолжаются долгие и утомительные поиски, хотя в банке с парализованными каракуртами растут личинки камбаса. Но сохранить насекомых в искусственных условиях трудно.

Счастье: опять повстречалась оса! Она только что подлетела к логову каракурта. Пора ее ловить. Но чувства наблюдателя побеждают чувства коллекционера, и так хочется еще раз поглядеть на охотничьи подвиги чудесного парализатора!

Обегая со всех сторон жилище каракурта, оса останавливается под тенетами, замирает на несколько секунд и потом неожиданно начинает быстро-быстро колотить усиками по паутинным тенетам. Проходит несколько секунд… У входа логова появляется черный паук. Он нехотя шевелит длинными тонкими ногами, перебирая паутинные нити, пытается определить, откуда сотрясение, кто попался в его ловушку.

Сейчас паук будет нападать. Но что с ним стало! Куда делась стремительность его движений! Как-то нерешительно, семеня и вздрагивая ногами, толстый паук лениво приближается к осе и застывает, будто загипнотизированный. До осы осталось несколько сантиметров… Сейчас он очнется, брызнет паутинной жидкостью. Но каракурт апатичен, продолжает трусливо вздрагивать, и вдруг камбас срывается с места, взлетает над пауком и молниеносно наносит удар «кинжалом». Паук побежден, безжизнен, вялым мешком повисает на тенетах.

Ловко перебирая паутинные нити, оса спешит выбрать место для погребения своей добычи.

Два камбаса — два различных способа охоты! Быть может, есть несколько видов ос, истребляющих каракуртов, и каждому из них свойственны свои, испокон веков унаследованные от предков приемы охоты?

Но с чудесными охотниками на ядовитых пауков мне больше не удается встретиться, и вопросы остаются без ответа. Погибли и личинки камбасов в банке с парализованными пауками. От лишней влаги в банке с ними все поросло плесенью.


Добытчица

Мне встретилась очень красивая оса-истребительница. Ее красное и яркое брюшко походило на тлеющий уголек. Все же остальное тело, в том числе и крылья, были глубоко черными, с синеватым отливом. Оса беспрестанно встряхивала крыльями, от этого брюшко-огонек то погасал, то вспыхивал.

Осу я хорошо знал. Мы с нею старые знакомые, ее научное название Anoplia samariensis. Она — истребительница южно-русского тарантула Lycosa singoriensis. Сейчас я вижу как она мчится по сухому глинистому бугру и тащит за собой в челюстях молодого тарантула.

— Счастливого пути! — кричу я осе.

Следить, что будет дальше, не хочется. С жизнью тарантула я хорошо знаком, и все, что произойдет, мне известно. Сейчас она найдет заранее выкопанную норку, затащит в нее добычу, отложит на нее яичко, закопает домик своей детки, потом, почистив свой изящный костюм, вспорхнет в воздух и помчится лакомиться нектаром.

Но у осы неприятность. Она потеряла норку. Положила паука, мечется. Кое-когда проведывает свою добычу: цела ли? Наконец, нашла норку. Чтобы ее найти, надо было завернуть в другую сторону. Видимо, нелегко с тяжелым грузом ориентироваться. Теперь придется ей тащиться обратно. В это время вижу другую такую же осу, только чуть меньше. Она сталкивается со счастливой обладательницей паука и неотступно следует за нею. Странное поведение, к чему оно?

Оса-добытчица почти у самой норы, она кладет паука и спешит проведать норку. В это мгновение маленькая оса хватает паука и спешно с ним удирает. Вот это здорово! Никогда не думал, что среди столь благородных охотников могут быть воровки.

Добыча тяжела, тащить ее нелегко. И хотя оса напрягает все свои силы, дела ее идут медленно. А оса-хозяйка уже выскочила из норы, бросилась в погоню, нашла похитительницу. Как замелькали черные крылья, как засверкали красные огоньки!

Над воровкой учинена расправа. Она избита, с позором убегает. Порок наказан, добродетель торжествует! Хозяйка паука заносит свою ношу в норку и, счастливая, кладет на нее яичко.

— Желаю тебе всего доброго! — прощаюсь я с удачливою матерью.


Дурная помпила

В реденьком саксаульнике пустыни Джусандала я решил раскопать муравейник жнеца. Хотелось выяснять, как глубоко в землю идут ходы этого муравья, и достигают ли они грунтовых вод. О том, что здесь под землею вода, я не сомневался: рос саксаул, вблизи от него по сухим руслам розовели кусты курчавки. В километре от нашей остановки у высокого полуразвалившегося мавзолея Сары-Али у самой дороги находился колодец.

Муравейников жнецов вокруг много. Они хорошо заметны издали: возле каждого — кучка шелухи пустынных растений.

Трудно копать сухую землю. Лёссовая почва рыхла только с поверхности. Глубже она становится плотной и нелегко поддается раскопке. С каждым ударом лопаты из ямы поднимается облачко мелкой светлой пыли.

После часа напряженной работы мы углубились всего на один метр. Потом как будто появилась примесь песка. Иногда под лопатой оказывался целый выводок крупных серых мокриц, готовящихся в своей длинной норке провести наступающую зиму.

Встревоженные муравьи давно забросили свое мирное занятие — заготовку семян — и мечутся из стороны в сторону. Иногда наиболее крупные из них, муравьи-солдаты, заползают на нас и свирепо впиваются челюстями в кожу. Чтобы меньше страдать от жары, мы давно сняли рубашки. С каждой минутой количество атакующих муравьев увеличивается. Видимо, пример смелых действует на остальных и, ощутив в нас врагов, муравьи-солдаты приступили к массовому нападению.

Я хорошо знаю эту особенность поведения муравьев-жнецов. В некоторых семьях муравьи предпринимают настолько дружные атаки, что приходится бросать не только раскопку, но и наблюдение с лупой в руках.

От тяжелой работы горят ладони, побаливает спина. Солнце палит немилосердно. Хочется пить, но вода в здешнем колодце горьковатая и плохо утоляет жажду. А тут еще муравьи донимают. Хорошо, что жнец растительнояден, поэтому не имеет ни едкой муравьиной кислоты, которая обычно поливается на предварительно нанесенную ранку, ни ядоносного жала. Тем не менее, мощные челюсти солдат, предназначенные для разгрызания толстостенных семян растений пустыни и прокладывания тоннелей в твердом грунте, достаточно сильны, чтобы наносить чувствительные укусы.

Среди муравьев-защитников находится кто-то особенно умелый, так как я внезапно ощущаю резкую боль в затылке. Укус необычен, и затылок болит и чешется. Утешает надежда, что свирепых кусак не так уж и много в муравейнике. Но в следующую минуту от боли вскрикивает мой помощник и смахивает с руки совсем не муравья, а самую настоящую осу-помпилу, охотницу за пауками. Сделав несколько кругов около нас и сверкнув черными одеждами, оса уносится вдаль.

Горизонт заволакивается голубой дымкой, и горячий воздух струится над ним. Высоко в небе планирует орел, осматривает землю зоркими глазами. На ближайший куст саксаула садится любопытная каменка, долго разглядывает нас, поворачивая боком голову, раскланиваясь и помахивая черным хвостиком.

Раскопка муравейника продолжается. На глубине полутора метров лёссовая почва неожиданно исчезает, и вместо нее появляется толстый слой слежавшейся красной глины с включением белых кристаллов гипса. Красная глина — озерные отложения раннего четвертичного периода. Образовалась она несколько миллионов лет назад. Стара земля, скольким изменениям подверглась ее поверхность за долгое существование!

Поверхностные горизонтальные камеры муравейника, в которых летом жнецы прогревают свое потомство, закончились, и через твердую красную глину проникают только одни вертикальные ходы. Они идут глубоко, быть может, до самого влажного слоя земли с грунтовой водой. Красная глина не поддается лопате, нужны кирка и лом, мы не взяли их с собой в поездку.

Вдруг мой помощник с ожесточением хватается за голову, и от резкого взмаха руки маленькая саперная лопатка отлетает в сторону на добрый десяток метров. Опять над нами в воздухе замелькала черная точка. Я слежу за ней, но вскоре теряю из вида и ощущаю болезненный укол в плечо. Оса ловко увертывается от сачка…

Жара, укусы муравьев, неожиданная красная глина и, наконец, странная жалящая помпила! Всего этого с нас хватит. Раскопка не удалась, и мы решительно выбираемся из ямы.

Помпилы или, как их еще называют, дорожные осы охотятся исключительно на пауков, парализуя их ударом жала в мозг, закапывают в землю, отложив на него яичко. Из яичка выходит личинка, которая съедает паука, и сама превращается в осу. Зачем же помпиле понадобилось нас жалить?

Может быть, где-нибудь рядом с муравейником была ее норка, приготовленная для добытого паука? Но почва всюду плотна, и поблизости не видно никаких норок.

Наверное, у этой осы извратился инстинкт. Или нигде не оказалось нужного паука: каждый вид помпил охотится на строго определенную добычу. Из-за избытка неизрасходованной энергии и стала оса нападать на нас, не повинных в неполадках ее жизни.

Загадка осы интригует. Ее немного жаль. Но как бы там ни было, помпила явно дурная, и я охотно соглашаюсь с моим помощником, давшим осе столь четкое определение, тем более, что на месте укусов у нас обоих выскочили болящие и зудящие красные желваки.


Заблуждение

На рассвете в тростниках зашумел ветер и быстро затих. Потом снова налетел и стал раскачивать ветви деревьев. По речным косам понеслись струйки песка, на небе появились тучи. Ветер был холодным и дул с севера.

Вскоре на барханах замело все старые следы. Горизонт закрылся мелкой пылью. В такую погоду плохо наблюдать насекомых. Мухи, пчелы и осы прячутся в укромные местечки, где нет ветра, и так устраиваются, чтобы скудные лучи солнца, пробивающиеся сквозь облака, хотя бы слегка грели тело. Насекомые пустыни явно мерзли при температуре воздуха около пятнадцати градусов.

Но кое-кому погода нипочем. Возле кустика полыни черная помпила, для лучшей устойчивости расставив в стороны средние и задние ноги, копает норку, бросая передними ногами струйки песка. Когда на пути осы попадается плотный комочек, она хватает его челюстями и, пятясь, вытаскивает наружу. И все это быстро, не теряя ни секунды времени. Она — неистощимый комок энергии. Сколько же ее в этом маленьком черном тельце!

Иногда осу будто берут сомнения: нет ли вблизи злодея, который намерен воспользоваться воздвигаемым ею сооружением для будущей детки. Она прерывает работу и обегает вокруг начатой раскопки, энергично потряхивая своими усиками. Мимо начатого строительства норки ползет жук-чернотелка. Оса несется ему навстречу, широко раскрыв в стороны челюсти. Но чернотелке нет никакого дела до усердного землекопа. У нее свои заботы.

Когда из-за туч выглядывает солнце и начинает слегка припекать, оса не прочь погреться, она ложится на бок, подставляя под солнечные лучи тело. Странная физиология насекомых! Неужели столь тяжелая работа, к тому же выполняемая в таком быстром темпом, недостаточна для того, чтобы поднять температуру тела? Не использует ли оса солнце, как источник энергии?

Ложусь на землю возле норки, вынимаю блокнот, карандаш и принимаюсь рисовать осу. Возможно, чуткое насекомое уловило сотрясение земли, оса прекратила работу, подбежала ко мне вплотную и, пошевеливая усиками, стала разглядывать меня своими большими глазами. Но я замер с поднятым карандашом, и моя неподвижность успокоила осу.

Прошло полчаса. Оса закончила копать норку, выбралась наружу, погрелась на солнце, почистила свой костюм и отправилась за добычей. Я поспешил за нею.

Оса вначале ползет в одну сторону, потом в другую, и путь ее мне непонятен, не похоже, чтобы она искала парализованного ею паука.

Целых полчаса продолжается путешествие, вместе с осою пройдено около ста метров. Наконец, оса взмыла в воздух, мелькнула темной точкой на небе и унеслась за гребень далекого бархана. С недоумением, я провожаю ее глазами. Приходится ни с чем возвращаться к норе за вещами. Пожалуй, следует лечь возле норы поудобнее и приготовиться к ожиданию.

Проходят долгих и томительных два часа. Оса не появилась.

Вечером я иду по своим полузасыпанным ветром следам и разыскиваю норку. Она по-прежнему пуста. Как объяснить странное поведение осы? Обычно, помпилы готовят норку только когда найдут и парализуют добычу.

Начинаю размышлять, и тогда во мне заговаривают два противника. Один — оптимист. Он легко строит догадки и готов поверить в каждую из них. Другой — пессимист, он опровергает домыслы оптимиста, как не подтвержденные точными доказательствами.

— Все же оса-помпила вначале выкопала норку, а потом отправилась искать добычу. Бывают же исключения даже в самых строгих правилах, — размышляет оптимист.

— Нет, это невозможно, — возражает пессимист. — Обычно помпилы готовят норку только когда парализуют добычу, иначе может оказаться, что добычи нет поблизости.

— Но тогда, наверное, оса стала готовить слишком далеко от добычи норку и на обратном пути заблудилась.

— Зачем же далеко готовить норку, когда всюду песок и можно везде заниматься строительством.

— И все же, пока оса волокла добычу, хотя бы даже издалека, ее мог кто-нибудь уничтожить.

— Кому нужна невкусная оса, да еще и вооруженная жалом. Ей бояться некого. Не зря она носит такую заметную в пустыне черную одежду.

— Не могла же оса рыть норку ради развлечения, от избытка сил и здоровья. Тем более, в прохладную погоду. Может быть, это была просто своеобразная тренировка.

— Тренировка хороша лишь та, которая легко достается. А тут потрачено столько сил. Кроме того, оса, прежде всего, рационализатор и за свою короткую жизнь не станет делать ничего лишнего. Экономия сил — главный закон всего живого.

Противники никак не могут прийти к какому-либо решению, и поведение осы остается неразгаданным. Впрочем, они как будто соглашаются с одним из двух предположений: или оса уже использовала возможность кладки яичек, стала стара, а теперь проявляет извращение инстинкта, или нет нигде для осы пауков, вот она, бедная, удовлетворяя зов инстинкта, автоматически и рыла землю.

Собираясь в обратный путь, я подумал о том, что неплохо было бы разрыть норку. Все равно оса уже не появится, и мое любопытство не будет преступлением.

Я почти вырыл норку, как в ямку, выкопанную мною, ввалился типичный подземный житель — большая и толстая гусеница бабочки-совки. Несколько мгновений гусеница пролежала будто мертвая, и за это время в моей голове пронеслось несколько догадок. Гусеница перестала притворяться, развернулась и быстро поползла, пытаясь куда-либо спрятаться. Она была совершенно здорова.

Говорят, что иногда молодой и неопытный врач, мало искушенный в сложных тонкостях своего ремесла, легче ставит диагноз болезни, чем опытный. Я искал особенное объяснение непонятного поведения осы. Загадка же так просто раскрылась. Помпиле не понравилась выкопанная ею норка, так как под землей она наткнулась на гусеницу совки. Поэтому она и бросила почти законченную работу.

Что же с ее добычей, если норка оказалась негодной? Возможно, цепь инстинктивных и последовательных действий оказалась нарушенной, и проще было осуществить дело с самого начала.


Трудные поиски

У входа в горное ущелье расположены небольшие песчаные барханы, и на них растет зеленый саксаул. В этом глухом месте никто никогда его не трогал, не ломал, и он рос, как в заповеднике.

Я взбираюсь на крутой берег сухого русла, тянущегося из ущелья, иду по чистому гладкому песку. Сейчас барханы мертвы, жизнь на них только ночная. Днем слишком жарко и сухо среди глиняных гор, камней и песка. Вся поверхность бархана испещрена следами. Вот отпечатки изящных лапок тушканчика, тонкая вязь жука-чернотелки, извилистые линии, прочерченные хвостом, рядом с отпечатками лапок очень быстрой линейчатой ящерицы. Гладкие зигзаги оставила змея. И еще разные следы.

Впрочем, все же и днем есть признаки жизни. С невероятной быстротой промчался желтый, как песок, муравей-бегунок, какая-то муха носится с места на место так низко, будто и не летает, а перескакивает по песку. И еще один обитатель — крохотная оса, длиной не более трех миллиметров, светлая с красноватым брюшком. Она мечется по песку, кого-то разыскивает, быстро и часто потряхивая крыльями, увенчанными на вершине черными пятнышками. Пробежит, остановится, замрет на секунду, молниеносными движениями ног выкопает маленькую ямку и дальше мчится. Участок бархана площадью примерно около десяти квадратных метров пестрит оставленными ею ямочками-копанками.

Оса очень занята, до крайности деловита, необыкновенно тороплива. Откуда у нее, такой крошечной, неистощимый запас энергии? Вокруг никаких цветов, все голо, давно выгорело. Она же, не зная усталости, продолжает носиться по горячему песку.

Моя собака давно прекратила поиски живности. Проскачет по горячему бархану, упадет в тень саксаула, высматривая очередной кусочек тени до следующей перебежки.

С интересом я наблюдаю за осой — этим совершенным творением пустыни и думаю о том, откуда она черпает столько энергии. Наверное, организм, работающий в столь быстром темпе, должен вскоре истощить свои запасы. А осе — все нипочем. Не могут ли насекомые для своей деятельности каким-то не известным современной физиологии способом использовать энергию солнечных лучей, превращая ее в движение? Это предположение кажется фантастическим, но кто знает!

На кого же охотится маленькая хищница, зачем выкапывает крошечные ямки? Наверное, ее добыча — личинки какого-либо насекомого — находится в песке, возможно, на большой глубине. Поверхностные слои песка сыпучие, сухие, без корней растений. Глубже песок — плотнее, влажнее, там и корни, и жизнь. Если так, то почему оса копает ямки? Вероятно, она снимает поверхностный слой песка не напрасно. Он мешает ее изумительному локатору разыскивать добычу. Быть может, этот слой, облученный солнцем, слишком горяч или еще чем-то мешает работать точно настроенному органу. Геологи, разыскивающие уран, прокапывают в поверхностном слое холмов длинные траншеи, чтобы «прощупать» землю.

Течение мыслей идет по проторенному руслу. Часто оно оказывает плохую услугу, ведет к заблуждению. Вот и сейчас я, наверное, заблудился, не туда, куда нужно, ушла моя догадка. Но мне невольно вспоминается маленькая пчела, с которой я повстречался много лет назад во время путешествия по реке Или на складной байдарке. Пчела устроила свои ячейки с медом, пергой и детками почти на голом бархане на глубине полуметра и добиралась до них через совершенно сухой песок, к тому же еще и сыпучий и истоптанный нашими ногами, точно угадывая дорогу к своему сооружению.

Пока я вспоминаю этот случай, миниатюрная оса по-прежнему, беспрерывно размахивая крыльями, продолжает свои безудержные поиски, а я, не спуская с нее глаз, медленно хожу за нею.

Становится очень жарко. Песок уже раскалился, хочется пить. Но больше всего угнетает то, что меня ждут спутники, и эта задержка им основательно надоела. Я готов все бросить, но жажда разгадать секрет маленькой осы держит в плену, нет сил оторваться от начатого наблюдения, и знаю, что, если его прерву, буду жалеть, быть может, больше, чем стоит разгадка.

Наконец терпение истощено, я готов отступить, бросить преследование очаровательной незнакомки, но судьба будто сжалилась надо мною, оса внезапно резким рывком выбрасывает из песка что-то серенькое, потом несколько секунд комочек тел трепещет на поверхности бархана.

С напряжением я всматриваюсь, пытаюсь разгадать, что произошло. Наконец разглядел. На песке вверх ногами лежит недвижимый серый паучок. Теперь все понятно. Оса-помпила, оказывается, охотница за пауками. По принятому у ос обычаю, свою добычу, которую она так долго и упорно искала, оса парализовала точным ударом жала в мозг.

В то время как я рассматриваю паука, оса в беспокойстве бегает вокруг меня, ее смущает мое неожиданное появление. Она то начинает рыть норку, то бросит ее, наведается к добыче. Теперь ей предстоит зарыть паучка и отложить на него яичко. Дела ее просты и ясны для меня.

Так вот кто ты, изящная охотница! Ее добыча удивительна. Паук-скакун, бродяжка, ночной охотник и днем в страшную жару закапывается в песок, рассчитывая там обрести надежную защиту от всяческих напастей. Чтобы его найти, осе надо как можно больше бегать и рыть пробные ямки.

Жителям песчаной пустыни хорошо известен этот прием. Песчаный удавчик моментально закапывается в песок в случае опасности, да и охотится, забравшись в песок и выставив из него только кончик головы. При опасности прячутся в песок ящерицы-круглоголовки, буквально тонут в нем, почти не оставляя следов погружения. Прячется в песок, зарываясь наполовину и скрывая свою предательскую тень, кобылочка-песчаночка. И вот еще нашелся паучок, спасающийся в песке. Для его собратьев такая манера поведения совсем не известна.

Не буду я мешать финалу охоты моей чудесной помпилы. Пусть закапывает паучка-скакунчика и кладет на него яичко, повинуясь могучему инстинкту заботы о потомстве, без которого была бы немыслима жизнь на нашей планете. Потом в Петербурге специалист по паукам классифицировал маленькую хищницу. Она впервые была заколлекционирована знаменитым путешественником по Монголии и Китаю Г. Н. Потаниным. В 1895 году пауковед Е. Симон описал ее как новый вид, назвав его Yllenus hamifer.


Ретивая охотница

На твердой корочке, покрывающей сухую землю такыра, мои ноги, одетые в кеды, не оставляют следов. Зато копыта джейранов хорошо отпечатались четкими сердечками, продавив твердое покрытие. Иду по следам джейрана, рассеянно посматриваю на них просто так: направления наших путей случайно совпали. И вдруг из одного следика вылетает оса-помпила. В черном бархате она хорошо заметна на ослепительно-светлом такыре.

Оса, оказывается, воспользовалась следом от копытца, вырыла норку. Сейчас она, наверное, собирается занести туда парализованного паука. Он должен быть где-то здесь поблизости, наверное, лежит без движения.

Испуганная моим появлением, оса заметалась, ритмично вздрагивая крыльями. Мне недосуг ждать конца осиных дел. Машина уже остыла от жары, пора продолжать путь дальше. У осы же неистощимое терпение, носится по земле, размахивает крыльями и усиками. Глупая! Несколько раз пробежала почти рядом со своей норкой и не заметила. Но, наконец, наткнулась, сразу узнала, забралась в норку, и полетели из нее струйки выбрасываемой наружу земли. Потом выскочила наружу, отбежала в сторону, из-под кустика вытащила большого безжизненного паука и, не мешкая, затащила в норку. Там сейчас она отложит на него яичко, потом закроет дверку убежища детки землею и на этом закончит заботу о потомстве.

— Желаю тебе успехов, черная помпила! — говорю я вслух и отправляюсь продолжать прерванный путь.

На плотной земле осу выручили джейраны. Где ей, бедняжке, восстановить силы. Цветков нет и негде подкрепиться нектаром. В пустыне все растения давно засохли. Недолгой будет жизнь ретивой охотницы за пауками!


Охотник за сверчками

У края люцернового поля в небольшом понижении во время поливов скапливалась вода. На увлажненной земле разросся высокий бурьян, и рядом с выжженными солнечным зноем холмами это место заросло дремучими зарослями. Летом в этих зарослях жило множество черных степных сверчков, а вечерами отсюда неслись громкие песни шестиногих музыкантов. Сейчас в начале осени я увидел здесь черную дорожную осу-помпилу. Она тащила за усик совсем еще маленького черного сверчка. Видимо, в понижении с буйными зарослями сейчас появилось многочисленное поколение молодых сверчков, пришедших на смену взрослым, отпевшим свои песни и закончившим жизненные дела.

Оса, пятясь, энергично тащила добычу, ловко виляя между травинками, сухими палочками и камешками. Сверчок казался мертвым. На пути осы оказалась приготовленная заранее аккуратно вырытая норка. Добыча была оставлена на минуту, и хозяйка норы отправилась проведать в порядке ли жилище для будущей детки. Затем она выскочила, схватила добычу и исчезла вместе с нею. Жаль, что не удалось повидать самое интересное, как оса парализовала сверчка.

Следовало раскопать норку, посмотреть, как устроила свое потомство оса, заодно поймать самого охотника. Но в это время меня позвали и я, наспех заметив кусочком белой ваты место, прервал наблюдение. Возвратиться к норе удалось только часа через два. Вот и комочек белой ваты на сухом татарнике, а рядом куст пахучей полыни. Здесь должна быть норка. Найду ли ее закопанную? Но норка еще не закрыта, хорошо виден ее черный вход, и вокруг него в величайшей спешке бегает суетливая черная оса. Нашла маленький камешек, юркнула с ним в норку, тотчас же показалась из нее, схватила короткую палочку и тоже туда утащила. Камешек поменьше не стала тащить по земле: на крыльях по воздуху быстрее. По-видимому, норку полагается обязательно заложить пористым материалом, чтобы через него проходил воздух, да и будущей осе будет легче выбраться наружу.

Захотелось помочь неуемной труженице, я воткнул в отверстие норки маленький камешек. Заботливая мать сразу замешкалась, заметалась, схватила челюстями камешек, попробовала его вытащить, не смогла, вновь забегала, закрутилась.

В это время произошло то, что меня глубоко поразило. К обеспокоенной осе случайно подбежал небольшой черный муравей-бегунок, остановился, замер на секунду, высоко приподняв переднюю часть туловища. Потом сам стал метаться, как и оса, из стороны в сторону, поспешно и безудержно на том же самом месте. Иногда оса и муравей сталкивались, но как будто не замечали друг друга.

Поспешная беготня продолжалась около пяти минут. Но вот муравей утомился, стал медленнее бегать, потом остановился, долго размахивал усиками и, отдохнув, побежал по своим делам. Оса же продолжала все с той же поспешностью метаться.

Чем объяснить странное поведение муравья-бегунка? Муравьи легко умеют подражать окружающим, и в муравейнике какое-либо ответственное дело одного из них мгновенно перенимается остальными. Особенно, когда необходима помощь при ответственном деле. Неужели беспокойное поведение осы передалось муравью?

Бывает так, что, перетаскивая добычу, оса отлучается от нее, чтобы проведать норку, и ненадолго теряет свою парализованную добычу. В это время муравьи-бегунки, величайшие проныры, воспользовавшись отсутствием хозяйки, утаскивают ее охотничий трофей. Опытный муравей-бегунок сообразил, в чем дело и бросился разыскивать добычу осы. Конечно, для себя…


Ошибка рогохвостов

Наша машина медленно поднималась по горному ущелью. Свежий прохладный воздух, шумный поток, бегущий рядом с дорогой, стройные красавицы тянь-шаньские ели и луга, разукрашенные цветами, создавали особенное восторженное настроение. Но попутный ветер, дующий из пустыни в горы, мешал работе мотора. Он быстро перегревался. Приходилось останавливаться и остужать его.

Пользуясь кратковременными задержками, я выскакиваю из кабины, захватив полевую сумку, и смотрю по сторонам. Вот на обрывчике небольшой полусгнивший осиновый пенек. Он наполовину оголен от коры, на его посеревшей от времени древесине видна масса отверстий, проделанных насекомыми. Вокруг них вьются пчелы, устраивают свои ячейки.

Отдираю от пенька кусок черной коры и вижу необычное: десятка два ос-рогохвостов, выбравшись из куколок, собрались покинуть свою обитель, вступить в мир солнца, воздуха и простора и… погибли. Видимо, перед тем, как окуклиться, личинки проделали ход из древесины наружу, но остановились перед нетронутой непрочной и полусгнившей корою. Им, молодым, нужно было лишь слегка поработать, проделать в коре выход.

Что же произошло! Вся орава древесных ос, вероятно, братьев и сестер, потомков одной или нескольких заботливых матерей, старательно отработала осиновый пенек вместо яркого солнца и оказалась в сумерках.

Ведь им, таким сильным, ничего не стоило расправиться с корой. Просверливает же личинка в древесине длинные ходы. Но то, что было легким делом в детстве, оказалось непосильным в зрелом возрасте. У каждой осы хватило бы сил проделать небольшую дырочку в коре. Так и погибли они все вместе, рядом, высунув из древесины голову, да частично грудь.

Жаль неудачниц. Видимо, осам-рогохвостам нельзя откладывать яички в пеньки, прикрытые корой. Обычно личинки ос-рогохвостов развиваются в древесине сухостойных деревьев, от которых отвалилась кора. Тот, кто отступал от этого правила, погибал и не оставлял после себя потомства. Во всем же был, по-видимому, виновен пенек, творение рук человеческих. Его срез осы приняли за голую, обнаженную от коры поверхность.

Не все рогохвосты оказались неудачницами. Многие наметили свой путь к поверхности пенька, выбрались на оголенную сторону древесины, оставив после себя идеально круглые окошечки. Над ними сейчас и вились пчелы, устраивая в ходах свои гнездышки с детками и провизией для них.

Случай с рогохвостами подтверждает столь понравившуюся знаменитому Ж. Фабру, открывшему трафаретность инстинктов и их беспомощность в сложных ситуациях жизненной обстановки. И привожу его с удовольствием, подтверждая наблюдения талантливого натуралиста в добавление к моим наблюдениям о сложнейшей инстинктивной деятельности насекомых.


Странная оса

Вблизи скопления общественных пауков, среди редких зарослей тамариска поселились осы-помпилы, темно-коричневые с ярко-рыжими крыльями. На небольшой ровной площадке, покрытой редкими камешками, виднелись их наклонные полузасыпанные норки. Помпилы охотились за общественными пауками, и одну, занятую переноской своей парализованной добычи, я заметил. Еще я увидел осу, которая настойчиво бегала по земле, крутилась то на одном месте, то на другом, будто что-то искала. Хотелось узнать причину странного поведения осы, и я раскрыл походный стульчик, приготовился наблюдать.

Оса металась во все стороны, хватала челюстями камешки и, пятясь, отбрасывала их на десяток сантиметров назад. Затем, побегав, повторяла то же самое с другими камешками. И так все время. Камешки были разные и маленькие, и большие до полутора сантиметров длины, весившие, наверное, раз в сто больше тела энергичного носильщика. Иногда, найдя участок, покрытый крупным песком, она принималась бросать песок назад, шаркая по нему ногами.

В поведении осы не чувствовалось стремления к определенной цели. Она просто без толку металась по большой площадке, оттаскивая в стороны попавшиеся на беспорядочном пути камешки.

Площадка, на которой бесновалась оса, была голой, никто по ней не ходил, и ничьих следов на ней не было, некому было разорить случайно оказавшуюся на ней норку. Думалось: зачем такая безумная трата сил в мире, где властвует строгая и расчетливая экономия поведения, столь важная при коротком времени, отведенном для жизни. К тому же, пустыня выгорела, и цветов, на которых можно было бы подкрепить силы нектаром, не стало. Еще казалось, будто маленькое существо было просто одержимо избыточной энергией и манией раскопки без определенного расчета и цели, находясь под властью неоформившегося или извращенного инстинкта. Даже мы, люди, наделенные столь высоко развитым разумом, иногда совершаем ничем не оправдываемые поступки. Чем сложнее жизнь, тем возможнее сбои в ее проявлении.

Прошло более часа, но оса все еще не унималась, продолжая безумствовать. У меня заныла спина от неудобной и неподвижной позы, да и у осы, наверное, истощилось терпение и она внезапно взмыла в воздух и исчезла. Я вздохнул с облегчением, успокаивая себя тем, что далеко не всегда удается доводить дело до конца.

Глава вторая Самые быстрые

Комары и мухи
Двукрылые

У человека слова «комары и мухи» вызывают образ крайне докучливых и назойливых созданий, порожденных природой ради того, чтобы отравлять жизнь человека и его домашних животных. Да, действительно, комары и мухи, особенно кровососущие, к тому же переносящие различные болезни, — большое зло на нашей планете. Неисчислимое множество человеческих жизней унесла малярия, переносимая комарами, сонная болезнь, передаваемая мухой цеце, и множество других недугов, в возникновении которых повинны эти насекомые. Громадный урон наносят кровососущие комары и мухи животным, а также такие паразиты, как оводы, развивающиеся в теле. Но далеко не все мухи и комары сосут кровь, не все мухи досаждают человеку и животным, большинство из них живут своей независимой жизнью, никого не обижая и никому не принося вреда, число же наших недругов по количеству видов, в общем, невелико, многие комары и мухи приносят пользу, как важные и неотъемлемые звенья сложной органической жизни земли.

Комары и мухи или, как их называют энтомологи — Двукрылые, составляют специальный отряд насекомых, насчитывающий около ста тысяч видов. У всех них только одна пара крыльев, тогда как от второй пары остались лишь крошечные придатки, так называемые жужжальца, по-видимому, играющие роль органов равновесия. Все они превосходные летуны, а мухи среди них считаются самыми непревзойденными по быстроте, необыкновенной виртуозности и совершенству полета. Создаст ли когда-нибудь человек летательный аппарат, подобный тому, которым обладают мухи, мы не знаем.

Немало мух и комаров стало совсем бескрылыми.

Отряд Двукрылых разбивается на два хорошо очерченных подотряда: Длинноусых двукрылых или комаров и Короткоусых двукрылых или мух. К первому из них относятся насекомые, обычно обладающие нежным строением, тонкими длинными ногами и длинными усиками, иногда снабженными различными сложными выростами. У подотряда Короткоусых или мух усики крошечные, короткие, состоят из трех члеников, на вершине несут по щетинке, а телосложение более коренастое и плотное. У червеобразных личинок короткоусых двукрылых ротовые органы неразвиты, что связано с тем, что у них существует так называемое внекишечное пищеварение: личинки выделяют наружу пищеварительные соки, высасывая обработанную ими пищу. Часть личинок, окукливаясь, одевается снаружи твердой скорлупой-пупарием.

Комары и мухи в природе чрезвычайно многочисленны и разнообразны. Они очень широко распространены от тундры до тропиков, обитают решительно везде и всюду, приспособились к различной обстановке жизни. Различна и внешность комаров и мух. Но все они, в общем, небольших размеров, малоприметны, хотя обладают великолепием форм и расцветок. И жизнь их настолько разнообразна, что нет возможности в общих чертах рассказать о них коротко.

Здесь я описываю наиболее интересные и памятные встречи с двукрылыми, которые произошли во время многочисленных экспедиций по горам и пустыням Средней Азии и Казахстана.


Длинноусые
Призывный звон

Я прилег в прохладной тени большого ясеня. Легкий ветер приносит то сухой горячий воздух пустыни, то запах приятной влаги реки Чарын и ее старицы, заросшей тростником. Вокруг полыхает ослепительное солнце, такое яркое, что больно смотреть на сверкающие, будто раскаленный металл, холмы пустыни.

Закрыв глаза, прислушиваюсь. Птицы умолкли. Изредка прокукует кукушка. Низкими и тревожными голосами гудят слепни, неуемно и беспрестанно верещат цикады, иногда проносится на звонких крыльях какая-то крупная пчела, прогудит жук, нудно заноет тонким голоском одинокий комар, шуршат крыльями крупные стрекозы. Эта симфония звуков клонит ко сну. Еще слышится, будто звон сильно натянутой тонкой струны. Он то усиливается, то затихает, но не прекращается, звон беспрерывен, близок, где-то рядом, возможно, вначале просто не доходил до сознания, а теперь внезапно объявился. Не могу понять, откуда этот звук. В нем чудится что-то очень знакомое и понятное. Силясь вспомнить, раскрываю глаза. Дремота исчезает.

Надо мною летают, совершая замысловатые зигзаги, большие зеленоватые стрекозы. Проносится от дерева к дереву, сверкнув на солнце отблеском металла, черно-синяя пчела-ксилокопа, над кустиками терескена взметывается в воздух цикада, вблизи над ровной, лишенной растений площадкой, гоняются друг за другом черные осы-аммофилы. Здесь у них брачный ток, им владеют самцы, а самки — редкие гости. И, наконец, увидал, как высоко над землей у кончика ветки дерева вьются мириады крошечных точек, по всей вероятности, ветвистоусые комарики. Они то собьются в комок и станут темным облачком, то растянутся широкой лентой, слегка упадут книзу или взметнутся кверху.

Иногда, прорываясь сквозь листву, на рой падает солнечный луч, и вместо темных точек загораются яркие искорки-блестки. От скопления несется непрестанный звук, нежная песенка крохотных крыльев, подобная звону тонкой струны. Это брачное скопление самцов. В него должны влетать самки. Жизнь комариков коротка, пляска их продолжается всего лишь один-два дня.

Но вот забавно! Возле роя самцов все время крутятся неутомимые стрекозы, описывая круги, лихие повороты и замысловатые пируэты. Неужели они кормятся комариками?

Нет, крохотные комарики не нужны крупным хищницам, ни одна стрекоза не влетает в рой, не нарушает его строя, не прерывают их нежную песенку, и вместе с тем этот строй будто чем-то их привлекает. Они не покидают роя ни на минуту. Не нарушая его строя, вертятся возле него, почти рядом с ним все время, отлетая в сторону лишь на мгновение. Рой похож на центр боевых полетов стрекоз, этих воздушных пиратов.

Непонятно ведут себя стрекозы. Вижу в этом одну из бесчисленных загадок моих шестиногих приятелей. Надо скорее вооружиться биноклем и, соблюдая терпение, много раз проверить разгадку, убедиться в ее правоте.

В бинокле весь мир сосредоточен на маленьком кусочке неба. Все остальное отключено и как бы перестает существовать. Да, я вижу маленьких ветвистоусых комариков, несмотря на буйную пляску каждого пилота, различаю их пышные усы, вижу и большеглазых хищниц-стрекоз. Им не нужны нежные комарики, они жадно хватают кого-то побольше, направляющегося к рою, без пышных усов. Сомнений нет! Разборчивые кулинары охотятся только на самок ветвистоусых комариков, привлекаемых песней самцов. Только они, крупные и мясистые, — их лакомая добыча. Быть может, даже коварные хищницы так бережно относятся к рою ради того, чтобы не рассеять это хрупкое сборище нежных музыкантов.

Как бы ни было, рой неприкосновенен, он служит приманкой, возле него — обильное пропитание. И эта охота стрекоз, и песни самцов-неудачников, видимо, имеют давнюю историю и, наверное, в этом тугае повторяются из года в год много столетий.

Спадает жара. Ветер чаще приносит прохладу реки и рощи, а знойный и раскаленный воздух пустыни постепенно уступает прохладе. Смолкают цикады. Неуверенно защелкал соловей, прокричал фазан. Пора трогаться в путь. В последний раз прислушиваюсь к тонкому звону ветвистоусых комариков, мне чудится в нем жалобная песня тысячи неудачников, бездумно влекущих на верную погибель своих подруг.


Поющая пещера

Долго я шел по извилистому ущелью, одному из самых больших в горах Богуты. Вокруг громады черных скал, дикая, без следов человека местность, редкие кустики таволги, караганы и эфедры. Ущелье становится все уже, подъем все круче. Царит тишина. Иногда налетал ветер, шумел в тростниках, и снова становилось тихо.

Ущелье без воды, без богатой растительности, не стоит терять время на его обследование и лучше возвратиться к биваку. Но за поворотом показалась небольшая пещера, не более десяти метров. Она слегка поднималась кверху. После яркого солнца в ней темно. Осторожно ползу по острым камням. Неожиданно раздается тонкий нежный звон, потом будто кто-то бросает мне в лицо горсть песку.

Еще не привык к темноте и ничего не вижу. Пещера продолжает нежно звенеть. Наконец различаю массу насекомых. При моем появлении они, такие чуткие, всполошились, поднялись в воздух и стали носиться из стороны в сторону. Взмахиваю сачком и выбираюсь обратно на солнце.

На дне сачка копошатся нежные комарики с длинными ветвистыми усиками, «комарики-звонцы», как их называют в народе. Это они меня встретили звоном крыльев. Звонцы не могут жить без воды, их личинки развиваются в реках и озерах и непонятно, как они, такие нежные и хрупкие, могли оказаться в этой голой каменной пещере, когда вокруг не менее чем за тридцать километров нет ни капли воды.

Наверное, ветер занес рой комариков в это ущелье, и они, бедные, спасаясь от гибели, нашли здесь приют, временное пристанище, в котором не так сильно жжет солнце и не столь губительна сухость воздуха пустыни.

Но почему они меня испугались и, взлетев, стали метаться из стороны в сторону, не знаю.


Над бурлящим потоком

Сегодня выдался ясный день. Над горами синее небо, южное солнце нещадно греет, пахнут хвоей разогретые ели, в воздухе повис аромат земляники. После похода по горному ущелью хорошо отдохнуть в тени деревьев возле речки. Она грохочет, пенится, сверкает брызгами, бьется о гранитные валуны и глухо стучит камнями, катящимися в воде. Возле реки свежо, прохладно, будто и нет жаркого солнца и сухого воздуха, который принес сюда из пустыни дневной бриз.

Из-за грохота бурлящего потока не слышно пения птиц. Но крики оляпки громче шума реки. Иначе ей нельзя: как перекликаться друг с другом. Вот она, эта загадочная птица, промелькнула над самой водой, уселась на мокрый камень, вздернула кверху коротенький хвостик, ринулась в бурлящий поток, в самый водоворот, пену, бьющуюся о камни, исчезла, будто потонула. На мокром камне, где только что сидела оляпка, появился серенький в мелких пестринках великовозрастный птенец, он покрикивает нетерпеливо, размахивает хвостиком и забавно приседает. Проходит несколько минут, и из пены выскакивает его мать, торопливо сует своему детищу корм, что-то кладет еще рядом и вновь бросается в бурлящий водоворот.

Пока оляпка бегает под водою, птенец неумело прыгает по камням. Ему еще рано следовать примеру родителей. Подводная стихия неведома, страшна, да и, наверное, опасна. На камнях над самой водой что-то есть, он находит там свою добычу.

Сколько я бродил по горам в поисках интересных насекомых, а заглянуть на речку не удосужился. Теперь, следуя молодой оляпке, спускаюсь к потоку и присматриваюсь к мокрым валунам.

В затишье над крошечным заливчиком, куда лишь легкой рябью доносится волнение мчащейся вниз воды, не спеша и вяло реет маленький рой насекомых. Взмах сачком, и я вижу комариков-бабочниц, крупных, с широко распростертыми в стороны крыльями. Они, я знаю, плодятся в земле и к воде не имеют прямого отношения. Любители влаги и прохлады бабочницы нашли здесь удобное местечко для брачных полетов.

В тени серого камня, в мелких брызгах над самой густой пеной висит в воздухе большой рой насекомых, каждый пилот мечется из стороны в сторону, падает вниз, взлетает кверху. Как они, такие маленькие и тщедушные, не боятся воды? Наверное, они особенные влаголюбы, нашли тень и сырость среди облака брызг.

Снова взмах сачком, и я вижу крошечных комариков с коротенькими голыми усиками, большеглазых, черных, на брюшке с белыми полосками. Брюшко комариков особенное. Оно заполнено воздухом, подобно баллончику, чтобы легче парить в воздухе, вроде аэростата, и только по его спинной и брюшной сторонам тоненькими ниточками тянутся кишечник, нервный стволик и кровеносный сосуд.

И еще одна совсем неожиданная особенность. Задние ноги комариков на концах сильно вздуты, прозрачные и тоже заполнены воздухом. Впрочем, и в брюшке, и в ногах может быть и не воздух, а какие-либо особенные легкие газы. Видимо, строение комариков подчинено сложным аэродинамическим законам, в которых разобраться под силу только физику.

В сачке шустрые и подвижные комарики быстро замерли: несколько минут пребывания на горячем воздухе для них оказались смертельными.

Я долго рассматриваю в лупу свою находку, но не вижу самок. Может быть, они, как это бывает у насекомых, образующих брачные рои, влетают в него только на короткое мгновение? Надо еще присмотреться.

Вот как будто кто-то покрупнее ворвался в общество воздушных кавалеров и с одним из них упал прямо в бурлящий поток. Так вот еще для чего нужны брюшко-аэростатик и поплавки ноги! Рядом с самцом самке не страшна вода, в ней она не потонет и успеет отложить яички. Хорошо бы посмотреть, как все это происходит. Но среди бушующей воды, вспененной мириадами пузырьков воздуха, ничего не видно. Тогда ищу комариков в мелких заливчиках, где спокойнее вода. И нахожу. Их здесь немало. Многие лежат, распластав в стороны крылышки и протянув кзади ноги-поплавки, кое-кто из них еще вяло шевелится.

Плавучесть комариков изумительна. Они как пробки выскакивают наверх, сколько их не взбалтывать в баночке с водой. Не тонут они даже в спирту, упрямо всплывая на поверхность.

И все же я нигде не могу найти самок и досадую, что жизнь комариков остается неразгаданной.

Увлекся комариками, совсем забыл о молодой оляпке, о том, как она, хотя и неумело, но старательно что-то склевывает с камней. Надо взглянуть, что там. На камнях же почти у самой воды среди всплеска волн вижу целое общество забавных очень длинноногих комаров, как потом выяснилось, принадлежавших к виду Antocha turkestanica. Они все выстроились головками кверху, кончиками брюшка книзу к воде и, строго соблюдая такое положение тела, вышагивают своими длинными ходулями то боком, то вспять, то наискось, в зависимости от того, кому куда надо. Отчего так? Наверное потому, что кривые и острые коготки должны быть направлены кверху, к сухой поверхности камня, чтобы покрепче к ней цепляться, сопротивляться воде, обмывающей насекомых.

По кучке сгрудившихся насекомых плеснула крупная волна, весь камень закрыла. Вода схлынула, а комарикам ничего не сделалось, они так и осталось, как были, кучками. Я обливаю комариков потоками воды и пеною брызг. Но острые коготки крепко держатся, тело не смачивается, ни одна, даже крохотная росинка ни на ком не повисает.

Иногда мне все же удается сбить комариков в воду. Но они легко и непринужденно выскакивают из нее и бегут по воде, как по суше. Им нисколько не мешают мои забавы, они, подобно оляпкам, приспособились к водной стихии. Но когда я стал осторожно ловить комариков пинцетом, флегматичные длинноножки, учуяв опасность, будто пробудились, один за другим стали покидать камень. Долго мне пришлось за ними побегать по берегу, хотелось узнать, какие у комариков личинки, чем они питаются в воде, едят ли что-нибудь сами комарики или их жизнь скоротечна в заботах о продолжении потомства.

На мокрых гранитных валунах у самой воды, рядом с брызгами и волнами, еще расположились небольшие серые и стройные мухи-плясуньи из рода Klinocera. Они тоже не боятся воды, малоподвижны, спокойны, будто что-то выжидают.

И, наверное, еще немало обитателей бурлящего потока находят приют у самой воды. Здесь у них свой собственный мирок, как и у оляпки. Горы с могучими скалами, арчовыми зарослями, густыми травами, разукрашенными цветами, им неведомы и чужды…


Вечерние пляски

История с вечерними плясками маленькая, и воспоминание о ней связано с сильной грозой в урочище Карой.

Со стоянки у речушки Курты мы снялись под вечер. Днем ехать было невозможно: царила особенно душная и жаркая погода. Пока выбирались на обширное плоскогорье Карой, поросшее серой полынью, наступили сумерки. Мы съехали с дороги и через четверть километра пути по слегка всхолмленной пустыне перед нами открылся глубокий, угрюмый и скалистый каньон. Глубоко на его дне виднелась светлая полоска реки Или.

Едва мы стали готовиться к ночлегу, как на горизонте появилась неясная черная громада и медленно поползла к нам, постепенно занимая все небо. Стояла удивительная тишина, которую можно застать только в пустыне. Не было слышно ни квохтанья обычных здесь горных курочек, ни звона камней под копытами горных козлов, ни свиста крыльев скальных голубей. Даже сверчки, эти неугомонные ночные музыканты пустыни, молчали в этот вечер и почему-то среди них не нашлось ни одного смельчака, который бы нарушил молчание. Все замерло.

Черные тучи еще больше выросли, поползли быстрее и стали озаряться отблесками молний. Дождь летом в пустыне явление редкое. Чаще всего это так называемый «сухой дождь», когда тучи проливают воду, но ее капли не долетают до земли, испаряясь в сухом воздухе. Поэтому мы стали готовиться к ночлегу как обычно, расстелив тент на земле и натянув марлевые полога, чтобы предохранить себя от случайного заползания в постели кочующих ночью скорпионов.

Странными казались эти тихие сумерки. Я спустился немного вниз к скалистому каньону и внимательно осмотрелся вокруг, пытаясь уловить признаки вечерней жизни. Но угрюмое молчание будто властвовало над природой. Только где-то недалеко раздавался тонкий нежный звон. Он то затихал, то усиливался. Может быть, в такой глубокой тишине, когда слышен стук сердца в груди, биение крови в висках и легкий шорох одежды, тонкий звон был просто звуковой галлюцинацией. Но тихий звук всегда находился со мною рядом и вот тут внезапно объявился в этом удивительном молчании природы.

Звон как будто стал громче, сперва был слышен с одной стороны моей головы, потом перешел на другую.

Не летают ли около меня какие-нибудь насекомые? Но никого рядом не видно. Тогда я присел на землю, потом прилег и стал напряженно оглядываться. На светлой западной половине неба ничего не видно. На восточной половине в той стороне, где громоздились черные тучи, слишком темно. Впрочем, что-то там будто мелькало перед глазами маленькими черными точками. Так вот откуда этот нежный звон! Маленькие комарики собрались роем и толклись в воздухе рядом с моей головой.

Способность маленьких насекомых собираться роями мне всегда казалась загадочнейшим явлением. Как они, малышки, находят друг друга в большой и часто такой неласковой пустыне, с помощью каких органов чувств могли образовывать рои. Подчас насекомые-малютки бывают редки и все же вот так собираются роями. По всей вероятности, существует в природе телепатия, столь загадочная и необъяснимая физиками.

Я встал. И рой комариков за мною поднялся. Я сел, почти упал на землю. И комарики тоже ринулись вниз. Тогда я пробежал десяток метров. И рой комариков, не отставая, пролетел за мною.

Я несколько раз ударил ладонями по рою и в сильную лупу увидел полураздавленных насекомых, маленьких, с желтым тельцем, усеянным пушистыми волосками, и большими роскошными усами. Это были ветвистоусые комарики, почти все самцы. Собравшись роем, они приплясывали из стороны в сторону, одновременно затянув едва слышную нежную песенку крыльев. На звуки этой песенки к рою должны были прилетать самки с обычными тонкими усиками.

Ветвистоусые комарики всегда собираются роем и толкутся в воздухе. Чаще всего пляски комариков происходят вечером. Неподвижный вечерний воздух — излюбленная обстановка для роения. Во время ветра плясок не бывает, и комарики сидят на земле, забившись в укромные уголки.

Полное затишье в пустыне бывает редко, и когда дует слабый ветер, комарики ухитряются плясать с подветренной стороны какого-либо возвышающегося предмета, укрытия, у вершины куста, около столба, кучки камней и даже возле человека. Здесь образуется завихрение, в нем легче летать роем. Вот почему рой комариков собрался около меня и затеял свою брачную пляску.

Но зачем я понадобился комарикам? Ведь стояло полное затишье! По-видимому, несмотря на кажущуюся неподвижность воздуха, все же происходил его плавный поток, он шел с запада на восток в сторону темных туч, озарявшихся молниями, так как комарики, как я ни крутился, держались только с темной восточной стороны.

Брачные рои образуют многие другие насекомые. В урочище Каракульдек около маленькой речушки, протекавшей в саксаульниках, я видел рои маленьких поденочек и вначале тоже их принял за ветвистоусых комариков. А на берегу небольшого озерка в песках близ Сырдарьи в пустыне Дарьялык ко мне прицепился большущий рой поденок и никак не желал со мною расставаться. Помню, тогда я пришел на бивак весь покрытый светлокрылыми поденочками, будто обсыпанный снегом.

Начало быстро смеркаться. Темные тучи заняли значительную часть неба, а вспышки молнии стали озарять глубокий скалистый каньон. Со мною не было ни сачка, ни морилки, ни пробирочек со спиртом. Все находилось в машине в полевой сумке. Не хотелось упустить ветвистоусых комариков, чтобы потом узнать, к какому они принадлежат виду.

Тогда медленно и постепенно я выбрался наверх, и за мною полетел послушный рой, кружась возле головы и напевая тонкими голосами свою песенку. Так мы вместе и добрались до бивака. Из-за нескольких взмахов сачком рой расстроился, напуганные комарики разлетелись во все стороны, но вскоре собрались снова и зазвенели возле машины. Только теперь пляска продолжалась недолго. Раздался отдаленный шум, налетел вихрь, мимо нас понеслась пыль, и мелкие камешки защелкали по облицовке легковушки. С растянутого тента сорвалось подхваченное ветром полотенце и замелькало в сумерках, как белая птица, понеслось в глубокий и черный каньон. Кое-как мы успели свернуть все вещи в тент и затолкнуть их в машину.

В полной темноте сверкали ослепительно яркие молнии, грохотал гром, маленькая машина вздрагивала от ветра и, казалось, все время кренилась в сторону обрыва. Потом стали падать редкие и крупные капли дождя, те капли, которые долетели до земли, не успев высохнуть в воздухе пустыни. Буря продолжалась почти час. Наконец на черном небе появились просветы со звездами, черные облака ушли к горизонту, и вскоре все затихло, успокоилось.

Рядом с машиной пролетел козодой, в скалах закричал филин, запели сверчки. Но тонкого звона комариков уже не было слышно. Ветер, наверное, разметал их по пустыне. До следующего вечера они пробудут по укромным местам, а потом снова соберутся роем и запоют свою веселую песенку. Мне жаль комариков. Не сумели они угадать приближение ненастья. Нелегко им будет собраться вместе…


Несостоявшееся свидание

Надежды на хорошую погоду не было. Серые облака, медленно двигаясь с запада, закрыли небо. Горизонт затянулся мглою, подул холодный ветер. Красные тюльпанчики сложили лепестки, розовые тамариски перестали источать аромат цветков. Замолкли жаворонки, на озере тревожно закричали утки-атайки.

Наверное, придется прервать поездку и мчаться домой. Мы бродим по краю небольшого болотца по освободившейся от воды солончаковой земле. Неожиданно замечаю, как по ровной поверхности сизой земли носятся какие-то мелкие точки. Это крошечные ветвистоусые комарики с пушистыми усами, длинными тонкими брюшками и небольшими узкими крыльями. Но какие они забавные! Расправив крылья, они трепещут ими, будто в полете, и шустро бегут, быстро перебирая ногами. Никогда не приходилось видеть комариков, да и вообще насекомых, на бегу помогающих себе крыльями. Будто маленькие глиссеры. Если комарику надо повернуть направо, то левое крыло на мгновение складывается над брюшком, повернуть налево — та же операция совершается с крылом правым.

Крошечные комарики носятся без устали, что-то ищут, чего-то им надо. Иногда они сталкиваются друг с другом и, слегка подравшись, разбегаются в разные стороны. Иногда один из них мчится за другим, но потом, будто поняв ошибку, отскакивает в сторону, прекращая преследование. Иногда же комарики складывают крылья и медленно идут пешком. Но недолго: скорость движения — превыше всего, крылья-пропеллеры снова работают с неимоверной быстротой, и комарик несется по земле, выписывая сложные повороты и зигзаги. Это занятие будто кое-кому надоедает, и комарик, взлетев, исчезает в неизвестном направлении. Может быть, перелетает на другую солончаковую площадку к другому обществу мечущихся собратьев.

Но для чего все это представление, какой оно имеет смысл? Может быть, это брачный бег? Но тогда почему не видно ни одной пары? Да и есть ли здесь самки? Ведь все участники безумной гонки с роскошными усами — самцы.

Тогда я вынимаю из полевой сумки эксгаустер и засасываю им комариков. Да, здесь одно сплошное мужское общество и нет в нем ни одной представительницы слабого пола.

Может быть, у этих комариков самки недоразвитые, сидят где-либо в мокрой солончаковой земле, высунув наружу кончик брюшка, как это иногда бывает у насекомых в подобных случаях? Но комарики не обращают на землю никакого внимания и никого не разыскивают.

Почему же они, как и все ветвистоусые комарики, не образовали в воздухе роя, а мечутся по земле? Чем объяснить такое необычное нарушение общепринятых правил? Впрочем, в данной обстановке отклонение от традиций кажется неплохим. В пустыне, особенно весной, сильны ветры, и нелегко и небезопасно совершать воздушные пляски столь крошечным созданиям. Чуть что, и рой разнесет по всем направлениям. И тогда как собираться вместе снова? Да и летом часто достается от ветра ветвистоусым комарикам, хотя они и избирают для своих брачных плясок тихие вечерние часы и подветренную сторону какого-либо крупного, выступающего над поверхностью земли предмета. К тому же весной вечером воздух быстро остывает, а земля, наоборот, тепла. Вот и сейчас с каждой минутой усиливается холодный, предвещающий непогоду ветер, рука же, положенная на поверхность солончака, ощущает тепло, переданное ласковым дневным солнышком.

С каждой минутой тучи все гуще и темнее небо. Наступают сумерки. Постепенно комариков становится все меньше и меньше. Самки же так и не прилетели. То ли температура для них была слишком низкой, то ли они еще не успели выплодиться. Как бы там ни было, свидание не состоялось.

Ветер подвывает в кустиках солянок. На землю падают первые капли дождя. Совсем стало темно. Ох уж эти комарики! Из-за них я потерял почти целый час. Придется теперь тащиться на машине около сотни километров до дома по темноте.

По пути я вспоминаю свою встречу с комариками-глиссерами и думаю о том, что, быть может, самки почувствовали приближение непогоды и, не желая рисковать своим благополучием, не захотели выбираться из своих укрытий.


Комарик-невидимка

Едва покинул берег озера Балхаш и зашел в барханы, как меня обдало жаром: так сильно раскалились пески. Скоро и ноги стало жечь через подошвы ботинок. В барханах интересно. Песок весь исписан следами ящериц — ушастых круглоголовок, кое-где видны норки, и из них выглядывают головки ящериц. Некоторые круглоголовки выскакивают из-под ног, разыгрывая смешные движения своими хвостиками, закручивая их колечком.

На голом песке валяются мертвые кобылки-прусы. Неужели, случайно залетев на барханы, они погибли от высокой температуры? Почти возле каждой такой кобылки виднеются следы круглоголовок. Подбежит ящерица к кобылке, покрутится и оставит мертвую добычу. Видимо, невкусна, раз погибла на песке. Зато кобылочка-песчаночка, как всегда, оживлена и подвижна.

Пробежал муравей — песчаный бегунок, что-то поволок в челюстях. За ним поспешил другой такой же.

Меня занимает тень на песке от какого-то низколетающего насекомого. На светлом песке эта темная тень заметна издалека, но ее хозяина не видно. По всей вероятности, он такой же светлый, как песок, поэтому незаметный. Хочется узнать, кому принадлежит тень, что это за насекомое, от которого она падает. Но его никак не разглядеть. Колдовство какое-то! И летает оно не зря, видимо ищет себе пару, все время крутится над землей. Тогда я рассчитываю, с какой примерно стороны и в каком направлении от тени должен находится незнакомец. Иногда мне удается заметить в воздухе светлую точку, но уследить за ней очень трудно, она легко теряется из глаз. И так несколько раз.

Охота за невидимкой продолжается, но я не сдаюсь: интересно повидать этого жителя песчаной пустыни.

Наконец, удача — поймал! Осторожно вытаскиваю из сачка, кладу в стеклянную баночку. Передо мною какой-то необычный комарик, совсем светлый, белесоватый и крылья его не прозрачные, как у всех двукрылых, а почти белые, матовые. Казалось, чем плохи прозрачные крылья, но все же они могут выдать отблеском света. Усики комарика и ноги коротенькие, в крошечных члениках и тоже белые. Только одни глаза как два черных уголька. Настоящее творение пустыни!

Не встречал я прежде такого комарика-невидимку, не знаю, кто он такой, и не уверен, смогут ли специалисты по двукрылым мне его назвать. В мире еще много неизвестных для науки насекомых. Особенно живущих в пустыне.


Пляска малышек

На колесах быстро мчащегося автомобиля не различить рисунка протектора. Но если взглянуть на колеса мельком, коротким мгновением, глаза, как фотоаппарат с моментальной выдержкой, успевают запечатлеть рисунок покрышки. Такую особенность нашего зрения может испытать на себе каждый.

Все это вспомнилось на заброшенной дороге среди густых и роскошных трав, разукрашенных разнообразными цветами предгорий. Я гляжу на небольшой, но очень густой рой крохотных насекомых, повисший над чистой площадкой. Он не больше кулака взрослого человека, но в нем, наверное, не менее нескольких сотен воздушных пилотов.

Они мечутся с невероятной скоростью без остановки, без видимой усталости, дружно и согласованно. Полет их — маятникообразные броски, совершаемые с очень большой скоростью. Иногда мне кажется, будто весь рой останавливается в воздухе на какое-то неизмеримо короткое мгновение, ничтожные доли секунды, и тогда он представляется глазу не хаотическим переплетением подвижных линий, а скопищем из темных точек. Сомневаясь в том, чтобы рой мог останавливаться на мгновение, я вспоминаю про колесо автомашины и рисунок протектора. Хотя, быть может, рой по каким-то особенным причинам действительно задерживает полеты.

Иногда рой внезапно распадается, исчезает, и я успеваю заметить лишь несколько комариков, усевшихся на кончиках растений близко от земли. Но ненадолго. Вскоре над чистой площадкой в воздухе появляются одна-две точки. Они как будто совершают призывной ритуал пляски, колебания их полета из стороны в сторону в несколько раз длиннее. Это зазывалы. Они источают таинственные сигналы, неуловимые органами чувств человека. Сигналы разносятся во все стороны, их воспринимают, на них со всех сторон спешат единомышленники-танцоры, и воздушная пляска снова начинается в невероятно быстром темпе.

Хочется изловить плясунов, взглянуть на них поближе. Но как это сделать? Если ударить по рою сачком, он весь окажется в плену, прекратит свое существование, а хрупкие насекомые помнутся. Плясунов в природе не столь много, они редки и не так уж легко им, маленьким, собраться вместе в этом большом мире трав. Тогда я вспоминаю про эксгаустер, осторожно подношу кончик его трубочки к рою и совершаю короткий вдох. Прием удачен. В ловушке около двадцати пленников. Это нежные комарики — галлицы из семейства Lestreminidae с округлыми крылышками, отороченными бахромой волосков, коротенькими усиками, длинными слабенькими ножками. Все пленники, как и следовало ожидать, самцы. Самки лишь на короткое мгновение влетают в рой.

Обществу галлиц, слава Богу, не помешал эксгаустер. Пляска продолжается в прежнем темпе.

Через несколько часов, возвратившись из похода, я застаю на том же месте рой неутомимых танцоров.

Проходит два дня. Вспоминая комариков, иду на то же место, где увидел их впервые. Вот и крохотная площадка, свободная от травы, и… все тот же мечущийся в пляске рой крошечных насекомых. Гляжу на воздушные пляски малышек и думаю о том, как удивителен мир насекомых, сколько они мне задали вопросов. Почему, например, комарики избрали для воздушных танцев место над голой землей? Ведь обычно брачные пляски насекомые устраивают на значительно большей высоте. Правда, так поступают те, кто роится ночью при полном штиле. Днем же роению может помешать даже слабое дуновение ветерка, а тихое и защищенное от него место находится у самой земли.

Долго ли могут комарики плясать? Такой быстрый темп требует громадного расхода энергии.

Почему комарики привязаны к одному и тому же месту?

Как они ухитряются в воздухе не сталкиваться друг с другом при таком быстром и скученном полете?

Какой механизм помогает крошкам плясать в строгом согласии друг с другом?

Какую роль играют заводилы плясок и почему размах их бросков из стороны в сторону шире?

Какие таинственные сигналы посылают галлицы, собирая компанию единомышленников?

Вопросов масса, только как на них ответить!


Крошечные кровососы

У нас кончились запасы воды, и к вечеру, покинув долину Сюгато, мы поехали к горам Турайгыр, рассчитывая в одном из ущелий этого пустынного хребта найти ручеек. Да и порядком надоела голая жаркая пустыня.

Неторная дорога вскоре повела нас круто вверх в ущелье. Вокруг зазеленела земля, появились кустики таволги, барбариса, кое-где замелькали синие головки дикого лука и, наконец, на полянке среди черных угрюмых скал заблестел крохотный ручеек. Вытянув шеи, с испугом поглядывая на нас, от ручейка в горы помчалась горная куропатка — кеклик, а за нею совсем крошечные кеклята. Было их что-то очень много, более тридцати.

Я остановил машину, переждал, когда все многочисленное семейство перейдет наш путь и скроется в скалах, с уважением поглядывая на многодетную мать. Самочки горной куропатки кладут около десятка яиц, а столь многочисленный выводок у одной матери состоял из сироток, подобранных ею. Защищая потомство, родители нередко бездумно жертвуют собою, отдаваясь хищнику.

Но едва только я заглушил мотор машины, выбрав место для бивака, как со всех сторон раздались громкие и пронзительные крики сурков. Здесь, оказывается, обосновалась целая колония этих зверьков. Всюду виднелись среди зеленой растительности холмы из мелкого щебня и земли, выброшенной ретивыми строителями подземных жилищ.

Кое-где сурки стояли столбиками у входов в свои норы, толстенькие, неповоротливые и внешне очень добродушные, хозяйски покрикивая на нас и в такт крикам вздрагивая полными животиками.

Сурки меня обрадовали. Наблюдать за ними большое удовольствие. Радовала и мысль, что еще сохранились такие глухие уголки природы, куда не проникли безжалостные охотники и браконьеры и где так мирно, не зная тревог, живут эти самые умные из грызунов животные. Сурки легко приручаются в неволе, привязываются к хозяину, ласковы, сообразительны. Их спокойствие, добродушие и, я бы сказал, внутренняя доброжелательность, особенно приятны нам, беспокойным и суетливым жителям города. Кроме того, сурки, обитающие в горах Тянь-Шаня, как я хорошо удостоверился, превосходно угадывают грядущее землетрясение, что я описал в своей книге, посвященной этому тревожному явлению. К большому сожалению, несмотря на мои высказывания в печати, на мои предложения прекратить охоту на сурков не обратили внимания, и теперь их стало очень мало.

Солнце быстро опустилось за горы, и в ущелье легла тень. Я прилег на разосланный на земле брезент.

Вскоре надо мною повис рой крохотных мушек. Они бестолково кружились над моим лицом, многие уселись на меня, и черные брюки из-за них стали серыми. Я не обратил на них особенного внимания. Вечерами, когда стихает ветер, многие насекомые собираются в брачные скопища, толкутся в воздухе роями, выбирая какое-либо возвышение, ориентир, камень, куст или даже лежащего человека. Служить приметным предметом для тысячи крошечных насекомых мне не составляло особого труда. Только почему-то некоторые из них уж слишком назойливо крутились возле лица и стали щекотать кожу. Вскоре я стал ощущать болезненные уколы на руках и голове. Особенно доставалось ушам. И тогда я догадался, в чем дело: маленькие мушки прилетели сюда не ради брачного роения и они не так уж безобидны, как мне вначале показалось. Проверить догадку было нетрудно. Вынул из полевой сумки лупу, взглянув на то место, где ощущался болезненный укол, и увидел самого маленького из кровососов — комарика-мокреца.

Личинки мокрецов, тонкие и белые, развиваются в воде, в гниющих растительных остатках, под корою деревьев, в сырой земле. Взрослые мушки питаются кровью животных и нападают даже на насекомых. Но каждый вид избирает только определенный круг хозяев. Они очень докучают домашним животным и человеку, и не зря в некоторых местах Европы мокрецов окрестили за эти особенности поведения «летней язвой».

Но удивительное дело! Мокрецы нападали только на меня. Мои спутники, занятые бивачными делами, ничего не замечали.

Я быстро поднялся с брезента. Мокрецов не стало. Оказывается, они летали только над самой землей.

Сумерки быстро сгущались. Сурки давно исчезли под землей. В ущелье царила глубокая тишина. И когда мы уселись вокруг тента ужинать, все сразу почувствовали многочисленные укусы «летней язвы».

Не в пример своим спутникам я хорошо переношу укусы комаров и мошек и мало обращаю на них внимания. Не страдаю особенно и от мокрецов. Но почему-то они меня больше обожают, чем кого-либо из находящихся рядом со мною. Странно! Как будто с сурками у меня мало общего. Ни сурчиная полнота, ни медлительность и чрезмерное добродушие мне не свойственны. Изобилие же мокрецов было связано только с сурками. Ни горных баранов, ни горных козлов здесь уже не стало, и мокрецы давно приспособились питаться кровью сурков. Быть может, поэтому они вначале медлили, а потом напали только на меня, когда я лежал на земле. Они привыкли не подниматься высоко над землей. Еще они лезли в волосы головы. Волосатая добыча для них была более привычной. Остальные причины предпочтения ко мне, оказываемые крохотными жителями ущелья, таились, по всей вероятности, в каких-то биохимических особенностях моей крови.

Как бы там ни было, ущелье, так понравившееся нам колонией сурков, оказалось не особенно гостеприимным. Пришлось срочно на ночь натягивать над постелями марлевые пологи.

Рано утром, едва заалел восток, один из наиболее ретивых и сварливых сурков долго и громко хрюкал и свистел, очевидно, выражая свое неудовольствие нашим вторжением в тихую жизнь их небольшого общества и желая нам поскорее убраться подальше. Мы вскоре удовлетворили его желание и, поспешно собравшись, не завтракая, отбиваясь от атаки почти неразличимых глазом и осмелевших кровососов, с горящими от их укусов ушами покинули ущелье. Нет, уж лучше насыщайтесь, мокрецы, своими сурками!

Вероятно, мокрецам было кстати наше появление. Для них мы представляли все-таки какое-то разнообразие в меню.

Через несколько лет произошла еще одна немного забавная встреча с мокрецами в роще разнолистного тополя на правом берегу реки Или близ мрачных гор Катутау. Рощица придавала особенно привлекательный облик пустыне и очень походила на африканскую саванну. Я остановил машину возле старого дуплистого дерева. Никто не жил в его пустотелом стволе, и квартира-дупло пустовала. Уж очень много было в этой роще старых тополей. Внимание привлекло одно небольшое дупло. У его входа крутился небольшой рой крошечных насекомых. Кое-кто из них, видимо утомившись, присаживался на край дупла, но вскоре снова начинал воздушную пляску. Кто они были, и что означал их полет небольшим роем?

Я поймал несколько участников этой компании, взглянул на них через лупу и узнал мокрецов.

Дупло находилось на уровне моей головы. Я долго разглядывал пляшущих кровососов, но никто из них не пожелал обратить на меня внимания. Видимо, все они относились к тем, кто привык питаться кровью каких-то жителей, обитающих в дуплах, возможно, скворцов — они носились в роще озабоченные семейными делами — или удода. Только один из маленьких кровососов, как мне показалось, слегка укусил меня за ухо.


Комары-вегетарианцы

Уже полчаса я бреду к горизонту, к странному белому пятну на далеком бугре, хочется узнать, что за пятно, почему колышется: то застынет, то снова встрепенется.

Сегодня очень тепло, и в небе летят журавли, унизали его цепочками, перекликаются. Пустыня только начала зеленеть, и желтыми свечками засветились на ней тюльпаны. Воздух звенит от песен жаворонков.

Вблизи же все становится обычным и понятным. Оказывается, расцвел большой куст таволги и весь покрылся душистыми цветами. На них — пир горой. Все цветы обсажены маленькими серыми пчелками-андренами. Сборщики пыльцы и нектара очень заняты, торопятся. Кое-кто из них уже заполнил свои корзиночки пыльцой, сверкает ярко-желтыми штанишками и, отягченный грузом, взмывает в воздух. Сколько их здесь! Наверное, несколько тысяч собралось отовсюду.

Ленивые, черные и мохнатые жуки-оленки не спеша лакомятся пыльцой, запивают нектаром. Порхают грациозные бабочки-голубянки. Юркие и блестящие, как полированный металл, синие мухи шмыгают среди белых цветочков. На самой верхушке уселся клоп-редувий. Ему, завзятому хищнику, вряд ли нужны цветы.

Куст тихо гудит тысячами голосов. Здесь шумно, как на большом базаре или вокзале. И еще оказался один необычный любитель цветов — комар Aedes caspius. Он старательно выхаживает на своих длинных ходульных ногах и запускает хоботок в чашечки с нектаром.

Забавный комар! Здесь он не один, а масса! Рассматриваю их в лупу, вижу сверкающие зеленые глаза, роскошные вычурно загнутые коленцем мохнатые усики и длинные, в завиточках щупики, слегка прикрывающие хоботок. Все комары-самцы, благородные вегетарианцы. Они, не в пример своим супругам, довольствуются живительным сиропом, припрятанным на дне крошечных цветочков. Кто знает, быть может, когда-нибудь человек научится истреблять мужскую часть поколения этих назойливых кровососов, привлекая их на искусственные запахи цветов. А без мужской половины не смогут класть яички неоплодотворенные самки.

Я вооружаюсь морилкой и пытаюсь изловить элегантных незнакомцев. Но они удивительно осторожны и неуловимы, не чета самкам, пьянеющим от запаха теплой крови. И все же я замечаю: комары не просто расхитители нектара, на них есть пыльца, они тоже опылители растения. Кто бы мог об этом подумать!

Тогда, пытаясь изловить комаров, я ударяю сачком по ветке растения. Куст внезапно преображается, над ним взлетает густой рой пчел, голубянок, мух, клопов и комаров. Многоголосый гул заглушает пение жаворонков и журавлиные крики.

Вспомнилась весна 1967 года. Она была затяжной. Потом неожиданно в конце апреля наступил изнуряющий летний зной. Насекомые быстро проснулись, а растения запоздали: они зависели еще от почвы, а она прогревалась медленно. Странно тогда выглядела пустыня в летнюю жару. Голая земля только что начинала зеленеть. Ничто еще не цвело. И вдруг у самого берега Соленого озера розовым клубочком засверкал куст гребенщика. Он светился на солнце, отражаясь в зеркальной воде, и был заметен далеко во все стороны. К этому манящему пятну на уныло светлом фоне пустыни я и поспешил, удрученный утомительным однообразием спящей природы.

Крошечный розовый кустик казался безжизненным. Но едва я к нему прикоснулся, как над ним, звеня крыльями, поднялось целое облачко самых настоящих комаров в обществе немногих маленьких пчелок-андрен. Комары не теряли попусту время. Они быстро уселись на куст, и каждый из них сразу же занялся своим делом: засунул длинный хоботок в крошечный розовый цветок. Тогда среди длинноусых самцов я увидал и самок. Они тоже были заняты поглощением нектара, и у некоторых изрядно набухли животики. На комарах я также заметил крохотные пылинки цветов. Не думал я, что и здесь кровожадные кусаки могут быть опылителями растений. Но что меня поразило! Я пробыл возле розового куста не менее часа, крутился с фотоаппаратом, щелкал затвором, сверкал лампой-вспышкой, и ни одна из самок не воспользовалась возможностью напиться крови, ни один хоботок не кольнул мою кожу. Неужели я такой невкусный или так задубела моя кожа под солнцем и ветрами пустыни. Поймал самку в пробирку, приложил к руке. Но невольница отказалась от привычного для ее рода питания. Тогда я достал маленький проволочный садок, но и с его помощью опыт не удался.

Наверное, у каждого вида комаров, кроме кровососов, природа завела особые касты вегетарианцев, из которых кое-кто способен возвратиться к прежнему типу питания. Если так, то это очень полезная для них черта. Особенно в тяжелые годы, когда из местности по каким-либо причинам исчезают крупные животные, комариный род выручают любители нектара. Они служат особым страховым запасом на случай такой катастрофы.

Как же в природе все целесообразно! Миллионы лет были потрачены на подобное совершенство.

Третья встреча с комарами-вегетарианцами произошла недалеко от места второй встречи.

Чудесные и густые тугаи у реки Или вблизи Соленых озер встретили нас дружным комариным воем. Редко приходилось встречать такое изобилие надоедливых кровососов. Пришлось спешно готовить ужин и забираться в пологи. Вскоре стих ветер, река застыла, отразив в зеркале воды потухающий закат, далекие синие горы пустыни и заснувшие тугаи. Затокал козодой, просвистели крыльями утки, тысячи комаров со звоном поднялись над нашим биваком, неисчислимое множество острых хоботков проткнуло марлю, пытаясь дотянуться до тела. Засыпая, я вспомнил густые заросли и розовые кусты кендыря. Они были все обсажены комарами, которые ловко забирались в чашечки цветов, выставив наружу только кончик брюшка да длинные задние ноги. Больше всех на цветах было самцов, но немало лакомилось и самок. Многие из них выделялись толстым и сытым брюшком.

В густых зарослях были разные виды комаров. И трудно сказать, желали ли крови те, которые лакомились нектаром. Как бы там ни было, самки-вегетарианки с полным брюшком ко мне проявили равнодушие, и, преодолевая боль от множества уколов, я всматриваюсь в тех, кто вонзал в кожу хоботок. Я не встретил среди них похожих на любителей нектара.

Кроме кендыря в тугаях еще обильно цвел шиповник, зверобой, солодка, на полянках синели изящные цветы кермека. Они не привлекали комаров.

Рано утром пришлось переждать пик комариной напасти в пологах. Поглядывая сквозь марлю на реку, на горы, на пролетающих мимо птиц, мы с нетерпением ожидали ветерка. И как стало хорошо, когда зашуршали тростники, покачнулись верхушки деревьев, от мелкой ряби посинела река, и ветер отогнал наших мучителей, державших нас в заточении.

Поспешно убегая из комариного царства, мы вскоре убедились, что вдали от реки и тугая комаров мало или даже почти нет, и у канала, текущего в реку из Соленых озер, есть неплохие места для стоянки. Розовые кусты кендыря на берегу канала меня заинтересовали. Оказывается, здесь мы долгожданные гости. Облачко комаров поднялось с цветов и бросилось на нас в наступление.

Комары усиленно лакомятся нектаром кендыря. Благодаря ему комары переживают трудное время, когда долго не встречаются теплокровные животные. Кендырь, судя по всему, является одним из первых прокормителей комаров. Да и растет он испокон веков возле рек, и к нему приспособились наши злейшие недруги.

Прошло еще несколько лет, и я в четвертый раз встретился с комарами-любителями нектара. Мы путешествовали возле озера Балхаш. Стояла жаркая погода, пекло солнце, воздух застыл, в машине ощущалась сильная духота. Справа тянулась серая безжизненная пустыня, выгоревшая давно и безнадежно до следующей весны. А слева — притихшее лазурное озеро.

Я с интересом поглядывал на берег. Может быть, где-нибудь на каменистой или песчаной рёлке покажутся цветы? Где цветы — там и насекомые. Но всюду виднелись тростники, тамариски, сизоватый чингил да темно-зеленая эфедра. Впереди как будто показалось розовое пятно. С каждой минутой оно становилось ближе, и вот перед нами в понижении, окруженном тростничками, целая роща буйно цветущего розового кендыря.

«Ура, цветы!» — раздается из кузова машины дружный возглас энтомологов. На землю выпрыгивают с сачками в руках охотники за насекомыми. Мне из кабины ближе всех, я впереди. На кендыре слышу многоголосое жужжание. Он весь облеплен крупными волосатыми мухами, над ним порхают бабочки голубянки и бархатницы, жужжат самые разные пчелы, бесшумно трепеща крыльями, носятся мухи-бомбиллиды. Предвкушая интересные встречи, с радостью приближаюсь к скопищу насекомых, справляющих пир. Сколько их здесь, жаждущих нектара, как они стремятся сюда, в эту приветливую столовую для страдающих от голода в умершей от зноя пустыне!

Но один-два шага в заросли, и шум легкого прибоя, доносящийся с озера, заглушается дружным тонким звоном. В воздух поднимаются тучи комаров. Они с жадностью бросаются на нас, и каждый из нас сразу же получает множество уколов. Комары злы, голодны, давно не видали добычи в этих диких безлюдных местах. Наверное, давно кое-как поддерживают свое существование нектаром розовых цветов. Для них наше появление — единственная возможность напиться крови и дать потомство. И они, обезумевшие, не обращая внимания на жаркое солнце и сухой воздух, облепляют нас тучами.

Неожиданная и массовая атака комаров настолько нас ошеломила, что все сразу, будто по команде, в панике помчались обратно к машине.

Я пытаюсь сопротивляться нападению кровососов, давлю их на себе сотнями, но вскоре тоже побежден. Комары преследуют нас, забираются в машину, мы уже далеко отъехали от их скопления, но долго отбиваемся от непрошеных пассажиров.


Комары на пляже

Как известно, комаров больше всего у озера, речки, болота. Когда жарко и дует сухой ветер, они сидят в укромных, влажных и теневых местах, смирные, боязливые, беспомощные, опасаясь потерять силы от сухости. Лишь немногие, самые задорные решаются нападать на случайного посетителя притона кровопийц. Но вечером влажнее, ветра нет. Тогда и начинается комариный разбой.

Среди комаров ничтожно мало удачников, далеко не каждому посчастливится накачать в свой животик каплю теплой крови. Слишком мало добычи, чтобы прокормить такую ораву, да и добыча защищается.

Природа наделила комаров несколькими полезными инстинктами, о существовании которых мы иногда не подозреваем. На юге Азии комары приучились улетать от мест выплода на поиски добычи далеко в пустыню. Здесь в ожидании спасительной ночи они даже прячутся на день в глубокие норы грызунов. В пустыне больше животных, все они убегают подальше от комариного царства, никому не хочется терпеть уколы острых хоботков, особенно ночью.

«Терпение — единственное средство от комаров», — говорил известный исследователь Уссурийского края В. К. Арсеньев. Терпение, я бы сказал, еще привычка. А ночью нет ничего лучше спасительного полога. И как хорошо, настрадавшись за день от крошечных мучителей, вечером лежать в пологе и, засыпая, слушать их заунывную песню. Только беда, если во сне прикоснешься к стенке полога. Тысячи маленьких иголок моментально вонзятся в кожу. Такое истязание не назовешь иглотерапией.

Про комаров можно рассказывать многое, особенно лежа под пологом и слушая их злой перезвон.

Перед сном после изнурительной жары, когда постель давно разостлана, и над нею натянут полог, хорошо искупаться. Большое Соленое озеро успокоилось, затихло, отразило темнеющие с каждой минутой сиреневые горы Чулак. Красная зорька стала темнеть. В озере вдали от берега особенно хорошо. Глянешь в одну сторону — увидишь воду и небо в багрянце заката, повернешься в другую — на синей мгле поблескивает первая звездочка.

В воде надо мной собрался целый рой комаров. На берегу же их почти не было. Может быть, разогнать докучливых насекомых брызгами? Не помогает. Лечь на спину и высунуть из воды один нос?

Комаров становится все больше и больше. Им, наверное, не привыкать нападать на купающихся. Удобная добыча занята плаванием, плохо защищается, не замечает уколов. Соленые озера привлекают многих жителей города, особенно в выходные дни.

Опасаясь комариной напасти, пришлось ползти к берегу по мелкой воде, а потом, схватив в охапку одежду, быстро мчаться под полог.

Прежде я никогда не испытывал нападения комаров в воде во время купания. Что же произошло сейчас? Соленое озеро стало местом паломничества горожан. Сюда недавно провели отличную шоссейную дорогу, стали ходить регулярные пассажирские автобусы. Быть может, поэтому здесь и выработалась такая комариная привычка. Полезные инстинкты у животных возникают быстро, могут быстро исчезнуть, если становятся ни к чему.

На вторую ночь мы не остались ночевать на Соленых озерах. Надоели комары и их алчные хоботки, торчащие всю ночь со всех сторон полога. Больше всех доставалось нашему спаниелю Зорьке. Если свернуться калачиком, то легко спрятать голый живот. Но как защитить морду и веки? У бедной собаки истощалось терпение, и она, щелкая зубами, принималась ловить своих мучителей. Пришлось и ее прятать под полог.

Мы отъехали от озера километров десять и забрались на высокую и пологую гору в каменистой пустыне. С нее хорошо видно комариное Соленое озеро и зеленые тростники. Здесь на горе свободно разгуливал ветерок, и комаров не было. Ни одного! Наша Зорька быстро оценила обстановку, улеглась на спину кверху животом и почти всю ночь блаженствовала после жаркого дня.


Равнодушные комары

Мы миновали такыры, поросшие редкими саксаульниками, пересекли два крохотных ключика, окруженных развесистыми ивами, и выбрались на каменистую пустыню, покрытую плотным черным щебнем, да редкими куртинками серой полыни и боялыша. Дорога шла мимо мрачных гор Катутау. Пора было выбирать бивак, и мы свернули к горам. Места для стоянки было вдоволь, бесплодная ровная пустыня раскинулась на десятки километров. Но всюду ровные вершины холмов, пригодные для стоянки, были заняты колониями большой песчанки, земля изрешечена их норками и оголена. Иногда машина проваливалась в подземные галереи этого грызуна и, поднимая пыль, с трудом выбиралась из неожиданной западни. Ночевать вблизи поселения этого жителя пустыни не хотелось. Большая песчанка иногда болеет туляремией и чумой. На ней могут быть блохи.

С трудом нашли чистую площадку, вблизи которой не было никаких нор, попили чай, приготовили постели и легли спать. Пологов решили не растягивать. Место было безжизненное, и вряд ли здесь обитали скорпионы, каракурты и комары, из-за которых приходится предпринимать меры осторожности.

С бивака открывалась чудесная панорама. Вдали к югу простиралась далекая долина реки Или, зеленая полоска тугаев, окаймлявшая едва заметную ленточку реки, за нею высился хребет Кунгей Алатау с заснеженными вершинами.

Стало темнеть. Ветер затих. Лишь чувствовалась едва уловимая и плавная тяга воздуха. И тогда появились комары. С легким звоном один за другим они плавно проносились над нашими головами, не задерживаясь, не обращая на нас никакого внимания и не предпринимая никаких попыток полакомиться нашей кровью. Лишь некоторых из них привлекала компания из трех человек, устроившихся на ночлег на земле возле машины.

Поведение комаров было настолько необычным, что мы сразу обратили внимание на столь странное пренебрежение к нам этих отъявленных кровососов. Чем объяснить отсутствие интереса комаров к человеку в местности, где на многие десятки километров вокруг не было ни поселений, ни домашних, ни крупных диких животных? Оставались одни предположения.

Ближайшее место выплода комаров — река Или — от нас находилось километров в пятнадцати. Там было настоящее комариное царство и в нем немного удачников, которым доставалась порция крови, столь необходимая для созревания яичек. Поэтому отсюда тысячелетиями с попутными ветрами и привыкли комары отправляться в пустыню за добычей, с ветрами же возвращаться обратно. Сухие пустыни вблизи Или кишели комарами, и в этом я не раз убеждался во время многочисленных путешествий.

Но какая добыча могла привлекать комаров в этой безжизненной пустыне? Очевидно, одна-единственная — большая песчанка, городки которой виднелись едва ли не на каждом шагу. В норе комар безошибочно находил того, кого искал, и, добившись своего, счастливый и опьяневший от крови некоторое время скрывался в прохладной и влажной норе. Затем он отправлялся в обратный путь. Песчанкам же некуда деваться. Они привыкли к тому, что в их подземных жилищах кишели блохи, клещи, москиты и комары.

Так постепенно и развился в комарином племени инстинкт охоты за обитателями пустыни, и те, у кого он был особенно силен, равнодушно пролетали мимо другой добычи. В норах песчанки они находили и стол и кров.


Укусы с расчетом

Нас трое. Мы идем друг за другом по самому краю песчаной пустыни рядом с роскошным зеленым тугаем. Туда не проберешься. Слишком густые заросли и много колючек. Иногда ноги проваливаются в песок там, где его изрешетили своими норами большие песчанки.

Вечереет. За тугаями и рекой синеют горы Чулак. Постепенно синева гор густеет, становится фиолетовой.

Легкий ветер гонит вслед за нами облачко москитов. Они выбрались из нор песчанок и не прочь полакомиться нашей кровью. Но вот интересно! Белесые и почти неразличимые кровопийцы избрали местом пропитания наши уши. Мы усиленно потираем ушные раковины, и они постепенно наливаются кровью, краснеют, горят. С ними происходит то, что как раз и нужно охотникам за нашей кровью. Из таких ушей легко сосать кровь.

Проклятые москиты испортили все очарование вечерней прогулки, и сильный запах цветущего лоха, и щелкание соловьев уже не кажутся такими прелестными, как вначале.

Солнце садится за горы, темнеет. Поворачиваем обратно к биваку, навстречу ветру, и москиты сразу же от нас отстают. Неважно они летают, слишком малы.

— Не кажется ли странным, — спрашиваю я своих спутников, — что москиты кусают только за уши?

— Да, действительно странно! — говорит один.

— Наверное, на ушах тонкая кожа! — отвечает другой.

Но и за ушами, и на внутренней поверхности предплечий кожа еще тоньше и к ней — никакого внимания. Неужели москиты следуют издавна принятому обычаю? Их главная пища — кровь больших песчанок. Эти грызуны размером с крупную крысу, покрыты шерстью и только на ушах она коротка, через нее легко проникать коротким хоботкам. Но как они ловко разбираются в строении животных, раз отождествили уши человека с ушами грызунов!

На следующий день мы путешествуем на машине вдоль кромки тугая по пескам и часто останавливаемся. Моим спутникам, москвичам, все интересно, все в диковинку, все надо посмотреть и, конечно, запечатлеть на фотопленку. Встретилось гнездо бурого голубя, сидит на кусте агама, под корой туранги оказался пискливый геккончик. У геккончика забавные глаза, желтые в мелких узорах, с узким щелевидным зрачком. Если фотографировать его голову крупным планом, получится снимок настоящего крокодила. Геккончик замер, уставился на меня застывшим глазом. Пока я готовлюсь к съемке, на него садится большой коричневый комар Aedes flavescens, быстро шагает по спине ящерицы и, наконец, угнездившись на самом ее затылке, деловито вонзает в голову свой длинный хоботок. Вскоре его тощее брюшко толстеет, наливается красной ягодкой. Комар ловко выбрал место на теле геккончика! Его на затылке ничем не достанешь. Тоже, наверное, обладает опытом предков и кусает с расчетом.

Мои спутники не верят в столь строгую рациональность поведения кровососов. Я же напоминаю им, что и клещи на теле животных очень ловко присасываются в таких местах, где их трудно или даже невозможно достать. Так же поступают и слепни. А тот, кто не постиг этого искусства, отметается жизнью, остается голодным и не дает потомства.


Две галлицы

Каменистая пустыня своеобразна. Мелкий плоский щебень весь черный от пустынного загара, он плотно уложен на поверхности земли. Между щебнем проглядывает светлая почва, оттеняющая загоревшие камешки. Поверхность пустыни кое-где прорезана овражками от дождевых потоков. На горизонте видны красно-коричневые скалистые горы. Недалеко друг от друга растут маленькие приземистые кустарники боялыша, типичнейшего растения этого типа пустыни. В овражках растут более густые кустарники караганы, курчавки, иногда саксаул. Над всем каменным простором висит горячее яркое солнце, кажущееся застывшим на небосклоне в царящей здесь тишине.

Несмотря на кажущуюся безжизненность, в каменистой пустыне обитает немало жителей. Из-под ног вспархивают кобылки, расцвеченные яркими, синими, голубыми, красными и желтыми крыльями. От кустика к кустику перебегают ящерицы-круглоголовки, степенно вышагивают жуки-чернотелки. Слышится мелодичный посвист песчанок. Испуганные появлением человека, вдали проносятся грациозные джейраны, вздымая ударами копыт облачка пыли.

Весной, когда на корявых веточках боялыша едва-едва начинают пробиваться тонкие хвоеобразные зеленые верхушки листиков, можно разглядеть и крупные зеленые чешуйчатые шишечки. Попробую развернуть такую чешуйку. У самого основания шишечки находятся маленькие оранжево-красные личиночки. Ни глаз, ни ротовых частей у них нет. Они принадлежат маленькому комарику-галлице. Сейчас еще холодно, комарикам не время летать, и шишечка выросла из почки, в которую еще прошлым летом были отложены яички. Они благополучно перезимовали, теперь же стали развиваться личинки, а вместе с ними начал расти и галл, похожий на шишечку.

Присмотрелся я к боялышу еще. Что за светлые, чуть мохнатые наросты на его веточках? Это тоже галлы, только старые, прошлогодние. Твердые, как древесина, они с трудом разламываются. В основании галла продольно друг к другу расположены овальные камеры. В них пусто, только легкая прозрачная шкурка говорит о том, что тут в прошлом году выросли и отсюда вылетели галлицы. Видимо, этот мохнатый галл развивается значительно позже галла-шишечки.

Теперь, казалось бы, все ясно. На боялыше живут и развиваются две галлицы. Надо бы их вывести, чтобы узнать, кто они такие.

Несколько мохнатых галлов, вскрытых мною, приносят недоумение: в некоторых из них рядом с опустевшими камерами находятся живые куколки комариков. Светло-желтые, с темными зачатками крыльев, тесно сложенными ногами они вооружены маленькими рожками, предназначенными для того, чтобы проделывать отверстие в галле для выхода наружу галлицы. Почему же в одном и том же галле, при одних и тех же условиях часть комариков вылетела в прошлом году, другая же зазимовала и, видимо, дожидается устойчивого тепла? Придется внимательнее пронаблюдать за галлицами кустарника каменистой пустыни.

Приходит настоящая весна. На короткое время пустыня загорается множеством цветов, но с первыми жаркими днями угасает, желтеет и вновь становится блеклой…

Изменились и галлы. Галл-шишечка стал большим, сочным, а личинки крупными. Как только наступили жаркие дни, личинки превратились в куколок. Проходит еще несколько дней, и над кустиками боялыша стали виться рои комариков в веселой брачной пляске. Потом комарики исчезли, оставив в зачатках почек маленькие яички. Все лето, осень и долгую зиму они будут лежать, дожидаясь весны. И ни жара, ни холод не нарушат этого веками установившегося ритма. Какова же судьба другого мохнатого галла?

Только с наступлением лета, когда галлы-шишечки опустели, поблекли и стали опадать с кустарника, некоторые дремавшие почечки тронулись в рост, и из них появились мохнатые галлы.

Наступили прохладные ночи. Отпели шумные песни кобылочки и, отложив в землю яички, начали исчезать одна за другой. Сильно подросли молодые круглоголовки и стали почти взрослыми.

Осенью в мохнатом галле окуклились личинки, дружно вылетели комариками, отложили яички в почки и, устроив свое потомство, погибли. Будут теперь яички лежать всю зиму, весну и начало лета, дожидаясь своей очереди.

Но не из всех куколок вылетели комарики. Часть из них осталась зимовать. О них я промолчал. Тайна их была разгадана еще в начале лета. Из заботливо собранных весною мохнатых галлов к началу лета вышли его обитатели. Только не комарики-галлицы, а их враги — маленькие наездники. Они вовремя подоспели, как раз стали появляться мохнатые галлы с личинками. Тоненьким яйцекладом наездники прокалывали стенку галла и, нащупав личинку-хозяйку галла, откладывали в нее яичко. Оно будет лежать в теле своего прокормителя, не мешая ему развиваться, до тех пор, пока наступит время превратиться в куколку. Пройдет зимовка, и только в начале лета из яичка разовьется паразит-личинка и, уничтожив своего хозяина, превратится в наездника. Как тонко приспособлено развитие наездника к жизни своего хозяина-галлицы, возбудителя мохнатого галла! В галле-шишечке я не нашел наездников.

Этим история галлиц с боялыша не заканчивалась. Между галлицами обоих галлов оказалась косвенная зависимость. Рост галлов происходил в разное время, и в этом проявлялся определенный смысл: нельзя же приносить растению-прокормителю неприятности. Двойную нагрузку растению выносить нелегко. А от растения, его благополучия зависела и судьба комариков.

Наступила зима. Когда все живое замерло в каменистой пустыне, пришло время заняться изучением комариков в лаборатории. Из них были сделаны специальные препараты для того, чтобы разглядеть крошечных насекомых под микроскопом и определить, к какому роду и виду они относятся. Боялышные галлицы оказались принадлежащими к описанному мною ранее новому роду Asidiplosus, представители которого образуют галлы на саксауле и других солянках пустыни. Галлицы же оказались тоже неизвестными. Та из них, что образовывала галлы-шишечки, была названа Ранневесенней — Asidiplosus primoveris, другая — из мохнатых галлов — Летней — Asidiplosus aestivas.

Прошло много лет со времени знакомства с галлами на боялыше. Как-то, путешествуя возле хребта Малай-Сары, мы свернули с шоссе и, отъехав от него порядочное расстояние, стали возле одинокого кургана. Солнце садилось за горизонт, закат был удивительно чистым, его золотистые тона постепенно переходили в нежно-зеленые цвета, затем сливались с темной синевой неба. Справа от пологих гор хребта виднелась одинокая гора со скалистой вершиной. Заходящие лучи солнца, скользнув по камням, отразились от них красными бликами.

Рано утром, наспех собравшись, я пошел к скалистой горе. Красные блики на камнях свидетельствовали о том, что скалы покрыты загаром пустыни. На таких скалах часто бывают старинные наскальные рисунки. Но их не оказалось. Зато, пробираясь между камней, я неожиданно увидел на одном из кустиков, в изобилии покрывавших склоны горы, ярко-красные ягодки. Они были видны издалека, сверкая в солнечных лучах, и невольно привлекали к себе внимание. Какие же весной могут быть ягодки в пустыне?

Кустики оказались хорошо мне знакомыми солянками с боялышем, а красные ягодки — знакомыми галлами весенней галлицы, только необыкновенной окраски.

Образование галла — сложный процесс. Крохотная личиночка галлицы выделяет особенное вещество, созданное миллионной эволюцией приспособления насекомого к жизни в тканях растения. Оно способно изменять рост клеток в строго определенном направлении. Наверное, эти, до сего времени неизученные вещества, могут в какой-то степени сами изменяться, слегка варьировать так же, как и изменяться во всех проявлениях. Как известно, изменчивость организмов одна из основ эволюции жизни на земле. Полезные для вида вариации сохраняются, вредные — погибают. Особенная вариация галлообразующего вещества и вызвала необычную окраску галла. Интересно, какая она была сейчас, — вредная или полезная? Если она служит своеобразной вывеской, яркой и кричащей о том, что на растении не простые листочки, а галл, что он занят личинкой и незачем другим запоздавшим галлицам сюда класть яички для избежания братоубийственной обстановки, — тогда она полезная. Если же она лишена, как говорят, органической целесообразности, если яркий, похожий на зрелую ягодку, красный галл привлекает внимание пичужек, — то она вредна. Клюнет любительница насекомых галл, попробует и бросит.

Впрочем, это только одни догадки, определенно сказать трудно, в чем тут дело. Мудрая природа сама найдет решение и определит судьбу красных галлов.

Жизнь этих двух галлиц удалось узнать не так просто, как может показаться, пришлось потратить немало времени, да еще и в разное время года. По всей вероятности, на боялыше жила одна галлица. Но потом она разделилась на два вида, приспособившихся образовывать галлы в разное время, чтобы не мешать друг другу. Они различаются мелкими деталями своего тела.


Вывеска галлицы

Проезжая Боомское ущелье по дороге из города Бишкек к озеру Иссык-Куль, всегда заглядываю в ущелье Капкак. Между округлыми, но крутыми холмами, покрытыми щебнем, бежит шумный ручей, окаймленный ивами. Склоны холмов поросли низенькими и колючими кустиками акации-караганы.

Книзу ущелье расширяется, сбоку появляются причудливо изрезанные дождевыми потоками красные и желтые глиняные горы. Еще дальше зияет узкий скалистый проход, в нем бьется о камни и переливается небольшими водопадами ручей. Вокруг видны скалистые обрывы и обвалы больших черных камней.

Здесь по откосам холмов квохчут горные куропатки, на скале гнездится громадный бородач, а по самым вершинам гор бродят горные козлы и, завидев человека, застывают каменными изваяниями. Всего лишь несколько сотен метров в сторону от шоссейной дороги — и такой замечательный уголок дикой природы! Ущелье Капкак, как родной дом. В нем все знакомо: и излучины ручья с водопадами, и большие развесистые ивы, и крупные камни, скатившиеся на дно ущелья. Впрочем, это было очень давно, а недавно я посетил его и не узнал, до того оно изменилось, стало опустошенным из-за засушливости климата и неумеренного выпаса домашних животных.

Темные склоны гор стали яркими, лимонно-желтыми. Оказывается, в этом году обильно зацвела карагана. Какая же нужна армия насекомых, чтобы опылить такую массу цветов!

Карагана — маленькая акация, и цветки ее такие же, как и у остальных представителей семейства бобовых: кверху поднят широкий «парус», под ним узенькая «лодочка», сбоку ее плотно прикрывают «весла». Цветки караганы хорошо защищают нектар и пыльники от непрошеных посетителей. Их здесь немало, желающих полакомиться сокровищами, прикрытыми лепестками! Вот грузные с металлическим оттенком жуки-бронзовки. Они жадно объедают нежные желтые лепестки. От них не отстают вялые и медлительные жуки-нарывники с красными надкрыльями, испещренными черными пятнами и полосками. Над цветками вьются и кружатся зеленые мухи и большие волосатые мухи-тахины. Через отверстия, проделанные в цветах жуками, они пытаются проникнуть к сладкому нектару. Прилетают и другие разнообразные насекомые. Мало только тех, для кого предназначен цветок, настоящих его опылителей: диких пчел и шмелей.

Очевидно, они затерялись среди неожиданного изобилия цветущей караганы.

Но вот по кустарнику деловито снует серенькая мохнатая пчелка. Она садится сверху на «лодочку», смело шагает к основанию цветка и просовывает в узкую щель между «лодочкой» и «парусом» длинный хоботок. Небольшое усилие, «весла» вздрогнули, отскочили вниз и в стороны. Всколыхнулась и «лодочка», отогнулась книзу, освободила пестик и пыльники. Вход к нектару открылся. Пчелка пьет сладкий сок, цепляет на свою мохнатую шубку желтую пыльцу и, минуя цветки, открытые и прогрызенные, мчится открывать новую кладовую, щедро роняя с себя пыльцу на другие растения.

Вскоре у открытого пчелкой цветка поблекнут, завянут и опадут нежные «паруса», «лодочка» и «весла», а на месте цветка вырастет длинный боб. Но не все цветы дадут плоды: многие из них, не дождавшись своей пчелки или поврежденные другими насекомыми-грабителями, опадут на землю, не дав урожая.

Если хорошо приглядеться, то можно увидеть, что цветы караганы украшены ярко-красными полосками. Отчего такая необычная особенность? Пришлось немало повозиться, чтобы узнать, в чем дело.

Тихим ранним утром, когда воздух еще неподвижен, с цветка на цветок перелетают маленькие комарики. У них нежные тонкие крылышки, отливающие цветами радуги, длинные вибрирующие усики в мутовках нежных щетинок, желтое брюшко с длинным яйцекладом. Это галлицы. Они очень спешат. Жизнь коротка, и нужно успеть отложить в цветки яички. Комарикам не нужны цветки раскрытые или покалеченные. Их привлекают только те, которые недавно расцвели и еще нетронуты пчелками. Они пролетают мимо цветков, чьи «лодочки» украшены красными полосками, или едва присаживаются на них на одну-две секунды. Впрочем, цветки, помеченные красными полосками, не трогают и пчелы.

Галлицам и пчелам нужны цветы только чисто желтые, без этого необычного украшения. На таких цветках комарики засовывают свой длинный яйцеклад под «парус» и долго откладывают маленькие яички.

Почему же цветы с красными полосками не нужны ни пчелам, ни галлицам?

Цветы с полосками, оказывается, не могут открываться, так как они заселены маленькими светло-желтыми личинками галлиц. А красные полоски на цветах — своего рода вывеска. Она гласит, что цветок уже занят галлицами, пчелкам открывать его нельзя, шарниры «весел» не действуют, нектар исчез. Красные полоски предупреждают галлиц, что цветок уже занят, и в нем уже поселились личинки.

Галлицы с цветков караганы оказались новым для науки видом. Впоследствии я их описал и дал им название Contarina caraganica.

На этом можно было бы и закончить рассказ о вывеске галлиц, если бы не еще одно интересное обстоятельство.

Многие цветки с красными полосками оказывались разорванными и без личинок галлиц. Кто-то явно охотился за ними. И этот «кто-то» оказался маленькой юркой серенькой птичкой — пеночкой. Очень подвижные, пеночки обследовали кустик за кустиком и по красным полоскам находили цветы с добычей. Вывеска галлиц, предупреждающая комариков и пчел о том, что цветок занят, выдавала личинок их злейшему врагу — юркой пеночке. Так, столь замечательное приспособление оказалось с изъяном. Что поделаешь! Ничто в жизни не обладает полным совершенством.


Живая цепочка

Ранней весной, едва только трогается в рост пахучая сизая полынка, тихим вечером на ее вершинках усаживаются крохотные нежные комарики-галлицы. Вздрагивая прозрачными крылышками, они тщательно обследуют растение, ощупывая его листочки кончиком брюшка и тонкими длинными усиками. Временами одна из галлиц, слегка сутулясь, высовывает из брюшка небольшой заостренный яйцеклад, и тогда из него выскальзывает крохотное розовое яичко и приклеивается к листочкам. Не проходит и нескольких минут, как из яичка выбирается розовая личинка, и, подергиваясь из стороны в сторону, скрывается в листиках.

Идут дни, жарче греет солнце, и больше зеленеет пустыня, покрываясь травами и яркими цветками. Растет и сизая полынка, источая особенно приятный и терпкий аромат, запоминающийся на всю жизнь. Исчезают, погибая, и нежные галлицы-комарики, но на вершинках полыней, на которые они отложили яички, листочки, как бы сбежавшись вместе, образуют густые метелки. В центре каждой метелки находится слегка утолщенный стволик с небольшой полостью внутри. Это и есть галл — домик детки галлицы.

Еще жарче греет солнце, и один за другим увядают весенние цветы и травы. Но полынь растет, для нее, жительницы пустыни, жара и страшная сухость привычны. В ее галлах-метелочках обосновались небольшие зеленые тли. Среди густых листиков не так сухо и жарко. В каждом галле заводятся колонии тлей. Малоподвижные и ленивые они без конца сосут соки растения и, размножаясь, рожают маленьких тлюшек.

Тли в пустыне — драгоценная находка для муравьев. У них всегда можно добыть сладкие выделения и, набив ими свой животик, принести лакомое угощение в муравейник. Боязливые черно-красные кампонотусы, шустрые бегунки, изящные крошки кардиокондилли без конца снуют по колонии тлей. Ночью к тлям приходят за своей порцией добра светлые и почти прозрачные муравьи туркестанские кампонотусы. Днем они боятся показываться из своего жилища.

Муравьи опекают дойных коровушек, охраняют их, оберегают от различных врагов. Галлицы неплохо потрудились, их детки-личинки понаделали множество метелочек, и в каждой завелись тли. Их стало так много, что муравьи-охранники не справляются с их опекой, ослабили оборону, и на тлей набросилась куча врагов. Жуки-коровки, быстрые маленькие черные флавипесы, большие грузные красные семиточки, оранжевые вариабилисы и многие-многие другие лакомятся тлями. Потомство жуков коровок — их личинки — тоже занялись охотой на квартирантов домиков галлиц. Еще поселились на метелочках длинные зеленоватые личинки мух-жужжал, мушек левкописов.

Стали прилетать крошечные наездники афелинусы. Ловко оседлав тлю, наездничек прокалывает своим кинжальчиком-яйцекладом ее тело, откладывая в нее яичко. Вскоре пораженные наездниками тли слегка вздуваются, а потом в их теле появляется дырочка, и через нее выскальзывают наружу такие же крохотные наездники и быстрые афелинусы.

Муравьям, жукам-коровкам, мухам-жужжалам, наездникам-афелинусам, большому сборищу насекомых — всем хватает добычи. Получается так, что всю эту живую и взаимосвязанную цепочку маленьких созданий кормят личинки галлиц. К тому же, в густой метелочке из листьев так удобно скрываться от жары и сухости.


Дерево пустыни, его враги и друзья

Далеко во все стороны раскинулся саксауловый лес. Сизовато-зеленые деревья застыли под жаркими лучами солнца пустыни. Изредка налетит сухой горячий ветер, просвистит в тонких безлистных веточках саксаула и затихнет. От вершины к вершине, сопровождая путника, перелетает любопытная каменка-плясунья и, помахивая черным хвостиком, низко кланяется. Промелькнет стрела-змея, мягкими шажками неторопливо промелькнет заяц-песчаник. Яркий свет слепит глаза, сухо во рту, тело обжигает солнце, и невольно ищешь кусочек спасительной тени. Но тихий лес, светлый и солнечный, без тени и без прохлады. Странный саксауловый лес!

Саксаул относится к семейству маревых и, в некотором отношении, родственник свекле. Это громадная древовидная солянка высотой до 4–5 метров с коряжистыми стволами. На нем нет листьев, и роль их выполняют тонкие зеленые побеги-стволики. Быть может, поэтому так хрупки стволы саксаула, дерево без листьев не боится ветра.

Зеленые веточки саксаула сочные и солоноватые на вкус. Они состоят как бы из коротких члеников, в месте соединения которых видно по паре пристроенных чешуек. Это рудименты, остатки бывших у саксаула листьев. В сухой и жаркой пустыне листья не нужны, для дерева достаточно солнечных лучей, улавливаемых тоненькими зелеными веточками. Кроме того, без листьев дерево меньше испаряет драгоценную влагу.

Древесина саксаула очень твердая и хрупкая, как стекло. Она настолько тяжела, что тонет в воде. Как топливо саксаул не уступает лучшим сортам угля и горит даже зеленым. Саксаулом отапливаются обширные районы Средней Азии. Но его никогда не рубят топором, а разбивают на куски о камни. Таково это необычное дерево пустыни, ее детище, отлично приспособленное к жизни в жарком и сухом климате.

В пасмурную погоду в саксауловом лесу легко заблудиться. На ровном месте обширного пространства он кажется однообразным. Но кое-где встречаются деревья странные, лохматые, усеянные темными, почти черными чешуйчатыми шишечками. Это галлы псиллиды. Ранней весной из яичек, отложенных в почки еще прошедшим летом, вышли личинки, а на зеленых веточках стали расти чешуйчатые шишечки. Их очень много, они сильно истощают дерево. Летом из шишечек вылетели псиллиды, галлы засохли, стали черными, и дерево кажется из-за них безобразным.

Местами тонкие, уже одеревеневшие стволики усеяны продолговатыми утолщениями. Они как четки нанизаны на тонкие веточки. Это галлы комариков-галлиц, более постоянных и многочисленных поселенцев саксаула. В каждом таком галле находится маленькая полость, и в ней живет розовая личинка. Растет такой галл все лето, а на следующую весну из него вылетает нежный, пестрый комарик-галлица.

Кое-где тонкие стволики сильно вздуты и усеяны круглыми дырочками. Галлицы, вызывающие этот галл, откладывают яички не поодиночке, а сразу большой партией.

На галл-четку похож другой, только поменьше, и кожица дерева на нем всегда полопавшаяся. Вылетает из этого галла не пестрая, а золотистая галлица.

На самых тонких стволиках можно заметить маленькие шарообразные утолщения, расположенные на члениках один за другим, как бусы. Другие, похожие на них галлы, вздуты меньше. Оба галла вызываются близкими галлицами. Личинки их оранжево-красные с узким длинным телом. В галле мало места и приходится вытягиваться в длину, приноравливаться к узкому членику веточки.

К лету многие зеленые веточки саксаула опадают, и в самое тяжелое время года в пустыне дерево как бы освобождается от потребителей влаги. Но многие веточки опадают только из-за одной личинки галлицы, жилище которой незаметно. Она поселяется в самом первом основном членике веточки и живет в нем, почти не вызывая никакого разращения. Пораженная галлицей веточка плохо растет и падает на землю летом.

Одна галлица совсем крошечная. Она ухитряется жить в своем миниатюрном, едва заметном галле в виде шарика, который почему-то ярко-красного цвета.

Все эти галлы голые и образованы простым разращением веточки или стволика. Они малозаметны, иногда можно пройти мимо, не увидев даже сильно пораженное ими и больное дерево. Другие галлы состоят из чешуек и хорошо видны.

Вот среди леса повстречалась площадь в один-два гектара с обезображенными черными деревьями. Здесь стволы покрыты булавовидными вздутиями, на каждом из них располагается кучка черных чешуйчатых шишечек. Это галлы самой вредоносной галлицы. Она всегда нападает на саксаул в большом количестве и нередко приводит его к гибели. Личинки галлиц живут внутри чешуйчатых шишечек в небольшой и гладкой полости. Перед вылетом комарика куколка раздвигает чешуйки и протискивается наружу.

Другая галлица вызывает почти такие же галлы, только белого цвета и без булавовидного вздутия веточки. Шишечек бывает так много, что дерево теряет свой обычный вид и становится неузнаваемым.

А вот и еще галлы. Их сразу не заметишь, они очень редки, их больше двух-трех не бывает на одном дереве. Серые чешуйчатые шишечки располагаются аккуратной звездочкой, ниже которой небольшое булавовидное утолщение стволика. Звездчатая галлица практически безвредна для саксаула, хотя и похожа на своих родичей.

Местами тонкие веточки сплошь усеяны крупными заостренными шишечками. Они также располагаются звездчатыми скоплениями один над другим, и отдельно сорванную веточку, пораженную этими галлами, не признаешь за саксауловую.

Большие круглые пушистые галлы заметны даже на далеком расстоянии. Они сложены из множества тесно соприкасающихся друг с другом шишечек, переслоенных обильным нежным белым пухом. В таком галле личинкам хорошо проводить долгую зиму. В пушистом теплом домике не так сильны колебания температуры.

На эти галлы похожи другие, тоже шаровидные и такие же крупные и заметные издали, только они без пушка.

Иногда все дерево бывает обвешано галлами размерами поменьше, состоящими из множества шишечек, но мелких и слегка розоватого цвета. Как только из этих шишечек вылетают комарики, розовые галлы преображаются и становятся черными.

И еще на дереве растет много других разнообразных, но более редких галлов. Каждый из них обладает тонкими особенностями своего строения и образа жизни.

Как растут галлы? Ничтожное количество каких-то веществ, выделяемых личинкой, изменяет природу растения, преобразует клеточное строение и вызывает рост совершенно необычных, сложных и многообразных форм. Физиологический процесс воздействия секрета личинок галлообразователей на растения в высшей степени загадочен, крайне интересен, к сожалению, не привлек внимание ученых и совершенно не изучен. Многомиллионная эволюция живой природы достигла того, что пока не в силах сделать человек. Мы не знаем способа изменять развитие клеток организма по своему усмотрению. Кто они, каков механизм их действия — жгучая тайна. Познав ее, человек сможет управлять ростом клеток по своему усмотрению, в том числе, ростом или угнетением роста клеточных структур органов человека, например, бороться со злокачественными опухолями. Будем надеяться, что эти слова обратят на себя внимание физиологов, генетиков и патологов.

Среди галлиц, живущих на саксауле, оказались бездомные виды. Они поселяются в чужих галлах на положении квартирантов. Чаще всего такие приживалки занимают место где-нибудь сбоку чужого галла и, очевидно, не мешают жизни личинки хозяйки галла. Иногда галлице-хозяйке в какой-то мере полезно присутствие галлицы-квартирантки. Личинок квартиранток может и не быть, но квартира для них бывает подготовлена. Так, одна галлица строит совсем необычный и странный галл, загадку которого не сразу мне удалось разгадать. Этот галл состоит как бы из двух этажей. В нижнем этаже в просторной полости живет личинка-хозяйка. В верхнем же поселяется личинка-квартирантка.

Большинство галлиц заселяет одно из деревьев сразу большой партией. Такие необычные обезображенные галлами деревья встречаются рядом с совершенно здоровыми. Быть может, у некоторых деревьев существует невосприимчивость к своим врагам, и растение каким-то путем губит яички, отложенные галлицами. Задача лесоводов — вывести и размножить устойчивые к галлицам сорта саксаула. С галлицами трудно бороться. Попробуйте уничтожить личинок, живущих в галлах! Но на помощь дереву приходят маленькие сине-фиолетовые наездники. Тонким, как иголочка, яйцекладом они прокалывают стенки галла и откладывают в личинок галлиц свои яички. Тогда хозяйка галла гибнет, и часто галл не успевает вырасти полностью. Бывает и так, что наездники сами сильно размножаются, истребляют свою добычу, им становится некуда откладывать яички, и они гибнут, не оставив потомства. Наездники очень маленькие, и за свою короткую жизнь не могут разлетаться на большие расстояния, чтобы найти места, где галлиц много.

Задача энтомологов оказать помощь в расселении этих маленьких друзей саксаула. И сделать это совсем не трудно, надо только галлы, пораженные наездниками, вовремя перенести в те очаги, где происходит массовое размножение вредных галлиц.

Есть и друзья у саксаула.

Весной прозрачный саксауловый лес украшен цветами. Краснеют маки, желтыми пятнами светятся пустынные ромашки, кое-где сверкает белыми звездочками солянка адраспан, местами выстроились высокие ферулы. Зацветает и саксаул. На каждой его веточке сотни цветков, на всем дереве их, наверное, сотни тысяч. Но цветет саксаул без цвета, без запаха.

Цветы саксаула крохотные, меньше булавочной головки, это малозаметные желтые звездочки. Такой он странный, саксаул, безлистный, бесцветный. Видимо, так полагается в сухой и жаркой пустыне.

Вскоре цветки исчезают, и на их месте остаются едва заметные бугорки. Замирают его цветы на все долгое и жаркое лето, чтобы не отнимать у дерева лишнюю влагу, жизненные силы в трудное летнее время пустыни. И только осенью, когда уймется жара и кое-когда начнут перепадать дожди, из крошечных бугорков неожиданно разовьются большие округлые семена, окруженные летучками зеленого, розового, оранжевого или даже красного цвета. Они очень похожи на настоящие цветы. Тогда и стоит саксаул веселый и нарядный.

Меня интересовало, кто опыляет саксаул? Думалось, что ветер. Так и ботаники считают. Оказалось — насекомые. И самые разные. Вот на желтую крылатку присел крохотный комарик. Покрутился и полетел дальше. Угнездилась большая муха-пестрокрылка. Рядом с цветком она будто слон с чайной ложечкой, такая большая и несуразная. Массивным хоботком она тщательно и деловито ощупывает желтую точку, потом перелетает на другой цветок. Ничего не поделаешь, в пустыне и цветок саксаула находка, им не следует пренебрегать. Здесь все на счету, до предела рассчитано и использовано. И многие другие насекомые крутятся на цветах саксаула и, цепляя на себя крохотнейшую пыльцу, переносят ее на другие деревья.

Саксаул только недавно стали изучать. Ранее никто не знал о его многочисленных врагах и друзьях, и все здесь рассказанное было разведано мною путем долгих наблюдений в жарких, залитых солнцем, саксауловых лесах Средней Азии. Особенно много внимания и сил отняли галлицы. Для того чтобы изучить их фауну на саксауле, приходилось поднять мировую литературу на зарубежных языках по систематике этой малоизученной группы насекомых. Все это наряду с другими многочисленными служебными заботами и моей страстью к изучению жизни животных привело к тому, что в ушах стал раздаваться шум, оставшийся на всю жизнь.

Все многочисленные виды галлиц, найденные мною на этом дереве, оказались новыми не известными науке видами. Без определения их видовой принадлежности работа энтомолога обессмысленна. Успех в описании мною множества видов и родов галлиц кое-кому не понравился, раздразнив злое чувство зависти. На годовом отчете Академии наук Казахстана осенью 1962 г. ее президент Д. А. Кунаев никого не критиковал, из великого множества ее ученых упомянул только мою фамилию за то, что занимаюсь беспутным делом. Эту информацию ему подло подсунул директор института Зоологии, в котором я работал. Ученый совет о ней не был уведомлен. О неловком положении, в которое поставили президента Академии, никто не посмел сказать ни слова. В сталинско-брежневские времена такое не полагалось.


Одинокое дерево

С пологого, покрытого сизой полынью, хребта Тасмурун открывается обширная пустыня, поросшая саксаулом. Далеко слева поблескивает река Или. Отсюда равнина простирается на сотни километров до самого озера Балхаш. Раньше в этих саксаульниках на полянках, изрытых норами, заводили мелодичные песни песчанки, за ними охотились лисицы, волки. Заходили сюда джейраны. Всюду бродили черепахи, скользили между кустами змеи-стрелки, гоняясь за многочисленными ящерицами. Гнездились и каменки-плясуньи, раздавались зычные крики воронов, в воздухе парили орлы. Так было. Теперь все изменилось, поселения человека надвинулись на пустыню, и природа стала уступать перед неугомонной деятельностью хозяина планеты.

Пришел конец и саксаульникам у хребта Тасмурун. Несколько лет назад по ним проложили асфальтовую дорогу. Потом экскаваторы прорезали заросли мощным каналом, несущим воду из реки, здесь стал расти поселок. В этом (1969) году я не узнал местности. Поселок стал большим, над саксауловыми зарослями виднелись стрелы мощных экскаваторов, большие каналы протянулись во всех направлениях, всюду ползали трактора, разравнивая землю под посевы риса.

Остановив машину у основания хребта среди пахучей весенней полыни, я молча смотрел сверху на эту панораму неизбежного наступления человека на издревле сложившуюся природу. До саксаульников, теперь перекопанных каналами, было около полукилометра. Каким-то чудом сюда, к подножию хребта, занесло семена, и здесь, вдали от родной обстановки, выросло мощное и раскидистое дерево.

Одинокое дерево невольно привлекает внимание, и мы, будто, сговорившись, идем к нему и рассматриваем его с интересом. Дерево необычное. Ветви его сплошь усеяны гирляндами галлов. Будто кто-то умышленно собрал сюда разных галлообразующих насекомых, приспособившихся к этому растению пустыни. Вот почерневшие галлы, как миниатюрные еловые шишечки, сложенные из чешуек саксауловой Псиллиды. Галлы тоже из чешуек, только нежных и острых, коричневатых — галлицы Эстивас. Будто четками унизаны тонкие веточки галлами галлицы Пржевальского. Шариками выделяются темные галлы галлицы Сфероидной, пушистыми комочками — галлы галлицы Улькункалкана, веретеновидными, одеревеневшими — галлы галлицы Деформирующей, есть тут и еще много других галлов. Нет ни одной веточки, где бы не нашли прибежище галлицы, вызывающие эти самой разнообразной формы болезненные разрастания.

— Не странно ли, что это одинокое дерево оказалось так сильно заражено галлообразователями? — обращаюсь я к своим спутникам.

— Ветер выносит с саксаульника галлиц, и они, оказавшись здесь, рады зацепиться хоть за отдельное дерево! — отвечает мне один из них.

— Просто галлицы, случайно попав на одинокий саксаул, держатся за него, боятся с ним расстаться, так как вокруг голая пустыня! — добавляет другой.

— Все это только одни домыслы, если выяснить, в чем дело, может оказаться совсем другое, — возражает третий.


Исчезнувшие галлы

Верблюжья колючка широко распространена в пустынях Средней Азии. Чаще всего она растет в поймах рек, где недалеки подземные воды. Это маленький кустарничек высотой около полуметра с мелкими сильно разветвленными колючими веточками. Листья у верблюжьей колючки, как и у большинства растений пустыни, немногочисленны, колючки тонкие, некрепкие, но очень острые, легко проникающие через одежду.

Растение относится к семейству мотыльковых и в некотором отношении является родственником фасоли, сои, люцерны и клевера. Как и все представители этого семейства, верблюжья колючка очень питательна, но едят ее только верблюды, которым колючки нипочем, за что и получила такое название. Цветет она обильно, бледно-розовые цветы испускают слабый аромат. Около цветущих растений всегда крутится много разных насекомых. Одно из них и заставило меня присмотреться к этому растению.

В конце июля, почти в разгар лета, жарким днем мы ехали по пыльной дороге. Кругом расстилалась серополынная пустыня, ровная до самого горизонта. В машине было нестерпимо душно, несмотря на то, что лобовое стекло мы сняли вместе с рамой. Слева протекала одна из крупнейших рек пустыни — Сыр-Дарья. Мы то и дело смотрели в бинокль, надеясь ее увидеть, но от раскаленной земли воздух так сильно струился, что все было заполнено озерами-миражами. Иногда над дрожащим горизонтом появлялись искаженные очертания какого-нибудь далекого бугра, полуразваленного мавзолея или просто чего-то непонятного.

Постепенно пейзаж менялся, и ровная серополынная пустыня уступала место небольшим холмам с редкими кустиками боялыша и еще каких-то растений. Вдруг над горизонтом показалась оранжево-желтая полоса, яркая, как раскаленный металл. В струйках горячего воздуха она колыхалась и все время меняла очертания.

Томительное однообразие пустыни и удушающая жара действовали угнетающе. Поэтому, увидев оранжевую полосу, мы решили свернуть с дороги. Может быть, там окажется вода или хотя бы кусочек спасительной тени.

При нашем приближении оранжевая полоса стала опускаться к горизонту и, наконец, слилась с ним. Это оказался мертвый город, остатки средневековой крепости. Высокие, источенные дождями глиняные стены ограничивали четырехугольную площадь длиной около полукилометра. По углам крепости располагались полуразвалившиеся башни с бойницами. На площади внутри городища было пусто, и только неясные холмы говорили о давно разрушенных строениях. Здесь особенно сильно чувствовалась тишина. Хлопанье крыльев потревоженных голубей и сизоворонок, гнездившихся в щелях глинобитных стен, казалось почти оглушающим.

Пробираясь к мертвому городу и изрядно исцарапавшись о тонкие и острые иглы верблюжьей колючки, я случайно заметил на ее листочках какие-то вздутия розоватого цвета. Это оказались галлы. Меня они заинтересовали, захотелось узнать, кто в них обитает. Походная лупа, препаровочные иглы — все это было при себе в полевой сумке.

Галлы оказались своеобразными. Листик растения немного утолщен, края его загнуты вдоль и кверху и плотно подогнаны друг к другу. Между краями образовался прочный шов, разорвать его можно было только с некоторым усилием. В таком виде листья скорее напоминали боб с продольной полостью внутри. Стенки этой полости гладкие и слегка влажные. В галле оказались мелкие, длиной не более двух миллиметров, подвижные белые личинки. У них не было ни ног, ни глаз, ни заметной головы. Неясные отросточки на месте ротовых придатков, да темная хитиновая полоска на груди выдавали личинку комарика-галлицы.

Очевидно, галлица откладывала яички на лист. Личинки выделяли особые вещества, они искажали его рост, заставляли складываться вдоль, срастаться краями, образуя домик-галл. Раздражая внутренние стенки галла, личинки вызывали выделение питательной жидкости, которую и поглощали. Сколько надо было времени, чтобы заставить растение служить себе.

Личинки оказались очень чувствительными к сухому воздуху и, вынутые из галла, быстро погибали.

Все обрадовались тому, что свернули с дороги. В тени высоких стен переждали жару, нагляделись на мертвый город, а я набрал полный полотняный мешочек галлов. Судя по размерам личинок, по оформившемуся и чуть розовому галлу, можно было надеяться, что скоро произойдет окукливание личинок, и, возможно, сразу же за ним и вылет комариков. Но могло случиться и по-иному. У насекомых, жителей пустыни, часто личинка забирается глубоко в землю, окукливается в ней и замирает до будущего года. Тогда изволь в искусственной обстановке лаборатории сберечь жизнь замершей куколки.

Когда жара спала, мы тронулись в путь, проехали холмистую пустыню, попали на ровные, как асфальт, такыры с потрескавшейся глинистой почвой и остановились на ночлег на дне высохшего озера.

Заниматься галлами вечером не было времени, устроить их в стеклянные банки я решил на следующий день. Но утро началось с загадок: все галлы исчезли, в мешочке остались только одни слегка подсохшие листики. За вчерашний день и прошедшую ночь галлы раскрылись, и личинки покинули свои домики. Но куда они делись? Их было немало, в каждом галле штук по десять-тридцать, всего же не менее полутысячи. Не могли же они превратиться в ничто! Но ни в мешочке, ни в полевой сумке, в которой находился мешочек, личинок не было. По-видимому, они каким-то образом заставили раскрыться начавшие подсыхать галлы и, очутившись на свободе, проникли сквозь плотную ткань мешочка наружу, нашли и ничтожные щелочки и в полевой сумке. Разве это препятствие, если личинки способны зарываться в твердую как камень сухую почву пустыни. В этом я был уверен.

Жалко расставаться с находкой. Вернуться к мертвому городу не было ни времени, ни лишнего горючего. Я всюду искал галлы и останавливался возле зарослей верблюжьей колючки. Но поиски были безуспешными. Крохотные и нежные галлицы плохо летают, расселяются с трудом, особенно в пустыне с ее громадными просторами, поэтому часто обитают очажками. И все же удалось найти галлы из сложенных листиков. Многие из них уже открылись, освободив от плена галлиц, другие только что начали раскрываться.

Чтобы выбраться из галла, личинки все сразу скоплялись вдоль шва. В это время они, наверное, начинали выделять какие-то вещества, расплавлявшие шов.

Галлы я тотчас же поместил в стеклянную банку с плотно утрамбованной на их дне почвой. Все личинки тут же закопались в ней, свили шелковистые кокончики и окуклились. Через неделю из куколок вылетели комарики, светло-серые, настоящие пустынницы, с нежными, длинными, ветвистыми усиками, украшенными причудливыми узорами из тончайших нитей. Самки отличались от самцов длинным и тонким яйцекладом, который втягивался в тело. За лето галлицы развивались в нескольких поколениях. Они оказались новым видом, я его назвал «пустынным» — Contarinia deserta.

После того, как о галлице с верблюжьей колючки была напечатана в научном журнале статья, я подумал, для чего же листочки галла так полно раскрываются? Для того чтобы личинкам выбраться наружу, достаточно крохотной щелочки или дырочки.

Дело было, видимо, вот в чем. Галлица отлично приспособилась к верблюжьей колючке. За многие тысячелетия совместной жизни она сумела приносить как можно меньше ущерба растению. От благополучия своего прокормителя зависела и ее жизнь. Что бы случилось, если бы галлицы погубили свою хозяйку, тем более что они приспособились жить только за ее счет? Они бы погибли и сами. Вот почему личинки, покидая свое убежище, полностью раскрывали галл, и он постепенно принимал форму листочка и, хотя слегка покалеченный, продолжал служить растению.


На озере Балхаш

Мы не предполагали, что окажемся в таких глухих местах. Более сотни километров тянется желтая пустыня с выгоревшей травой, редкими кустиками караганы и таволги. Дорога вьется и петляет с холма на холм, иногда пересекает низинки с пятнами соли и редкими солянками, отклоняется то в одну, то в другую сторону. Нигде нет следов жилья, ни ручейка, ни колодца, ни живой души на целые сотни километров. Долго ли так будет, скоро ли озеро Балхаш, к которому мы так стремимся, измученные путешествием и нестерпимым зноем. Но вокруг ровный горизонт продолжает полыхать, колышется обманными озерами-миражами. Но вот, наконец, вдали показывается неясная голубая полоска, и в это время дорога поворачивает на восток и идет параллельно озеру.

Что делать? Ехать напрямик через солончаки, сухие колючки, кустики солянок и ухабы? Может быть, где-нибудь дорога приблизится к озеру, или от нее появится отворот в его сторону? Озеро же почти рядом. Но как верить глазам, если далеко от мнимого берега из обманной воды торчит высокая топографическая вышка. И опять тянутся километры бесконечного пути. Но вот, наконец, находится съезд в сторону озера, хотя и не торный. Машина мчится под уклон, и озера-миражи расходятся в стороны, уступая место настоящему озеру. Оно — громадное, ослепительно-бирюзовое, такой неестественно ярко-зеленой кажется небольшая полоска тростников у берега после желтых бесконечных холмов. Совсем мы отвыкли от зеленого цвета!

И опять на многие километры ни души, странное бирюзовое озеро в красных и розовых берегах кажется загадочным.

Медленно плещутся волны, нагоняя на галечный берег аккуратную полоску белой пены, медленно пролетают мимо белые чайки, степенно взмахивая узкими крыльями. Где-то далеко от берега маячат черными точками нырки, и все озеро, такое большое и спокойное, кажется застывшим в равнодушии и величии к окружающему миру.

Настрадавшись от жары и духоты, запыленные и грязные, мы бросаемся в воду.

Вскоре стихает легкий ветер, и озеро становится совершенно гладким. Царит тишина. Все устали, угомонились, забрались под полога, молчат. Я прислушиваюсь к музыке природы. Издалека крикнули журавли, зацокал козодой, собираясь на ночную охоту, просвистели кроншнепы. Сперва робко, потом смелее запел сверчок. Откуда-то издалека ему ответил другой. Всплеснулась рыба. Заныли комары. Прогудел летящий крупный жук. Потом незаметно и постепенно усилился какой-то непрерывный шорох вместе с легким нежным звоном. С каждой минутой он становился все громче и громче.

На небе загорелись звезды и отразились в озере. Клонит ко сну. Мысли путаются. Но надо перебороть усталость, выбраться из-под полога и узнать, откуда нежный звон и шорох.

На фоне еще светлого заката, над самой машиной я вижу стайку крупных насекомых. Это ручейники. В безудержном танце они мечутся из стороны в сторону. Сколько сил и энергии отнимает этот безудержный полет!

Иногда в рой ручейников влетает грузная, с длинным брюшком самка и тотчас же опускается на землю, сопровождаемая несколькими самцами.

В стороне от ручейников, тоже над машиной, плавно колышется, будто облачко дыма, тоже в брачной пляске стайка крошечных ветвистоусых комариков.

И еще одна компания крутится над машиной. Здесь пилоты держатся подальше друг от друга, каждый совершает замысловатые пируэты в воздухе. Это крылатые муравьи тетрамориумы. Удивительно, почему ручейники, комарики и муравьи роем собрались над самой машиной и нигде вокруг больше их не видно. Чем им понравилась машина и какой от нее прок?

Пока я рассматриваю летающих насекомых, муравьи-тетрамориумы забираются на мою голову и начинают сильно щекотать кожу. Их целая куча. Скорее от них надо прятаться под полог.

Засыпая, я продолжаю думать о загадке брачных роев. Она не столь сложна. Хотя сейчас неподвижен воздух, и озеро спит, в любой момент может налететь ветер, как тогда сохранить единство, как продолжать брачную пляску, если нет никакого укрытия, за которым можно было бы спрятаться. Времени для брачной встречи так мало, так коротка жизнь. Машина является заметным ориентиром. Рассеянным ветром будет легче найти друг друга.

Темнеет, и песни крыльев смолкают. Закончилась вакханалия насекомых. Наступила ночь, пустыня и озеро погрузились в ночную тишину.


Ночные огоньки

Балхаш показался неожиданно из-за холмов, изумрудно-зеленый в желтых песчаных берегах. Никто из нас не ожидал его сейчас увидеть, поэтому, наспех остановив машину и не выбрав как следует место стоянки, все помчались к берегу.

С воды поднялись утки. С пронзительным криком ринулись навстречу нам крачки, хлопотливые кулики с писком отлетели подальше, только одни ходулочники долго всматривались в пришельцев, прежде чем всполошились и объявили тревогу.

Звеня крыльями, поднялось облако крупных комаров-звонцов. Они неожиданно бросились прямо на нас, и со всех сторон посыпались крохотные удары. Потом комары успокоились, ринулись обратно и забились, кто как мог, в густые ветви кустарников. И так с каждого куста мириады странных комаров встречали и провожали нас тревожным звоном, лобовой атакой, щекотали лицо, забирались в рукава, за ворот, запутывались в волосах.

Что за необыкновенное место! Никогда не приходилось видеть так много звонцов, да еще и нападающих на человека.

Всюду же царило величайшее ликование множества хищников. В кустах мелькали юркие пеночки, сверкали яркими хвостиками горихвостки. По земле бесшумно скользили ящерицы, не спеша, ковыляли жабы, как угорелые метались муравьи-бегунки. А какие раздувшиеся животы оказались у пауков! Паутину, покрывающую кусты, сплошь облепили звонцы. Пауки — отъявленные хищники и не терпят возле себя никого другого. Здесь же они отказались от обычаев своих сородичей, сообща оплетали паутиной кусты и, не обращая друг на друга ни малейшего внимания, лакомились богатой добычей. Изобилие пищи изменило хищнические наклонности. В природе все так целесообразно!

Маленькие изящные стрекозы-красотки, щеголяя на конце брюшка ярко-голубым пятном, окруженным черной каемкой, крутились возле звонцов, попавших в тенета. Они лакомились только грудью комаров, жили за счет пауков, и, наверное, сами разучились охотиться в воздухе. Пеночки тоже выклевывали повисших на тенетах комаров. Липкая паутина цеплялась к их изящному наряду. Поэтому птички усаживались на голые кустики и, трепеща крыльями, терлись о ветки, стараясь очистить перышки.

Изумрудное озеро, плеск волн, кромка белой пены на берегах, прохладный и влажный воздух, птицы и мириады загадочных звонцов — все это казалось очень интересным.

Кончается день. Затихает озеро. Умолкают птицы. Но в наступившей тишине сперва слабо, потом громче и громче начинают гудеть крыльями комары-звонцы. Их звонкая песня разносится над берегами уснувшего озера.

Поздно вечером, ложась спать, я заметил сверкнувшую в воздухе искорку. Мои спутники, несмотря на многие предупреждения, не тушат полностью костер. Придется выбраться из-под полога, проверить.

Озеро давно уснуло. Яркими звездами поблескивает почти черная вода. Далеко над берегом еще алеет слабая полоска заката. Темные кусты обступили бивак и будто ближе к нему придвинулись. Что-то действительно творится странное, только не там, где костер, а в кустах. Я вижу сперва один огонек, потом другой, третий. И рядом с пологом тоже сверкает ярко-голубая точка. Какая же это искра? Горит, не мерцая, ровно, спокойно, необычным цветом.

Сна как не бывало. Я спешу к кустам и чем внимательнее вглядываюсь, тем больше вижу светящихся огоньков. Их тут тысячи, они всюду: на кустах, будто игрушечные лампочки на новогодних елках, и на земле их тоже немало.

Хватаю одну точку и ощущаю что-то мягкое, горячее, пожалуй, даже обжигающее. Кладу на ладонь еще несколько, вглядываюсь. До чего же велика сила внушения! Комочки вовсе не горячие, а так показалось. Они источают загадочный холодный свет. Но какой! Что это? Люминесценция, радиоактивное излучение или еще что-то другое! У светящихся насекомых он мигающий, пульсирующий. А тут?

Вдруг один комочек шевельнулся, отодвинулся к краю ладони, взлетел, скользнул в темноте и скрылся из глаз. Я поражен, зову на помощь своих спутников. Все происходящее кажется чем-то необыкновенным и нереальным. Жаль, нет с собой спичек или фонарика.

Но вот вспыхивает огонь. На моей руке лежат наши знакомые, ветвистоусые комарики-звонцы, только вялые, медлительные, некоторые почти мертвые. Остальные же, кто без огоньков и не светятся, неутомимо вьются роями, и в ночной тишине слышна звонкая песенка крыльев.

Что же произошло с крошечными жителями озера? Почему они, умирая, стали светиться?

В темноте ночи под лупой передо мною открывается необычная картина. Все тело комарика горит голубовато-зеленым светом, кроме черных точечек глаз, трех полосочек на груди сверху и одной снизу, да крошечных пятнышек на каждом сегменте брюшка, как раз там, где расположены темные хитинизированные пластинки. Даже крылья освещены нежными и прозрачными контурами. Я растираю светящегося звонца пальцами, и яркая полоска ложится на ладонь, но очень быстро гаснет.

Теперь я догадываюсь, в чем дело. Звонцы болеют. Они поражены какими-то светящимися бактериями. Эти бактерии мгновенно меняют свои химические свойства при доступе кислорода и гаснут.

Вскоре каждый из нас набирает по целой пробирке больных и мертвых звонцов, и они, как лампочки, источают нежное голубое сияние. В темноте южной ночи мы не видим друг друга. Но светящиеся пробирки хорошо заметны издалека, они будто сами по себе плывут вокруг бивака в сплошной темени. При свете пробирок хорошо виден циферблат часов: мы слишком увлеклись ловлей светящихся насекомых, уже двенадцать часов ночи, давно пора спать.

Прежде чем заснуть, я думаю о странной болезни звонцов. По всей вероятности, она поражает личинки насекомых еще в воде и не передается друг от друга взрослыми звонцами.

Интересно бы изучить возбудителя странной болезни комариков. Быть может, его можно использовать и против насекомых-вредителей сельского и лесного хозяйства, хотя, возможно, возбудитель болезни — специфический враг звонцов и других насекомых не способен поражать. В природе такая специализация часта.


Комариные пляски

На синем небе — ни одного облачка. Округлые однообразные холмы, выжженные солнцем, горизонт, сверкающий струйками горячего воздуха, и лента асфальтового шоссе, пылающего жаром. Долго ли так будет, скоро ли увидим Балхаш? И вдруг справа неожиданно показывается синее озеро в бордюре зеленых растений и цветов, тростника, тамариска, с желтыми подступившими к берегу барханами. Острый и приятный запах солончаков, водный простор — как все это прекрасно и непохоже на неприветливую пустыню.

Проходим по дорожке, проложенной рыбаками-любителями, находим удобное место возле воды на низком берегу с илистым песком, по которому бегают кулички-перевозчики. Испуганные нашим появлением, взлетают белые цапли, с воды снимаются дремавшие утки.

Вечером, когда стихает ветер, в наступившей тишине раздается тонкий звон. Это поднялись в воздух рои ветвистоусых комариков. Звон становится все сильнее и сильнее, комарики пляшут над пологами и садятся на них целыми полчищами.

Под нежную и долгую песню комариков хорошо спится. Рано утром озеро как зеркало. Застыли тростники. Вся наша машина стала серой от множества усевшихся на нее комариков. Но вот солнце разогревает металл, и комарики перемещаются на теневую сторону. Потревоженные, они взлетают стайками, садятся на голову, лезут в глаза, запутываются в волосах. Но брачный лет еще не закончился. Над тростниками, выдающимися мысом на плесе, пляшет громадный рой неугомонных пилотов. Здесь тысячи, нет, не тысячи, а миллионы крошечных созданий, беспрерывно работающих крыльями. В застывшем воздухе слышен тонкий и нежный звон. Иногда он неожиданно прерывается редким низким звуком. Отчего бы это могло быть?

Внимательно всматриваюсь в висящее в воздухе облако насекомых. Брачное скопище целиком состоит из кавалеров, украшенных прекрасными пушистыми усами. Их беспрерывная пляска, тонкий звон и странные низкие прерывистые звуки представляют собой испокон веков установившийся безмолвный разговор, своеобразный ритуал брачных отношений. Он имеет большое значение, когда комариков мало и надо посылать самкам особенно сильные и беспрерывные сигналы. Сейчас же при таком столпотворении, возможно, они излишни. Но ритуал неукоснительно соблюдается. Вот опять я слышу прерывистый резкий звук. Он не так уж и редок и как будто возникает через равные промежутки времени. Как же я не замечал его раньше! Приглядываясь, вижу, как одновременно с низким звуком облачко комаров вздрагивает, и миллионы телец в строгом согласии по невидимому побуждению бросаются вперед и снова застывают в воздухе на одном месте. И так через каждые одну-две минуты.

Разглядывая звонцов, я невольно вспоминаю Сибирь. В дремучем бору сосна к сосне стоит близко. Внизу царит полумрак, как в темной комнате, и тишина. Там, где сквозь полог хвои пробивается солнце, будто окна в темной комнате. У таких окон собираются рои грибных комариков и заводят свои песни. В рою несколько тысяч комариков, и каждый пляшет, как и все, взметнется вертикально вверх и медленно падает вниз. И так беспрерывно, но вразнобой, каждый сам по себе. Иногда танцоры, будто сговорившись, все сразу, как по команде, взмывают вверх и падают вниз. Комарикам лишь бы собраться на солнечном пятне в темном лесу, а после можно обойтись и без него. И рой, приплясывая, медленно плывет по лесу, тонко и нежно звеня тысячами прозрачных крошечных крылышек. Вот на пути опять солнечное пятнышко, и рой задерживается на нем, сверкая яркими светящимися точками. Зашло солнце, и не стало комаров, только звенят одни их крылья…

Здесь, на Балхаше, иногда с роем происходит что-то непонятное. Будто воздух резко взмыл кверху и вздернул коротким рывком за собою сразу всех плясунов. И так несколько бросков подряд в разные стороны. Дымок папиросы плывет тонкой струйкой кверху, не колышется. Значит, воздух неподвижен, и подпрыгивают комарики сами по себе все вместе сразу, будто сговорившись заранее. Точно так делают громадные стаи скворцов, совершая в удивительном согласии внезапные повороты, виражи, подъемы и падения. Такие же мгновенные броски можно увидеть и у стаи мелких рыб, когда приходится прятаться в укрытия при нападении хищника. Как все это происходит, какой имеет смысл у комаров? Ни звук крыльев, ни зрение тут не имеют значения, а, конечно, что-то особенное и никому не известное.

Я взмахиваю сачком, и рой рассеялся, оборвался звон крыльев. Но проходит минут десять, и комаров будто стянуло магнитом, они вновь реют в воздухе дружной компанией. В сачке же копошатся нежные, маленькие, зеленоватого цвета самцы с роскошными мохнатыми усами. Весь рой состоит из самцов, сплошное мужское общество.

И тонкий звон крыльев, и тысячи светлых точек на солнечном пятне, и медленное путешествие по лесу — все это ради того, чтобы облегчить встречу с подругами, рассеянными по большому темному лесу.

Какое же значение имеют таинственные взмывания всего роя и странные подергивания? Каков механизм, управляющий миллионным скоплением насекомых, какие органы чувств обеспечивают эту необыкновенную слаженность сигнальных звуков и движений? Кто и когда сможет ответить на эти вопросы?

Разгадка всего этого, могущего показаться малозначительным и досужим, способна открыть удивительные физические явления, неизвестные науке и управляющие миром живых существ. И не только…


Куст шиповника

Над сухими и пыльными холмами мелькает ослепительно белая чайка. Потом пролетает цапля, еще чайка и вот, наконец, показывается большое, до самого далекого горизонта озеро, и мы сразу попадаем в другой мир. На галечный берег накатываются зеленые, с белыми гребешками волны, по небольшой косе бродит стайка кроншнепов, увидали нас и повернули к нам головы. Проносится стайка чирков. Вдали от берега две чомги сплылись вместе и забавно кланяются друг другу вихрастыми головами. На берегу озера лежат окатанные волнами валы тростника. Это остатки плавучих островов, разбитых ветрами и волнами. Цветет лиловый осот, и большой темно-зеленый куст шиповника тоже разукрасился белыми цветами. Свеж, прохладен и по особенному душист после пустыни озерный воздух!

У куста шиповника небольшая тень, и мы располагаемся рядом с нею на машине. Куст шиповника — целое государство. Кого только на нем нет! Больше всего крупных, с роскошными мохнатыми усами комаров-звонцов. Их целые тучи. Напуганные нашим появлением, они с тонким, нежным звоном поднимаются в воздух и долго не могут успокоиться.

У основания куста шуршат сухими листьями, лежащими на земле, ящерицы — узорчатые эремии: здесь им легко ловить комаров-звонцов, все листья шиповника до самой земли покрыты ими, забита звонцами и сеть паука. Хозяин сетей объелся, обленился, не желает показываться из комочка сплетенных вместе листьев.

Всюду снуют муравьи-бегунки. Они очень заняты. Шутка ли, сколько на землю падает погибающих комаров, какое отличнейшее угощение! Крутятся еще мухи-ктыри, хищные клопики, жужелицы. Налетают розовые скворцы и, деловито торопясь, склевывают комаров. Для всех хватает поживы, у всех пир горой!

Поведение комаров-звонцов кажется странным. Чуть передвинешься в сторону — и с куста поднимается встревоженная стайка насекомых.

Двигаясь вокруг куста, я все время спугиваю звонцов. Но взмах рукой не производит впечатления. Я энергичными шагами отхожу от куста и возвращаюсь к нему. Может быть, звонцы замечают только движение темного предмета на светлом фоне неба? Но они реагируют вне зависимости от того, с какой стороны куста я нахожусь, со стороны ли озера и заходящего солнца или со стороны темной гряды кустов на востоке. Уж не воспринимают ли комарики какие-то излучения, идущие от тела человека? Перемещение источника излучения в сторону вызывает тревогу, приближение или удаление этого источника не изменяет направления излучения. Это почти фантазия, но как объяснить их загадочное поведение?

Сколько живых существ находят приют возле куста шиповника! На его листьях видны ярко-красные шарики. Небольшое к ним прикосновение — и они отваливаются, падают на землю. Это галлы, болезненные наросты, вызванные осами-орехотворками. Другие галлы, крупные, неправильной формы, покрыты колючими и крепкими шипами. Ими растение невольно защищает своего врага — личинок орехотворок.

Но что наделали с шиповником пчелы-мегахилы! Все листья изувечены, из них вырезаны аккуратные овальные или строго круглые, будто по циркулю, кусочки. Из этих кусочков пчелы изготовили обкладку ячеек. В каждой ячейке уложена пыльца цветов, смоченная нектаром, и яичко.

Как все в природе взаимозависимо. В том, что шиповник пострадал от пчел-мегахил, повинны лиловые цветы осота. Если бы они не росли по берегу озера, откуда пчелам брать живительный нектар. Впрочем, дело не только в одном осоте. Виновно во всем еще само озеро, выбросившее на берег тростники. Только в его полых стеблях пчелы и устраивают ячейки для деток. Озеро, выбросившее тростник, служит приютом для пчел. Осот кормит пчел нектаром и снабжает их пыльцой. Из листьев шиповника мегахилы готовят обкладку для ячеек. Если разорвать и уничтожить одно из звеньев этой цепи обстоятельств, не станет пчелы-мегахилы на берегу озера. Быстро летит время. Незаметно наступает вечер. Пора забираться под полога.

На далеком противоположном берегу озера горят тростники, и столбы коричневого дыма поднимаются высоко в небо. Солнце, большое и красное, медленно опускается в воду, протянув по волнам багровую мерцающую дорожку.

Гаснет закат, разгорается зарево пожара. Стихает ветер, и перестают шелестеть волны. Постепенно над берегами озера растет тонкий и нежный перезвон: поднялись с дневок в воздух комары-звонцы и принялись за брачные пляски.

Ветер совсем стих. Всю долгую ночь поют звонцы. В гладкое зеркало озера глядятся яркие звезды пустыни, и отражается зарево далекого пожара.

Такое изобилие животного мира, громадные рои комариков-звонцов, облака поденок и ручейников, тростники, раскачиваемые кишащей в них рыбой, — все это было в годы процветания Балхаша. Но, по неразумному решению, построили на реке Или, главной артерии, питающей озеро, Капчагайское водохранилище, и Балхаш стал стремительно угасать. Исчезли тростниковые заливы — места изобилия водных животных. Вдобавок пала длительная засуха на пустыни, и опустел Балхаш. В 2003 году выпали обильные дожди в Джунгарском Алатау, и озеро неожиданно подняло уровень. Но сколько надо лет, чтобы восстановилась его жизнь, тем более что Китай построил мощную плотину на реке Или для орошения своих земель. В 2004 году Балхаш все так же сияет своими сине-зелеными водами. Но на нем уже нет ни чаек, ни комариков, ни ручейников, разрушен рыбный промысел. Сколько десятилетий необходимо, чтобы он восстановился, слезами озеро не напоишь…

Глава третья Короткоусые

Коварная мушка

Мы мчимся по асфальтовому шоссе через Кокпекское ущелье мимо голых красных скал и редких кустиков. Но вот за поворотом показывается зеленая полоска растений, а выше нее синеют роскошные заросли шалфея. Такое место нельзя проехать мимо, надо остановиться. Заскрипели тормоза, вся компания энтомологов выбралась из кузова и рассыпалась по склону ущелья. У каждого свои дела: кто интересуется жуками, кто мухами, кто пчелами. А у меня — муравьи. Какие здесь живут виды, как идут дела у маленьких тружеников пустыни?

Но муравьями заняться не удается. У самого края дороги я вижу осу-аммофилу, черную с красным пояском на брюшке, как всегда, быструю, очень занятую. Еще бы! У нее очень важное дело. Точными ударами жала в нервные узлы она только что парализовала большую зеленую гусеницу совки и теперь тащит свою добычу. Гусеница весит в два-три раза больше хищницы. А осе нипочем ни камни на пути, ни густое переплетение сухих травинок.

Дела заботливой аммофилы, в общем, мне известны наперед. Сейчас она оставит добычу и примется рыть норку. Потом, построив подземную темницу, затащит гусеницу в норку, отложит на нее яичко, забросает землей вход, утрамбует его и на этом закончит заботы о детке. И все же интересно посмотреть еще раз.

Не жалею, что не занялся муравьями и увлекся аммофилой. Дела ее, оказывается, не столь уж просты. За нею неотступно следует небольшая серая мушка. У нее большие красные глаза, черные пятнышки по бокам брюшка и крепкие жесткие черные щетинки, рассеянные по телу. Мушка ловка, очень осторожна, все время держится сзади осы на почтительном расстоянии, не попадается на глаза. Вдруг хозяйка добычи заметит, погонится. У мушки отличное зрение, она вовсе не так уж и близорука, как принято думать про насекомых, и за полметра хорошо отличает осу от других всюду снующих насекомых. Я пытаюсь поймать мушку сачком, но досадно промахиваюсь, и, несмотря на это, она быстро находит свою жертву и продолжает следовать за нею по пятам. Интересная мушка, никогда не видал я такую настойчивую и зрячую!

Аммофила же ничего не подозревает, мелькает среди камней нарядная, черно-красная с зеленой гусеницей. Но вот она оставила ношу за камешком в тенистом углублении и скрылась.

А мушка? Она не смущена исчезновением охотницы. Уселась на травинку почти над самой гусеницей, спокойна, неподвижна. Один раз скользнула вниз, села на мгновение на гусеницу (не отложила на нее свои яички, хотя это было сделать проще простого) и возвратилась обратно на свой наблюдательный пост. Неожиданно мушка исчезла. Гусеница одна, брошена, будто никому не нужна.

Я оглядываюсь вокруг, ищу осу и мушку. Наконец слышу легкий звон. Он мне хороше знаком: оса вибрирует крыльями и челюстями, когда роет норку. Земля так и летит струйками из-под ее сильных ног. Быстрая, энергичная, она уже почти выкопала норку. А муха, оказывается, сидит рядом на камешке, поглядывает на работу землекопа. Как она ее нашла? Тоже, наверное, по звуку вибратора.

Наконец подземное жилище для будущей детки закончено. Оса почистила яркий костюм и помчалась разыскивать добычу. Мушка не собирается покидать своего наблюдательного поста, уверена, что к жилищу для детки мать обязательно вернется.

Оса не сразу нашла добычу. Немного ошиблась, попала в другое место. Покрутилось, нервно размахивая усиками и вздрагивая крыльями, но все же нашла камешек, возле которого спрятала гусеницу, схватила ее, потащила, поднесла к норке и стала бегать вокруг нее, как бы желая убедиться, что все в порядке, никто не угрожает ее будущей детке. Но не заметила главного — притаившуюся мушку. А та замерла, не шелохнется.

Теперь, пожалуй, надо попытаться поймать врага осы. Но снова досадный промах. Наверное, все кончено: напуганная муха более не появится. Но мои опасения напрасны. Проходит несколько секунд, и она снова на своем наблюдательном посту, не сводит глаз с осы и ее добычи.

Поведение мушки меня очень заинтересовало. Я даже рад, что не сумел ее поймать, хотя все наблюдение может потерять ценность, если мушка будет упущена. Очень важно узнать, кто она такая. Мир насекомых велик, только одних мух, занимающихся подбрасыванием яичек на чужую добычу, наверное, несколько сотен видов.

Почему бы мушке не воспользоваться отлучкой хозяйки добычи и не отложить яички? Дела просты и ясны, идут к концу. Сейчас гусеница будет занесена в подземелье! Но и на этот раз у мушки, наверное, свой особенный расчет. Решительный момент для главного действия еще не наступил, торопиться не следует, мало ли что может произойти с осой или с ее добычей. Гусеницу могут утащить муравьи, птицы. Такое бывает. Да и сама оса не застрахована от гибели. Нет, уж лучше караулить здесь, возле норки.

Оса закончила обследование. Успокоилась, не нашла ничего подозрительного. Поднесла гусеницу к самой норке, забралась в нее, высунула оттуда голову, схватила добычу и исчезла с нею в глубине.

Проходит десяток минут. Сейчас, наверное, оса отложила на гусеницу яичко. Вот она выскочила наверх, обежала вокруг приготовленного для детки убежища. А мушка? Что с нею, почему она зевает, глупая преследовательница!

Нет, мушка неспроста выжидала. Ловкая и быстрая, будто отлично просчитав наперед все действия осы, она улучила момент, соскочила на землю, села на самый край норки, спружинила тельце, выбросила из кончика брюшка белую крошечную кучку и опять села на свой наблюдательный пост.

Мои нервы напряжены до крайности. Иметь дело с такими торопливыми насекомыми нелегко. В величайшей спешке едва успеваю разглядеть через лупу, что белая кучка — штук двенадцать крохотных личинок, вовремя наставляю фотоаппарат на действующих лиц и, хотя неудачно, опять пытаюсь изловить сачком коварную мушку. Ловить насекомых, сидящих на земле, сачком очень трудно.

Дальше происходит неожиданное. Оса, прежде чем засыпать норку, ударом ноги сбрасывает кучку личинок в подземелье и, молниеносно мелькая ногами, забрасывает в норку землю. Вскоре работа закончена, детка устроена. Оса даже не уделила времени на традиционную чистку своего костюма, взмыла в воздух, полетела к сиреневым зарослям шалфея. Проголодалась, бедняжка! В последний момент я успеваю заметить, как за нею, пристроившись сзади, мелькнула и коварная серая мушка.

Неужели она, такая ловкая, будет и дальше следовать за аммофилой, вместе с нею летать по цветам, лакомиться нектаром и восстанавливать свои силы, шпионить за ловкой охотницей, когда та будет разыскивать свою добычу, ночевать рядом с нею, до самого конца жизни ловко и безошибочно подбрасывая личинок на очередную жертву!

Что же теперь с мушкой? Наблюдение, не подтвержденное определением насекомого, теряет ценность. Что делать? Надо ее искать! И я ползаю по камням, разглядываю и ищу незнакомку, нервничаю: у моих спутников дела закончены, и пора продолжать путь.

Неожиданно на камне я вижу сразу трех мушек, красноглазых, в черных крапинках на брюшке и с длинными крепкими щетинками. Ну, теперь бы не промахнуться. Резкий взмах — и в сачке бьется одна пленница. Наконец-то попалась! Теперь можно продолжать путь дальше.


Кладбище улиток

Иногда, опустив голову, бродишь часами по пустыне или в горах, всматриваясь в окружающий мир маленьких существ, видишь все знакомое, много раз встречавшееся. И все же вдруг глаза улавливают что-нибудь необычное. Вот и сейчас по камню тянется, сверкая глянцем, тонкая извилистая полоска. Она переходит на былинку, поднимается по ней, опускается вниз на землю и теряется среди зарослей трав. Впрочем, в находке нет ничего удивительного. Здесь проползла улитка, оставив на своем пути дорожку из высохшей прозрачной слизи.

Я хорошо знаю эту светлую, с коричневой полоской улитку. Она самая распространенная в Семиречье. Сейчас, когда миновала весна, наступило жаркое лето, и стала сохнуть трава, улитка собралась спать. Выбрать место для долгого сна на все жаркое лето не столь просто. Для этого нужна особенная постель: камень с ровной площадкой, нависающий под углом в 45 градусов, стволик кустика, или, на худой конец, листик растения. Как определяет угол наклона улитка, сказать трудно. Некоторые камни находятся в большом почете, они все усеяны плотно прикрепившимися засонями.

Вначале мне казалась загадочной способность этих вялых и глупых тихонь определять угол наклона. Потом постепенно маленький секрет их поведения раскрылся сам собою. Оказалось, что отверстие раковины улитки или, как его еще называют ученые, «устье», скошено к оси спирального завитка тоже под углом в 45 градусов. Улитка же непременно должна спать в строго вертикальном положении своего домика кверху устьем, а для этого надо прикрепиться к поверхности, наклоненной тоже под этим же углом. Два угла, сложенные вместе, составляют прямой угол.

— Для чего улитке надо засыпать в таком положении? — спрашивал я своих спутников по путешествиям или прогулкам в поле, пытаясь разбудить их любознательность.

— Как для чего? — удивлялись моему вопросу. — Просто так удобнее, таков обычай улиткового племени. Некоторые из людей, например, любят спать на правом боку, другие на спине или на животе…

— Все это верно, — возражал я. — Но удобство существует не просто само по себе, а чем-то вызвано.

Отвечая так, я обычно старался продолжить разговор. В природе так много непонятного и неразведанного, разве не интересно находить ответы на загадки. В чем же дело в данном случае мне удалось узнать довольно легко. Засыпая, улитки прикрепляют себя к опоре прочным белым цементом. Он держит домик на весу и, кроме того, предохраняет его владельца, обладающего нежным и влажным тельцем, от высыхания. Прикрепившись к камню, улитка выделяет тягучую прозрачную слизь, и она, занимая горизонтальное положение, прикрывает конец тела равномерным слоем, предохраняющим от высыхания. Может быть, еще эта слизь защищает улитку от проникновения в тело болезнетворных грибков и микробов.

Но другой секрет их жизни беспокоит меня своей неразгаданностью много лет. Ранней веной, когда земля еще не покрылась травой, или в местах, где весенние пожары обнажили землю, покрыв ее черным пеплом, в глаза невольно бросаются густые скопления пустых и выбеленных солнцем, дождями и временем ракушек улиток. Они будто кладбища, уставленные сверкающими белизной крестами, невольно обращают на себя внимание. Большей частью такие кладбища располагаются на чистых площадках. Как и почему они образуются?

Некоторые животные, заболев или состарившись, перед смертью уходят умирать в строго определенные места. Так, например, в Казахстане есть урочища, усеянные черепами горных баранов архаров не потому, что их здесь постигла гибель от стихийных бедствий. Животные приходили сюда умирать веками. Возможно, эта удивительная черта поведения архаров таит в себе какую-то органически целесообразную реакцию. Заболевшее животное должно удалиться в определенное место, изолировать себя, чтобы не заразить своих сородичей и оставить местность, в которой они обитают, чистой. Есть, говорят, в Африке кладбище слонов. Но медлительные и примитивные улитки — не чета красавцам архарам или умницам слонам.

Загадка кладбищ улиток оставалась долгие годы нераскрытой, каждую весну, пока земля не покрывалась зеленой травой, всегда о себе напоминала.

В Большом алматинском ущелье я очень люблю заброшенную дорогу, поднимающуюся серпантином по крутому склону на самую вершинку горы. Безлюдная и почти непроходимая для автомашин, она очень удобна для экскурсий. Здесь на фоне потонувшего в дыму города, на влажной, смоченной дождем земле можно увидеть следы барсука, косули или даже оленя и, конечно, повстречаться со множеством разнообразных насекомых. К тому же, на дороге, свободной от растительности, все хорошо видно. Вот и сегодня кажется странным, что на ней в нескольких местах скопилось огромное количество улиток. Они неподвижны, замерли. Я трогаю посохом одну, другую. Улитки падают на бок. Они мертвы. В их гибели таится что-то интересное, и я, сняв с себя полевую сумку и фотоаппарат, присаживаюсь на корточки.

Улитки перед гибелью, как и полагалось перед сном, прикрепились к земле. Многих опрокинули жуки-мертвоеды. Они старательно выедают сочную ткань. Жукам помогают шустрые рыжие лесные муравьи Formica truncicola. Чувствуется, что для тех и других добыча привычная. Шустрые муравьи, размахивая усиками, крутятся возле тех улиток, которые еще не опрокинуты на бок, чувствуют поживу, но подступиться к ней не могут. Еще бы! Каждый известковый домик подобен большой консервной банке с отличным провиантом. Разведали поживу и маленькие муравьи тапиномы, заметались, провели дорожку и помчались по ней в обоих направлениях: от гнезда к улитке, от улитки к гнезду. Другие мелкие муравьи-тетрамориумы, спокойные и медлительные, закрыли улитку копошащейся массой.

Поднимая с земли одну за другой улиток, я рассматриваю их в лупу. В них как будто нет ничего особенного. Но потом в тягучей слизи вижу несколько личинок мух. Они, слегка извиваясь, буравят острыми головками мускулатуру ноги улитки, протискиваются в ее тело. Теперь я знаю, на кого обратить внимание, и собираю в мешочек улиток, прикрепленных к земле, которыми еще не успели поживиться мертвоеды и муравьи.

В одном месте дорога проходит под небольшим, но крутым и голым откосом, на ней особенно много больных и погибающих улиток. Будто кто-то умышленно собрал их здесь. Какая трагедия.

Больные улитки бросаются с обрыва, кончая жизнь массовым самоубийством! — фантазирует мой случайный по прогулке спутник.

Но дело здесь, конечно, не в этом. Выбираясь из зарослей травы, из тени в поисках чистого и освещенного солнцем места, попав на крутой откос, обессилевшие улитки скатываются на дорогу.

Дома мой богатый улов сложен в стеклянные банки и помещен на окно. Днем банки щедро обогревает солнце. Оно, наверное, необходимо, если улитки выползли из зарослей на открытую дорогу. Иногда прохожие бросают удивленный взгляд на окно. Что находится в банках: ни цветок, ни вода с рыбками!

Проходит неделя. Возвращаясь из командировки, спешу посмотреть банки с улитками. И какая радость! В ней ползает, бьется о стеклянные стенки, с целью вызволения из плена, целая стайка мух. Низким басом гудят большие серые, с полосатой грудью мухи-саркофаги, деликатно попискивают саркофаги поменьше ростом и другой расцветки, молча шныряют мушки-эфедрины. Они самые интересные, глубоко черные, а крылья так тесно уложены на спинке, что их не видно. Я сразу узнал этих мушек. Когда-то очень давно изображение их мне встретилось в одной зарубежной книжке по энтомологии. Это, она заклятый враг улиток, первая кладет в них яички. Личинки этой мушки, развиваясь в теле улитки, каким-то образом извращают поведение обреченной на гибель хозяйки, и та, вместо того чтобы найти для себя удобное место для летнего сна под камнем, выползает на чистые, прогреваемые солнцем места и прикрепляется к земле не как полагается, а устьем книзу только ради удобства потомства своего злейшего врага, ведь напитавшимся личинкам надо обязательно уйти в почву и там превратиться в подобие куколки.

Вот и открылась загадка кладбищ улиток. Мне могут не поверить, что паразит, обитающий в теле хозяина, может извращать его поведение в свою пользу. Но таких примеров немало. Возбудитель гриппа заставляют заболевших этой инфекцией чихать ради распространения и заражения других. Собака, больная бешенством, начинает бросаться и кусать всех встречных тоже на благо своему врагу. Рыжий лесной муравей Formica rufa в Сибири, изучению которого я посвятил несколько лет, заболев грибковой инфекцией, отчетливо изменяет сложное поведение на пользу своему врагу…

Мухи-саркофаги — спутницы маленькой черной мушки. Они подбрасывают свои яички позже, когда улитка уже обречена.

Улитка с каемочкой на ракушке — злейший враг животноводства. В ее теле развиваются глисты ланцетовидной двуустки и эритремы. От этих паразитов сильно страдают домашние травоядные животные. Больные улитки заражают траву этими глистами.

Маленькая мушка-эфедрина ранее не была известна в нашей стране (имеется в виду СНГ), и мне привелось первым с нею познакомиться. Она неукоснительный враг и истребитель улиток. Но сколько и у нее недругов: мухи-саркофаги, муравьи, жуки-мертвоеды. Все они поедают легкую для них добычу — зараженную личинками мух — улиток. «Святое место не бывает пусто».


Мухи спутницы

Молочно-белая и шумливая река Чилик бежит через Сюгатинскую равнину. Она разрезала на множество островков большой зеленый тугай, разлилась многочисленными протоками и, собравшись в одно русло, помчалась через ущелье между красными и голыми горами в далекую пустыню.

Мы поднимаемся вверх по тропинке в горы. Вокруг камни, глина, кусты таволги, терескена и шиповника. Кричат кеклики, перелетая с вершины горы на вершину, пронзительно перекликаются пустельги. Из-за кустов выскакивают зайцы песчаники. Жарко. Зайцы, неохотно отковыляв в сторону, прячутся под кустами.

Вокруг беспрестанно летают серые мухи, садятся на землю впереди меня, повернувшись ко мне головой. Мухи все время рядом. Иногда как будто кое-кто из них отстает, но взамен исчезнувших появляются другие. Мухи не садятся на тело, не проявляют свою обычную назойливость. Странные мухи! Зачем они за мною летают? Неужели боятся, чтобы на них не наступили, и поэтому устраиваются головой навстречу. Тогда не проще ли уступить дорогу и скрыться, чем крутиться впереди.

Мелкие муравьи-тетрамориумы вышли из-под камня большой компанией. Как будто между ними началось сражение, и кое-кто уже сцепился в смертельной схватке друг с другом. Останавливаюсь возле муравьев и внимательно их рассматриваю. Мухи расселись на камнях, смотрят на меня большими коричневыми глазами. Постепенно они исчезают. Для них не интересен сидящий человек. Но едва я трогаюсь дальше, как мухи вновь появляются. Нет, неспроста они летают за мною, зачем-то я им необходим!

Обратно с гор я спускаюсь напрямик, без тропинки. Из-под ноги вылетает кобылка-пустынница, сверкает красными с черными перевязями крыльями и садится на землю. Почему-то здесь кобылки очень неохотно взлетают. Некоторые выскальзывают из-под самых ног, пытаясь незаметно отползти в сторону. Те, кто поднялся в воздух, потом на земле трепещут крыльями, как будто пытаются сбросить со своего тела что-то приставшее. Подобное я когда-то видал и раньше! Так ведут себя кобылки, которым на лету отложили на тело яички мухи-тахины. Через нежные покровы под крыльями личинки мух проникают внутрь тела, потом съедают своего хозяина и сами превращаются в мух. Уж не занимаются ли этим коварным ремеслом мои преследовательницы? Предположение нетрудно проверить. Ну, кобылка, поднимайся в воздух! И я подталкиваю ее ногою.

Совсем недалеко пролетела кобылка. Но короткого взлета было достаточно. Мгновенно целой компанией бросились мухи на летящую кобылку.

Секрет мух неожиданно и так легко разгадан! Теперь понятно, почему мухи меня сопровождают и садятся впереди.

Кобылки, ощущая своих врагов, не желают подниматься в воздух, расправлять крылья, обнажать уязвимые места. Но из-под ног крупных животных полагается взлетать: кому хочется быть раздавленным. Мухи же, завидев крупных животных, сопровождают их. Под категорию крупных животных попал и я.

Наловить мух и уложить их в морилку — дело несложное. Потом надо будет их точно определить. Это типичные мухи-тахины, потребительницы кобылок!

Впрочем, еще не все понятно. Если мухам-тахинам так нужны взлетающие из-под ног человека кобылки, почему они не собрались возле меня большой стайкой, а всегда сопровождали примерно в одинаковом количестве? По давнему опыту я знаю, что каждое насекомое занимает свою территорию и старается ее не покидать. Если бы не было такого порядка, то мухи скоплялись неравномерно и мешали друг другу. По-видимому, меня все время сопровождали разные тахины и вели что-то вроде эстафеты.

В Сюгатинской равнине сейчас очень мало кобылок. Можно не сомневаться, что это результат работы мух. В этом году они уничтожат почти всех кобылок, а затем им не на кого будет откладывать яички. Только очень немногие случайно уцелевшие кобылки дадут потомство.

Мухам-тахинам сейчас нелегко живется. Многие из них напрасно бросаются на летящих муравьиных львов, на бабочек. Трудно матерям пристраивать свое потомство. Многие из них окажутся неудачницами. Перейти же на другую добычу они не могут. Привыкли многими тысячелетиями к определенной добыче…

Проходит несколько лет, и я снова встречаюсь с мухами охотницами за кобылками. Возможно, они встречались мне и прежде, но я на них просто не обращал внимания.

В одном месте спуск в глубокий и обрывистый каньон реки Чарын долог и тяжел. Сперва надо пройти по гребню голых коричневых скал, покрытых мелким гравием, затем перебраться через крутые скалы и закончить путь по каменистой осыпи. Спустившись вниз, мокрый от пота и усталый, я усаживаюсь на берегу стремительно бегущей реки и после жаркой сухой пустыни с наслаждением вдыхаю влажный воздух прибрежных зарослей.

Рядом с речкой растут редкие кустики саксаула, караганы вперемежку с голыми желтыми полянками, усыпанными камнями. Случайно взглянув на землю под ноги, вижу всюду сидящих мух-тахин. Они повернулись ко мне головами, и по этому признаку догадываюсь, что предо мною мои старые знакомые, они ожидают, когда я пойду и вспугну кобылок.

Жалко мух! Они давно страдают от груза готовых к самостоятельной жизни личинок. Кобылки же не желают взлетать, обнажать уязвимые места, чувствуют своего врага. Здесь в этом совершенно глухом месте не стало никаких крупных животных, некому вспугивать кобылок, поэтому мухам нелегко охотиться.

Я отдохнул у реки, искупался, набрал в алюминиевую канистру воды и пошел обратно к биваку к ожидающим меня товарищам в каменистую пустыню над каньонами Чарына. За мною сразу же тронулась и большая компания мух. Их собралось не менее двух десятков. Обгоняя и залетая спереди, они рассаживались на камнях, повернувшись ко мне головою, ждали, что вот-вот из-под моих ног вылетит кобылка. Я успел кое с кем из них познакомиться. Вот самая большая красноглазая тахина. А вот и самая маленькая серенькая. У одной продольные полоски на груди очень яркие, у другой темнее.

Но кобылок здесь очень мало, они все оказались предусмотрительными, не желали вылетать. Один раз нашлась глупая, поднялась в воздух, сверкнула голубыми крыльями и тотчас же уселась на землю. За нею сразу увязались все мои мухи, и кобылка вместе с ними была похожа на комету с длинным хвостом. Самые юркие и быстрокрылые успели подбросить ей под крылья личинок. Как после этого бедная кобылка затрепетала крыльями, как замахала задними ногами, закидывая их вперед за голову и пытаясь сбросить с себя недругов.

Но что одна кобылка для такой оравы настойчивых охотников! Все они и от меня не отстают, надеются. Я перебрался через каменистую осыпь — мухи со мной тоже, перелез через крутые скалы — мухи от меня ни на шаг не отстали. Долго вышагивал по гребню коричневых скал, но мухи и здесь были со мною. Наконец, добрался до бивака, изнывая от жары и усталости, снял с плеча канистру с водой и буквально повалился в тень машины.

И сюда со мною прибыли мухи. Расселись вокруг, повернулись ко мне головами. Среди них я узнал самую большую, красноглазую, и самую маленькую, серенькую, и с самыми яркими полосками на груди, и с самыми темными. Сидят, не шелохнутся, мучаются, надеются, что может быть, еще где-нибудь вылетит кобылка, может быть, удастся удовлетворить самый сильный инстинкт жизни, позаботиться о своем потомстве. Плохи дела у мух-спутниц!..


Сумеречные мухи

После сухой и жаркой пустыни, пыльной дороги и духоты внезапно открылась обширная впадина, заросшая зеленым лесом, сочным и темным на фоне светлых пустынных гор. Когда же машина спустилась в заросли, сразу стал ощущаться другой мир: прохлада, влажный воздух, густые заросли лоха, лавролистного тополя и… пение птиц.

Мой спутник оставил меня на маленькой лесной полянке у проточки, а сам ушел ночевать на кордон. Вскоре меня окружила необыкновенная чуткая лесная тишина. Одиночество, слабые лесные шорохи, далекий гул бегущей горной речки Чилик создавали настроение обостренного внимания к окружающему. Мое настроение, по-видимому, передалось и собаке. Она поводила ушами, вслушивалась, тянула носом воздух. Ей, наверное, чудилось, что застывший лес окружен множеством зверей и птиц, а их сверкающие глаза уставились на нас со всех сторон.

Вечерело. Я быстро разостлал тент, надул резиновый матрац, расстелил постель, натянул марлевый полог, уложил в порядок вещи и с наслаждением растянулся на постели. После долгого пути так приятен был отдых. Рядом, почти над самой головой и в отдалении, распевали соловьи, ворковала малая горлица, над полянкой, шурша крыльями, носились стрекозы. Лежа, я вслушивался в симфонию леса.

На небе стали загораться звезды. Без десяти минут девять вдали раздались мелодичные крики крошечных сов-сплюшек.

Еще через пять минут затокал козодой, вылетел на охоту и начал бесшумно кружить над полянкой, сверкая белыми пятнами на крыльях. Прошло еще около пяти минут, и вдруг зашуршала трава, потом раздалось жужжание крыльев, и в воздух поднялись хрущи. Грузные и неловкие, они натыкались на полог, падая рядом с постелью. Сразу замолкли сплюшки. Что случилось с этими миниатюрными совками? Разве до песен, когда пришла пора охоты на мясистых и крупных жуков.

Всматриваясь в темнеющее небо и на мелькающих на его фоне крупных жуков, я неожиданно увидел, как за одним из них погналась муха. Потом у другого появилась такая же преследовательница.

Мухи, летающие в глубоких сумерках, меня поразили. «Не может быть такого, — скажут энтомологи. — Любители тепла, солнца и света, они тотчас же укладываются спать, как только дневное светило уходит за горизонт, и на землю опускаются сумерки. Другое дело комары!»

Неужели это были тахины, специфические враги хрущей! Они откладывают яйца на тело жуков, и прожорливые личинки въедаются в сочные ткани хозяина. Но жуки живут недолго, всего несколько дней, неделю. Дела их коротки. После брачного лета остается только отложить яички — и все. Может быть, личинки соскальзывают с тела жуков в тот момент, когда заботливая мать зарывается в землю и принимается откладывать яички? На яичках или личинках хрущей и происходит развитие мух.

Я быстро выскочил из-под полога. Но как в наступившей темноте различить жуков? Хрущи продолжали жужжать, мух возле них не разглядеть.

В девять часов десять минут смолкло гудение хрущей. Вечерний брачный лет их закончился. Внезапно, будто по уговору, замолчали соловьи. Иногда кто-либо из них, неугомонный, начинал песню, но тотчас же прерывал ее на полустрофе.

Затих ветер, воздух потяжелел, стал влажнее, и сразу громко зашумела река.

Ночью сквозь сон я слышал, как снова стали перекликаться сплюшки. Иногда из пустыни налетал сухой и жаркий ветер, и тогда стихала река. Во сне мне чудились сумеречные мухи, я бегал за ними по полянке, натыкаясь на кусты и валежины, но мой сачок после каждого взмаха был пуст.

Прошло два года, и я снова повстречался с сумеречной мухой. Это было ранней весной. Пустыня еще желтая, унылая, скучная. Вечер. Вдали видны суровые горы Калканы, рядом — сухие, пыльные и пухлые солончаки, да редкие рощицы каратуранги. Дует холодный ветер.

Мои спутники заняты, устанавливают большую палатку, утепленную фланелью, ставят жестяную печку. Я брожу вокруг, осматриваюсь. Рано мы выехали в поездку, жизнь еще не пробудилась, спят насекомые.

По небу протянулись длинные темные и косматые тучи. Они расходятся веером с запада на восток. Что-то будет с погодой! Весна в этом году удивительно запоздалая.

Вечереет. Тучи почернели, на западе над самым горизонтом засверкала яркая полоска. Солнце закатывается за нее прочерченное двумя черными линиями.

Еще больше темнеет. Пора идти в палатку. Из трубы камина над палаткой уже протянулась приветливая струйка дыма. Неожиданно ветер стихает, и наступает необыкновенная тишина.

Холодно. Зябнут руки. Минус два градуса. И вдруг издалека доносится такая знакомая тихая трель. Силюсь вспомнить. Это поет жаба в небольшом логу с чахлым соленым ручейком. Поет недолго. Неуютно холоднокровной жабе, не пришла еще теплая весна. Или, быть может, она все же умеет как-то согреваться, когда холодно.

Из палатки зовут: пора ужинать. В этот момент я слышу над ухом ясное жужжание. Раньше я его тоже слышал, да не обратил внимание, думал, чудится. Но жужжание четкое то справа, то слева. Успел заметить, что на фоне потухающей зорьки мелькнула какая-то темная точка. Взмахнул рукой и что-то поймал. Муха! Где это видано, чтобы мухи летали в сумерках, да еще и при такой низкой температуре. Живой комочек бьется в руке, трепещет крыльями. Озябшие пальцы плохо слушаются, муха вырвалась, улетела. Жаль, что так и не узнал, кто она такая, зачем возле меня крутилась. Удастся ли когда-нибудь поймать такую сумеречную муху?


Предусмотрительные мухи

Солнце спряталось за темную гряду туч, повисших над далеким горизонтом. Голубой Балхаш потемнел, и по его поверхности кое-где пробежали пятна легкой ряби. Застыл воздух.

Тишину лишь изредка прерывали крики чаек.

Наш бивак давно устроен: две оранжевые палатки растянуты по сторонам машины. Мы собрались ужинать, я заглянул в палатку и увидал, как в нее одна за другой в спешке залетают мухи. Вскоре их набилось несколько десятков. Вели они себя беспокойно, беспрестанно взлетали, меняли места. Самым почетным у них оказалась алюминиевая трубка — подпорка палатки. За то, чтобы уместиться на ней, среди мух возникло настоящее соперничество, и неугомонные спутницы человека, как мне показалось, разбились на несколько рангов. Тот, кто находился в высшем ранге, упорно отстаивал свое привилегированное положение.

Подул легкий ветерок. Он слегка стал трепать полотнище палатки, и, возможно, поэтому алюминиевая трубка оказалась самым спокойным местом для крылатых созданий, приготовившихся к ночлегу.

Неожиданное нашествие мух меня озадачило. В предыдущий вечер такого не было. Подумалось о том, что сейчас, когда ночи так коротки и рано всходит солнце, утром назойливые мухи не дадут спокойно спать.

Вспомнилось стихотворение А. Н. Апухтина:

Мухи, как черные мысли,
весь день не дают мне покою:
Жалят, жужжат и кружатся
над бедной моей головою.

Позвали ужинать. Мои спутники уже сидели за походным столом. Они не видали то, что мне сразу бросилось в глаза, как только я вышел из палатки. С запада весь горизонт заволокло серой мглою пыли. Она неслась широким фронтом к нам. Надвигался ураган.

Поужинать мы не успели, так как пришлось все спешно переносить в одну из палаток. Через несколько минут ураган и к нам пожаловал, и наша палатка затрепетала. Зашумел Балхаш, и по его поверхности помчались серые волны. Так вот почему забрались в палатку мухи! Они не то, что мы, загодя почувствовали приближение непогоды. Сильный ветер для них опасен больше, чем дождь. Может унести далеко в места, непригодные для жизни, или, что еще хуже, забросить в водные просторы Балхаша. Предусмотрительными оказались балхашские мухи!

В пустыне наш бивак иногда посещают совсем другие большие мухи. Они очень красивы, не боятся человека. Вот и сейчас прилетела одна такая белобрюхая.

— Муха-белобрюха, куда ты лезешь, такая назойливая, смелая и независимая! — говорю я ей шутя.

Крупная, размером с ноготь большого пальца человека, с очень мохнатыми черными ногами, она безбоязненно ползает по мне и норовит спуститься в чашку с горячим супом. Сразу видно: муха неопытная, наивная, непривычная к человеку. Оттого и такая смелая. Достаточно щелчка, и она отлетит полумертвая на несколько метров в сторону.

Мне жалко муху, я не собираюсь ее награждать щелчком за бесцеремонное поведение. Она редкая, необыкновенная, особенно красиво ее белое брюшко в черных жестких щетинках.

Мухе нравится наше общество. Она не желает с нами расставаться. Здесь ей хорошо, кое-чем можно поживиться, хотя и обстановка необычная и незнакомая. Вокруг же что? Голая сухая пустыня!

Еще несколько видов очень крупных мух живет в пустыне, и я с ними хорошо знаком. Но не знаю их образа жизни, он неизвестен. Кто их личинки, чем они питаются, где живут, почему так забавны и доверчивы сами мухи. Впрочем, последнее мне понятно.

Крупные мухи пустыни не связаны с человеком, от него не зависят, живут сами по себе. А доверчивость объясняется тем, что так они привыкли себя вести с дикими зверями: джейранами, сайгаками, волками, лисицами. Какое дело этим животным до мух, что они могут сделать мухам хвостами, ушами да копытами! Человек же для них — тоже вроде большого и безопасного зверя.


Мушиная приманка

На пути к Балхашу в пустыне Джусандала мы остановились на обед в сухом русле небольшого потока, пока готовили пищу, к нам пожаловали докучливые мухи, они, как всегда, с величайшей назойливостью поползли на все съестное. Поэтому мы возим большой кусок марли и прикрываем ею еду. Но изголодавшиеся мухи находят лазейки, забираются в посуду с едой, садятся на лицо, на руки.

Когда же пришла пора ехать дальше, все мухи перебрались в машину. Их следовало, как полагалось, на ходу всех выгнать, да забыли это непременное экспедиционное правило и привезли непрошеных пассажиров на вечерний бивак. Утром к мухам-путешественницам тотчас же присоединились местные мухи, и возле нас собралась порядочная компания. Картина обыденная для пустыни.

К картонной коробке из-под сахара еще с прошлой поездки прочно приклеилось несколько кусочков халвы. Она очень понравилась мухам. Наши мучительницы густой кучкой облепили лакомство, засуетились, стали ссориться. Хорошим угощением оказалась халва: и сладкая, и жирная, и пахучая! Всем желающим насытиться ею не хватало места. Большую часть мух отвлекли остатки халвы, и нам стало легче!

Как-то коробку из-под сахара, когда она опустела, за ненадобностью положили на землю, и на нее набросилась свора больших зеленых мух, их называют «падальными». Ярко-зеленые, с металлическим оттенком и зеркально блестящей поверхностью тела они, настоящие красавицы, все же не вызывали восхищения. При одном только слове «падальные» воображение рисовало неприглядную картину пристрастия этих красавиц к тому, что тронуто дыханием смерти и разложения.

Балхаш богат зелеными мухами, видимо, не случайно, чему способствуют дохлые рыбы, выбрасываемые волнами на берег. Когда же их нет, достается от мух человеку. Между прочим, эти мухи не пренебрегают и божественной добычей пчелок и бабочек и охотно, когда нет ничего другого, питаются нектаром цветов.

Сегодня вечером мы пренебрегли озером и остановились в холмах каменистой пустыни, покрытой редкими карликовыми кустиками боялыша. Солнце клонилось к горизонту, дул свежий и прохладный ветер. Думалось, что уж здесь-то мы отдохнем от мух! Но наша радость была преждевременной. Вскоре к нам пожаловала громадная стая мелких сереньких мушек. Откуда они взялись в этой безлюдной, почти мертвой пустыне, молчаливой, густо покрытой мелким щебнем!

Серые мушки оказались необыкновенными. Им было совершенно не ведомо чувство страха, отсутствовала обычная осторожность. Они забирались во все съестное, легионами лезли в чашки с чаем, тотчас же погибая в горячей воде. Мушиная рать навела на нас необыкновенную панику. Отмахиваясь от назойливых созданий, мы строили планы, как будем выгонять их на ходу из машины.

Но когда мы снялись с бивака на следующий день, ни одна серенькая мушка не отправилась нас сопровождать, все остались в своей родной голодной каменистой пустыне. И за это мы были им благодарны!


Белоголовая неместринида

Глубокое ущелье Каинды протянулось с востока на запад. Вверху ущелья видны скалы и снега, а далеко внизу — широкая равнина со зреющими хлебами. Шумный ручей, бегущий по дну ущелья, разделяет два мира: лесной, занявший северный склон, и степной — южный и солнечный. Оба мира близки друг к другу, но сильно отличаются. Там разные растения, птицы и насекомые.

Степной склон опускается вниз крутыми хребтами. И здесь тоже не все одинаково, а сама вершина хребта, будто граница между двумя разными мирами. Один склон похож на кусочек пустыни, затерявшийся в горах Тянь-Шаня, с серой полынью, терпкой и душистой, другой — как настоящая разнотравная степь, пышная, с серебристыми ковылями. Наблюдать насекомых легче там, где растет полынь и земля слабо прикрыта травами.

Среди полыни голубеют кисти цветов змееголовника. Их венчики, похожие на глубокие кувшинчики, свесились вниз, и сразу видно, что не для всякого насекомого там, в глубине, припрятан сладкий нектар. Вход в цветок начинается маленькой посадочной площадкой, прикрытой небольшой крышей. Все это сооружение выглядит удобным, будто приглашает: «Пожалуйста, присаживайтесь, дорогие гости!» За узким входом в кувшинчик располагается просторное помещение, с его потолка, как изящная люстра, свешивается пестик и четыре приросших к стенке пыльника. Отсюда идет ход через узкий коридор в богатую кладовую.

Среди голубых цветов змееголовника звучит оркестр звенящих крыльев мух-неместринид. Эти мухи совсем не такие, как все остальные. Плотное тело их имеет форму дирижабля и покрыто густыми волосками. Большие глаза венчают голову, а длинный, как острая рапира, хоботок направлен вперед. Крылья мухи маленькие, узенькие и прикреплены к самой середине тела, совсем как у скоростного реактивного самолета. Неместриниды — особое семейство с немногими представителями.

Песни крыльев неместринид различны. Вот поет самая крупная, серая и мохнатая. Тоном повыше ей вторит другая, поменьше размерами и золотистая. Но чаще всех слышатся песни белоголовой неместриниды. Яркое серебристо-белое пятно на лбу, отороченное темным, хорошо отличает эту муху от других. Тело белоголовой неместриниды сильное, обтекаемой формы, как торпедка, нежно-бархатистое, в густых сероватых поблескивающих волосках. Она подолгу висит в воздухе на одном месте, чуть-чуть сдвинется в сторону, опустится вниз, подскочит кверху или боком, будто маленькими скачками, постепенно приблизится к голубому цветку. Это не обычный полет, а скорее плавное путешествие по воздуху в любом направлении. Такой полет называется стоячим. Он гораздо сложнее обычного и требует особенно быстрой работы крыльев. И у неместриниды они будто пропеллеры: узки, очень малы.

Белоголовые неместриниды перелетают от цветка к цветку, и звонкие песни их крыльев несутся со всех сторон. Часто песня слышится где-то рядом, и, прислушиваясь к ней, не сразу разыщешь глазами повисшее в воздухе насекомое. Один за другим обследует неместринида цветы, останавливаясь в воздухе и едва прикасаясь к венчику хоботком. Подходящий цветок она выбирает долго, ищет, где еще остался нектар, не пусты ли кладовые?

Но вот, наверное, из кувшинчика доносится аромат, песня крыльев повышается на одну ноту, маленький бросок вперед, ноги прикоснулись к посадочной площадке, мохнатое тельце исчезает в просторном зале, а длинный хоботок уже проник в узкий коридор и поспешно черпает запасы сладости. Только змееголовник заставляет прервать полет неместриниды. В остальные цветы она обычно на лету опускает хоботок и пьет нектар, ни на минуту не присаживаясь. Его там, видимо, очень мало, а может быть, и вовсе нет.

Насытившись, белоголовая неместринида висит в воздухе уже не перед цветком, а просто так и еще громче запевает свою песню крыльев. Я навожу на нее лупу медленно и постепенно, чтобы не напугать. Видно, что длинный хоботок поднят кверху, а все тело находится в небольшом наклоне. Для чего так? Быть может, ради подъемной силы встречного тока воздуха? Но для стоячего полета в этом нет необходимости, такое положение просто удобно для посещения цветов. Ведь они наклонены к земле, и залетать в них удобнее снизу.

Разглядывая муху, думаю о том, до чего изумительно ее сходство с маленькой тропической птичкой колибри! Такое же обтекаемой формы тело, длинный загнутый по форме узкого коридора кладовой цветка хоботок-клюв, маленькие узкие крылья, работающие в неимоверно быстром темпе. Совпадение не случайное. Колибри тоже питаются нектаром цветов и долгое время проводят в стоячем полете.

У белоголовой неместриниды задние ноги в полете вытянуты в стороны. В этом тоже кроется какой-то секрет аэродинамики полета. Остальные ноги не видны, они тесно прижаты к телу и, подобно шасси самолета, спрятаны.

Хочется подобраться снизу к висящей в воздухе неместриниде и посмотреть на нее детальней. Но большие темные глаза поворачиваются вместе с головой в мою сторону, сверкает серебряный лоб, песня крыльев сразу становится другой, переходит на низкие ноты, муха быстро уносится в сторону, исчезает из глаз, и только звон ее остается, он будто звучит где-то совсем рядом. Но это уже другая неместринида повисла в воздухе. Она присела на травинку, но почему-то не перестала петь крыльями. Зачем ей попусту тратить силы?

Не попытаться ли по звуку измерить количество взмахов крыльев в секунду? Задача сложная, но ее можно, пожалуй, решить при помощи совсем простого приема. В моей полевой сумке есть кусочек тонкой стальной ленты от карманной рулетки. Зажимаю один ее конец пинцетом и, оттягивая другой, заставляю звучать. Сантиметр ленты звучит слишком низко, на девяти миллиметрах звук выше, а на восьми миллиметрах — совсем, как пение крыльев. Потом по звучанию отрезка стальной ленты я определю быстроту взмахов крыла в секунду.

Неместринида не одинока в умении так быстро махать крыльями. Пчела делает около двухсот пятидесяти взмахов в секунду, комар почти в два раза больше. Каковы же мышцы, способные к такому быстрому сокращению! Организм позвоночных животных не имеет подобных мышц.

Пока я сравниваю песню крыльев неместриниды со звучанием стальной ленты, открывается и маленький секрет сидящей на былинке мухи. К ней подлетает другая неместринида, такая же по окраске, только чуть меньше и более мохнатая. Это самец. Песня неместриниды, сидящей на травинке, оказывается, призыв. После встречи с самцом неместринида-самка перестает обращать внимание на цветы и начинает крутиться между травинками, повисает над какой-то норкой, подскакивает над ней вверх и вниз, сопровождая этот прием совсем другим тоном. Но вот норка оставлена, и неместринида висит над какой-то ямочкой, потом еще долго и настойчиво что-то ищет над самой землей.

У неместринид еще не раскрыт цикл развития. Предполагается, что самки откладывают яички в кубышки саранчовых. Как бы ни было, белоголовая неместринида для потомства ищет, наверное, кладку яиц кобылочки. Она настойчиво летает над землей, не обращая внимания на цветы. Пожелаем ей удачи в столь трудных поисках!


Сирф-геликоптер

В ущелье Кегеты у небольшого утеса, там, где дорога делает крутой поворот, над куртинкой высокого шиповника в воздухе висит черная точка. Это какая-то крупная муха, подобно геликоптеру, повисла на одном месте. Можно ли равнодушно проехать мимо нее? Пока остановлена машина, муха бросается в сторону, описывает несколько зигзагов и снова застывает в воздухе.

Если не делать резких движений, то нетрудно подойти к парящему насекомому. Тогда становится хорошо видна темная грудь и почти черное брюшко со светлой перевязью. На крыльях, форму которых не различить при столь быстрых взмахах, по-видимому, есть черное пятно, так как в воздухе протянулась черная полоска. Вот и другая такая же муха застыла в сторонке, а вот и третья, четвертая…

Мухи парят только над кустами шиповника у небольшого утеса, больше их нигде нет. Это избранное место, своеобразный ток. Полет же в воздухе не простой, а брачный, и участвуют в нем одни самцы.

Иногда пара мух затевает состязание, и тогда в воздухе мелькают едва уловимые глазом стремительные броски, виражи, внезапные подъемы и падения. Потом мухи разлетаются в стороны, и вновь каждая надолго застывают в воздухе, будто подвешенная за невидимую тоненькую ниточку.

Иногда одна из мух снижается, наспех лакомится цветами, пьет воду. Без пищи невозможно долго выдержать такую напряженную работу крыльев.

Хорошо бы поймать одного виртуоза. Но в горах очень быстро меняется погода, и пока я достаю сачок, из-за скалистых вершин ущелья выплывает темная туча и заслоняет солнце. Сетка дождя закрывает все: и зеленую поляну с цветами, и небольшой утес, и скалистые вершины. Сразу становится холодно. Дождь все сильнее и сильнее. На дороге появляются лужицы, в них вздуваются и лопаются пузыри. Потом светлеет, дождь затихает, еще несколько минут, и облака уходят за другие скалистые вершины, а в нашем ущелье уже светит горячее южное солнце, в воздухе появляются насекомые, и не верится, что недавно было так неуютно и холодно. И опять над куртинкой шиповника повисают в воздухе мухи-геликоптеры.

Сейчас поймаю застывшую в воздухе муху. Нужно только хорошенько приготовиться и точно взмахнуть сачком. Взмах сачка сделан правильно, быстро. Но сачок пуст, и нет в нем никакой мухи. Куда она могла исчезнуть? Снова осторожно подкрадываюсь, прицеливаюсь. И опять неудача. Муха так ловка, ее броски в стороны так быстры, что ей не стоит никакого усилия увернуться от опасности. Попробую сделать очень быстрый взмах сачком изо всех сил. Но сачок опять пуст, а муха, как бы дразня, покачивается в стороне на своих быстрых крыльях.

Опять находят тучи, и моросит дождь. Не поискать ли строптивых мух в траве? Ведь должны же они где-то прятаться! И вот уже я, хотя и мокрый от дождя, но с удачным уловом, с четырьмя большими мухами.

Это черные сирфиды, все самцы. У них темно-коричневое пятно на каждом крыле, большие коричневые глаза, желтый лоб, длинный черный хоботок, иссиня-черная грудь, покрытая жесткими черными волосками и такое же черное брюшко со светлой перевязью. Собственно, это окошечко в черном домике — прозрачный сегмент, за которым не видно никаких органов, и зияет пустота.

Вечером дома под бинокуляром я вскрываю брюшко сирфа. Оно пусто, наполнено воздухом и разделено тонкой и прозрачной перегородкой. На внутренней стенке брюшка снизу заметны белые веточки трахей, посредине — тоненькие нервные тяжи, сверху — спинной кровеносный сосуд и едва различимый тяж кишечника.

Вот так живот, содержащий один воздух! Где же печень, жировое тело, мальпигиевые сосуды и многое другое?

Только на самом конце брюшка, за тоненькой перегородкой, в желтой и прозрачной крови плавает густое сплетение трахей, да клубочек трубчатых половых желез.

Воздушные мешки имеют почти все летающие насекомые. Но такие большие известны, пожалуй, лишь у цикад. Эти воздушные мешки хорошее подспорье в полете. Благодаря им у насекомого уменьшается удельный вес. Кроме того, под влиянием усиленной работы мышц воздух в мешках прогревается, и тогда брюшко начинает выполнять роль аэростата. Нагреву воздуха способствует и черный цвет сирфов. Все это, кстати, при столь длительном полете на одном месте.


Двухэтажный рой

Рано утром в ущелье у реки еще лежит глубокая тень, прохлада, на травах обильная роса. С одной стороны ущелья на теневом склоне — молчаливый темный еловый лес, напротив же его на солнечном склоне степные травы, светло и, наверное, жарко и сухо.

Я легко оделся, выбрался из палатки и, пока дошел до солнечного склона, озяб. Зато среди степного раздолья на подъеме под теплыми лучами солнца сразу же согрелся. Тут давно проснулись насекомые. В воздухе носятся стрекозы, порхают красавцы аполлоны, на муравьиной куче тонкоголового муравья кипит неугомонная жизнь, а со всех сторон слышатся несложные песенки маленьких кобылок.

Возле кустика барбариса вьется небольшой рой крошечных насекомых. Я вглядываюсь в него. Это какие-то муравьи. Надо их изловить. Но едва вытаскиваю из полевой сумки сачок, как дружная компания пилотов, все до единого уносятся в гору.

Мне очень надо узнать, у какого вида начался брачный полет крылатых самок и самцов, поэтому я огорчен неудачей. Кроме того, необходимы крылатые муравьи для коллекции. Но я тешу себя надеждой, что мои незнакомцы неспроста помчались из ущелья кверху. Где-нибудь на моем пути они должны встретиться вместе большим роем.

Подъем в гору утомителен. Надо пощадить сердце, заставить себя идти медленно, лучше почаще останавливаться, приглядываться к окружающему, искать интересное.

Кустики остались далеко внизу, теперь всюду одна лишь низкая травка типчак, да кое-где ковыль и ежа. Я устал и с удовольствием устроился в тени одиночной таволги. Но отдыхать не пришлось. Опять увидал над вершиной одиночного кустика жимолости рой серебристокрылых муравьев-крошек. Но над ним был еще кто-то другой, покрупнее. К крупным подлетают маленькие, стукают их, крутятся возле них. Но почему не образуются пары и не опускаются на землю? Интересно и разделение: крупные самки летают выше, маленькие самцы — ниже. Получается что-то вроде двухэтажного роя. Такого раньше никогда не приходилось встречать.

Поспешно вооружаюсь сачком и несколько раз взмахиваю им по скоплению насекомых. Предвкушая интересную находку, усаживаюсь поудобнее на землю и вытаскиваю лупу. В сачке копошится множество малышек самцов муравьев-лептатораксов. А самки? Где же самки? Вместо них я вижу совсем необычных красноглазых с загнутым кверху брюшком самцов мушек. Не ожидал я такого забавного сочетания! К одинокому кустику жимолости на степном солнечном склоне ущелья слетелось два мужских роя муравьев и мушек, закрутились вместе. Муравьи расположились ниже, мушки выше. Не беда, что муравьи самцы иногда, обманываясь, набрасывались на мушек, принимая их за своих невест. Оба роя друг другу не помеха!

Пока я отдыхал под кустиком, солнце поднялось выше над горами, тень от кустика укоротилась, двухэтажный рой немного опустился к земле, скрываясь от жарких лучей. Так я их и оставил вместе в веселой брачной пляске.


Длинное насекомое

Впервые я увидал это насекомое очень давно, в барханах верховий реки Или. Оно мне показалось странным: светло-серое с узким и очень длинным телом и как-то непонятно расположенными крыльями. Будто их было две пары, и каждая пара не соприкасалась с другой. Таинственная незнакомка висела в воздухе среди колючек какого-то высохшего и одиноко торчавшего на песке растения. Ловко ныряя среди переплетения веточек, насекомое переместилось вбок, потом чуть вперед и опять повисло на одном месте. Пораженный его необычным видом, я помчался к машине за сачком (сколько раз зарекался ни на шаг не отходить от бивака без полевой сумки и сачка) и, возвратившись, уже больше ничего не увидел. Напрасно я бродил под жарким солнцем по барханам в надежде встретить это необычное создание, внешний вид которого был так странен, что я не мог даже назвать отряда, к которому оно относилось. Потом мне помогали в поисках мои спутники. Но все было напрасно. Я часто и с сожалением вспоминал эту встречу, пока впечатление о ней постепенно не исчезло из памяти.

И вот сейчас случайная остановка после долгой и пыльной дороги поймы низовий реки Или у бархана, осенние тугаи в белах шапках пушистых ломоносов, пламенеющие красным и желтым кусты кендыря, светлые барханы в пожелтевших травах, синее небо, все еще жаркое солнце. И я вновь вижу в кустике светлого, почти голубого, терескена висящее в воздухе то же самое серое длинное и узкое тельце с крыльями, работающими с неимоверной быстротой.

Не сразу я узнал таинственную незнакомку. Прошло так много лет! Понадобилось какое-то время, пока память сработала и воскресила давно забытое. Но рука уже автоматически выхватила из полевой сумки сачок. Нет, теперь я не собирался вести наблюдение, не хотел рисковать и упустить незнакомку. Надо немедля поймать странное насекомое. Но как это сделать, когда оно висит среди множества веточек и, будто насмехаясь надо мною, забирается еще больше в гущу. Сейчас оно переберется через кустарничек, мелькнет длинной палочкой в синем небе и исчезнет, оставив меня в огорчении.

Но мне, кажется, улыбается счастье. Вот оно, серенькое, загадочное, многокрылое, выбирается вверх. Сейчас важно не упустить момент, сделать правильный, быстрый и точный взмах сачком. Кажется, удалось! Что же там, в сачке?

В сачке же я не вижу странного многокрылого создания. В нем копошится парочка небольших мух-жужжал, в светло-серых волосках, большеглазых, с прозрачными крылышками в причудливо извитых жилочках. Самец немного больше самочки. Я одурачен, не сразу понимаю, что произошло. Потом все становится понятным. Так вот какое ты длинное насекомое!

Самец, встретив самочку, стал сразу же разыгрывать строгие правила брачного ритуала, существующие многие тысячелетия и передаваемые по наследству. Пристроился позади нее на лету и, не отставая от своей избранницы ни на миллиметр, стал следовать за нею, с величайшей точностью копируя все сложности ее замысловатого полета. Такой полет служил своеобразным экзаменом на силу, ловкость, выносливость, а также доказательством принадлежности к тому же самому виду.

Среди мух виртуозные брачные полеты широко распространены. Очень давно я видел, как две мушки летали друг за другом по маленькому кругу с такой невероятной быстротой, что контуры их тел исчезали из глаз, и на месте крошечных пилотов появлялось полупрозрачное колечко.

Ожидая встретить необычное насекомое, я немного раздосадован неожиданным концом истории. Впрочем, стоит ли расстраиваться? И этот эпизод из жизни сереньких мушек тоже интересен, и разгадка его наполняет радостью сердце.


Долина калампыров

В горах Тюлькубас, что в переводе на русский язык означает «Лисья голова», мы выбрали небольшую долинку среди весенних зеленых холмов и только принялись за устройства бивака, как раздался крик:

— Скорее сюда, нашлось интересное растение!

Палатка брошена, упала, и мы помчались смотреть находку. А она, действительно, забавная. Три гладких ланцетовидных листочка распростерлись по земле в стороны, посередине между ними высится очень странный, темно-бордовый нежно-бархатный цветок. Собственно, это даже не цветок, а тоже листик, только очень широкий, толстый и с нижней стороны зеленый. Из центра цветка торчит тонкий длинный цилиндрик, еще более нежно-бархатистый, а внутри его виден какой-то белый поясок, отросток, выросты. Удивительный цветок! Никогда не встречал такого! Какой у него запах? Я наклоняюсь и втягиваю воздух. Резкий запах трупного разложения и еще чего-то невыносимо противного ударяет в нос. Даже голова закружилась. Кажется, еще немного и затошнит. Жаль, что такая изумительная красота и оригинальная форма сочетаются со столь дурным запахом.

— Хорошо пахнет, отличный запах! — едва переводя дыхание, бормочу я.

— Замечательный запах, — краснея от неожиданности, подтверждает мой спутник.

Третий доверчиво тянется к цветку, вдыхает полной грудью, потом, чертыхаясь, откатывается в сторону.

По-видимому, цветок предназначен только для любителей навоза да мертвечины. Кто же они, эти насекомые? Я осторожно раскрываю цветок, и передо мною открывается очень сложное его строение. В самом низу столбика на его светлом основании торчат аккуратными рядками темные шишечки. Выше них шишечки крупнее, светлее, почти желтые с иголочками на кончиках. Это женские цветки. Еще выше шишечки фиолетовые с длинными острыми отростками. Они образуют как бы густое сито, мохнатую муфточку, через которую могут пробраться к основанию цветка только мелкие насекомые. Над ситом красуется толстый красный поясок в нежных бугорках — это мужские цветки. Выше них расположена вторая муфточка щетинок, затем узкая лиловая шейка, за которой высится и сам длинный бархатистый столбик. Какая причудливость строения! И все, конечно, имеет глубокий смысл и назначение.

Подъехал на лошади чабан. Смотрит на нас, смеется.

— Калампыр называется этот цветок, — поясняет он, — дурной цветок, мертвым пахнет. Но им лечатся. Вон там, за большим камнем, видишь палки в земле? Это около калампыра. Летом, когда он увянет, будем копать корень, в воде кипятить. У кого больные легкие — помогает.

Надо бы еще посмотреть калампыров, познакомиться с ними поближе. Но над снежными вершинами Таласского Алатау повисли темные грозовые тучи. Надо торопиться ставить палатку, как бы к вечеру не разыгралась гроза.

Ночью бушует ветер, стучат о палатку крупные капли дождя, яркие молнии разрезают темноту. А утром безмятежно светит солнце, и всюду вокруг нас раскрылись бордово-бархатные калампыры, вся долина в цветах, и дурной запах струится со всех сторон. В каждом цветке в самом низу, за решетками, беснуются скопища мелких мушек. Снуют юркие трипсы, не спеша барахтаются мелкие навознички (крупным насекомым сюда не пробраться), сверкают лакированным одеянием крохотные жучки-перистокрылки, выпуская наружу изящные ажурные крылья. И вся эта ватага, будто опьянев от аромата гниения, копошится, бурлит, кипит в угарном веселье, встречая свою весну. Для них и создан этот сложнейший столбик с различными шишечками, шипиками, выростами, нежнейшим бархатом лепестков и таким неприятным запахом для нас и отрадным для того, кому он предназначен.

Потом мы долго путешествуем в предгорьях Таласского Алатау, но уже нигде не встречаем такого изобилия калампыров, как в той маленькой долинке.

Научное название растения оказалось, как сообщили ботаники, Eminium regela.


Кендырь-убийца

Бывает так, что хорошо знаешь какое-нибудь растение, знаком со всеми его обитателями и вдруг обнаруживаешь на нем что-либо совершенно необычное и новое.

В летний зной, когда все давно отцвело, земля пышет жаром, а насекомые, любящие цветы и от них зависящие, давно замерли, тугаи и приречные засоленные луга украшают розовые с тонким ароматом цветы кендыря. На них, я знаю, очень любят лакомиться нектаром комары и, когда нет их исконной добычи, поддерживают им свое существование.

Когда-то, до изобретения капроновой нити, на это растение возлагали большие надежды, его даже начали возделывать на полях. Очень прочные у него оказались волокна на стеблях.

Сейчас над цветами кендыря крутились пчелки, реяли мухи, зеленый богомольчик усиленно высматривал добычу, ворочая во все стороны своей выразительной головкой на длинной шее. Ярко-зеленые блестящие красавцы листогрызы, будто елочные игрушки, украшали растение. Но больше всех было мух-сирфид.

Некоторые цветы мне показались темными. В них, оказывается, забрались зеленые с черными пятнышками тли, уселись головками к центру цветка, брюшками наружу и в стороны, тесно прижались друг к другу аккуратным кружочком. Они высасывали нектар. В этой компании все места вокруг стола были заняты, и, наверное, случайно заявившийся к трапезе был вынужден убраться, убедившись, что ему ничего не достанется.

Энтомологи, прочтя эти строки, будут явно раздосадованы и непременно обвинят меня в фантазии. Тли, обладатели острого хоботка, как издавна известно, прокалывают им ткани растения и высасывают из него соки. А здесь, вместо этого, они мирно пьют нектар! Но в многоликой жизни насекомых нет незыблемых законов, которые бы не имели исключений. Факты — вещь упрямая, хотя среди ученых немало тех, кто упрямее фактов.

Один цветок показался мне неестественно большим. Я пригляделся к нему. В него заполз белый с ярко-розовыми полосками цветочный паук. Отличить обманщика от цветка при беглом взгляде почти невозможно. Хищник ловко замаскировался и, судя по упитанному брюшку, ему живется неплохо, добычи хватает с избытком.

Цветочные пауки — великие обманщики. Они легко приобретают окраску цветка, на котором охотятся. Их яд действует на насекомых молниеносно. Иногда удивляешься: присела на цветок большая бабочка, чтобы полакомиться нектаром, и вдруг поникла. Ее исподтишка укусил цветочный паук. Она даже взлететь не успела!

Вот и сейчас вижу в цветке муху. Она мертва. Наверное, от нее осталась только одна оболочка после трапезы паука. В другом цветке — такая же неудачница. Что-то много трофеев у разбойников-пауков! Но одна муха еще жива и бьется, а паука возле нее нет. Да и в пауках ли дело? Присматриваюсь и поражаюсь. Цветок кендыря оказывается убийцей! Он заманивает насекомых своей прелестной внешностью и приятным ароматом и губит их. В мире известно немало насекомоядных растений. Они приманивают их ароматом и нектаром и, обладая особенным капканчиком, губят их, высасывая содержимое своей добычи. Но кендырь не относится к компании насекомоядных растений. Его преступная деятельность не является природной особенностью, это чистая случайность. Придется, вооружившись лупой, изучить его строение.

В центре яркого венчика видно компактное конусовидное образование. В нем скрыт зеленый бочоночек-пестик. К нему снаружи плотно примыкают пять заостренных кверху чешуек. Внутри чешуек находятся пыльники. У основания чешуйки раздвинуты и образуют щели. Доступ к нектару возможен только через них. Несчастные мухи, засунув хоботок в щелку, затем, поднимая кверху, ущемляют его между чешуйками. Они плотно сомкнуты, будто дужки железного капкана. Чем сильнее бьется муха, тем прочнее зажимается ее хоботок.

Пленниц-неудачниц много. Иные из них высохли, ножки их отламываются при легком прикосновении, другие еще эластичны. Некоторые еще живы, пытаются вызволить себя из неволи.

Вот так кендырь! Для кого же предназначены его обманные цветки? Для более сильных насекомых с хоботком острым, коническим, а не с шишечкой на конце, как у мух. Интересно бы выследить его завсегдатаев. Но сколько я не торчу возле этого загадочного растения не вижу ни одного опылителя кендыря. Вспоминаю, что ранее мне приходилось встречаться с подобным растением, выходцем из Америки. Оно тоже губило тех насекомых, которые были случайными его посетителями. Комарам же удавалось вырваться из неожиданной ловушки. Жаль! Лучше бы кендырь губил кровососов, чем ни в чем не повинных мух. Пустыня небогата цветами, у бедных потребителей нектара нет выбора…

Прошло много лет. Как-то, проезжая через горы пустыни Турайгыр, я свернул на малозаметную дорогу в поисках ночлега. Она повела в ущелье между большими камнями круто вниз, через километров восемь мы увидели реку Чарын. Здесь был довольно обширный тугай. В обе стороны от него можно было пройти по берегу и попасть на маленький густо заросший и девственный тугай. Здесь я увидел роскошные заросли цветущего кендыря. Его нежно-розовые цветки были усеяны крупными черными мухами.

Я хорошо знаю этих самых крупных в Средней Азии мух, черных, с рыжеватым брюшком, покрытым длинными и жесткими щетинками. Среди своих собратьев они выглядят настоящими великанами. В общем, они встречались редко. Обычно они появлялись на биваке неожиданно и, посидев смело и безбоязненно на ком-нибудь, также неожиданно исчезали. Этим мухам не была свойственна обычная мушиная назойливость, их не интересовали съестные припасы. Вели они себя независимо и свободно. Кто они такие, как назывались, и какова была их жизнь, я не знал.

Увидев целое скопище мух-великанов, я удивился. Они деловито сновали по цветам кендыря, лакомились нектаром, кое у кого из них торчали на ногах комочки пыльцы растения. Похоже, что кендырь для мух-великанов был привычным растением, и они слетелись сюда, наверное, с большого расстояния. Может быть, только для них и были предназначены цветы со столь странным строением?


Игра ктыря

Джусандала — полынная пустыня, весной напоена запахом серой полыни, терпким и приятным. Низкорослая, голубовато-серая, она покрывает всю землю, лишь иногда уступая место другим растениям. Кое-где вспыхивают целые поля красных маков.

Бесконечные холмы пустыни, будто застывшие морские волны. В чистом небе повисли редкие белые облачка, от них по холмам скользят синие тени. Иногда на горизонте появляется столб пыли, доносится глухой топот, и с холма на холм проносится табун лошадей. Кое-где покажется светлое пятнышко отары овец и исчезнет. Далеко на горизонте мелькнет темная фигура одинокого всадника.

Вблизи пресных ключей озера Сор-Булак особенно много скота, и тяжела езда на мотоцикле. Не из-за плохих дорог, нет, они прекрасные, гладкие, вьются по сухой и твердой почве пустыни, каждый раз открывая новые и заманчивые дали. Мешают езде на мотоцикле… жуки. Самые обычные в этой пустыне, где пасутся домашние животные, — жуки-навозники, черные с рыжеватыми надкрыльями. От их упругих крыльев звенит воздух. Жуков очень много, почти ежеминутно они ударяются о металл мотоцикла.

Но иногда происходит более досадное столкновение жука с водителем мотоцикла, тогда от боли хватаешься за ушибленное лицо, на котором появляется красное пятнышко, быстро переходящее в синеватый бугорок. А жук, отброшенный в сторону, лежит на краю дороги и едва шевелит ногами. Ему тоже досталось от столкновения.

Со страхом думаешь: где произойдет следующее пересечение путей человека и насекомого, какая часть лица украсится очередным синяком! Хороша перспектива быть избитым жуками! Уж не лучше ли остановиться и подождать до вечера?

По полыни ползают голубовато-зеленые жуки-слоники, всюду снуют муравьи. На красных маках повисли грузные и вялые жуки-нарывники, а на одиноком кустике терескена застыла в позе ожидания крупная хищная муха-ктырь. У нее мощная грудь, тонкое поджарое брюшко, стройные крылья и острые, как клюв, ротовые придатки. Черные выпуклые глаза зорко следят за окружающим, голова поворачивается во все стороны. Грубые, жесткие щетинки, покрывающие тело, придают ктырю грозный и воинственный вид.

Рядом взлетает толстая черная муха. Ктырь стремительно сорвался со своего места, молниеносно ударил муху сверху вниз, по-соколиному, и оглушенная им добыча уже в длинных цепких ногах хищника, преспокойно усевшегося на тот же кустик терескена.

В пустыне царит весеннее оживление. Ползают грузные черепахи. Почуяв приближение человека, спешит укрыться в ближайшую норку гадюка. От норы к норе торопливо перебегают суслики, высоко в небе их высматривает орел.

Вскоре ктырь высосал муху, бросил ее остатки на землю и, потирая ноги, принялся тщательно чистить свое стройное тело, покрытое жесткими волосками. Вся его поза теперь будто выражает удовольствие и успокоение, но глаза по-прежнему следят за всем, и голова поворачивается то в одну, то в другую сторону. Еще несколько минут покоя, и ктырь снова срывается с кустика… Раздается легкий щелчок, ктырь ударил грудью в бронированное тело пролетавшего мимо навозника. Жук упал на землю, а ктырь снова уселся на свой наблюдательный пост. Грязный и черствый жук ему не нужен.

Оглушенный ударом жук неподвижно лежит на спине. Быть может, он выжидает, когда минует опасность. Но как будто никого более нет, только муравей подобрался и ущипнул жука за ногу, желая разузнать, нельзя ли поживиться.

Навозник шевельнул одной ногой, другой, расправил усики и вдруг отчаянно замахал сразу всеми ногами, зацепился за комочек земли и перевернулся. Еще две — три минуты, усики высоко подняты, широкие пластинки на них затрепетали, улавливая запах навоза, поднялись надкрылья, завибрировали прозрачные крылья, «мотор» заработал, и жук взлетел.

Ктырь будто только и ждал появления жука в воздухе. Вновь стремительный бросок, легкий щелчок — и опять сбитый навозник лежит на земле.

Так повторилось несколько раз, пока жалкий и запыленный навозник не уполз далеко в сторону от столь необычного места, где нельзя подниматься в воздух. Через некоторое время улетает и озадачивший меня хищник.

Чем объяснить странное поведение ктыря? Неужели такой зоркий и ловкий хищник мог несколько раз ошибаться, принимая навозника за съедобную добычу? Ведь он даже не пытался схватить жука ногами. Или, может быть, жук мешал ему наблюдать за добычей?

По-видимому, ктырь просто-напросто играл с жуком от избытка здоровья и энергии. Ведь игры свойственны животным, особенно молодым. Они не только развлечение, как мы чаще всего думаем. Настоящее значение игр заключается в тренировке, своеобразной подготовке к решающим схваткам в жизни.

Хорошо известно, что птицы и млекопитающие любят играть. А у насекомых? Мы об этом ничего не знаем. Они не столь просты и примитивны. Им тоже необходим некоторый опыт, тренировка, и игры в этом помогают. Этот очерк был написан в конце сороковых или самом начале пятидесятых годов прошлого столетия. Сейчас природа Джусандалы сильно изменилась. Засуха и перевыпас обеднили до неузнаваемости пустыню, а большая бессточная впадина Сор-Булак закрылась большим озером сточных вод города Алматы.


Наши защитники

Я повернул машину с проселочной дороги, заехал на холм и выключил мотор. Изнурительный жаркий день кончался. Большое багровое солнце склонилось к горизонту пустыни. Растения уже выгорели. Там, где весною алели маки, виднелись сухие и жесткие колючки. Только в небольшом понижении тянулась зеленая полоска растений. Здесь дружным и сомкнутым строем росла высокая полынь, терескен и верблюжья колючка.

Пока готовился ужин, на землю постелили большой тент, параллельно машине вбили два кола, между ними натянули веревку. Вторую веревку привязали вдоль машины за клыки буферов. На брезент постелили спальные мешки. Теперь между веревками осталось растянуть на ночь пологи. Без них нельзя, комаров хотя и немного, но спать спокойно не дадут. К тому же неприятно, если ночью на постель случайно заползет уховертка, какой-нибудь жук, фаланга, а то и скорпион. Когда все хлопоты остались позади, я с наслаждением улегся на постель передохнуть после долгой и утомительной дороги.

Снизу на фоне чуть темнеющего неба хорошо видно, как в воздухе парят какие-то насекомые. Вот одно из них садится на веревку. По характерному облику в нем нетрудно узнать хищную муху-ктыря. Они уже успели усесться на веревку! Вскоре ктыри, как ласточки на проводах, выстроились шеренгой. И самки, и самцы. Никогда не приходилось видеть подобное, поэтому я жалею, что мало света, чтобы сделать фотоснимок.

Ктыри непоседливы. Один за другим взлетают, гоняются друг за другом, пикируют на сидящих, согнав их, занимают освободившееся место. И так беспрестанно, но добродушно, без насилия, хотя известно, что ктыри, особенно когда не хватает добычи, не прочь и полакомиться друг другом.

Наблюдать за ктырями, да еще лежа на постели, интересно. Наверное, их игра происходит от избытка сил, здоровья, ради тренировки и еще, быть может, для чего-нибудь. Не зря же! Игра проходит в быстром темпе. Иногда кто-нибудь из мух взлетает, высоко парит над землей и потом снова садится на веревку. Очень понравилась хищным мухам наша веревка. Их на ней уже собралось не менее двух десятков, да и в воздухе летает столько же. Некоторые подлетают к веревке, скрючив ноги. Это удачливые охотники. В бинокль с лупами видно, что добыча ктырей — наши мучители комары. Прежде мне не раз приходилось видеть, как за комарами возле бивака охотились стрекозы. Теперь привелось наблюдать, как этим занимаются ктыри. Не ожидал я увидеть в ктырях замечательных защитников. Уж не ради ли кровососов собралась здесь вся эта веселая и непоседливая братия!

Комары же почему-то не кусаются, хотя я знаю, что здесь они должны быть, до тугаев реки Или, их главной обители, не так уж и далеко.

Темнеет. Мы поужинали. Пора растягивать пологи, ложиться спать. Солнце опустилось за горизонт. Постепенно гаснет красная зорька. Исчезают и ктыри. Остается только один на самой вершине кола, за который привязана веревка. Заночевал с нами.

Утром ни один ктырь не прилетел, не появился возле нашего бивака. Начало дня, наверное, не для игр и забав. Да и комаров не стало, их сдул порыв ночного ветра.

Я брожу по зеленой полоске зарослей. Ктырей здесь масса, они прилетели из выгоревшей пустыни за поживой, но ее здесь мало. Мухи рыщут в ее поисках, гоняются за бабочками-совками и пчелами. Но добыча слишком велика, и, как бы оценив, что она не по силам, мухи отстают и садятся на вершинки растений, ворочая во все стороны подвижными головами с большими глазами. Интересно бы посмотреть еще на вечернюю охоту ктырей. Но нам недосуг, пора ехать дальше.


Хитрый ктырь

Под ногами шуршит песок, и посох равномерно и мягко постукивает о дорогу. Впереди бесконечные песчаные холмы, покрытые редкими кустиками белого саксаула, сбоку — величавая Поющая гора. Наконец, показались темно-коричневые скалы Большого Калкана. Там наш бивак.

Во всем сказывается осень. Главное, не стало насекомых, и от этого скучно в пустыне. Кое-где пробежит через дорогу песчаный муравей, на длинных ходульных ногах проковыляет чернотелка, сверкнет крылом песчаная кобылка. Но вот откуда-то появился хищный ктырь, Apoclea trivialis, он пролетает вперед, садится на дорогу, поворачивается головой мне навстречу и, уставившись большими глазами, будто рассматривает меня. И так много раз. Что ему надо? Неужели такой любопытный!

И снова мерное шуршание шагов о песок, постукивание посоха и еще этот неожиданный спутник. Понравилось ему со мною. Ну что же, может быть, и до бивака вместе доберемся. Но из-под ног неожиданно вылетает большая муха, ктырь бросается на нее. Удар сверху, падение вместе с добычей на землю, несколько секунд неподвижности, удачливый охотник поднимается с добычей в воздух и улетает с дороги в сторону.

Вот зачем меня ктырь провожал! Ожидал, когда из-под моих ног вылетит испуганное насекомое. Верный своей соколиной привычке брать добычу в воздухе, он не умеет ее осилить на земле. Что же, уловка неплоха. Даже в этой глухой пустыне, где нет скота, давно исчезли джейраны, архары и другие крупные звери. Интересно узнать, что это: древний инстинкт, проснувшийся в охотнике, или, быть может, личный и случайно приобретенный опыт.

Также ведут себя многие животные. Рядом с поездом летит кобчик, ожидая, когда из придорожных зарослей вылетит напуганная грохотом пичужка. Провожает автомашину лунь, высматривая, не шелохнется ли осторожная мышка, затаившаяся в траве. Во время похолоданий возле овец крутятся ласточки и ловят на лету поднятых из травы пасущимися животными мошек, а скворцы усаживаются на спины пасущихся животных и оттуда высматривают потревоженных кобылок.

Через несколько лет я снова возле Поющей горы, опять вышагиваю по знакомой дороге. По ней давным-давно никто не ездит, ее почти всю занесло песком.

Знакомый пейзаж воскрешает в памяти минувшие события. Вот здесь у большого куста дзужгуна (он цел, и я встречаюсь с ним как со старым знакомым) я видел забавных мушек, летающих стремительными зигзагами, метрах в двадцати от него было гнездо муравьев-невидимок, песчаных бегунков, а еще дальше располагалась колония пчел.

Возле меня беспрерывно летают небольшие стрекозы симпетрум, охристо-желтые самочки, красно-карминные самцы. Каждая стрекоза, снявшись со своего наблюдательного поста, летит вперед, провожает меня пять-десять метров, повернувшись головою ко мне, брюшком вспять. Потом отстает, чтобы не вторгаться в чужие владения. Вся Поющая гора поделена негласно маленькими хищниками на охотничьи участки. Иначе нельзя. Здесь суровые условия жизни, чтобы прокормиться, надо потратить немало энергии. Другое дело в тугаях. Там масса комаров и другой живности, огромное количество стрекоз. Похоже, что там нет границ участков, все перепутано, хищники охотятся рядом.

Среди стрекоз нашлась одна нарушительница сложившихся устоев, она долго провожает меня, вступая по пути в легкие воздушные баталии и все время не сводит с меня своих больших глаз, пока, наконец, не хватает вспугнутую мною мушку и не уносится с нею в сторону. Стрекозы, оказывается, так же, как и ктыри, сопровождают крупных животных, надеясь схватить вспугнутую ими дичь. А почему бы и нет. Правило неплохое!


Чудесная пестрокрылка

В предгорьях Заилийского Алатау пока не выгорела трава, здесь много насекомых. На больших зонтичных цветах расселись крупные сине-зеленые бронзовки. Тут же крутятся маленькие черные мушки-горбатки. Прилетают осы с блестящим брюшком в ярко-желтых полосках. На белом цветке уселся ярко-зеленый, как сочная трава, хвостатый кузнечик с большими цепкими ногами и острым, как кинжал, яйцекладом. Он не довольствуется одной растительной пищей и при случае нападает на насекомых. Вот и сейчас не случайно уселся он на край белого цветка и выставил наготове свои цепкие передние ноги.

Поднесем кузнечику бабочку-белянку. Мгновенный прыжок, бабочка схвачена ногами, зажата в острых шипах, и вот методично, как машина, зашевелились большие челюсти, разламывающие тело добычи. Прикончив голову и грудь, кузнечик съедает брюшко, а потом уничтожает, казалось бы совсем невкусные крылья.

На синий цветок садится какая-то муха, промелькнув мимо глаз. Но на цветке ее уже нет, куда-то успела ускользнуть. Два муравья тащат добычу и, как это бывает с ними, никак не могут обойтись без взаимных притязаний. Один из муравьев одолел другого и помчался с ношей в свою сторону, но побежденный собрался с силами и поволок добычу в обратном направлении. Временная неудача не обескуражила противника, он уперся, задержал движение. Раздосадованные муравьи не могут пересилить друг друга, начинают дергаться и трепать добычу, таская ее в разные стороны. Вот неугомонные забияки! Из-за чего они так долго враждуют! Отобрать у них добычу, чтобы никому не досталась.

Но едва пинцет прикасается к драчунам, как все мгновенно исчезает, и на синем цветке становится пусто. Может быть, все это только показалось, и ничего не было? Да и муравьи ли это? Пораженный догадкой, что драке муравьев могло подражать какое-то насекомое, начинаю его искать, тщательно осматривая такие же синие цветы.

Временами поиски кажутся бесполезными, а все происшедшее представляется загадкой. Но вот на одном таком же цветке опять муравьи тащат добычу, они очень похожи на виденных мною ранее. Надо скорее вытащить из рюкзака большую лупу, в нее можно смотреть, сильно не приближаясь и не пугая насекомых.

Догадка оправдалась! Сразу исчез обман, и все стало понятным. По цветку ползала, энергично кривляясь и подергиваясь из стороны в сторону, небольшая мушка, на ее прозрачных, как стекло, крыльях будто было нарисовано по одному черному муравью. Рисунок казался очень правдоподобным и, дополняемый забавными и необычными движениями, усиливал обман.

Мушка принадлежала к семейству пестрокрылок. У большинства видов этого семейства крылья покрыты четко очерченными темными пятнами и полосками и кажутся пестрыми. Благодаря этой особенности они хорошо заметны. И не случайно Д. С. Мережковский почтил их вниманием:

И крылья пестрых мух
с причудливой окраской
На венчиках цветов
дрожали, как цветы.

Личинки всех пестрокрылок развиваются в тканях различных растений, чаще всего в цветах. Но о такой забавной мушке, подражающей муравьям, я ранее не знал.

Мушку обязательно надо изловить. С замиранием сердца поднимаю сачок, занесенная рука останавливается на мгновение. Мелькает мысль: вдруг промах! Резкий взмах, головка синего цветка, сбитого сачком, отлетает в сторону. В сачке среди кучки зеленых листочков что-то ползает и шевелится. Осторожно, чтобы не помять добычу, расправляю сачок. Вот сейчас в этой складочке материала должна быть чудесная пестрокрылка. Но мушка резво вырывается на волю и исчезает в синеве неба…

Солнце склонилось к горизонту. Далеко внизу за садами стала проглядывать обширная пустыня, слегка задернутая дымкой. Порозовели снежные вершины гор.

Я пересмотрел множество синих цветов, но пестрокрылок на них не нашел. Долгие, настойчивые и однообразные поиски ничего не дали. Неужели все пропало? Что, если выкопать тот цветок, на котором впервые была встречена пестрокрылка, вдруг это была самка, отложившая яички в завязи цветка растения? Она, наверное, как и каждый вид пестрокрылок, привязана только к одному виду растения, опыляет его цветы и растит на нем своих деток.

Я выкопал растение, дома посадил его в глиняный горшочек и поместил в обширный садок, затянутый проволочной сеткой. Каждый день цветок опрыскивал водой и изредка поливал.

Расчет оправдался. На пятнадцатый день в садке, забавно кривляясь и подергиваясь из стороны в сторону, ползало несколько таких же мушек, как и та, удивительная, встреченная ранее, и у каждой из них на каждом крыле было изображение черного муравья. Это было потомство чудесной пестрокрылки.


Аварийные жужжала

Нестерпимая жара, в машину врывается воздух, будто из раскаленной печи. Я поглядываю на термометр, прикрепленный на лобовом стекле машины. Утром было тридцать, потом стало тридцать пять, теперь уже сорок два. И это после того, как мы спустились в низину с невысоких холмов Каратау по дороге к селу Байкадам.

Вокруг простиралась бесконечная, желтая пустыня без признаков жизни, изнуренная засухой и горячими лучами солнца.

Сегодня воскресенье, машин мало, шоссе свободно.

Но впереди на дороге показывается что-то необычное. Подъезжаем ближе: сбоку дороги стоит покалеченная грузовая машина, валяется прицеп, обгоревшие бревна. Видимо, вскоре после аварии удалось потушить пожар. Село Байкадам близко, на виду.

Мы осматриваем следы аварии. То, что я увидал, меня удивило. Над черными обугленными сосновыми бревнами в воздухе кружили и танцевали небольшие коричневые мухи-жужжалы. Иногда кто-либо из них присаживался на бревно, щупал его длинным хоботком и вновь взлетал.

Мухи-жужжалы откладывают яички в кубышки кобылок и в гнезда одиночных пчел. Сами же охотно лакомятся нектаром растений. Неутомимые летуны, мастера высшего пилотажа, они постоянно нуждаются в пище для восстановления затраченной на полет энергии. Когда есть цветы, мухи-жужжалы долго живут, откладывают много яичек. Но где в этой выгоревшей пустыне восстановить силы? И мухи, расходуя питательные вещества, запасенные еще в личиночной стадии, быстро гибнут.

Почему жужжалы слетелись к месту аварии? По-видимому, запах обгоревших бревен, испарение эфирных масел, содержащихся в смоле, чем-то отдаленно напоминали запах нектара. Голая и выгоревшая пустыня пахнет только пылью, и вдруг какой-то в ней запах!


Юркие жужжалы

Всю полынь давно съели овцы, и на ее месте развились пышные солянки. Одна из них цветет. Но как! Цветочки крохотные, едва заметные белые точки. Без лупы их не разглядеть. Но скольким насекомым здесь, в пустыне они дают жизнь. Возле них вьются серые пчелки, на лету засовывают хоботки в малюсенькие кладовые нектара. Мухи-жужжалы, бабочки-белянки и желтушки тоже как-то ухитряются добывать пропитание из миниатюрных нектарников и пыльников. Для кого же предназначены такие цветы-лилипутики? Быть может, тоже для крошечных насекомых? Но я не вижу никаких малышек. Видимо, жужжалы и бабочки опыляют эти цветы, хотя они непривычно малы. Еще сидят на цветах муравьи-бегунки и муравьи-тапиномы. Тоже добывают пропитание. Только безвозмездно, не перенося пыльцу.

Иногда, заметная издалека, летает над цветущими солянками большая оранжевая оса-калигурт, истребительница крупных кузнечиков и кобылок, которых, парализуя, предназначает для своих деток. Она очень внушительна, обладает отличным жалом, никого не боится, ни на кого не обращает внимания, спокойная, независимая, летает сама по себе. Столь же смелы черные с желтой перевязью осы-сколии, охотницы за личинками хрущей, местами очень много жуков и личинок коровок Лихачева.

Но особенно богат мир мух-жужжал, этих неутомимых и виртуозных пилотов. Я различаю среди них несколько видов: одни — совсем маленькие, светло-желтые, другие — чуть побольше, темнее, размером с домашнюю муху. И еще есть несколько крупных элегантных красавиц, пушистых, бархатисто-черных с ярко-белыми перевязями.

Больше всех тех, что размером с домашнюю муху. Они и резвее всех. Звон крыльев их громкий, высокий, судя по тону, крылья в полете делают не менее трехсот взмахов в секунду! Такая, застыв на месте в воздухе, неожиданно ринется в сторону, вернется обратно и снова повиснет на прежнем месте. На лету муха иногда чистит свои ноги, потирая их одну о другую, опорожняет кишечник. Мало мух, которые умеют заниматься подобными делами в воздухе! Иногда у жужжал наступает короткая передышка, но тоже в воздухе над крохотным цветком во время поглощения нектара.

Я пытаюсь изловить неутомимых жужжал. Но куда там! Даже самый быстрый и точный взмах сачком не приносит успеха. Сачок пуст, а муха снова висит в воздухе как ни в чем ни бывало и слегка покачивается на своих изумительных крыльях. Тогда, прежде чем взмахнуть сачком, я медленно и осторожно подвожу его поближе к аэронавту. Но и этот прием не помогает.

Неуловимость одной мухи я хорошо испытал. Пять раз я бросался на нее с сачком, но она, ловко увернувшись, будто издеваясь над моей беспомощностью, вновь повисала на том же самом месте. Так я и не поймал лукавую игрунью.

На чистую от растений площадку садится оса-бембекс, охотник за слепнями, и, как всегда, после усиленного полета энергично втягивает и вытягивает брюшко. Потом взмывает вверх и бросается на жужжал. В воздухе теперь клубок неразличимых тел. Нет, осе не угнаться за ловкой мухой, и та, будто сознавая свою неуязвимость, реет почти над самой хищницей, присевшей вновь на землю. И так несколько раз.

Мне кажется, что оса и муха просто играют от избытка здоровья и сил.

Солнце жарко греет, мухи-жужжалы с еще большим упоением предаются воздушным танцам, и тонкое пение их крыльев раздается со всех сторон.

Я не огорчаюсь неудаче. Вот спадет жара, тогда ловкости у мух станет меньше. Да и жаль мешать им резвиться, наслаждаться сладким нектаром и заодно опылять солянку с крошечными цветами.


Сверкающее зеркальце

Сперва на земле, покрытой темно-коричневым от солнца щебнем, я увидел два крохотных ярких и белых пятнышка. Когда же присел на землю, крохотные пятнышки повернулись вокруг оси и снова заняли прежнее положение. Хотелось отдохнуть, посмотреть с высокого холма на сверкающий синевой Балхаш. Но теперь не до этого. Белые пятнышки — что-то необычное. Медленно-медленно я тянусь к ним поближе, но тяжелая полевая сумка (сколько раз она меня подводила!), неожиданно соскальзывает с плеча и ударяется о землю, а белые пятнышки, сверкнув, исчезают вверх к горячему солнцу, застывшему на небе. И все кончилось. Нет больше ничего. Быть может, и не будет никогда. Сколько раз такое случалось!

Теперь можно спокойно отдыхать, любоваться озером. Далеко за Балхашом виднеется узкая полоска берегов таинственной песчаной пустыни Сарыесикатырау. А еще дальше в воздухе повисла в воздухе линия иззубренных снежных вершин Джунгарского Алатау. Озеро замерло, будто отдыхает после ночного шторма, нежится под солнцем, заснуло. Лениво размахивая крыльями, вдоль берега пролетает одинокий хохотун. Черный, покрытый камнями голый берег, синяя вода, синее небо, тишина, глушь и извечный покой древней земли.

На камешке опять появились две яркие белые точки. Колыхнулись, покрутились и снова замерли. Теперь я осторожен, весь внимание. Медленный наклон туловища (некстати больно впились в локти острые камни) — и передо мной незнакомка — небольшая, серая, вся в волосках мушка с ярко-белым зеркальцем на голове и сверкающей серебряной отметиной на кончике брюшка. Отчего так ослепительно сияют белые пятнышки, что за чудесные волоски так сильно отражают свет яркой пустыни, неба и озера?

Осторожно целюсь в мушку фотоаппаратом, задерживаю дыхание. Лишь бы не спугнуть, хоть бы не улетела. Щелчок, второй. Теперь можно ловить! Но вблизи мелькнула в воздухе какая-то темная точка, и мушка умчалась за ней.

Более часа брожу с сачком в руках в поисках мушки с белым зеркальцем. И когда, махнув рукой, собираюсь идти на бивак, нападаю на счастливое место: на чистой полянке на камешках сразу несколько мушек сверкают белыми пятнышками.

Нелегко их ловить, таких быстрых и ловких. Но я счастлив. Первая добыча в сачке. Потом в морилке. Сейчас через сильную лупу посмотрю на свою находку. Но в морилке нет мушки с белым пятнышком, а вместо нее лежит самая обыкновенная. Неужели, взмахнув сачком, я поймал случайно другую, а ту, интересную, упустил. Как это могло случиться? Ведь в сачке она как будто была одна?

Вторая мушка меня уже не обманет. Это она жалобно поет в сачке крыльями, даже сквозь белый материал видно ее сверкающее украшение. Надо бы теперь поймать еще хотя бы парочку — и тогда можно искупаться. Очень хочется пить.

Но в морилке опять нет белолобой мушки. Вместо нее та же серая, обыкновенная, умирая, вздрагивает ногами. Ничего не могу понять! Будто кто-то потешается надо мною.

На долю секунды мелькает сомнение, уж не происходит ли со мною что-то неладное из-за жары и жажды, и не пора ли бросать охоту? В голове шумит, мелькают в глазах красные искорки, пересохло во рту. Не заметил, перегрелся, потерял силы и контроль над собой.

На биваке молчу, ничего никому не рассказываю. После купания и обеда забрался под тент и, отдыхая, раздумываю о загадочных мушках. Кладу их на крышку коллекционной коробки. Что с ними делать? Зачем они мне, такие обычные и невзрачные? Наверное, оба раза они попадали в сачок случайно, вместо тех, замечательных. Может же произойти такая редкая случайность!

Пока я с неприязнью рассматриваю свой улов, вытряхнутый из морилки, у одной мушки постепенно светлеет голова, становится белой, начинает светиться, и вот уже сверкает ослепительно яркое зеркальце вместе с пятнышком на конце брюшка. За первой и вторая мушка преобразилась.

Огорчения как не бывало. Все стало понятным: в морилке, заряженной кусочками резины, пропитанными дихлорэтаном, гигроскопичные и, конечно, особенной структуры волоски мгновенно пропитались парами яда и потеряли способность отражать свет.

На всякий случай снова кладу в морилку одну муху, вынимаю ее обратно и вижу преображение сверкающей красавицы в серую посредственность и обратно.

Мушка оказалась известной и называлась по латыни Citerca albiffrons. К сожалению, ее сверкающие пятнышки со временем слегка потемнели и утратили яркий блеск.


Странное колечко

Захватив с собою бинокль и фотоаппарат, я отправился побродить по ущелью Караспе. Всего лишь несколько десятков метров текла по ущелью вода и, неожиданно появившись из-под камней, также внезапно исчезла. Дальше ущелье было безводным, но вдоль сухого русла росли кустарники, зеленела трава. По-видимому, ручей проходил под камнями недалеко от поверхности земли.

Склоны гор поросли редкими кустиками небольшого кустарника боялыша. Кое-где виднелись кустики эфедры с похожими на хвою темно-зелеными стеблями. Другой вид эфедры рос маленькой приземистой травкой, скудно одевая те участки склонов гор, где камень был едва прикрыт почвой. Местами в расщелинах скал, иногда на большой высоте виднелись невысокие железные деревья — каракасы. Древесина этой породы обладает замечательной прочностью на изгиб, а плотные листья жароустойчивы. В долине ущелья кое-где виднелась таволга, между нею на земле красовалась прямыми столбиками бордово-красная заразиха. Запах от нее ужасный — смрад разлагающегося трупа, и поэтому на ней всегда масса мушек — любительниц мертвечины.

Хотя ночи еще по-весеннему прохладны, днем уже основательно грело солнце, пробуждая многообразный мир насекомых. Всюду летали многочисленные мухи, грациозно парили в воздухе, высматривая добычу, изящные стрекозы, ползали жуки-чернотелки и другие насекомые.

У большого камня с плоской поверхностью, лежавшего на дне ущелья, раздался странный звук, сильно напоминающий вой сирены. Среди царившей тишины этот звук невольно привлек внимание. Начинаясь с низкого тона и постепенно переходя на высокий, он тянулся некоторое время, пока внезапно не прерывался, чтобы потом повториться вновь. Сходство с сиреной казалось столь большим, что можно было легко поддаться обману, если бы не суровое молчание диких скал совершенно безлюдного ущелья пустынных гор, девственная, не тронутая человеком природа и ощущение, что этот загадочный и негромкий звук доносится не издалека, а поблизости, где-то здесь, совсем рядом, у большого камня среди невысоких густых кустиков таволги и эфедры.

«Что бы это могло быть?» — раздумывал я, с напряжением осматриваясь вокруг, и вдруг над плоским камнем увидал странное, быстро вертящееся по горизонтали колечко, от которого, кажется, и исходил звук сирены. Продолжая стремительно вертеться, колечко медленно перемещалось в разные стороны и немного придвинулось ко мне. В это мгновение за камнем что-то громко зашуршало, зашевелились кусты таволги, и на щебнистый косогор выскочили две небольшие курочки с красными ногами и красным клювом. Вытянув шеи и оглядываясь на меня, курочки быстро побежали в гору, ловко перепрыгивая с камня на камень. Потом из-за этого же камня, треща крыльями, стали взлетать другие притаившиеся курочки. Со своеобразным квохтанием они разлетелись во все стороны, расселись по скалам, а когда все затихло, начали перекликаться звонкими голосами. Стая птиц тихо паслась среди кустарников, выкапывая из-под земли луковицы растений, склевывая насекомых, но, заслышав шаги человека, затаилась. И если бы не вынужденная остановка, птицы пропустили бы меня, не выдав своего присутствия.

Постепенно кеклики успокоились, и в ущелье снова стало тихо. Не слышалось больше и звука сирены, и плоский камень был пуст. Впрочем, в его центре сидела большая волосатая рыжая муха, под тоненькой веточкой, склонившейся над камнем, примостился маленький зеленый богомол и кого-то напряженно высматривал, а немного поодаль расположились две небольшие черные блестящие мухи с белыми отметинками на груди, беспрестанно шевелившие прозрачными крылышками.

Внезапно одна из мух закрутилась в воздухе, за ней помчалась вторая, еще быстрее закружились мухи, их очертания исчезли, и над поверхностью камня со звуком сирены поплыло, медленно перемещаясь в разные стороны, белесоватое колечко… Это был необыкновенный по своей стремительности брачный полет.

Жаль, что со мною не было сачка! Бежать за ним обратно? Но бивак далеко, а за это время чудесные мухи могли улететь. Попытаться поймать шапкой? Но колечко увернулось в сторону, распалось, и мухи перелетели к другому камню.

Такой необычный полет был возможен только над свободной поверхностью, так как среди ветвей кустарников или даже сухих травинок изумительные и виртуозные летуны могли разбиться насмерть. На втором камне попытка поймать мух тоже оказалась неудачной, и потревоженные мухи скрылись.

С тех пор прошло очень много лет, в моих долгих путешествиях по пустыне более никогда не встречалось белесоватое колечко, не пришлось услышать пение крыльев, похожее на вой сирены. Так и остались неизвестными загадочные мухи.


Под защитой колючек

После двух засушливых лет на третий год над пустыней прошли дожди, но не везде, а полосами. Кое-где осталась все та же обездоленная земля.

Мы едем в пустыню, и перед нами меняются ландшафты: зеленые в пышных травах предгорные степи Заилийского Алатау, разукрашенные цветами, повеселевшие полупустыни и пустыни, покрытые нежно-зеленой полынью и кое-где сочно-зелеными солянками. Но пустыня отцвела. Давно исчезли тюльпаны, потухло красное зарево маков, поблекли голубые озера ляпуль.

Мелькают мимо знакомые поселения: Капчагайск, Баканас, Акколь. Наконец, сворачиваем с шоссе и через десяток километров останавливаемся в роскошном, хотя и маленьком тугайчике, расположенном в понижении между барханами. В крошечном лесу из лоха совсем другой мир: тень, прохлада, влажный воздух. Здесь начало пустыни Акдала, зеленые островки леса на ней — остатки поймы реки Или.

Лето вступило в свои права. Давно отцвел лох, на нем завязались крошечные плоды. Покрылся крупными и круглыми стручками чингиль.

Спадает жара. Заворковали горлицы. Нехотя несколько раз щелкнул соловей, замолк, вновь взял пару нот и запел неторопливо и размеренно с большими паузами.

В чаще деревьев настоящее царство насекомых: целые рои мух-сирфид, мелких бабочек, пчел. На крохотную мелочь охотится эскадрилья небольших красноватых стрекоз. Милая компания этих охотников прибыла сюда с поймы реки Или. От нее не так уж и далеко, километров 15–20 по прямой линии. Стрекозы отличные истребители комаров.

Брожу по леску, присматриваюсь. В самом его центре красуется большой розовый куст кендыря. Он в почете у любителей нектара, больше всех на нем крутится сирфид.

Ночью спалось плохо. Мысли все еще были заняты городскими хлопотами, повседневными заботами. На рассвете, едва загорелась зорька, в глубокой тишине послышался гул крыльев насекомых. Он был громок и отчетлив. Неужели пришла пора брачных полетов мух-эристалий? Много лет ранее я видел происходившие на рассвете полеты этой крупной осенней сирфиды. Но вчера на цветах не встретилась ни одна из них. Да и место для нее неподходящее: личинки мухи развиваются в навозе, в уборных. Надо бы подняться с постели, выяснить, в чем дело. Сейчас все откроется!

В тугае гул крыльев еще громче, он везде, слышится со всех сторон, но в то же время будто бы рядом со мною. Но я не вижу, кто летает и так дружно работает крыльями, хотя и брожу по зарослям около получаса. Временами меня берет сомнение: ни на земле, ни над травами, ни между деревьями не вижу никаких насекомых. Какая-то несуразица! Что делать? Бросить поиски, махнуть рукой, признаться в своей беспомощности в таком, казалось бы, совсем простом деле.

Но вот, наконец, увидел. Среди густого переплетения колючих ветвей лоха летают мухи. Это мои вчерашние знакомые — мухи-сирфиды, крупные самцы с плоским поджарым брюшком, испещренным желтыми и черными, как у ос, полосками. Я раскрыл секрет их поведения и знаю, где их искать. Мухи летают только среди густых, сухих и колючих ветвей. Здесь они недосягаемы для птиц. Попробуй к ним подобраться! Неплохая черта поведения. Представляю, сколько прошло тысячелетий жестокого отбора, пока она была выработана. Все, кто выходил за пределы защитных колючек, погибали.

Как и следовало ожидать, в полете участвовали только самцы, и хор крыльев — мужской. Каждый пилот занимал свою небольшую территорию, как только в нее вторгался чужак, происходила дуэль: противники сталкивались головами, побеждал, главным образом, хозяин воздушного пространства. Возвращаясь на свое место после короткого сражения, он тотчас же принимался за прерванное занятие. Самок в этом обществе мух, беспрерывно работающих крыльями, я не вижу. Они будто не интересовались танцевальными упражнениями мужской половины, и рой, видимо, служил для созыва в скопление себе подобных и еще для каких-то других особенных целей, сопровождающих брачные дела.

Вдоволь насмотревшись на мух, возвращаюсь к биваку. Слава Богу, узнал откуда звуки полета насекомых, на душе стало радостно. Думаю, что вся эта большущая компания сирфид, заполонившая лесок, обязана своим процветанием кусту цветущего кендыря. Он кормит всю братию сладким нектаром, без него немыслимы бесконечные полеты. Еще, наверное, в леске было немало тлей, которыми питались личинки мух-сирфид. Благополучие тлей зависело и от заботы о них муравьев, их защитников. Здесь немало красноголовых муравьев Formica subpilosa. Процветание же муравьев поддерживалось насекомыми, обитателями маленького леса. Как бесконечно сложна и многогранна цепочка взаимных связей жителей любого уголка природы!


«Не зная броду, не суйся в воду»

Маленький тугайчик на берегу озера Балхаш был чудесен. Здесь оказалось большое разнообразие растений, не то, что в других местах. Вокруг темной тенистой рощицы из туранги, лоха и тамарисков росли чий, терескен, прутняк, эфедра, кендырь, ломонос, разные полыни и множество других растений приречных зарослей пустыни. С севера к этому зеленому оазису подходила каменистая пустыня с редкими кустиками-карликами солянки боялыша, с юга ее окаймлял бирюзово-синий Балхаш. Среди великолепия растений высился необыкновенно высокий, густой и многоствольный тополь, покрытый обильной и пышной листвою. Он красовался далеко во все стороны, и мы заметили его за несколько десятков километров. Тополь маячил темным пятном и был хорошо заметен среди сверкающей синевы неба, озера и светлой выгоревшей на солнце пустыни.

Могучее по здешним масштабам дерево пользовалось вниманием птиц. На нем находилось три гнезда пустельги, явление редкое для столь близкого соседства хищных птиц. Сюда же постоянно наведывались мелкие птички. Из зарослей то и дело выскакивали зайцы и, остановившись, оглядывались на нас, редких посетителей этого маленького рая, коричневыми выпуклыми глазами, сверкая розовыми просвечивающими на солнце ушами.

Едва стали биваком и постелили на землю тент, как к нам тотчас же пожаловала египетская горлинка, завсегдатай городов и сел Средней Азии. Обычно эта миловидная птичка не живет вне человеческих поселений, здесь, в этом безлюдном месте, оказалась случайно. Какая-то забавная самостоятельная путешественница!

Горлинка настойчиво крутилась возле нас, соскучилась по человеку, бедняжка, отбилась от своих. Но была в меру недоверчива и вскоре исчезла. Отправилась дальше странствовать.

Кое-где среди зелени виднелись пятна цветущего вьюнка, и на них вертелось оживленное общество разнообразных насекомых. Тут были и большие ярко-желтые осы-сфексы, и похожие на них окраской и размерами осы-эвмены, и множество различных одиночных пчел, и осы-бембексы — охотники на слепней, а также иссиня-черные, с желтыми перевязями на брюшке осы-сколии. Наши неприятели — зеленые падальные мухи тоже лакомились нектаром, так как не могли найти свою исконную пищу, а божьи коровки поедали тлей на цветках.

Я охочусь с фотоаппаратом за насекомыми, но удача не сопутствует этому занятию. Мешает легкий ветерок, а также основательно припекающее солнце, от его тепла вся шестиногая братия необыкновенно оживлена и не желает спокойно позировать перед объективом.

Но вот на одном цветке вьюнка застыла, будто уснув, большая прелестная цветочная муха-сирфида. Опасаясь ее спугнуть, я медленно приближаюсь к ней, одновременно наблюдая за ее изображением. Муха смирна, неподвижна, как-то странно откинула крыло в сторону. Ее поза необычна. Жива ли она? Конечно, нет! Может быть, ее умертвил цветочный паук? Но паука нет, он тут не при чем! Тогда я вынимаю лупу, усаживаюсь на землю и принимаюсь выяснять, в чем дело.

Бедняжке, оказывается, не посчастливилось. Она ущемила в цветке свой массивный хоботок и, не сумев освободиться из неожиданной ловушки, погибла.

Маленький бледно-лиловый цветок вьюнка не имеет никаких ловчих приспособлений, его массивный пестик в виде шишечки на тонкой ножке окружен как бы двухрядным венчиком. Сирфида защемила свой хоботок, упершись его концом под шишечку пестика, а серединой — в вырезку внутреннего венчика. Поднялась бы на крыльях вверх, тогда хоботок легко бы выскочил из цветка.

Муха погибла давно, тело ее слегка высохло, а брюшко стало почти плоским. Внимательно присмотревшись, нахожу еще трех таких же неудачниц.

Какие сирфиды неумелые! Вон сколько разных насекомых лакомятся нектаром цветков, и ни с кем не случилось несчастья. Ну что же! «Не зная броду, не суйся в воду». Природа всегда немилостива к неудачникам и вечно занята их отбором, оставляя здравствовать самых ловких, сильных и умелых! Сирфида в своей жизни никогда не встречалась с таким цветком, быть может, потребуются тысячелетия, чтобы у нее путем естественного отбора появилось умелое отношение к этому коварному растению.


Ошибка

По крутому берегу Большого Чуйского канала тянется узкая полоска колючего осота. Его лиловые соцветия пахнут сильно и приятно. Многие цветы еще не раскрылись, некоторые уже давно отцвели и белеют пушистыми головками.

Низко над каналом проносятся ласточки, на лету задевая грудью и клювом поверхность воды. У самой кромки берега расселись большие пучеглазые лягушки. Сквозь сизую дымку испарений жарко греет солнце. Вдали над посевами люцерны с криками летает стайка золотистых щурок, там же стрекочут сенокосилки.

На осот слетаются разные насекомые. Больше всего здесь маленьких, не более двух-трех миллиметров, сереньких жучков-пыльцеедов. Они массами облепляют цветы и, глубоко забравшись в них, беспрерывно копошатся, переползая с места на место, и кажутся очень озабоченными. Подлетают маленькие, изящные бабочки-голубянки. Иногда появляется оса с темными крыльями и яркой, вызывающей окраской, смелая и независимая. Но больше всех летают какие-то крупные пчелы, жужжат беспрерывно крыльями, парят над растениями и, садясь на цветы, собирают пыльцу. Задние ноги кажутся толстыми от пыльцы. Пчелы, как говорят пчеловоды, нагрузились обножкой. Сколько надо потрудиться, чтобы, перелетая с цветка на цветок, собрать при помощи сложных движений и специальных щеточек и волосков груз в особые корзиночки, расположенные на голенях, и, нагрузившись до отказа, унести в жилище. Там из пыльцы и нектара будет приготовлено питательное тесто для развивающихся деток.

Пчелы, вьющиеся над осотом, крупнее домашних. Они почему-то не очень трудолюбивы и озабочены, иногда совсем не по пчелиному затевают погоню друг за другом, уносятся вдаль, возвращаются обратно, будто играют, легкомысленно и беззаботно. Да пчелы ли это? Нет ли тут какого-нибудь обмана? Надо внимательней присмотреться. У каждой ровный полет, знакомое пение крыльев, загруженные пыльцой задние ноги. Не на все цветы обращают внимание насекомые. Один, видимо, только что обобран, в другом — засилье жуков-пыльцеедов, а вот на третьем стоит остановиться. Насекомое садится на цветок и вдруг преображается, становясь самой обычной крупной сирфидой Eristalia tenax. Какая неожиданность! В воздухе пчела, а на растении — муха!

Велика сила обмана! Часто бывает достаточно какого-либо незначительного, но типичного штриха в поведении животного, чтобы дополнить все остальное воображением. Здесь похожими на пчелиные оказались только ноги, но уже почудилась настоящая пчела. Невольно тянешься к ней с пинцетом, чтобы вытащить ее из сачка, боишься взять ее голыми руками, опасаясь, что она ужалит.

Присев на цветок, сирфида выдвигает большой черный хоботок и усиленно обыскивает им нектарники. Даже в слабую лупу видны на хоботке два крючочка, они, видимо, не лишние, очень ловко муха поддевает ими забравшихся глубоко в цветы жучков-пыльцеедов, выгоняя их прочь. И маленькие серые пыльцееды нехотя перебираются на другое место, а кое-кто, получив изрядный удар крючочком, совсем покидает цветок, ползет вниз по стеблю, надеясь добраться до более безопасного места.

Интересные крючочки привлекают мое внимание. Часто энтомологи устанавливают различия между видами, родами и семействами насекомых по незначительным признакам. Какая-нибудь особенная щетинка на теле, пятнышко или жилочка на крыле, небольшой бугорок — и по ним разграничиваются целые группы. Чаще всего значения этих мелких признаков непонятны, а их функции загадочны. Вот и у сирфиды то же самое: всего лишь небольшие крючочки на хоботке. Они не случайны, и жизнь этого вида, наверное, была связана с маленькими пыльцеедами, с необходимостью их прогонять для того, чтобы получить из цветка свою порцию нектара.

Разглядывая крючочки и удивляясь тому, как ловко прогоняет ими сирфида назойливых и многочисленных жучков-пыльцеедов, забыл о сходстве ее с пчелой. А, вспомнив о нем, пригляделся и обнаружил совсем неожиданное. Ноги у сирфиды, оказывается, самые обыкновенные, нет на них никакого утолщения, похожего на обножку. Мое удивление так велико, что невольно подумалось, что все это мне показалось. Но, как и прежде, над цветами реют сирфиды, и у всех толстые ноги, будто с обножкой. Нет, не показалось, и сейчас мои сомнения просто разрешаются. Нужно только усесться на одном месте, не двигаться, замереть, подождать, когда муха подлетит поближе, и хорошенько рассмотреть ее вблизи.

Когда хочется скорее познать непонятное, особенно томительно тянется время, кажется, будто назло всюду так много летает мух, а рядом нет ни одной. Наконец, совсем близко появляется сирфида, к ней присоединяется другая, раздается звон крыльев, и обе молниеносно исчезают. Всего лишь одна секунда напряженного внимания, но в памяти осталось запечатленное, его нужно только проверить, чтобы не впасть в ошибку. Еще час наблюдений — и тайна «обножек» открыта. Но я так увлекся, что не заметил, как ко мне подошли и уже рядом стоят два молодых человека. Они внимательно рассматривают меня, обвешанного со всех сторон разными предметами. Один из них прерывает неловкое молчание.

— Что, козявками, мушками, таракашками интересуетесь?

— А что вы думаете, — отвечаю я. — Козявки и таракашки разве не важны для всех нас? И начинаю рассказывать своим неожиданным слушателям про энтомологию.

Насекомых много видов, мир их очень разнообразен. Многие насекомые приносят вред человеку и домашним животным. Клопы, комары, мухи-жигалки, мошки — целая шайка разбойников нападает на нас и пьет кровь. Сколько же эти кровососы переносят болезней! Специалисты по насекомым-кровососам изучают их образ жизни, повадки и, познав врага, изобретают средства борьбы с ними. Какой страшной была малярия, а теперь она в нашей стране почти совсем ликвидирована. И так со многими болезнями. Сколько же водится захребетников на полях, лугах и в садах! За целый день не перечислишь. И каждый тайно и незаметно урывает долю урожая, а иногда, сильно размножившись, уничтожает его почти весь. Но такие случаи сейчас стали очень редкими. Прежде не раз голодали крестьяне из-за нашествия насекомых. Теперь за насекомыми-вредителями всюду следят зоркие глаза энтомологов и, вероятно, в вашем хозяйстве тоже много раз вели борьбу с различными вредителями полей. Немало врагов-насекомых и в наших лесах.

Но немало среди насекомых и полезных. Хищные жуки, осы, наездники очень помогают в уничтожении вредителей сельского и лесного хозяйства. И, наконец, мы изучаем даже таких насекомых, которые безразличны для практической деятельности. Надо же человеку, покорителю природы, знать, что его окружает. И часто при этом обнаруживается что-нибудь очень важное и необходимое. В жизни насекомых так много интересного и еще неизвестного.

— Вон, видите, — продолжаю я беседу, — там летает насекомое. И вон еще. Смотрите, какие у него ноги. Похоже, будто пчела тащит пыльцу?

— Похоже! — дружно отвечают мои молодые слушатели.

— Как вы думаете, пчела ли это?

— Конечно, пчела! — без сомнения отвечают они.

— И я тоже думал, что это пчела. В действительности же нет. Вот такая «пчела» у меня поймана (и я вынимаю эристалию из морилки). Видите, крыльев у нее не четыре, а два. Не пчела, а муха и ноги у нее обычные, тонкие, мушиные. Но во время полета она прижимает голень к бедру, отставляет задние ноги книзу и вибрирует ими. Вот и получаются ноги, как у пчелы. Сходству этому помогают густые волоски. Может быть, они только для того и существуют. Как, ловкая подделка?

— Очень ловкая! — соглашаются со мной.

Тогда я предлагаю поймать несколько обманщиц. Мои неожиданные знакомые с интересом принимаются за охоту на сирфид-эристалий. И тогда оказывается, что у каждой мухи имеется свой район. Половишь в одном месте, распугаешь мух, улетят они из этого места, приходится долго ждать, когда залетят на незанятые участки новые, еще непуганые. И все же через десяток минут у меня имеется уже добрая дюжина мух.

— Поймал, еще поймал! — раздается радостный возглас.

Пока я спешу с морилкой в руках, охотник за мухами начинает браниться, трясет рукой и трет палец. В моем сачке, взятом добровольным помощником, вместо мухи-сирфиды жалобно поет крыльями пчела с настоящими неподдельными обножками.

Ничего, — успокаиваю я пострадавшего, — это вам на пользу. Учитесь отличать поддельное от настоящего. В жизни пригодится!


Предрассветный гул

Вход в ущелье Теректы с обеих сторон окаймляли громадные скалы, совершенно черные и слегка блестящие. Стая кекликов помчалась вверх по щебенистой осыпи, а когда я вышел из машины, испугавшись, с шумом разлетелась в стороны. Черные скалы разукрашены древними рисунками козлов, оленей, сценами охоты и празднеств.

В ущелье царили тишина и покой. Давно заброшенная и полуразрушенная кибитка дополняла ощущение нетронутого уголка природы. Но есть ли вода в этом ущелье, и сможем ли мы до нее добраться? Дорога тяжела, забросана скатившимися в ущелье камнями, заросла травой. Узкая лента растений на дне ущелья побурела от летнего солнца. Тут ручей бежал только весной, сейчас же вода глубоко под камнями. Но за крутым поворотом неожиданно перед самой машиной взлетает целая стайка бабочек. Сверкают крыльями белянки, желтушки, бабочки-бризеиды. Гудят осы-полисты, осы-эвмены. Здесь, оказывается, мокрое ложе ручья, и насекомые собрались пососать влажную землю, насыщенную солями. Сюда вода, наверное, доходит только ночью, когда ее испарение прекращается.

Несколько десятком метров, и машина упирается в стену густой зелени, а когда смолкает мотор, слышится ласковое бормотание ручейка, скрытого зарослями. Пробираюсь к нему. Источая аромат, вдоль бережка выстроилась нарядная розовая курчавка. За нею высится гряда мяты, обильно украшенная мелкими сиреневыми цветами, а по середине светлеют желтые цветы недотроги. Никогда не видел такой большой, в рост человека, недотроги.

Над цветами раздается гул крыльев насекомых. На курчавке повисли осы-полисты и эвмены, на недотроге — мелкие и пестрые пчелки-галикты, мятой же завладели крупные мухи эристалии. Их еще называют «пчеловидки» за сходство с медоносной пчелой. Здесь их масса. Они, непоседы, мечутся с места на место, иногда, будто веселясь, гоняются друг за другом. Мята не богата нектаром, для того, чтобы насытиться, приходится основательно потрудиться.

Дальше пути нет, а нам и не надо желать ничего лучшего. Здесь чудесный уголок: ручей, бьющий из-под камней, украсил и оживил эти дикие скалистые горы. Быстро летит время, а когда наступают сумерки, запевают незримые сверчки-трубачики, и темное ущелье звенит от их песен.

В сентябре, ночи длиннее, проснувшись до рассвета, не знаешь, куда себя девать в ожидании восхода солнца. Небо будто чуть-чуть посерело. Трубачики устали, поют тихо, смолкают один за другим, почти замолчали. Самый ретивый пустил несколько трелей и, как бы объявив конец музыкальным соревнованиям, тоже замолк.

Громко и пронзительно прокричал сокол-чеглок, просвистел над биваком крыльями и скрылся. На вершине горы заквохтал кеклик. Нежно воркует ручей. И слышится что-то совсем непонятное. Как я сразу не заметил! Крики птиц, говор ручья — все это звенит на фоне ровного и отчетливого гула крыльев каких-то насекомых. Он громок и ясен, будто тысячи пилотов неустанно реют в воздухе. Может быть, мерещится! Над ущельем только начинает брезжить рассвет, утренняя прохлада сковала всех шестиногих обитателей гор, и термометр показывает всего лишь 12 градусов тепла. Нет, что-то здесь происходит необычное. Надо скорее одеваться.

Зеленая стена растений над ручьем не шелохнется, застыла. Не видно ни одной осы, ни одной бабочки. Нет и мух-эристалий. Иногда бесшумно проносятся на быстрых крыльях стрекозы. Они просыпаются раньше всех и рано утром ловят крошечных мошек, любительниц влажного воздуха, незримо парящих над землей. И больше никого…

За ночь ручей добрался до того места, где вчера бабочки и осы сосали влажную землю. Я всматриваюсь в растения, ищу загадочных летающих насекомых и не могу их найти. Ни одного! А гул крыльев громок и отчетлив, он где-то совсем рядом. Это сигнал, призыв принять участие в коллективном полете.

Случайно отворачиваюсь от ручья и бросаю взгляд на горы, и тогда все становится понятным: над голыми черными скалами в воздухе реют крупные насекомые. Они висят неподвижно, усиленно работая крыльями, или совершают молниеносные броски, крутые виражи, неожиданные падения и взлеты. Я их сразу узнал. Это мои старые знакомые мухи-эристалии Eristalia tenax. И дела их понятны: мухи заняты брачными полетами. И гул их крыльев — своеобразный сигнал, приглашение к совместной пляске. Никто не замечал такой особенности биологии этого обычного и широко распространенного насекомого. Для чего ими выбран рассвет, когда прохладно и надо немало поработать крыльями, чтобы поднять температуру тела и стать активными? Почему для брачных церемоний нельзя использовать долгий и теплый солнечный день?

Тайна предрассветных брачных полетов, возможно, кроется в далекой истории вида, эти полеты сохранились как обычай и неукоснительно исполняются. Во время брачных полетов выгодно парить высоко в воздухе. Тут на виду неутомимость и сила, хотя во время всеобщего песнопения крыльев нет брачных связей.

Воздушный полет небезопасен. На крупную добычу всегда найдется немало охотников. Так не лучше ли для этого избрать рассвет, когда угомонились летучие мыши, а птицы еще не совсем проснулись. Неважно, что сейчас в этом ущелье, быть может, нет ни летучих мышей, ни возможных недругов — птиц. Ритуал превратился в незыблемый инстинкт и правило жизни. Главное его значение — призыв собраться вместе большой компанией в одно место, облегчить дневные встречи друг с другом.

Взошло солнце, бросило багровые лучи на вершины скалистых гор, они медленно-медленно заскользили по склону, приблизились к темному ущелью. Гул крыльев затих и вскоре совсем смолк. Кеклики собрались на скалах и, увидев нашу стоянку, раскричались, не решались спуститься к водопою. Вот, наконец, лучи солнца добрались до дна ущелья и засверкали на отполированных ветрами камнях. Проснулись бабочки, замелькали над зеленой полоской растений, загудели осы на розовой курчавке, тонкую песню крыльев завели пчелы, а на мяте будто ничего не происходило. Затем замелькали мухи-эристалии. Их брачный полет продолжался недолго, начался в шесть утра, кончился около семи.

Пожалуй, есть и еще одно важное преимущество в этом обычае: в условленный и короткий срок лёта легче найти друг друга и собраться вместе, особенно в тяжелые годы, когда мух мало. Как бы там ни было, я рад тому, что длинные сентябрьские ночи помогли мне открыть секрет жизни моих давних знакомых…

Прошло несколько лет. Совсем другая обстановка, высокие горы Заилийского Алатау под самыми снегами, почти на границе жизни. Ниже синеют еловые леса, еще дальше в жарком мареве потонула пустыня. Солнце яркое и жаркое, ветерок свеж и прохладен, воздух чист и, хотя высота три с половиной тысячи метров над уровнем моря, дышится легко. Но набежит на землю тень от облачка, и сразу становится холодно и неуютно.

Я засмотрелся на ярко-желтые лютики, лиловые синюхи, оранжевые жарки. Они здесь необыкновенно ярки. Пролетает крапивница, и она кажется тоже очень яркой и сверкающей.

На цветах масса насекомых. Резвятся бабочки, парят неутомимые сирфиды, масса разных мух в черных одеждах. И вдруг… моя старая знакомая муха-эристалия. Встреча с нею неожиданна. Что ей, жительнице низин, делать на такой высоте среди заоблачных высот! Пригляделся и увидел немало эристалий. Значит, не случайно они сюда пожаловали.

Всю ночь стояла чуткая тишина. Потом вблизи пролаяла собака. Откуда она взялась — не знаю, и наш пес залился ответным лаем. Перед утром, едва посветлело, услышал хорошо мне знакомый предрассветный гул точно такой же, как там, в ущелье гор пустыни.

Оказывается и здесь мухи-эристалии верны своему инстинкту, отплясывают на рассвете призывные брачные танцы. Неужели, когда выгорает пустыня, они переселяются в горы? Впрочем, почему бы и нет? В пустыне сейчас не проживешь, здесь вон сколько цветов среди зеленой травы. Полакомятся, справят брачный обряд, да обратно спустятся в низины класть яички.


Полет кверху ногами

Когда путь долог, а дорога монотонна, и негде остановиться взгляду на однообразной и выгоревшей от зноя пустыне, когда продуманы все дела, о которых только можно было вспомнить, тогда отупевающая скука начинает завладевать чувствами. Но вот на лобовом стекле автомобиля бьется суетливая и озабоченная, полная желтой пыльцы на задних ногах пчелка. С каждой минутой машина уносит ее дальше от родного домика, от колыбельки с детками, ради которых и собрана пыльца. Пчелку надо немедленно выпустить, пусть занимается своими делами. Неожиданно на стекле оказываются еще и нежные и крошечные комарики-галлицы с длинными причудливыми усиками. Легкий ветер врывается в машину, и уносит их в окошко. Негодует и грозно жужжит оса. С нею шутки плохи, может ужалить. Ее надо поскорее освободить из плена. Откуда-то взялась темная бабочка-совка, наверное, забралась еще ночью. Она бьется о стекло, и золотистые тончайшие чешуйки рассыпаются с ее тела.

С машиной не прочь посостязаться в скорости движения слепень. Возможно, в представлении этого кровопийцы машина — большой зверь, что-то вроде быка, громадная масса мяса и крови, обтянутая шкурой. Как пуля он влетает в окошко, но сразу же становится беспомощным. Куда делись его кровожадные инстинкты? Теперь он, жалкий пленник своих стремлений к свету из темноты, будто завороженный, толкается головой, увенчанной большими красивыми глазами, в лобовое стекло кабины и более от него — ни на шаг. Ворвется цикада, закричит пронзительно и испуганно и, ударившись о стекло, упадет камнем, завалится, куда придется.

Сегодня ехать тяжело. Ветер горячий, сухой, ноги печет о раскаленный выхлопной трубой пол кабины. Но вот желтые бесконечные холмы сменяются зеленой низиной, покрытой роскошными луговыми травами, вдали голубеет полоска озера в тростниковых берегах, сразу становится легче, прохладней и свежее. День клонится к концу. Больше не быть жаре. Через час пора становиться на бивак.

В это время вижу небольшую серую мушку Terevu grisevcens с белым пушком на голове и груди. Она мечется у окна, пытается выбраться на свободу. Но бьется о стекло, прижимаясь к нему на лету почему-то спиной, кверху ногами, добирается до края рамы, падает вниз и вновь начинает повторять то же.

— Кто видал когда-либо муху, летающую кверху ногами? — кричу я из кабины сидящим в кузове.

— Это невероятно! — отвечают мне оттуда один.

— Фантазия! — откликается другой.

Мушка все так же бьется уже полчаса. Понемногу она слабеет, силы оставляют ее мохнатое тельце.

Дорога круто сворачивает в сторону, в открытое окно врывается сильный ветер, и я, опасаясь потерять незнакомку, прячу ее в пробирку и кладу туда соломинку. Мушка временно успокаивается, усаживается на соломинку. Еще через полчаса, устраивая бивак, поглядываю на мушку. Усталая, она иногда пытается лететь все так же, прижимаясь спиной к стенке пробирки.

— Забавно! — удивляется один энтомолог.

— Странно! — вторит ему другой.

Мушка всех заинтересовала. Хорошо бы завтра повторить с нею этот же эксперимент. Но утром она мертва. Я надеюсь на новую встречу с такой же мушкой и поглядываю на лобовое стекло машины. Но дорога идет вдоль берега озера, масса слепней набивается в кабину, и приходится приоткрывать лобовое стекло, чтобы освободиться от надоедливых пленников.

И тогда я вижу, как из множества слепней один, еще не успевший вырваться на свободу через открытое окно, точно так же бьется кверху ногами, прижимаясь спиною к стеклу. Странный слепень, только один такой!

В городе один из участников экспедиции вскоре приносит мне в пробирке муху-полинию.

Знаете, — рассказывает он, — это создание вздумало биться в окно моей квартиры точно так же, как та, ваша серая мушка. Я решил, что это оттого, что она выбирает такое положение, при котором на глаза падает больше всего света. Ведь если бы она билась как обычно, то часть глаз, особенно их верхняя половина, воспринимала темный потолок комнаты.

— Как же она вела себя в пробирке? — спрашиваю я.

— Тоже летала, как и на окне.

— В пробирке темный потолок и стены не могли оказывать на муху влияния.

Вот об этом я не подумал. Действительно! В ней она вела себя вне зависимости от освещения. Придется согласиться с вами, что тут кроется что-то непонятное.

Но что? Это так и осталось для нас загадкой.


Не боящиеся холода

Рано утром спешу разглядеть через оконные стекла, чуть тронутые утренним морозом, столбик термометра. Сегодня минус двадцать. Небо чистое. Днем можно ожидать около ноля, а, может быть, и больше. Значит, едем в горы. Там снега, сверкающие белизной, и на них интересно поискать насекомых.

Есть такие насекомые. Несколько лет назад я нашел зимой в декабре в ущелье Талгар странных по строению крыльев комариков. Думал, моя находка первая и, обрадовавшись, прокричал своим спутникам:

— Скорее сюда! Нашел новый вид, новый род и даже новое семейство!

Мои слова приняли за шутку. Но потом оказалось, что комарика обнаружили два года назад в Гималаях. Он был настолько необычным, что для него пришлось установить новое семейство и новый род. Вид для науки, разумеется, тоже был новый. Назвали его Deiteroflebia mirabilis. Только этого комарика нашли в горах на высоте более трех тысяч метров над уровнем моря близ снегов. Моя же зимняя находка, да к тому же на высоте около тысячи метров, была новостью. Объяснялась она просто. Предки комарика, по всей вероятности, жили в далекий ледниковый период на равнинах. В то время немало насекомых приспособилось к суровой обстановке короткого лета среди снегов и льдов. Но когда климат земли стал теплее, льды отступили и многие, назовем их «ледниковые», насекомые погибли, не сумев приспособиться к потеплению. Там же, где были высокие горы, как здесь, в Семиречье, в Тянь-Шане, они сохранились, поднялись к вечным снеговым вершинам и живут там летом. Зимою же их можно встретить ниже. Таков и наш удивительный комарик.

Сейчас известно несколько видов комариков, живущих зимою. Их так и назвали «зимними». Чаще всего на снегу можно встретить небольших насекомых с длинным хоботком из отряда Скорпионниц. Они все очень холодостойки, поэтому их называют ледничками…

Дорога идет в одно из ущелий близ города Алматы. Промелькнули холмистые предгорья, заросли лиственных деревьев, диких яблонь, урюка, алычи и боярки. Показались первые темные стройные ели. Дальше пути нет. Снег глубок, но уже рыхл. По едва заметной лыжне мы идем гуськом, посматривая по сторонам. Солнце хорошо греет, но ветер холодный, руки зябнут. Лес спит. Лишь кое-где прозвенят голоса как всегда оживленных синичек, да застрекочут сороки.

Как будто нет ничего на снегу интересного. Пролетел один зимний комарик с роскошными пушистыми усами. За ним другой. Они обычные завсегдатаи зимнего пейзажа. Но что там, в стороне, черное и небольшое, торопится, перебирая быстро длинными ногами? Вглядываюсь. Это что-то новое, раньше не виденное мною. Маленькое черное насекомое, стройное, длинноногое, с короткими крыльями, совсем не приспособленными к полету. Поспешно вынимаю из полевой сумки лупу. Но мой незнакомец, такой зрячий, заметил меня, остановился и вдруг неожиданно потонул в зернистом снегу, исчез. Как теперь найти его, такого крошечного. Какая досада! Хорошо, если удастся его встретить. А если нет? Сколько раз так бывало! Но мои опасения напрасны.

Крошечные черные насекомые всюду ползают по снегу. Они очень энергичны, и теперь мне становится ясным, что они выбрались из-под снега наверх, чтобы повстречаться друг с другом. У них сейчас в такое, казалось бы, холодное время брачная пора.

Разглядываю под лупой находку. Самочки крупнее, полнее, крыльев у них нет, на их месте торчат маленькие культяпки. Самцы тоньше, стройнее, подвижней, а их крылья, хотя и немного короче тела, негодны для полета, они узкие, кожистые, с одной едва заметной жилкой. Усики у моих незнакомцев настоящие мушиные.

Итак, находка — не зимний комарик, а какая-то необычная зимняя мушка.

Мой улов идет успешно. Но на небо из-за гор неожиданно надвинулись тучи, закрыли солнце. Стало еще холоднее. Теперь минус шесть градусов, а мушкам хоть бы что, они бегают, резвятся. Может быть, их черная бархатистая шубка улавливает тепловые лучи, проходящие сквозь пелену облаков!

Возвращаясь обратно, я убеждаюсь, что ниже ельников мушек нет. Насколько же они поднимаются в горы — неизвестно.

Дома я оставляю свой улов в пробирках на цементном полу холодного гаража. За ночь мои пленники, наверное, застынут, заснут от холода. Утром в гараже около десяти градусов мороза. А мушкам ничего не сделалось, шустро ползают, резвятся. Вот холодостойкость! Тогда я помещаю мушек в холодильник, и эта искусственная зима для них самая подходящая.

Жили мои мушки долго, но, закончив свои дела, сначала погибли самцы, а за ними, отложив яички, погибли самки. Как и следовало ожидать, представители ледникового периода оказались новыми для науки. Относились они к семейству мушек Antomisidae.


Мушки-береговушки

По берегам озер, особенно мелких, засоленных, с топкими берегами водятся мушки-береговушки. Небольшие, серенькие, продолговатые, со слегка зеленоватыми глазами, они не блещут внешностью. Но одна особенность заставляет обратить на них внимание. Береговушкам неведомо одиночество, они всегда держатся большими скоплениями. Часто вся кромка воды и мокрого ила усеяна ими. Они копошатся плотной массой, едва ли не соприкасаясь друг с другом телами. В каждом скоплении несколько десятков, а то и сотни тысяч насекомых. Впрочем, кто считал: быть может, иногда они скопляются миллионами.

Мушки легко бегают как по топкому илистому берегу, так и по воде. Они все время в движении, что-то слизывают с поверхности болотной воды, наверное, бактерий, инфузорий или водоросли, часто взлетают, садятся, снова взлетают. Кромка берега — их любимое место, за что их и назвали береговушками. Мушки откладывают яички в ил, в нем развиваются их многочисленные личинки. Здесь они питаются корешками растений, водорослями.

Соленые озера — обитель береговушек. Их особенно много возле маленьких озер с лилово-красной соленой водой и белоснежными, покрытыми солями, берегами. Без них как-то и не представляешь края озер, тростников и буйной растительности.

После необычно многоснежной зимы и дождливой весны 1966 года уровень воды в Соленом озере поднялся почти на метр. Большая вода продержалась до самой осени. Заглянув сюда, я полюбовался синим озером, поглядел на рои комариков-звонцов, на паучков и ящериц, которые объедались ими, на многочисленных легкокрылых стрекоз, тогда и вспомнил про мушек-береговушек. Я очень удивился, не увидев их. Они куда-то исчезли. Впрочем, что это за темные облачка на гладкой поверхности воды посередине маленьких озер? Да это и есть они, береговушки! Вода затопила илистые берега, и мушки, изменив своим обычаям, стали собираться на чистой воде, отказались быть береговушками, расстались с землей, превратились в плавунчиков. Нынешние берега, заросшие солянками, им не понравились.

И все же кое-где по бережкам нашлись небольшие скопления. Одно такое сборище я вздумал сфотографировать. Задача оказалась нелегкой. Тысячи глаз заранее замечают меня, и среди них найдутся обязательно самые осторожные. Они не в меру чутки и взлетают прежде времени, а за ними уже следуют все остальные. Взлетая, мушки, наверное, подают сигнал опасности, так как после обычного взлета покой скопления не нарушается. Точно такие же порядки существуют и в больших стаях уток, гусей, антилоп, газелей, оленей и многих других животных.

Впереди по бережку коротенькими шажками семенит трясогузка. Иногда взглянет на меня черным глазом и… раскланяется. Трясогузка ловит береговушек, и они, такие ловкие, перед нею успевают разлететься. Иногда все же элегантному охотнику сопутствует удача, и трясогузка быстро-быстро склевывает добычу. Передо мною мушки разлетаются в стороны так же, как и перед трясогузкой, уступая дорогу. Когда я иду вдоль берега, меня встречает мертвая зона.

Тогда я хитрю. Пытаюсь подкрадываться только к маленьким группкам. Среди них, мне кажется, меньше осторожных, подающих тревогу. И верно! Мушки маленьких скоплений доверчивей. Может быть, и трясогузка тоже рассчитывает на таких разинь. Медленно-медленно склоняюсь с фотоаппаратом над мушками. Но расстояние еще велико, хорошего снимка не сделать. Надо становиться на колени. Только как это сделать в жидкой грязи?

Выход находится. Помогает мой неизменный спутник — посох. Положив его на грязь, можно опереться коленом. Несколько раз щелкает затвор. Пожалуй, хватит. Но что с моим коленом! Оно в липкой черной грязи. Половина полевой сумки тоже грязная. А ноги совсем погрузились в жидкое черное месиво. Пытаясь встать, завязаю еще больше. С трудом освобождаюсь из плена и невольно сравниваю себя с домашней мухой, попавшей на липкую бумагу.

Теперь, скорее к воде отмываться. Неприятность не такая уж и большая. Лишь бы вышли снимки!

Однажды на топких и низких бережках маленького озера увидел многомиллионное скопление мушек-береговушек. Сколько их было здесь, сказать трудно. Они толпились тесными стайками. Иногда будто кто-то их беспокоил, они взлетали шумным облачком и почти сразу же садились. Над ними несколько раз пролетали ласточки, но береговушки не взлетали, будто знали, чем это могло кончиться.

Маленький жабенок польстился береговушками. Какая многочисленная добыча! И ринулся в озеро. Но мушки резво разлетелись перед ним, кое-кто не стал подниматься в воздух, просто отбежал в сторону. Ничего не поймал жабенок, всюду перед ним открывалось чистое пространство. Зато другой оказался хитрее. Залез в воду и, едва выглядывая из нее, застыл серым комочком. Не отличишь от бугорка земли. Изредка то одна, то другая мушка, не разглядев опасности, садилась на затаившегося охотника. Тогда изо рта жабенка мгновенно выскакивал липкий язык, и добыча отправлялась в рот.


Мушиный рой

Каменистая пустыня возле гор Турайгыр — самая безжизненная. Поверхность земли плотно покрыта мелкими камешками и ровная, как асфальт. Кустики солянки растут друг от друга на расстоянии, будто ради того, чтобы не мешать добывать из этой обиженной земли влагу и скудные питательные вещества. Кое-где высятся небольшие горки. Иногда на вершине одной из них маячит одинокий пастушеский столб, сложенный из камней.

Здесь царит необыкновенная тишина, покой и нет следов ни человека, ни животных. Лишь изредка стремительно и торопливо пробежит крошечная ящерица-круглоголовка, да крикнет тоскливо одинокая птица, случайно залетевшая в это царство вечного покоя. Даже вездесущих муравьев нет в этой мертвой пустыне.

Мы остановились на ровной и чистой площадке среди мелкого щебня и занялись бивачными делами. Вечерело. Солнце клонилось к горизонту. Едва мы, вскипятив чай, уселись за трапезу, как над нашим биваком, над машиной повисли небольшие черные мушки. Они завели воздушный хоровод, повернувшись головками в одну сторону — на запад. Каждый участник скопления, работая крыльями, висел в воздухе, иногда совершая резкие броски из стороны в сторону, вниз или вверх. Очень редко парочка мух устраивала погоню друг за другом, вскоре же прекращая ее и вновь повисая в воздухе.

С каждой минутой мух становилось все больше и больше, и вот через каких-нибудь полчаса с того момента, как я обратил на них внимание, над нами в воздухе реяло уже не менее тысячи черных точек.

Мой спутник не особенно сведущ в энтомологии, и я, стараясь заинтересовать его тайнами мира насекомых, задаю бесчисленные вопросы, требуя на них ответа.

— Почему, — спрашиваю я, — мухи собрались к нашему биваку?

— Наверное, почуяли съедобное! — беспечно отвечает он.

Но ведь ни одна муха не села полакомиться ни сладким чаем, ни консервами, ни крошками хлеба!

Тогда мухи приняли нашу машину за лошадь или корову. Мухи обожают скотину.

— Но ни одна муха не села на машину, все до единой реют в воздухе. И на нас никакого внимания не обращают! И еще, как объяснить, что все до единой мухи повернулись в одну сторону, на восток? — продолжаю допытываться я, пытаясь возбудить любознательность собеседника.

— Не нравится им, чтобы солнце било в глаза, вот они и повернулись от него в другую сторону.

В этот момент, будто услышав наш разговор, эскадрилья насекомых как по команде поворачивается на северо-восток.

— Вот вам и солнце!

— Нет, не знаю, — разводит руками мой спутник, — не знаю, зачем собрались мухи к нашей машине, почему реют в воздухе, отчего все в одну сторону повернулись, не могу догадаться, сдаюсь, сами рассказывайте!

Дело очень простое, — говорю я. — Все это сборище брачное. Наша машина среди ровной пустыни для них — отличный ориентир. Разнесет, допустим, ветер мушек, будет видно потом, куда собираться снова. Да и спрятаться от ветра есть где — возле машины. А головами мухи все повернулись навстречу движению воздуха. Хотя и кажется нам, что он неподвижен, в действительности он дул с востока, а сейчас переменился, тяга воздуха чувствуется с северо-востока. Так легче использовать подъемную силу крыльев и парить удобней. Так же парят над землей и птицы.

Все это просто объяснить. Но вот, как скопище крошечных жителей каменистой пустыни трубит сбор, как их сигналы передаются друг другу, какие аппаратики принимают в этом участие — пока никто не скажет! Собрать же такое тысячное скопление в безжизненной пустыне не так просто…

Солнце зашло за горизонт. Постепенно потухла зорька, а над нами все еще реют мухи. Утром от них и следа не осталось. Отлетались!


Игра мушек

Этих небольших темных мушек я давно знаю. Их много в пустыне весной и в начале лета. Мушки хорошие, на путешественников никогда не садятся, на пищу не лезут, в машину и в палатки не залетают. Живут сами по себе, равнодушны к человеку. Но зато очень любят устраивать возле машины свои бесконечные воздушные пляски. В ровной и однообразной пустыне машина и бивак являются превосходным ориентиром для сбора, и вечером они непременно слетаются к нам и роятся.

Скопления этих мушек иногда бывают очень большими, примерно несколько сотен мушек висят в воздухе, образуя рой около пяти метров высотой и метра два-три в диаметре. Каждая мушка висит в воздухе, беспрерывно работая крыльями, иногда внезапно совершая резкие броски из стороны в сторону или вверх и вниз. В такое мгновение глаза не успевают уследить за стремительным полетом насекомого.

Сегодня в пустынных горах Архарлы, едва мы остановились на ночлег, вскоре же появился рой знакомых мушек. На этот раз они повисли над светлым тентом, который мы разостлали на земле рядом с машиной, намереваясь растянуть над ним пологи. Тогда я заметил еще одну особенность мушиного роя. Оказывается, пока одни из мушек летают в воздухе, другие сидят на тенте, угнездившись многочисленным скоплением, но соблюдая между собою обязательную, хотя бы и небольшую дистанцию.

Наблюдая за мушками, мне удалось заметить, что те, кто устроился на тенте, вскоре примыкали к компании летающих роем, а те, кто вдоволь налетался, садились на тент. Сидящие на тенте тоже иногда взлетали и, совершив несколько резких бросков, как будто гоняясь друг за другом, вновь возвращались обратно. То отдыхая, то повисая в воздухе, мушки занимались своим непонятным для меня делом.

Непонятным потому, что я не мог разгадать секрета полетов. Вначале я решил, что вижу обычный брачный рой самцов, приглашавших на свидание самок. Но все общество ретивых летунов состояло исключительно из одних самцов, ни одной самки среди них мне увидеть не удалось. Ни одной!

Я привык видеть в природе строгую органическую целесообразность во всем, в том числе, и в экономной трате энергии. А здесь общество самцов занималось бесконечными полетами, казалось, попусту расходуя свои силы. Конечно, какой-то смысл был в этом скоплении летающих насекомых. Но какой — осталось загадкой.


Уголовная история

Девятое мая — День Победы. В городе праздник, веселье, я же спешу на природу. На северном берегу Капчагайского водохранилища, в ста километрах от моего дома, вода подступила к песчаной пустыне и намыла отличный пологий пляж. На нем масса мелких ракушек, следы птиц, разгуливавших по песку. На барханах ожившая пустыня, свежая поросль трав, яркие цветы. Обрадовавшись долгожданному теплу, перебегают от кустика к кустику ящерицы, ползают жуки-чернотелки, полосатые жуки-корнееды, кое-где мелькают бабочки-голубянки, копошится множество самых разных мелких насекомых. После долгого сидения за рулем так приятно посидеть на высоком бархане, поглядывая на синеву обширного водного простора и летающих над ним белых чаек. Прежде, хорошо помню, с этих мест отчетливо виднелись на юге сверкающие белизной величественные заснеженные вершины Заилийского Алатау. Теперь же не видно контура этого хребта, он закрыт дымкой, висящей над большим городом.

После долгой зимы особенно отрадны эти минуты общения с великолепием умиротворяющей природы. Обрадовавшись простору, воде, песку и свежему ветру, по берегу носятся дети с радостными криками. Они тоже охвачены ощущением радостной свободы, неизбежно пробуждающейся у тех, кто вырвался из искусственной среды обитания, созданной человеком.

Но пора побродить по пустыне, посмотреть, что в ней нового, повстречаться с давними знакомыми, растениями и животными. Вот на голой веточке кустика торчит белый пушок. Это паучок-путешественник полетал по воздуху на своей паутинке и приземлился, смотав полетную нить. У основания кустика дзужгуна видно темное пятно: из коконов ядовитого паука каракурта, благополучно в них перезимовав, вышли на поверхность крошечные молоденькие каракуртята и собрались вместе, греются на солнце, прежде чем отправиться в воздушное путешествие. Большая сине-фиолетовая пчела-ксилокопа носится от цветка к цветку, лакомится нектаром. Ей предстоят поиски места постройки гнезда для вывода своих деток. По земле от кустика к кустику полыни, едва тронувшейся в рост, протянулась паутинная полоска, по ней я нахожу целую компанию гусениц походного шелкопряда. Они усиленно грызут зелень, торопятся, им предстоит за короткую весну вырасти, окуклиться, став бабочками совершить брачный полет, и отложить яички. Как всегда, трудятся всюду муравьи.

Вдруг до моего слуха доносится многоголосое жужжание крыльев. Это что-то новое. И в предчувствии интересного я спешу в направлении звука. Через несколько шагов я вижу необычное: на ровной поверхности высится темноватый бугор недавно нарытого песка длиной около метра и шириной около полуметра. На одном его конце песок будто кем-то приподнят изнутри, его поверхность разошлась в стороны трещинами. Возле трещин копошатся и летают ярко-зеленые падальные мухи. Ползают еще округлые, темные, с красноватой поперечной полоской жуки-мертвоеды. Вся эта компания беснуется, пытаясь проникнуть в глубину песчаного бугра, судя по всему, недавно нарытого.

Что же все это означает? Мысль работает быстро и четко. Как будто все понятно. Здесь кто-то зарыт под этим холмиком и, судя по его форме, совсем недавно. Этот кто-то был, вероятно, закопан оглушенным и потерявшим сознание. Но, оказавшись в своей могиле, очнулся и, собрав все силы, попытался выбраться наружу, слегка приподняв песок над собою. В этом месте он и разошелся трещинками. Но кто он? Уж не человек ли, с которым расправились бандиты, хулиганы?

И страшная догадка ранит мою душу. Я представляю, как страдал погребенный заживо, как в последние минуты жизни он осознал неизбежность своей смерти без надежды на спасение. Вся милая и знакомая природа песчаной пустыни теряет обаяние, возвращая меня к тяжелой действительности темных сторон нашего бытия…

Теперь я желаю как можно быстрее отправиться домой, молчу, ничего не рассказываю моей резвящейся компании.

К вечеру мы дома, и тотчас же, едва поставив машину в гараж, спешу к телефону, рассказываю о своей находке. Женщина, дежурная по милиции, соединяет меня с каким-то учреждением. Там слушают мой сбивчивый рассказ, просят завтра отправиться вместе на место происшествия. Но у меня на завтра намечена деловая поездка по важному делу. Сорвать ее не могу. Прошу приехать ко мне, предлагаю нарисовать подробный план, по нему безошибочно можно сориентироваться. Мне обещают расследование дела.

Потом, спохватившись, звоню своему знакомому судебному медику Огану Иосиповичу Маркарьяну и рассказываю о случившемся. Он согласен с моими предположениями. Но поправляет: трещины на поверхности песка образовались оттого, что труп начал разлагаться, сильно увеличился в объеме и, если закопан неглубоко, то приподнял над собою почву.

«Слава Богу, — думаю я, — значит несчастный не испытал ужасов своего погребения заживо».

Проходит вечер, ночь, наступает утро, и никто ко мне не приезжает. С утра я в поездке. Днем, возвратившись в город, снова звоню по телефону. Там помнят о моем заявлении, просят извинить, в праздничный день всегда у милиции много хлопот. Проходит несколько часов, и ко мне заявляются двое молодых людей, одетых в штатские костюмы. Нарисованный мною план им понятен. Они обещают позвонить.

— Вы меня съедите, — говорю я молодым людям, — если все это окажется не тем, о чем я думал, поверив насекомым-трупоядам.

Не беспокойтесь, мы рады, когда встречаем понимание нашего труда со стороны населения.

На следующее утро мне сообщают по телефону, что место нашли легко. Мух увидели тоже множество. При раскопке нашли остатки трупа. Только не того, что я предполагал. Кто-то убил корову, забрал самые ценные части туши, а внутренности, ноги и голову закопал. Слава Богу, на душе полегчало. Все мои тревоги оказались напрасными. Все же чутьистые падальные мухи и жуки-мертвоеды не ошиблись, а мои познания энтомолога помогли в раскрытии этой малозначительной, но уголовной истории.


Любящие слезы

Когда после жаркого дня, искупавшись, я стал взбираться на очень крутой и сыпучий берег, вдруг как будто кто-то бросил в лицо горсть мелких камушков, я резко отшатнулся в сторону и стал внимательно осматриваться. Над головой повисла стайка маленьких мушек, которые появились неожиданно. С величайшей энергией они бесновались перед самым лицом, чувствительно постукивая по коже. Откуда у них такая сила и стремительность полета, и зачем я им понадобился?

Капчагайское водохранилище, отражая синее небо, сверкало синевой. Песчаная пустыня, подступившая к воде, нарядилась зеленью. Весной выпали дожди, и растительность ликовала. Светлая песчаная акация уже обронила на песок темно-фиолетовые цветы, наливаясь стручками, кустарники-дзужгуны нарядились яркими желтыми и красными семенами. Песчаная осока, самая ранняя и поспешная в развитии, начала бросать на песок темно-коричневые воздушные шарики с заключенными в них семенами. И они, подгоняемые легким ветром, носились по барханам в разных направлениях, выполняя предписанное жизнью расселение. Сейчас над пустыней властвовал нежно-фиолетовый кермек, испуская волны нежного аромата. В воздухе носились пчелы, осы, мухи.

Но на горизонте появились тучи, от них протянулись прозрачные темноватые полосы сухого дождя. Тучи настойчиво наступали на небо, стало душно, чувствовалось приближение непогоды.

Я с трудом продолжал преодолевать крутой подъем бархана по сыпучему песку, отбиваясь от мушек, продолжающих крутиться перед глазами.

На пути к машине я вспугнул несколько бабочек-чернушек. Они днем прячутся под кусты, хотя как будто им полагается бодрствовать. Видимо, предчувствовали непогоду. Возле машины я застал своих спутников, энергично размахивающих руками. Их тоже атаковали настойчивые мошки. И тогда я вспомнил, что это — слезоедки. Они нападают на крупных животных, пьют из глаз слезы и слизь, приспособились так питаться. Личинки их развиваются в земле, где находят какую-то более основательную поживу. Образ жизни слезоедок плохо изучен.

Вскоре налетел сильный ветер, упали первые редкие капли дождя, мушек разметало ветром, и они бесследно исчезли.

Прошло несколько лет. Мушки-слезоедки особенно сильно размножились, их много появилось в ущелье Капчагай, являющимся излюбленным местом отдыха горожан и любителей-рыболовов. Скота в этой местности не стало, и они приспособились нападать на человека. Изменили свои навыки. Но в их поведении все же сказывалась приуроченность к таким крупным животным, как лошади, коровы, верблюды. Вот почему особенно рьяно от слезоедок доставалось тем посетителям Капчагая, у кого были большие глаза. Настойчивые и многочисленные, они омрачали посещение этого места.

Лето 1997 года было сильно засушливым. Но на мушек засуха будто не действовала. В реке Или упал уровень воды, и илистых берегов было более чем достаточно. Видимо, мушки довольствовались влагой и солями, содержащимися в низких берегах реки, компенсируя дефицит слез. Полакомиться человечьими слезами было не столь просто, поэтому численность слезоедок стало заметно увеличиваться. Домашних животных здесь почти не было. Но вот в октябре похолодало, и мушки исчезли к великой радости любителей этого уголка природы. Судя по всему, эти назойливые насекомые, отложив яички в ил, закончили свои дела до следующего лета. Но каверзная погода преподнесла неожиданное потепление, оно спровоцировало личинок, и мушки появились снова.

Мне кажется, изобилие слезоедок в ущелье Капчагай возникло потому, что многочисленные посетители стали засорять остатками еды берега, и в обогащенном органическими и разлагающимися веществами иле личинки мушек стали усиленно размножаться. Но возможна и другая причина этого необычного явления. В пустыне стало очень мало птиц-истребителей насекомых. Причин этому несколько, но главные — перевыпас пастбищ и прогрессирующая засуха последних десятилетий. Жизнь обитателей природы очень сложна и взаимозависима.

Типичным признаком монголоидной расы являются прикрытые веками «узкие» глаза и спрятанный за веками слезный мешочек. Эта черта строения глаз обусловлена доминирующими генами, а также необходимостью защиты от пустынных пыльных ветров. Не повинны ли в ее возникновении мушки-слезоедки?


Голубая корова

Сколько трудов стоило нам пробраться в этот уголок леса по горной дороге. Маленький «Запорожец», переваливаясь с боку на бок, полз по камням, надрывался мотор на крутых подъемах. Когда дорога уперлась в громадный, величиной с избу, камень, пришлось потратить немало сил, чтобы развернуть машину в обратную сторону.

Близился вечер, на устройство бивака оставалось мало времени. На следующий день, утром, когда в глубокое ущелье заглянуло солнце и засверкало на пышной зелени, а лес зазвенел от птичьих голосов, раздался отчаянный лай. Мой маленький спаниель отважно сражался со стадом коров. Животные упрямо и настойчиво шли вверх без пастуха и, сколько мы их не прогоняли, не желали возвращаться обратно. Видимо, по этому глухому ущелью проходил их хорошо освоенный маршрут. Одной остророгой корове даже будто понравился поединок с собакой, она бросилась на нее и, описав полукруг, упрямо полезла к палаткам.

Со стадом коров появилось множество назойливых мух и слепней. Мухи бесцеремонно лезли в глаза, щекотали лицо, пытались забраться в уши, за ворот рубахи. Слепни, как всегда, незаметно присев на уязвимое место, неожиданно вонзали в кожу свой массивный острый хоботок.

Все очарование природы исчезло вместе с коровами, мухами и слепнями: и шумная речка, и стройные красавицы тянь-шаньские ели, и лесные цветы, усыпавшие полянку, уже не казались такими милыми, как прежде. Вскоре мы сдались, прекратили сопротивление, и коровы медленно и величественно прошли гурьбой мимо нашего бивака вверх по ущелью по узкой полоске земли между рекой и крутым склоном горы и надолго исчезли.

Сразу стало легче, не стало назойливых мух и слепней. Напрасно мы воевали с коровами. Надо было сразу уступить дорогу. Впрочем, как мы сразу не заметили: наш «Запорожец», стоявший немного в стороне от палаток, кишел от множества роившихся вокруг него насекомых. Казалось, все мухи и слепни, сопровождавшие стадо, набросились на маленькую голубую машину. Крупные слепни (Hibonitra turkestanica) бесновались вокруг, с налета стукались о металл, усаживались на машину на секунду, чтобы снова взмыть в воздух. Рои мух крутились вместе со слепнями, образовав подобие многочисленной и шумной свиты.

Что привлекало всю эту жаждущую крови, слез и пота компанию к бездушному сочетанию металла, пластмассы и резины? Нашли себе голубую корову!

Удивительнее всего было то, что эта свора назойливых кровососов забыла о нас. Ни одна муха уже не надоедала, ни один слепень не досаждал. Все они, будто зачарованные, не могли оторваться от своей странной добычи, были околдованы ею, всем вниманием их завладело это необычное существо.

Я замечал ранее, как слепни преследуют мчащуюся автомашину, охотно садятся на нее, но такое массовое и дружное нападение увидел впервые в жизни. Здесь таилась какая-то загадка.

Наверное, многим знакома другая странность поведения слепней. Они всегда жадно стремятся к только что выбравшемуся из воды человеку, прилетают издалека и оказываются даже там, где они очень редки. Тут тоже странности поведения, обусловленные особыми законами физики.

Светло-голубой «Запорожец» хорошо виден издалека на темно-зеленом фоне травы и деревьев. Но почему столь необычный и к тому же неподвижный предмет привлекает такое внимание? По всей вероятности, есть в машине что-то особенное. Возможно, согретый металл излучает инфракрасные лучи, и они играют провокационную роль, сбивают с толку любителей теплокровных животных. Заблуждению кровососов способствовала яркая окраска и резко очерченная форма машины.

Пока я раздумываю над происходящим, рой насекомых постепенно уменьшается. Наверное, обман обнаружен, и слепни вместе с мухами бросились на поиски далеко ушедших коров. Но я ошибся. Рой попросту переместился через открытые окна в машину и теперь все стекла посерели от множества пленников.

Кое-кто из слепней, усевшись на потолке кузова, обтянутого голубой фланелью, пытается вонзить в него хоботок. Вокруг каждого такого глупца тотчас же собираются суетливая стайка мух. В величайшей спешке, расталкивая друг друга, будто одержимые, они лезут к голове слепня, подбираются к его телу. Слепень вздрагивает крыльями, недовольно жужжит и пересаживается на другое место, куда гурьбой мчится вся компания его соглядатаев.

Я забираюсь с фотоаппаратом в машину, погружаюсь в рой мечущихся насекомых, и никто из них не обращает на меня ни малейшего внимания, я никому не нужен! Что же мухам надо от слепней? Мне они понятны, я не раз наблюдал раньше их на лошадях и коровах. Как только слепень принимается сосать кровь, мухи-захребетники спешат к его голове, рассчитывая полакомиться капелькой вытекающей из ранки крови и сукровицы. Ну, а если к тому же слепня удалось согнать с места, то добычи хватит многим, а их покровитель пусть колет кожу для других мух.

В память обо всей этой истории у меня осталось несколько отчетливых фотографий, где запечатлены слепни, кусающие внутреннюю облицовку кузова, и вместе с ними кучки мух, сопровождающих их.

Глупые голодные мухи и слепни! Все шло, как издавна полагалось в природе: слепни сопровождали коров, мухи — слепней, коровы усиленно отмахивались от своих преследователей хвостами и ушами, но кое-кому все же удавалось урвать долгожданную порцию горячей крови. Теперь же вся милая компания неожиданно оказалась в западне.

Слово «западня» приходит на ум не случайно. Как мало мы, энтомологи, в своей исследовательской работе уделяем внимания поведению насекомых и их образу жизни в естественной обстановке, подменяя зоркость глаза, наблюдательность и пытливость ума коллекционированием, лабораторными экспериментами, многодневной и многотрудной кабинетно-музейной обработкой собранного материала.

Вот и в этом случае, почему бы энтомологам-паразитологам не заняться расшифровкой странного поведения оравы насекомых, изнуряющих наших домашних животных? Когда-нибудь это будет сделано, и тогда, быть может, на пастбищах будут выставляться специальные ловушки особенной формы, яркого цвета, излучающие тепло и обманывающие кровососов. Они будут неотразимо привлекательны для этой братии и помогут животноводам.

Вскоре мы спускаемся с гор и останавливаемся в пустыне возле реки Или в густых тугаях.

Хорошо, что здесь нет комаров и слепней. А то бы досталось! — говорю я своему спутнику.

Но я ошибся. Когда после работы, основательно пропотевшие и усталые, мы идем к своему маленькому «Запорожцу», в его кузове жужжит добрая сотня небольших светло-серых пустынных слепней (Tabanus agrestis). Для них машина тоже оказалась более привлекательной, чем мы. Вот так голубая корова! Мне не приходилось наблюдать столь необычного поведения слепней. Ни с одной машиной. А я в своих скитаниях по природе изъездил, не считая маленького «Запорожца», четыре легковых машины, а сколько мотоциклов — не в счет.

Глава четвертая Неуемные прыгуны

Кузнечики, кобылки, сверчки, триперстки
Прямокрылые

Прямокрылых все знают. Это кузнечики, кобылки, сверчки и триперстки. В природе их множество, а стрекотание прямокрылых — едва ли не главная музыка поля. Все луга, поля, пустыни и в меньшей степени леса заселены прямокрылыми. Они десятками выпрыгивают из травы, из-под ног идущего человека и разлетаются во все стороны. Но не все знают, как отличить, допустим, кузнечика от кобылки, а некоторые, не сведущие в энтомологии, путают эти две группы, принимая за одну.

Прямокрылые составляют специальный отряд насекомых. В нем насчитывается около 30 000 видов. Для всех них характерна довольно крупная голова с большими глазами, относительно короткая грудь и продолговатое брюшко. Задняя пара ног прыгательная, за что ученые называют прямокрылых Soltatoria, то есть Прыгающие. Все основные части тела сочленяются друг с другом без каких-либо перетяжек. Крыльев две пары. Передние ровные, прямые, за что этих насекомых и называют Прямокрылые. Они относительно твердые и прикрывают сверху брюшко в мелкой сеточке. Задние крылья — тонкие, нежные, прозрачные, складываются веерообразно и прикрываются сверху передними крыльями. Некоторые насекомые совсем утратили крылья.

Отряд Прямокрылых разделяется на четыре подотряда: кузнечиков, кобылок или саранчовых, сверчков и триперсток. Наиболее многочисленны кузнечики и кобылки. Они легко различаются друг от друга, поэтому и получили разные названия в народе. Но горожане, далеко отклонившиеся от природы, до сих пор их путают.

Облик кузнечика характерен. Усики тонкие, длинные, нитевидные. У кузнечиков, обитающих в глубоких пещерах, усики бывают в несколько раз длиннее тела и заменяют в темноте глаза. Основание передней пары крыльев изменено. Здесь на одном крыле располагается так называемое зеркальце — гладкая площадка, а на другом — более уплотненная площадка с зубчиками. Слегка приподняв крылья, кузнечик, вибрируя ими, стрекочет, цепляя зубчиками о зеркальце. Ноги тонкие длинные, задние прыгательные. На голенях передних ног расположены едва заметные узкие щелочки — своеобразные уши. У некоторых кузнечиков крылья целиком превращены в звуковой аппарат, он — настоящая музыкальная шкатулка. Умение громко стрекотать оказалось важнее способности летать. У самок кузнечиков хорошо развит яйцеклад. Он часто подобен мечу или кинжалу, иногда бывает очень длинным.

Чем же отличаются кузнечики от кобылок? Усики кобылок значительно короче, чем у кузнечиков, толще, они похожи на две короткие палочки. Ноги более коренастые, короткие, а звуковой аппарат устроен совсем по-иному. На внутренней поверхности бедер задних прыгательных ног расположен ряд мелких зубчиков, а на переднем крыле — острая жилка. Цепляясь зубчиками за эту жилку, кобылка стрекочет. Орган слуха — округлое перепончатое окошечко, оно расположено у основания брюшка. Яйцеклад кобылок короткий, едва заметный и состоит из четырех створок.

Запомнив эти различия, вы сможете легко отличить в природе кузнечика от кобылки, хотя при некотором навыке можно легко различать их только по внешнему облику.

Кобылки очень разнообразны, что зависит от приспособления их к жизни в природной обстановке.

Прямокрылые, в общем, вегетарианцы, ротовой аппарат их грызущего типа, он довольно крепкий. Но далеко не все! Многие кузнечики отъявленные хищники, хотя одновременно могут питаться и растениями.

Кузнечики откладывают яички из острого или зазубренного яйцеклада в растения, при этом есть виды, которые ухитряются засунуть яички даже в тонкий лист растения. Кобылки погружают брюшко в землю, сильно его вытягивают и тогда откладывают яички, одновременно выделяя пенистую жидкость. Она, пропитывая почву и высыхая, затвердевает, одевая пакет яиц как бы прочным земляным футляром-кубышкой.

Личинки выходят из яичек абсолютно похожие на своих родителей, но голова их очень большая, а крыльев еще нет. Постепенно вырастая и много раз линяя, личинки превращаются во взрослых насекомых.

У большинства прямокрылых слегка начавшие развиваться яички уже могут зимовать, а взрослые вырастают в первую половину лета.

Кобылками, кузнечиками и сверчками в природе кормятся многие птицы и даже звери. Триперстки малы и редки, их в нашей стране всего несколько видов. Некоторые кобылки иногда размножаются в огромном количестве и тогда приносят вред пастбищным растениям и сельскохозяйственным культурам. Кобылок, которые собираются в большие стаи и совершают перелеты на значительные расстояния, называют саранчою.

Образ жизни прямокрылых очень разнообразен.


Кузнечик-зичия

На ночлег пришлось переставить машину и лагерь с берега Балхаша на бугор, подальше от комаров. Небо было чистое, ясное, но солнце зашло в темную полоску туч. Спать в палатке не хотелось, поэтому расстелили брезент, и над ним натянули полога.

Темнело. Рядом с лагерем раздался какой-то незнакомый стрекочущий звук. Казалось, будто крупное насекомое, цикада или стрекоза, запуталось в паутине и, пытаясь выбраться, трепещет крыльями. Я прошел десять, затем двадцать метров, а звук все был впереди. Наконец нашел: звук раздавался из маленького кустика солянки. Присел на корточки, пригляделся. У основания растения сидел мой старый знакомый — странный и немного несуразный пустынный кузнечик-зичия, большой, толстый, с длинными корежистыми ногами-ходулями, совершенно бескрылый. Его массивный звуковой аппарат на груди — настоящая музыкальная шкатулка. Толстый футляр аппарата с короткими, но острыми шипами и бугорками во время исполнения музыкального произведения приподнимался, как крышка рояля, и под ним показывалось что-то нежно-розовое, извергающее громкие звуки.

Осторожно я взял в руки медлительного и грузного кузнечика. Плененный певец, равнодушный к своей судьбе, не пытался вырваться из рук, не желая тратить лишней энергии на свое освобождение, но, очнувшись, выразил негодование длинной и громкой трелью, в дополнение к которой выпустил изо рта большую коричневую каплю желудочного сока.

Я осторожно опустил толстячка на прежнее место, и он принял это как должный исход нашего знакомства, пошевелил усами, зачем-то полизал лапки передних ног и как ни в чем не бывало вскоре же принялся прилежно распевать свои песни.

Ночь выдалась тихая и ясная, темно-фиолетовое озеро светилось под яркой луной и сверкало мелкими зайчиками. Но потом потемнело, нашли облака, чуть покрапал дождик, подул сильный ветер. Он вырвал из-под постели марлевый полог и стал его трепать подобно флагу.

На рассвете мне почудилось, будто кто-то внимательно и долго разглядывает мое лицо. Приподнялся, оглянулся, надел очки. Рядом с подушкой лежала фляжка с водой. На ней важно восседал кузнечик-зичия. Он не спеша размахивал своими черными усами, шевелил длинными членистыми ротовыми придатками будто силясь что-то сказать на своем языке, и, как показалось, внимательно разглядывал меня своими большими и довольно выразительными желтыми глазами. Сильный ветер слегка покачивал грузное тело кузнечика из стороны в сторону, но он крепко держался на своих толстых шиповатых ногах.

Минут пять мы, не отрываясь, рассматривали друг друга. Наконец кузнечику, видимо, надоело это занятие, и он, повернувшись, не спеша спустился с фляжки и степенно зашагал по брезенту прочь от нашей стоянки. Но вскоре остановился, помахал усиками, помедлил, потом повернул обратно и вновь забрался на фляжку. И еще минут пять мы разглядывали друг друга. Может быть, наше знакомство продолжалось бы дольше, да в ногах зашевелился мой фокстерьер и высунул из-под края брезента, под которым он улегся на ночь, свой черный нос.

На этот раз кузнечик решительно зашагал прочь в сторону кустика, возле которого и произошла наша вчерашняя встреча, неторопливо и ритмично, будто робот, передвигая свои ноги.

Вскоре оттуда раздался знакомый мотив его скрипучей песенки. Но она продолжалась недолго. Громадную серую тучу ветер унес на восток за озеро, выглянуло солнце и стало прилежно разогревать остывшую за ночь землю пустыни.

Пора было вставать, будить моих спутников и продолжать путешествие.

Поведение кузнечика меня озадачило. Оно не было случайным. Он хорошо знал свой участок, и появление на нем чужака вызвало что-то подобное разведывательной реакции. На следующий день я сел в машину и, прежде чем завести мотор и тронуться в путь, помахал рукой в сторону кустика, из которого звучали знакомые трели.


Немилостивая супруга

Вечером перед сном я прислушался: вокруг бивака стрекотали кузнечики. Песня одного из них мне показалась незнакомой и вместо того, чтобы забраться под полог, я вооружился магнитофоном и отправился на охоту.

Нелегко подобраться к осторожному насекомому. Вот, кажется, он уже рядом, можно записывать. Но музыкант чуток, вдруг замолк, насторожился. Изволь ожидать, когда закончится антракт!

Но я терпелив. Впрочем, по сравнению с другими кузнечиками, наш певец не столь уж и острожен. Я не знаю, где он, но индикатор прибора чутко отмечает его рулады. Теперь задача найти певца. Без него запись анонимна и лишена ценности. Тогда ставлю рычаг магнитофона на воспроизведение. Звуки из магнитофона действуют, соплеменник взбудоражен, отвечает, забывает осторожность, и лучик карманного фонарика выхватывает его из темноты. Вскоре я, счастливый, иду на бивак. На пленке — записи, а в садочке — их исполнитель.

Рассматриваю его, длинноусого, серенького в крапинках. Случайно попадается на глаза и самка этого же вида. Она точно в таком же одеянии, но с коротким, острым яйцекладом, загнутым как серп. Самочка взята в плен, посажена в садочек к самцу. Может быть, наш музыкант еще больше распоется.

Но в садочке царит молчание, слышен только легкий шорох листочков растений, положенных для еды. А утром?

Утром я застаю следы трагедии. Самка сидит на стенке садочка, облизывая лапки. Она, судя по всему, совсем недавно отлично насытилась… своим супругом. От него только крылья и ноги остались.

Вот негодяйка! — возмущается один из моих спутников. — Хороша любовь, если она основана только на гастрономических интересах!

У кузнечиков такое бывает сплошь и рядом, — успокаиваю я негодующего.


Неуклюжий пузатик

Как-то вечером в каменистой пустыне возле каньонов Чарына в темноте я услышал незнакомое нежное чириканье. Но сколько не искал музыканта, найти не мог. Певец был очень чуток и вовремя умолкал. А рано утром раздался тонкий визг. Моя собака Зорька в сильном смущении и нерешительности осторожно и тихо кралась за кем-то ползущим перед ней. Да это кузнечик Zychia vacca, замечательный своей странной внешностью. У него толстое брюшко, он весь в шипах, мелких пятнышках, полосках, настоящий неуклюжий пузатик. Вздутая переднеспинка кузнечика образовала объемную покрышку, под которой в большой щели трепетало что-то розовое и бунтовало звонким голосом. Кузнечик со всех ног торопился, катился шариком перед собакой, верещал, пугал ее.

Как он, бедняга, громко закричал, когда я взял его в руки, какую большую каплю едкой коричневой жидкости отрыгнул изо рта! Вздумал спасаться желудочным соком. В садочке пленник быстро пришел в себя, будто с ним ничего и не случилось, отлично закусил зелеными листочками солянки и принялся, по принятому у кузнечиков обычаю, тщательно и неторопливо облизывать свои большие лапки. Милая беспечность! Только что был в смертельной опасности и сразу же предался безмятежному обжорству. Я был удивлен и подумал о том, что человек неспособен к такой быстрой смене настроений.

Потом я научился разыскивать беспечных толстячков. Они, оказывается, забирались в кустики и там нежно стрекотали. На голой земле кустики были редки и располагались друг от друга на большом расстоянии, поэтому угадать, откуда неслась песня, не стоило большого труда. Впрочем, многие кузнечики неторопливо разгуливали и по земле, покрытой почерневшими на солнце камнями.

Найти самок долго не удавалось. Еще более толстые и грузные, они вели себя благоразумней, отличались большой осторожностью. Одну из них я встретил, когда она, неловко переставляя свои большие светлые ноги и поблескивая длинным черным яйцекладом, неторопливо направлялась на призыв самца-запевалы.

Она тоже выразила энергичный протест пленению, испустив громкий скрипучий вопль и грозясь коричневой каплей желудочного сока. У самки на спине был такой же звуковой аппарат, как и у самцов: большая покрышка из сросшихся надкрылий, а под ней розовый комочек.

Раньше кузнечики-зичия были очень редки. Только в этом году их почему-то стало много. В пустыне им, тихоходам, трудно встретиться друг с другом, поэтому надо уметь петь обоим.

В садочке парочки плененных кузнечиков набросились на заячью капусту. Она им очень пришлась по вкусу и никогда не надоедала. Жили они хорошо. Верещали, если их брали в руки, иногда пели, хотя и не так охотно, как на воле, а более грубо и отрывисто. Быть может, это была вовсе и не песня, а выражение недовольства и протеста неволе.

Очень интересно разгадать сигналы кузнечиков-зичия, проследить, как поет самка. Быть может, у них существует особый и не столь простой язык. Когда-нибудь это выяснят любознательные энтомологи.


Кузнечик-хищник

Голая пустыня едва покрылась зеленой травкой. Поздней весной все же прошли дожди, и земля понемногу оживает, пробуждается. По траве скачут кобылки-тметисы, бродят богомолы. Их появление меня удивляет. Я хорошо знаю это место у подножия Чу-Илийских гор. Здесь три года подряд царила сильная засуха, и все живое замерло, сгинуло, исчезло. Откуда же весной взялись взрослые богомолы и кобылки-тметисы? Неужели замерли на время засухи, переждали ненастные годы где-нибудь в укромных уголках и норках, а сейчас почуяли пробуждение пустыни, ожили от долгого сна.

Если только это так, то насколько хорошо приспособлены к суровым условиям жизни обитатели пустыни. Наверное, в долгой истории существования и развития вида такое случалось не раз.

Пока я об этом раздумываю, из-под ног с легким шумом вылетает кто-то большой, сверкает черными крыльями и садится у кустика терескена. Крылья эффектны на светлом фоне пустыни, залитой солнцем. Я без труда ловлю незнакомца и с удивлением узнаю в нем белолобого кузнечика Tettigonia albifrons. Он — обитатель полупустынь, степей и даже кустарниковых зарослей, и его появление здесь необычно.

Кузнечик недоволен моим вмешательством в его жизнь. Это самка с длинным яйцекладом, отлично упитанная, с полным и крупным брюшком. Широко раздвинув в стороны мощные челюсти, она отрыгивает большую каплю защитного желудочного сока, а потом ловко и больно хватает меня за палец.

Тогда я вынимаю из сачка только что пойманную большую ночную бабочку, темную совку. Кузнечик тотчас же хватает мой подарок цепкими ногами, запускает в тело жертвы челюсти и принимается перемалывать несчастную добычу.

Милая беспечность! Самку кузнечика нисколько не смущает то, что она в плену, что ее бесцеремонно держат за крылья. У нее отличнейший аппетит, он подавляет все остальные чувства.

Вскоре от бабочки ничего не остается, темные крылья ее падают на землю, а моя милая обжора с неменьшим аппетитом начинает уплетать вторую бабочку, быстро разделывается с нею и, закончив трапезу, принимается тщательно облизывать лапки своих ног.

Давно знаю я белолобого кузнечика, знаю и то, что многие кузнечики любят при случае поразнообразить пищу вегетарианца плотоядной диетой хищника, но я не представлял, что кузнечик может быть таким отъявленным хищником. Ну что же! Коли так, то надо попытаться найти еще что-либо съестное. Нагибаюсь к земле, чтобы схватить небольшую кобылочку, и тотчас же отшатываюсь в сторону от неожиданного зловония, трупного запаха. Передо мной в небольшой ямке лежит громадная, с большущим черным брюшком фаланга. Она мертва, и легкий ветер обдувает ее золотистые волосы. Над нею уже трудятся несколько муравьев бегунков, пытаются свежевать добычу.

Никогда не видел фалангу с таким большим брюшком. Неужели она, столь жадная и неумеренная в еде, погибла, объевшись чего-либо? Нет, больше не буду кормить белолобого кузнечика. Хватит с него, пусть немного попостничает, чтобы не составить компанию фаланге!

Белолобого кузнечика я привез в город и поместил в просторный садок вместе с десятком разнообразных кобылок. Думалось, что их не столь просто поймать. Но за два выходных дня белолобый кузнечик расправился с ними. Перед моими глазами предстало печальное зрелище. Все десять кобылок исчезли. От них остались лишь кончики ног да крылья. В углу же садка сидел непомерно растолстевший кузнечик.

Я нашел во дворе лаборатории кобылочку Apricarius и бросил в садок. И его тотчас же постигла незавидная участь. Этот кузнечик оказался отъявленным хищником и неумеренным обжорой.


Старички

Обычно взрослое насекомое живет ровно столько, сколько надо для продолжения потомства. Как только заботы о детях закончены, наступает смерть. Получается по-деловому: сделал дело, выполнил свое жизненное назначение и — уходи.

Но нет правил без исключений. Очень редко, но все же случается видеть среди насекомых старичков, которые закончили все свои дела, но некоторое время еще продолжают жить. С двумя такими старичками мне и пришлось встретиться. Оба они были кузнечиками.

Как-то в горных лесах Заилийского Алатау у ручья среди деревьев на песчаной площадке, освещенной солнцем, увидел самца хвостатого кузнечика Tettigonia caudata. Его длинные усики едва шевелились, передняя нога была сломана, одно надкрылье разорвано. Кузнечик лежал на боку, подставив солнцу свое дряхлеющее тело и, потревоженный, нехотя отполз в сторону. Куда делась его стремительность в прыжках, быстрота и ловкость? Теперь он ко всему равнодушен, отвернулся от самого большого лакомства — большой кобылки-гомфомастакса. Когда же за лесистые вершины гор скрылось солнце, и на площадке похолодало, он совсем застыл. Но жизнь упорно держалась в его теле. Через два дня я нашел кузнечика на том же самом месте такого же вялого и ко всему равнодушного. Только к пятому дню исчезли у него признаки жизни, а еще через два дня кузнечика стали растаскивать на части муравьи.

Второго ста