загрузка...
Перескочить к меню

Таинственный убийца (fb2)

- Таинственный убийца 193 Кб, 59с. (скачать fb2) - Том Шарп - Сэлли Бьюмен - Саймон Рэйвен - Рэйчел Биллингтон - Дэйвид Бенедиктус

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Таинственный убийца

Нет на свете автора детективных романов, кото­рый мог бы сравниться с леди Агатой Кристи. Есть много других, прекрасных, талантливых, может быть, даже гениальных (давайте обойдемся без дешевого снобизма — чтобы создать по-настоя­щему захватывающее чтиво, надо обладать нема­лым даром), но таких, как леди Агата... Да никто и не пробует с нею состязаться.

Однако к столетию великой писательницы семе­ро самых на сегодня признанных английских «де­тективщиков« решили все же попытаться — нет, не сравниться с нею, но сделать что-то в ее стиле. При этом они не сговаривались ни о сюжете, ни, естественно, о том, кто станет убийцей — каждый последующий автор просто читал все, что написа­ли предыдущие, и по-своему дорисовывал карти­ну преступления. Как вы понимаете, тяжелее всех пришлось последнему: ему сводить концы с кон­цами, разгадывать все намеки, щедро разбросан­ные коллегами по предыдущим главам.

И в этом номере «Ровесника« мы начинаем публи­кацию этого романа «имени Агаты Кристи«










Том Шарп, английский писатель


Телефон зазвонил ровно в полчетвертого ночи. Заявляю об этом с полной уверенностью, потому что на прикроватной тумбочке у меня стоят радио часы — знаете, такие, со светящимся цифербла­том. Мигающие красные циферки помогают мне коро­тать долгие часы темноты.

«Глаукома, 452» — это мой традиционный ответ, неиз­менно отпугивающий любителей ночных звонков. В по­следнее время в нашем районе развелось полно типов, ко­торые, выразительно дыша, бормочут в трубку непри­стойности. А «Глаукома, 452» действует на них как холод­ный душ.

- Слава Богу, доктор, вы дома! Приезжайте скорее! Случилось нечто ужасное!

Голос я узнал — старый Пармитер, охранник из Пэррок-хауза. Вряд ли в его возрасте он мог быть по-настоящему полезен на данном посту, но, видно, ему, как каждому от­ставному полицейскому, льстили и форма, и должность.

— Ну конечно же, я дома! А где, черт побери, по-вашему, я мог бы находиться? — Я старался, чтобы голос мой звучал уверенно, однако добиться этого довольно трудно, если челюсть твоя покоится в стакане. Я выудил ее из во­ды и скоренько впихнул в рог.

— Так в чем дело? Кстати, знаете ли вы, который час? — Тон мой обрел наконец нужную авторитетность.

- Да, доктор, знаю. Ровно 3,36.

Я снова глянул на часы: если Пармитер намерен быть точным, то и я не прочь.

- Вы ошибаетесь,— объявил я.- На моей дигитальной штуковине три часа тридцать две минуты и сорок секунд.

— Как скажете, доктор. И, пожалуйста, запишите это время, а также время моего звонка к вам. В дальнейшем, при расследовании, это может оказаться весьма умест­ным: от определения времени зависит многое.

Тут я надел очки и спустил ноги с постели. Мне все это очень не понравилось, особенно слово «уместный»: Пармитеру что-то около семидесяти, а в последнее время мы все чаше наблюдаем случаи преждевременного старче­ского маразма. Я лично считаю, что во всем виноват Совет по водным ресурсам: нельзя безнаказанно издеваться над природой.

— Так, Пармитер, давайте-ка с самого начала,- сказал я, нашаривая под кроватью шлепанцы.

— Ну, это из-за капеллана, сэр. Вечером с ним все было в порядке, потому что, когда я заступил на дежурство, я слышал, как он играл на органе, а мать-настоятельница сказала, что он должен был в полшестого спуститься к ним в гостиную попить со всеми чаю, и...

— Пармитер,— я изо всех сил старался быть терпели­вым,— сейчас 3,33 ночи, и пил капеллан чай в половине пя­того или в какое другое время, вряд ли так уж важно.

— Вот тут вы не правы, доктор. Потому что при вскры­тии всегда смотрят содержимое желудка.

Я уже еле сдерживался: предрассветные часы мало го­дятся для дискуссий о содержимом желудков. Или о том, как составляются заключения патологоанатомов. И тут я понял: Пармитер наверняка напился. Я бы не посмел утверждать, что он пьяница, но его привычка несколько перебирать, особенно по пятницам, была хорошо извест­на. Я думаю, на него подействовала смерть жены. Сам я холостяк и потому не вправе судить о подобных вещах, однако миссис Пармитер всегда казалось мне женщиной грозной и отнюдь не чистюлей. Лично я вряд ли бы по та­кой горевал. Может, все дело в том, что у нее был зоб?

Тут мои размышления были прерваны.

— Доктор, так вы слушаете?

— Ах, да, да... И о чем, черт побери, речь?

Я, конечно, не стал бы божиться, но мне показалось, что Пармитер попытался намекнуть на то, что я, как бы по­мягче выразиться, начинаю выживать из ума, и уж хотел было напомнить ему, что держу свой ум в куда большей готовности, чем большинство людей и вполовину меня моложе,— хотя бы тем, что за завтраком регулярно решаю кроссворды в «Таймсе», а это требует немалой сообрази­тельности, но он не дал мне высказаться.

— Вот я и пытаюсь вам объяснить! Речь о капеллане. Его убили.

Должен признаться, это сообщение меня потрясло. Од­нако прежде чем делать какие-либо заключения, необхо­димо выяснить все обстоятельства, особенно в такой маленькой общине, как наша, где верят самым невероят­ным слухам.

— Убили? — переспросил я.— Вы в этом уверены? - Теперь, оглядываясь назад, я вынужден признать, что это был не самый умный вопрос. Потому что в голосе Пармитера послышалось раздражение:

— Уверен ли я? Да в той же степени, в какой уверен в том, что вот сейчас стою здесь и разговариваю с вами. А если вы не верите, то лучше приезжайте и убедитесь сами.

— Хорошо. Только ничего не трогайте, просто про­следите, чтобы никто не входил и не выходил до при­бытия полиции. Вы уже звонили в полицию?

Пармитер все еще казался непривычно раздражен­ным:

— А как я мог им позвонить, если все это время тол­кую с вами, а вы мне не верите?

— Тогда позвоните им, а я постараюсь прибыть как можно скорее.

Одеваясь, я размышлял об обстоятельствах, кото­рые привели к столь трагической развязке в Пэррок-хаузе. За эти годы Ступл Гардетт изменилась до такой степени, что порою мне казалось, будто деревня, в ко­торую я прибыл на мотоцикле в 193... таком-то году в качестве младшего партнера доктора Бодкина, про­сто перестала существовать. После войны здесь еще размещались общественные здания, но когда в 1953-м закрыли нашу железнодорожную ветку, все они, а также местная промышленность, переместились в Конигар Вейл. Однако если внешне Ступл Гардетт и изменилась, пока в Пэррок-хаузе обитало семейство Долри, внутренний мир деревни оставался прежним. В конце кон­цов, семейство проживало здесь более тысячи лет, сохраняя пре­емственность времен. Долри жили в Пэррок-хаузе еще до нор­маннского завоевания, и хотя сам дом в его нынешнем виде был выстроен только в 1798 го­ду, на окраине поместья еще сох­ранились руины крепостных стен. По правде говоря, семей­ство всегда отличалось некото­рой эксцентричностью, впро­чем, достаточно невинной — за исключением Пола Долри по прозвищу «Бедолага»: в детстве он был ужасно тощим, потом уе­хал миссионером в Индию и, вернувшись через год, до такой степени буквально воспринял клятву «отказывать себе в лиш­нем», что отказывался приобре­тать даже самое необходимое, и так и умер холостяком в 1972 го­ду. В завещании, которое семей­ство опротестовало, но которое было сделано им за несколько лет до кончины (то есть когда его еще официально не призна­ли невменяемым), и дом, и зем­ли переходили к его старой се­минарии, с условием, что «здесь будут проживать и содержаться те Братья и Сестры во Христе, чье здоровье, как духовное, так и физическое, требует постоянного пребывания на свежем возду­хе». Лично я ничего не имею против Англиканской церкви, но широта, с коей воз­можно трактовать подобное завещание, в свое время смутила и меня. Что же касается племянников и пле­мянниц «Бедолаги», то они никогда не смогут ни за­быть, ни простить потери Пэррок-хауза. Их чувство утраты ни в коей мере не уменьшалось теми, кто все­лился в семейное владение. Я никогда не испытывал особых симпатий к Сестрам во Христе, но та фанта­стическая коллекция полоумных, которая обрела при­ют среди фамильных сокровищ Долри, отнюдь не способствовала укреплению христианского духа и в остальных жителях деревни. Особенно тяжело при­шлось нашему викарию. Он затратил долгие годы на то, чтобы создать конгрегацию из двадцати пяти по­стоянных членов, и добился он этого лишь упорным игнорированием епископского эдикта о следовании новым образцам службы. Нет, наш викарий придер­живался традиций — «Сборника гимнов старых и но­вых» и «Молебнов в трактовке короля Якова». И вот теперь все его усилия были сметены наплывом Брат­цев и Сестриц во Христе, которые начали с того, что окончательно отвратили от религии полковника Фортпатрика — а ведь наш бедный викарий добился- таки того, что полковник хотя бы минут на десять за­бегал в церковь. Теперь же полковник с легким серд­цем совсем отвратился от веры, и многие даже слыша­ли, как он однажды орал пытавшейся облобызать его сестре Агнессе: «А ну, отпусти меня, грязный мерзавец». Полковник принял ее за су­щество противоположного по­ла — впрочем, никто б не поста­вил ему эту ошибку в упрек: Се­стра Агнесса действительно ма­ло походила на женщину. А ког­да во время службы четверо из наиболее возвышенно настроен­ных Братьев каждый раз, как ви­карий имел неосторожность упоминать Иисуса Христа или Святой Дух, принимались вска­кивать и реветь «Аллилуйя», церковь покинул и мистер Биркеншоу. В следующее воскре­сенье дела пошли еще хуже. Полковник Фортпатрик объявил викарию, что намеревается бой­котировать службу, пока ему не будет дана гарантия, что его мо­литвам не станет мешать «банда педиков, оскверняющих Божий дом», на что викарий ответство­вал: он-де не может препятство­вать желающим приходить в церковь. На что полковник, в свою очередь, заявил, что уже сделал это за викария от своего и миссис Фортпатрик имени. А мистер Биркеншоу пришел на утреннюю службу с дубинкой и сообщил брату Виктору, что ес­ли тот еще хоть раз возвысит го­лос, то почувствует дубинку на своей башке: «Еще раз заорешь «Аллилуйя!», и можешь потом вопить «Аминь!», понял, черная твоя харя?», что было, в общем-то, бестактно, ибо брат Виктор не только белый, но, как погова­ривали, прибыл к нам из Алаба­мы. Короче, как вы понимаете, атмосферу в церкви теперь нель­зя было назвать располагающей, и через месяц после появления у нас Братьев и Сестер конгрегация уменьшилась до девяти человек. К тому же Братья и Сестры категорически отказывались при­нимать во внимание увещевания викария в том, что наши прихожане не привыкли-де к чересчур эмоцио­нальному проявлению религиозного духа.

Да и сам дом, переименованный в «Центр гипергно­стики», имел все основания для печали. Б. и С. (не смею продолжить эти сокращения так, как мне хоте­лось бы) взяли на себя миссию перекроить старый сад и выдернули с корнями тисовый лабиринт, посажен­ный еще в год Трафальгарской битвы. Старый Саттер, садовник, отказался в этом участвовать, вследствие чего был уволен, а сад, открытый с 1938 года велением старой миссис Долри по воскресеньям для публично­го посещения, был закрыт, «поскольку Святой день предназначен для молений, а не для прогулок». Объявление об этом, опубликованное в «Бэрриер эдвертайзер», отнюдь не сделало запрет более прият­ным для местных жителей. «Общество садоводов» посвятило сему факту специальное собрание и посла­ло «единодушный протест» на имя нашего местного члена парламента Фреда Картлиджа, а если протест не сработает — а протесты на имя Фреда еще никогда не срабатывали,— намеревалось отправить его в адрес Совета по воспитанию молодежи. Потому что, в кон­це концов, ситуация осложнилась именно из-за нарко­манов.

Должен признать, что все эти проблемы были мне особенно неприятны, потому что люди совершенно безосновательно винили в том, что в Пэррок-хаузе появились наркоманы, именно меня. Я готов при­знать, что без моего вмешательства подобная мысль Б. и С. никогда бы не пришла, но как мне было уга­дать, что их кривые мозги воспримут мои слова столь буквально? Потому что во время спора между сестрой Армитидж и архидьяконом Ламли, который прибыл на ежегодное собрание Общества по распростране­нию знаний о христианстве, я всего лишь указал, что спасение трудом гораздо важнее пятидесятницы и что все мы чувствовали бы себя куда лучше, если бы ги­пергностики демонстрировали свой гуманизм по­средством помощи бедным и обездоленным. Я же не мог предполагать, что они по-своему понимают слово «обездоленные»! Короче говоря, через неделю в име­ние прибыл автобус, битком набитый безнадежными наркоманами и несовершеннолетними преступника­ми, и ко мне обратился за помощью местный совет­ник по вопросам алкоголизма и наркомании мистер Климбирт (от него всегда подозрительно пахло мят­ной жевательной резинкой, и он имел странную при­вычку во время любого собрания или беседы отлу­чаться каждые двадцать минут, из чего я заключил, что он сам — неисправимый пьяница). Он дал мне ука­зание выписывать этой публике метадон (причем со­общил мне это столь радостно, что я предположил, будто он и сам им баловался). Естественно, я отказа­лся слушать эту чепуху: я твердо придерживаюсь пра­вила не выписывать подобные медикаменты, кроме как в медицинских нуждах. За что меня снова безосно­вательно обвинили — на этот раз во вспышке воров­ства и грабежей в округе. А капеллан, точнее, ныне по­койный капеллан, назвал меня садистом — эпитет на­столько далекий от истины, что он меня даже позаба­вил.

Вот о чем я размышлял, одеваясь и спускаясь к ма­шине. Поскольку небо уже начало светлеть, я решил все же пройтись пешком. От меня до Пэррок-хауза не больше полумили, и я не видел оснований для спеш­ки. Капеллан мертв, и убит ли, как утверждает Пармитер, или отошел в мир иной по естественным причи­нам, оттого, что я поспешу, он не воскреснет. Минут через десять я уже был у ворот имения. Я взглянул на часы и с удивлением отметил, что уже начало пятого. Я решил срезать путь и отправился через розарий, те­перь запущенный, не то что во времена миссис Долри. Но даже и сейчас некоторые старые сорта сияли вели­колепием — их не затронули ни темные точки, ни тля, которые изрядно потрепали новые гибриды, не спо­собные выжить без постоянного опрыскивания фун­гицидами. Я взобрался по ступенькам и вошел в дом. Пармитер, покуривая, ждал меня в холле. Бог весть сколько раз я говорил этому человеку о риске, которо­му он подвергает свое здоровье, но он не слушал. Я вновь напомнил ему о раке легких и инфаркте, а он ответил:

— Вот увидите, доктор, убиенного, так и сами захо­тите сделать затяжечку!

Нет, некоторых людей ничто не учит...

Мы прошли в комнату капеллана. Она располагалась в конце длинного коридора в восточном крыле, там, где когда-то была гардеробная миссис Долри - пусть меня простят, но я до сих пор называю это помещение именно так. Меня удивил храп из-за выходящих в ко­ридор дверей - там располагались спальни Б.

— А они еще не знают,- ответил на мой вопрос Пар­митер и с усмешкой добавил: — Вот удивятся-то! К то­му же вряд ли стоит воспринимать храп всерьез: кое- кто может храпеть нарочно, для алиби.

Это замечание показалось мне бестактным, но воз­разить я не успел, потому что мы подошли уже к нуж­ной комнате. Пармитер пнул ногой дверь, и я вошел. И сразу же выскочил обратно. Теперь я понял, что имел в виду Пармитер, когда назвал капеллана «уби­енным». При жизни капеллан был довольно прият­ным на вид человеком. В смерти же он, одетый только в носки, с торчащим изо рта красным носовым плат­ком (видно, чтоб заглушить вопли) и свисавшей из ноздри пластиковой трубкой, выглядел на редкость отвратительно.

— Надеюсь, вы обратили внимание на пустую бу­тылку из-под виски,- заявил Пармитер.

— Бутылка из-под виски? Нет, не заметил.

— Так гляньте еще раз, док. Она прикреплена к дру­гому концу трубки. Убийца пытался представить дело так, будто капеллан сам допился до смерти.

— Допился до смерти...— повторил я.- Вы хотите сказать...

Я замолчал и вновь заглянул в комнату. Пармитер был прав. И, что самое ужасное, я разглядел этикетку на бутылке. Виски был того самого сорта, который я предпочитал всем остальным, но который довольно трудно было здесь раздобыть, так что мне приходи­лось выписывать его из Лондона.



Сэлли Бьюмен, английская писательница


Значит, солодовый «Буннахабхайн»,—пробормотал я, переступая через мешок для упаковки трупов. И пригласил инспектора Фишера пройти в сосед­нюю комнату (с горечью отметив про себя, что ког­да-то это была спальня миссис Долри). Там я повторил на­звание своего любимого виски, стараясь произносить его гортанно, как принято было у древних кельтов, и инспек­тор покорно вытер с рукава брызги слюны.

Фишер не понравился мне с первого же взгляда. Он отрекомендовался человеком «въедливым», однако дета­ли, на которые он обратил внимание, лично мне показались малозначащими. Допускаю, что и я слишком зациклился на сорте виски, но, в конце концов, если убийца из всех других сортов выбрал именно этот, следовательно, у него было твердое намерение бросить тень на меня. Я-то это сразу по­нял! А Фишер — он из тех, кто ни черта в солодовом виски не смыслит, ему подавай что-нибудь попроще... И почему Пармитер сначала позвонил мне, а не в полицию? И что его среди ночи понесло в комнату капеллана? Но это почему-то никого не интересовало. Мне даже в голос крикнуть захоте­лось: «А как вы относитесь к солоду, господа?!»

Затем Фишер ударился в психологию. Его, видите ли. интересовало, пользовался ли покойный капеллан по­пулярностью. Дурацкий вопрос, если учесть, что Фишер - местный. Да уж, капеллан пользовался славою. Вполне определенной. Хам, грубиян, вонючка, всюду совал свой нос... К тому же среди деревенских ходили слухи о его странноватых сексуальных наклонностях.

Не без ехидства посоветовав Фишеру побеседовать на эту тему с Гермионой Фортпатрик (в Ступл Гардетте она единственная поддерживала с капелланом близкие отно­шения), я снова попытался привлечь его внимание к мое­му любимому виски. Я описал способ его производства, объяснил, почему его выпускают так мало, рассказал, от­куда мне его поставляют (из магазина «Инчкейп энд Хол­ланд», что на Джермин-стрит), и уж было пустился в рас­сказ о моем первом посещении острова Айлей, где и гонят мой любимый «Буннахабхайн»,— мы ездили туда в 1948 году вместе с покойной леди Долри и ее сестрой, порыба­чить в озере Лох-Стасойша, надо сказать, обе дамы отлич­но управлялись с удочкой... Но тут заметил, что этот тупи­ца меня совершенно не слушает. И я умолк. Из соседней комнаты раздался звук «молнии»: тело капеллана упако­вали в мешок.


— Теперь дело за судебными медиками,— объявил Фи­шер и нетерпеливо добавил: — Ладно» доктор» когда вер­нетесь домой, проверьте свое... солодовое. Уверен, ваша бутылочка на месте. Потом к вам зайдет констебль, сни­мет официальные показания.

Я одарил этого невежу взглядом, которого он, безуслов­но, заслуживал. Бутылочка? Да у меня в погребе стоял це­лый непочатый ящик несравненного «Буннахабхайна»! Я человек скромных запросов, но даже свои маленькие удо­вольствия предпочитаю планировать заранее. Фишер же произвел на меня впечатление типа, который целый ме­сяц тянет бутылку самого поганого джина!

Терпение мое кончилось, и я поспешил удалиться. В холле на меня снова набросился Пармитер. Он схватил меня за рукав и уволок в грязную каморку, которую он тор­жественно именовал «Штаб-квартирой».

— Ну? — требовательно вопросил он.— Так его отравили виски, или как?

Я глядел на него с жалостью: только абсолютный кре­тин может поверить, что человека, даже полнейшего трезвенника, каким был капеллан, можно укокошить, за­пустив ему в нос пару-другую капелек высококлассного шотландского!

— Возможно,— холодно начал я,- капеллан умер в ре­зультате удушения. Вы ведь и сами видели, что у него изо рта торчал шелковый носовой платок. К тому же, осме­люсь заметить, что к моменту обнаружения тело уже до­статочно остыло, так что...

— Еще бы! — с энтузиазмом перебил меня Пармитер.— Он уже несколько часов, как откинулся. Аж закоченел весь.

Я собрался сделать Пармитеру замечание (его познания в области судебной медицины, судя по всему, ограничи­вались информацией, почерпнутой из американских де­тективов), но заметил, что старика что-то беспокоит. У не­го даже руки дрожали.

— У меня с капелланом были не очень хорошие отноше­ния,- Пармитер понизил голос до шепота — Но не только у меня. Вот, например, вчера, я слышал...

Я попросил Пармитера развить эту тему, и зря. Потому что он развил. Смысл его истории, поведанной в самых трагических тонах, сводился к тому, что накануне вече­ром, часов в шесть, в Пэррок-хауз явилась целая депута­ция из деревни. Возглавлял ее полковник Фортпатрик, ко­торому удалось заарканить молодую Ванессу Долри, это­го психа Биркеншоу и нашего слабака-викария. Депута­ция недвусмысленно донесла до сведения капеллана, что гипергностические буйства должны прекратиться. Появ­ление наркоманов и малолетних преступников стало по­следней каплей. Как изложил ситуацию полковник, «или вы вышвырнете отсюда чертовых придурков, или...». Я пояснил Пармитеру, что, хотя подобный ультиматум зву­чит и впечатляюще, его все же вряд ли можно считать смертельной угрозой.

— Ну посудите сами,— сказал я,— Фортпатрик — предсе­датель местного отделения консервативной партии. Не­ужто вы всерьез предполагаете, что он мог пробраться ночью к капеллану в комнату и раздеть его до носков? Кроме того, Пэррок-хауз на ночь запирается, и...

— Верно, запираться-то запирается,— мрачно согласил­ся со мной Пармитер.— Только что случилось с моими чертовыми запасными ключами? Они исчезли. На той не­деле,— и он указал на крюк, на котором обычно висели ключи. Вот так поворотец!

— Вы хотите сказать?..— У меня даже дух захватило.

— Я хочу сказать, что, может, я их и не терял вовсе, и ка­пеллан зря на меня тогда так развопился. Может, у меня их сперли?

Я решил, что с меня на сегодня достаточно. У Пармитера, несомненно, фантазия параноика, к тому же от него отвратительно воняет: смесью свиного сала, лука, табака и пота. Однако Пармитер не собирался так просто меня отпускать: он извлек из кармана смятый листок бумаги.

— Полагаете, я преувеличиваю, да, док? Тогда гляньте- ка вот на это!

На листочке рукой покойного капеллана было написано:

«Вам не удастся меня провести. Я знаю, кто вы. Я сразу же уловил сходство. Приходите сегодня вечером, и я...»

Ужас-то какой! Я хотел поподробнее изучить записку, но Пармитер выхватил ее у меня и с видом победителя сунул в карман.

— И знаете, док, когда он это написал? Вчера вечером, после встречи с деревенскими. Дело в том, что, помимо всего прочего, я еще должен выбрасывать по утрам и вече­рам корзины для мусора... Кручусь тут как белка в колесе... Да, так вот записочка даст этому высокомерному ублюдку Фишеру повод для размышления, разве не так?

Я явился в свой кабинет на полчаса позже обычного, и обнаружил, что народу на этот раз в приемной тоже боль­ше, чем всегда. Слухи о ночных событиях распространи­лись по деревне, словно лесной пожар. А поскольку стало известно и о моем участии, огромное количество наших деревенских начало испытывать к утру всяческие недомо­гания.

Скажу честно: моим пациентам не повезло, ибо покида­ли они кабинет отнюдь не более информированными, чем в него заходили. В отличие от них, я не любитель сплетен и скандалов. У меня побывали Биркеншоу, Дже­реми Блэкистон, который наезжает сюда только на уик­энды, старый Саттер и еще более старая мамаша Саттера. Биркеншоу пожаловался на сыпь, которую он почему-то назвал «таинственной» — ничего таинственного в ней нет: вы бы знали, как он помешан на пестицидах, просто засыпает ими свой жалкий садик. Он выдвинул гадкое предположение о специфических отношениях между ка­пелланом и братом Виктором и осведомился: правда ли, что капеллану перерезали горло от уха до уха?

К тому времени, когда прихромала миссис Саттер (ей 95 лет, и она твердо уверена, что все ее недомогания вызва­ны «ранним климаксом»), голова у меня уже раскалывалась от боли. Следующая пациентка, Ванесса Долри еще больше усугубила мои страдания. Ванесса — девица из этих, современных, и я, как ни старался, не смог заставить себя ее полюбить. Выросла она в Америке, а в деревню приехала сразу же после смерти ее дядюшки, Бедолаги Долри. К сожалению, она совершенно не похожа на свою бабушку Эдит, вот была чудесная женщина! А эта... То­щая, вечно размахивает руками! Кому, может, и нравятся женщины, похожие на мальчишек, я же лично таких не люблю. Мне не нравятся ни ее платья, ни ее взгляды, ни романы, которые она пишет. Эти книжонки (мне говори­ли, что в списках бестселлеров они идут под рубрикой «душещипательные») просто отвратительны. Авторша, во-первых, обладает больным воображением, во-вторых, не имеет ни малейшего представления о гинекологии. Однако именно благодаря этой своей буйной фантазии к тридцати годам мисс Долри стала девицей весьма состоя­тельной. Мисс Долри также засыпала меня вопросами об убийстве, которые я, естественно, проигнорировал. При этом она все твердила о какой-то своей болезни, кото­рая — и это характерно для Ванессы — была полностью надуманной.

Последней пациенткой была устрашающая Гермиона Фортпатрик, крупная, похожая на лошадь женщина с пронзительным голосом. Супруга полковника сообщила мне (и всему свету, поскольку окно кабинета было откры­то, а она так вопит!), что у нее в горле «что-то гикает». За­тем, после краткого панегирика покойному капеллану, она перешла к гораздо более интересному вопросу, а именно, к завещанию Бедолаги Пола Долри. И то, что она сказала, сразу же меня насторожило. Я сел прямо и весь обратился в слух.

Брат миссис Фортпатрик (человек неприятный и хамова­тый) был семейным поверенным Долри. Встревоженный экстравагантностью завещания Бедолаги Пола, он убе­дил его сделать одну приписку. А именно: если в течение двух лет после смерти завещателя в обители гипергностиков «свершится что-либо неприличное либо преступное», они лишатся сделанного полоумным Долри дарения. И Пэррок-хауз, а также огромные деньги вернутся в семей­ство Долри.

— Это означает, — ревела Гермиона,— что наследницей становится Ванесса. И два ее кузена — ну, те, что живут во Франции.

До некоторой степени раздраженный ее победитель­ным видом, я заметил, что это вопрос сложный, и не нам его решать.

Миссис Фортпатрик аж взвилась:

— Два года,— сообщила она,— истекают в следующем месяце. А разве совершенное в поместье убийство — это не что-то «неприличное либо преступное»?

Я отказался от приглашения Биркеншоу, нагруженного очередными банками с пестицидами, выпить с ним пинту пивка в «Фарделе и Фиркине» и вернулся домой к одино­кому ленчу.

За хлебом, чеддером и маринованными огурчиками (обожаю маринованные огурчики) я размышлял над ноч­ным происшествием. Как всегда, когда я бывал в чем-то не уверен или чем-то расстроен, я взял листок бумаги и ка­рандаш и начал составлять что-то вроде списка или табли­цы.

Итак, кто именно был в Нэррок-хаузе прошлым вече­ром? Ответ достаточно простой. Три человека, помимо Пармитера и покойного капеллана. Все остальные Братья и Сестры, вместе со своими отвратительными подопеч­ными, отбыли в два часа дня в Мидленд на круглосуточ­ный молебен.

Из троих оставшихся кандидатов в убийцы одного, точ­нее, одну, следует исключить сразу же. Сестра Флер была женшиной старой, сморшенной, как обезьянка, и очень хрупкой. А тот, кто убил капеллана, должен был обладать изрядной физической силой.

Следовательно, оставались брат Виктор и один из мало­летних преступников по фамилии Ларкин. Брат Виктор милым, мягким молодым южанином с хорошими манерами, он мне нравился больше всех остальных гипергностиков. Правда, он был убежденным женоненавистником, но во всем остальном – выше всяких похвал, честный, добрый, неуверенный в себе, короче, типичный последователь всяких нелепых культов. Он один плакал над телом капеллана.

Нет, это, конечно же, не Виктор. Тогда Ларкин? Ларкин – отвратительнейший тип. Брат Виктор спас его, вытащив из какой-то передряги. Ларкину двадцать лет, у него на­глый взгляд, его уже пять раз арестовывали за мел­кое воровство, на башке у него прическа «моги­кан» — это когда все вы­брито, а в центре торчит петушиный гребень. В но­су он носит кольцо, а на лбу у него татуировка — слово «смерть».

Ларкин к тому же был наркоманом, и среди из­любленных его зелий чис­лился амилнитрат: он даже пытался уговорить меня дать ему бесплатный рецепт! Безусловно, он настоящий злодей, и я написал его имя прописными буква­ми и дважды подчеркнул. Я добавил к списку еще не­сколько имен деревенских жителей, записал историю с ключами Пармитера, с запиской, почувствовал усталость и отложил карандаш. Теперь следовало перейти к осмо­тру моего винного погреба: вопрос о любимом солодовом виски с острова Айлей оставался неразрешенным.

Я спустился в погреб и... чуть не потерял сознание от ужаса. Стены изрисованы мерзкими словечками и рисун­ками, бутылки перебиты, весь мой лучший кларет разлит по полу! Ящик с любимым виски открыт, в нем осталось одиннадцать бутылок — двенадцатая исчезла. Дело боль­ше не терпело отлагательств.

Инспектор Фишер вряд ли мог помочь мне в этих об­стоятельствах. Я принял таблетку от ангины, подошел к телефону и набрал лондонский номер.

Секретарши в газетах всегда прилагают максимум стара­ний, чтобы не подпустить читателей к тем, кто создает чтиво. Это еще больше меня разволновало, а в таком со­стоянии я становлюсь резким и настойчивым.

— Не пытайтесь помешать мне, дорогуша,- рявкнул я в трубку.— Это говорит его крестный отец, и потому сейчас же соедините меня с Адамом Ленноксом!

Леннокс еще никогда меня не подводил, не подвел он меня и на этот раз. В шесть вечера мы уже сидели с ним в моем милом маленьком садике и наслаждались столь не­обходимой нам обоим выпивкой. Леннокс задавал вопро­сы спокойно и профессионально, я отвечал. Леннокс — не то что этот простофиля Фишер: он сразу же понял, на­сколько важна проблема солодового виски. Правда, неко­торые из его вопросов тоже показались мне неуместны­ми — они явно вели в тупик, например, о роли женщин в этой истории. Но, как мне кажется, я помог крестнику вер­нуться на правильный путь, рассказав ему о Ларкине. Его татуировка и надписи на стенах моего подвала — несом­ненно, звенья одной цепи. Мой крестник только улыбнул­ся и кивнул.

Поскольку именно Леннокс распутал это трудное дело (хотя я тоже сыграл в расследовании свою роль, пусть и скромную), я считаю, что должен представить его тем чи­тателям, которые еще не знакомы с ним по его замеча­тельным статьям.

Леннокс — сейчас ему тридцать восемь лет — был единственным сыном моего старого друга, который с ку­да большим достоинством, чем я, служил в песках Запад­ной Африки. Сейчас мой крестник - «репортер-исследо­ватель», как он себя называет, или, как говорю я, когда хо­чу его поддразнить, «разгребатель грязи» и «навозный жук». Его биографию я расскажу лишь вкратце. Он полу­чил степень бакалавра гуманитарных наук в колледже св. Магдалены в Оксфорде, затем, как и отец, служил в ар­мии. Об этом периоде своей жизни он почему-то расска­зывать не любит, и, рано выйдя в отставку, пренебрег моим советом найти хорошее место в каком-нибудь ком­мерческом банке и пошел работать в толстый журнал, слишком, на мой вкус, левый. Именно там он начал свою журналистскую карьеру и быстро пошел вверх.

Мой крестник — не из тех, кого легко скрутить. Он умеет стоять на своем, а в поисках истины может быть и безжа­лостным — по крайней мере, я знаю одного бывшего чле­на кабинета министров, который наверняка разделяет мое мнение. А ради моих читательниц женского пола — они ведь любят такие подробности — сообщаю, что Леннокс высокого, выше шести футов, роста, строен, атлетически сложен, у него темные волосы и зеленые глаза, короче, привлекательный мужчина. Несмотря на то, что он любит женщин и они отвечают ему взаимностью (даже эта то­щая стерва Ванесса Долри перед ним не устояла), он до сих пор не женат. Я отношу сей факт на счет моего благо­творного влияния — хотя в наши дни холостяки вышли из моды и даже кажутся подозрительными, я по-прежнему считаю это состояние самым для мужчины подходящим.

Итак, в тот вечер Леннокс слушал меня, по обыкнове­нию, с пристальным вниманием. Он с детства знаком с обитателями Ступл Гардетт, и потому вопросы его были точными и ясными. Ничего удивительного, что он заго­релся интересом к делу и где-то около семи предложил мне прогуляться к Пэррок-хаузу.

Мы решили сократить путь и отправились через церков­ный двор — мне всегда нравился открывавшийся оттуда вид, поэтому я, по обыкновению, приостановился у поро­га церкви, а Леннокс отправился на кладбище разгляды­вать памятники. Внимание его привлекла плита на моги­ле дорогой Эдит Долри. Вечернее солнце заливало окрестности золотым светом. Я стоял, думал о прошлом и с оптимизмом смотрел в будущее. Мой крестник и я — два знаменитых сыщика! Какие улики найдем мы в Пэррок-хаузе? В молодости я был большим любителем детектив­ных романов, и потому думал об отпечатках пальцев, о собаках-ищейках, лающих в ночи, о прочих столь же инте­ресных и замечательных вещах, но тут приятный ход моих мыслей был нарушен. Рядом с нами возникла Ва­несса Долри. Она объявила, что де прогуливает свою со­баку, но, заметив взгляд, который она устремила на моего крестника, я понял, что это лишь предлог, причем не са­мый изящный.

К моему глубокому удивлению (впрочем, его отноше­ние к мисс Долри всегда отличалось от моего), Леннокс пригласил ее пройтись с нами. Мы прошли в сад Пэррок- хауза через церковные ворота. Я шел позади, разглядывая наряд Ванессы Долри — нелепая майка поверх очень не­скромной юбчонки, затем взгляд мой упал на шрамы в земле, оставленные выкорчеванным тисовым лабирин­том. И то, и другое зрелище были поистине отвратитель­ны!

Тут я мысленно перенесся в один чудесный вечер 1948 года, когда в этом лабиринте... И вдруг Ванесса Долри от­чаянно завопила, а мой крестник воскликнул:

— Не смотрите в ту сторону!

Я поспешил подойти поближе и увидел то, что так напу­гало Ванессу: свежевырытую могилу, импровизирован­ное место упокоения бедного брата Виктора. Он лежал там, где когда-то рос старый тис. Могилу зарыть не успели или не захотели, лишь поставили в голове и в ногах по ку­ску необработанного известняка.

Тело было еще теплым, и причина смерти — удуше­ние — была ясна с первого взгляда. И орудие смерти все еще было обмотано вокруг его шеи, а вечерний ветерок лениво теребил его кончики. Приглядевшись, я увидел, что это не обычная веревка или шнур. Штуковина была черного цвета и украшена... кружевами, а на одном конце я даже разглядел ярлычок. У нашего убийцы специфиче­ское чувство юмора: для трезвенника капеллана он вы­брал виски, для женоненавистника брата Виктора — дам­ский бюстгальтер...

— Это мой! — нарушила тишину Ванесса Долри. Голосу нее стал писклявым, казалось, она задыхается то ли от не­годования, то ли от страха.— На ярлычке наверняка напи­сано название фирмы — «Джанет Риджер», и размер — 32 В. Я сама его вчера выстирала, а потом...— она в замеша­тельстве потупила свои серо-зеленые глаза.— Я повесила его во дворе на веревку, и он исчез.

— Когда? - резко спросил Леннокс.

Как ни удивительно, лгуньей мисс Долри оказалась ни­кудышной. Отвечая, она так и не посмела поднять на нас взгляда:

— Вчера вечером.



Саймон Рэйвен, английский писатель


Инспектор Фишер разглядывал Адама с явным по­дозрением. Адам разглядывал Фишера с явным неодобрением. И все мы трое глазели на клад­бище, где егозила эта тощая коза Ванесса Долри. А затем мы вновь взглянули в разверстую могилу брата Виктора и на фривольный предмет дамского туалета, об­витый вокруг его шеи.

— Итак,— обратился к нам инспектор Фишер,— вы шли в Пэррок-хауз, как я понимаю, чтобы влезть в это дело. — Мы намеревались нанести визит в Пэррок-хауз,— уточнил Адам.

— А по дороге подобрали прелестную мисс Долри, ко­торая заявила, что прогуливает собаку. Между прочим, никакой собаки я не вижу...

— Собака убежала домой,- отозвалась Ванесса.— Она терпеть не может шумных компаний.

— И потом,- продолжал инспектор,- вашему взору предстало вот это,— он указал на несчастного брата Вик­тора.— С трусиками мисс Долри на шее,— он гадко оскла­бился.

— Каждый воспринимает мир в меру своей испорченно­сти,- с улыбкой заметил Адам,- и потому я осмелюсь возразить: сей предмет несколько менее интимен, чем тот, что упомянули вы — это ее бюстгальтер. Но, как бы мы ни назвали этот предмет, мисс Долри уверяет, что вчера она его выстирала и повесила на веревку, а ночью он куда-то исчез.

— Такое случается гораздо чаще, чем вы можете поду­мать,— мисс Долри подскакала к нам.- Несколько лет на­зад даже показывали фильм с Бетт Дэвис в главной роли как раз о кражах нижнего белья.

— Белье Бетт Дэвис не интересует меня ни в коей мере,— мрачно откомментировал я.

— А вора оно тоже не интересовало. Бетт Дэвис играла его мать, которая ни в какую не хотела отпускать от себя сына. Поэтому она поощряла его извращение: он таскал с соседских веревок женское белье и забавлялся с ним. Она полагала, что таким образом сможет удержать его дома.

— Сомневаюсь, чтобы в армии стали терпеть подобного типа,— усмехнулся Адам.

— В вашей хваленой армии таких типов пруд пруди,— фыркнул Фишер.— Ладно, давайте перейдем к делу.

— Но он все равно собрался жениться,- упорствовала мисс Долри.— Это была потрясающая сцена: Бетт Дэвис устраивает чай в честь невесты, подает пирог, знаете, та­кой типично американский... А когда пирог разрезали, внутри оказались две пары лифчиков с накладными гру­дями, пояс с подвязками и корсет...

— Перейдем к делу, если вы не возражаете,— в голосе Фишера зазвучали стальные нотки.— Скоро приедут пато­логоанатом и прочие специалисты, они разберутся с те­лом, а пока я хотел бы быстренько вас опросить. Начнем с вас, доктор Шеперд. Когда вы в последний раз видели по­страдавшего?

— В моем кабинете, дней десять назад.

— И на что он жаловался?

— На геморрой.

— Странно, что вы употребляете простонародное выра­жение,— заметил инспектор Фишер.— Насколько мне из­вестно, заболевание называют «геморроидальными шишками». И что вы ему прописали?

— Я прописал ему «Паста ди Колонелло» профессора Мантовани — отличная штука, простите, я хотел ска­зать - средство. Выпускают его в очень элегантных синих тубах, и многие принимают его за зубную пасту. Между прочим, с графом Лонсдейльским произошла из-за этого замечательная история...

—  Бог с ним, с графом. И больше вы с покойным не ви­делись?

— Слава Богу, нет. Полагаю, «Паста ди Колонелло» во­зымела свое действие.

— Очень хорошо. Теперь вы, мистер Леннокс. Как долго вы собираетесь торчать в Ступл Гардетт?

— Столько, сколько понадобится.

— Для чего?

— Чтобы отдохнуть и доставить себе удовольствие, ин­спектор. Или, может, вы предпочитаете, чтобы я называл вас «командир»? Я слыхал, что в последнее время подоб­ное обращение вошло в моду у определенной категории населения — например, у электриков, слесарей, сантехни­ков и, естественно, у полицейских. Так позвольте, коман­дир, осведомиться: по какому праву вы задаете мне по­добные вопросы?

— Слыхали, слыхали! — огрызнулся инспектор.— Жур­налист! «Знайте свои права», ха-ха! Значит, так. Если вы будете совать свой длинный нос в мое дело, я отошлю вас в Лондон с поджатым хвостом, так и запомните!

— Послушайте, инспектор,— вмешался я.— Мистер Лен­нокс гостит у меня — он мой крестник.

— Не обращайте внимания, Даффи,— Адам назвал меня придуманным им ласковым прозвищем (он позаимство­вал его из идиллии Теокрита: моя ведь фамилия Шеперд, что значит «пастух», понятно?).— Весьма приятно встре­тить полицейского, который прямо высказывает свои мысли, а не ходит вокруг да около.

Инспектор решил оставить эту реплику без внимания и обратился к мисс Долри:

— Правда ли, что черный, гм, предмет туалета, обмотан­ный вокруг шеи несчастного, является вашей собственно­стью?

— И да, и нет, инспектор. Можно сказать так: он принад­лежит мне по праву находки.

— И где вы его нашли, мисс?

— В галерее «Тейт».

— Простите?

— Ну, я была на выставке современного искусства в га­лерее «Тейт» и нашла его на полу. Видно, он упал с крючка, потому что над крючком висела табличка с назва­нием «Этюд в черном».

— То есть сей предмет есть произведение искусства... А почему вы снова не повесили его на крючок, мисс?

— Но я же не знала, каким именно образом он должен висеть! Художник ведь вывешивал его в своей особой творческой манере, а упав на пол, он утратил свое значение в качестве Произведения Искусства... Поскольку со мной не было сумочки, я засунула его за чулок, намереваясь вернуть служителю, но в зале не было никого, кроме какого-то эскимоса, который ни слова не понимал по-английски...

— Фишер отпустил нас, только когда прибыл полицейский врач, и то напоследок сообщил, что мы можем понадобиться для дальнейшего расследования. Мы отправились в Пэррок-хауз, где и были встречены Пармитером. Как ни странно, мне даже было приятно его видеть — по сравнению с инспектором Фишером он казался чуть ли не джентльменом.

— А у меня есть новости,- заявил Пармитер.

— И у нас есть новости,- ответил я.- Но сначала скажите, где этот негодяй Ларкин?

— А кому он нужен?

— Мне. Я подозреваю его в разгроме моего винного погреба и в краже виски.

Минуточку, Даффи,- вмешался Адам. - Давайте не спешить с выводами. Я — крестник доктора Шеперда,— представился он Пармитеру.- Адам Леннокс.

— Помню вас, сэр. Я вас видел, когда вы были еще маль­чиком. И вашего батюшку я прекрасно помню. Еще бы! Леннокс из уланского полка!

— А вы — сержант Пармитер из корпуса пионеров,— лицо Пармитера расплылось от удовольствия.- Вы ко­мандовали взводом, который выкапывал командный танк: толстый Фаркварсон-Хэарс-Фарквар ухитрился заг­нать его в полевой сортир. Отец частенько вспоминал эту историю и не уставал восхищаться выдержкой ваших лю­дей.

— Ах, сэр, да за вашего папашу мы бы хоть в ад пошли! Чем могу быть вам полезен?

— Вполне возможно, доктор Шеперд несколько опере­жает события, но, сержант, нам действительно надо пого­ворить с юным Ларкиным. До того, как этот штатский пердун Фишер все напортит. Есть какие-нибудь идеи на этот счет?

— Есть, сэр. Ларкин и сестра Флер препровождены в Фенни Стратфорд для опознания тел остальных братьев и сестер и всей банды наркоманов.

— Что!? — вскричал я, увы, не сумев скрыть своей радо­сти.

— Им приспичило нанять для поездки старинный шара­бан, а у него отвалилось переднее колесо. И шарабан на полном ходу врубился в забор фабрики, на которой де­лают пластмассовых Микки Маусов. Ларкин и старуха от­правились разбираться в этом месиве.

— Все погибли? - спросил Адам.

— Все до единого, сэр, включая возницу, у которого, как выяснилось, отобрали права еще три года назад.

— Вот уж кстати,— вставил я.

— Права отобрали кстати? — переспросил Адам.

— Да нет, глупыш! Кстати, что все эти монстры, и ста­рые и молодые, отправились в объятия Господа. Сколь чудесна рука Провидения, которая двигала теми кривыми руками, что не починили шарабан!

— Я полагала, люди вашей профессии должны отли­чаться состраданием,— язвительно заметила мисс Долри.

— Люди моей профессии забывают о сострадании на второй день работы!

Уже ближе к ночи в моем кабинете состоялось совеща­ние. Присутствовали Адам, Пармитер, Ванесса и ваш по­корный слуга.

— Настало время оценить ситуацию, сэр,— объявил Пармитер,— как сказал бы ваш, мистер Леннокс, папаша.

— Совершенно верно, сержант. И нам надо рассмотреть ряд факторов. Я их перечислю.

— Первое. Смерть капеллана и неуклюжая попытка инкриминировать ее доктору, использовав особый сорт виски.

— Второе. Исчезновение запасных ключей сержанта Пармитера.

— Третье. Вторжение в винный погреб моего крестного, разбитые бутылки кларета и кража одной — заметьте, только одной — бутылки виски.

— Четвертое. Кончина одного из тех, на кого может пасть подозрение в убийстве капеллана, а именно брата Виктора. Удушение его неким предметом дамского туалета... принадлежащим мисс Долри. Вы твердо уверены, что это тот самый предмет, который выстирали и повесили сушиться? — взгляд его пронзил мисс Долри.

— Черт побери, еще бы не уверена! Я уже в седьмой раз его стирала, хотя не надевала никогда! Дело в том, что художник, видно, для пущего эффекта обрызгал его некой субстанцией органического происхождения, как если бы...

— Сейчас это несущественно,— перебил мой крестник.— В полицейской лаборатории разберутся. Или после седьмой стирки все наконец смылось?

— Не совсем. Но я бы еще раз постирала — я собиралась подарить его на Рождество Гермионе Фортпатрик.

— А, Гермиона Фортпатрик... И это подводит нас к фактору номер пять. Миссис Фортпатрик сообщила Даффи, что к завещанию Пола Долри была сделана соответствующая приписка, и теперь вы, мисс Долри, также под подозрением, поскольку то, чего лишатся гипергностики, унаследуете вы. Для того чтобы дискредитировать гипергностиков, вам достаточно было организовать или самой совершить убийство капеллана.

— Они уже и так в полной мере себя дискредитировали,— прокомментировал я, а Пармитер добавил:

— Банда придурков.

— Однако убийство капеллана упрощает дело,— сказал Адам.— Ставит на нем точку.

— Да мне мои грязные книжонки приносят куда больше денег, чем все владения Пола Долри! - воскликнула Ванесса— Вы еще скажете, что это я расшибла бедолаг о забор в Фенни Стратфорде, потому что со смертью брата Виктора в Пэррок-хаузе теперь вообще не осталось ни одного гипергностика!

— Нет! — возразил Пармитер.— Остались. Этот хулиган Ларкин и старая сморщенная ящерица сестра Флер. Их тоже надо как-то «дискредитировать».

— С Ларкиным никаких проблем,— вмешался я — Одни его татуировки чего стоят! А вот сестра Флер — старушка достойная. Ее невозможно заподозрить даже в убийстве капеллана: она слишком щуплая.

Тогда остается Ларкин, если, конечно, капеллана не укокошил брат Виктор. И если это вообще дело рук обитателей Пэррок-хауза! Помните, у меня пропали ключи? Для кого-то не составило труда пробраться в дом,- сообразил Пармитер.

— А вы могли инсценировать кражу клю­чей,- Адам снова взял голос - Тогда под по­дозрением и Ларкин, и вы, поскольку вы имели доступ ко всем помещениям и в любое время.

— Как вы можете такое говорить! - взвился Пармитер.— Мы с вашим отцом боевые това­рищи!

— Если быть совершенно точным, то пио­неры в боях не участвовали! Их и не подпу­скали к серьезным делам — эту банду ино­странцев, психов и мошенников.

— Но мы вытащили из дерьма танк вашего отца, сэр!

— Это ваш взвод вытащил, Пармитер. Отец рассказывал, что вы только бегали кругом да орали. Но, конечно, ваше недостойное поведе­ние во время войны вовсе нс означает, что сей­час вы могли бы стать убийцей, - сжалился Адам,- Прежде всего, я сомневаюсь, чтобы у вас хватило духа на такое, если, конечно, это не вы прикончили бутылочку «Буннахабхайна», чтобы набраться смелости.

Ванесса Долри захихикала и объявила:

— Данное замечание типично для сексиста, отстаивающего мужское превосходство, ибо предполагается, что сестра Флер слишком тщедушна, чтобы убить мужчину. Так по­звольте мне рассказать вам кое-что о Флер. Всего лишь несколько лет назад она работала в цирке — изображала ребенка «Крошка Доррит», как ее называли. «Спешите видеть Крошку Доррита, крошечного ребенка-акробата на гигантской трапеции!» Эта ее хруп­кость и худоба - только видимость. Мускулы у нее по-прежнему стальные.

Она закурила индийскую сигарету, выдох­нула вонючий желтый дым и продолжила:

— Мы, женщины, сегодня смело вторгаемся во все области жизни. Даже убийство топором или ножом более не является сугубо мужской прерогативой! Только в прежние времена женщины действовали как существа слабые, второго сорта, совершая убийства при помощи яда или соблазняя мужчин, чтобы они совершали поступки за них. Сейчас мы тоже стремимся получить свою долю в деле столь популярном, престижном и выгодном, как Жестокое и Кровавое Убийство. Отпили кому-нибудь голову бензопилой или свали на кого-нибудь статую Ахилла, или укокошь клиента молотом по башке - и готово, ты получаешь свою порцию статей и интервью в серьезной прессе. Долой слащавые рассказики о преданных женах и самоотверженных матерях! Главное - позаботиться о том, чтоб тебе выплатили гонорар за «интервью перед эшафотом» до того, как издание прогорит. Да! Нас, современных женщин, никто не посмеет выбросить из активной жизни!

— Адам слушал эту тираду и буквально пожирал мисс Долри глазами.

— Похоже, вы весьма озабочены тем, чтобы прославить убийством капеллана предста-вительниц вашего пола или, по меньшей мере, убедить нас не снимать подозрений с сестры Флер. Получается, это она стащила ваш бюсттальтер? И она же убила брата Виктора? Но каковы ее мотивы? — спросил я.

Ах да, мотивы,- Адам очнулся от созерцания мисс Долри — Действительно, пора подыскать убедительный мотив для убийства капеллана, что напоминает нам еще об одном факторе: вчерашней депутации к ка­пеллану, возглавляемой полковником Фортпатриком. В депутацию входили и вы, мисс.

- Да, капеллан ужасно разнервничался,- заявила мисс Долри. - Его всего трясло от страха, когда мы потребовали, чтобы он при­звал свою паству к порядку. Вполне возможно, что Виктор или Флер подслушали разговор и поняли, что им нужен более сильный защит­ник их интересов — ведь от этого зависит су­ществование их обители. Так что кто-то из них мог решить устранил, капеллана, чтобы его место занял «настоящий мужчина».

- Однако при виде капеллана брат Виктор залился слезами,- напомнил я. - Он так ры­дал, что его даже в деревне было слышно.

- Это могло бьпъ уловкой, - возразил Адам. - А может, он действительно рас­строился: ему нравился капеллан, но он считал необходимым убрать его.

- Старого клерикала вполне могла убить и Флер,- стояла на своем Ванесса

Пармитер вдруг завертелся на стуле.

- А вы забыли про записку! Ну, ту, которую показывал доктор. Которую капеллан написал после вчерашней встречи. И, не закончив, вы­бросил в корзину...- и он выудил из кармана мятую бумажку и протянул ее Адаму. - «Я знаю, кто вы..» - процитировал Пармитер на память,— Он не мог иметь в виду никого из де­путации - он их всех прекрасно знал, как свою собственную задницу. «Приходите вечером, и я..» Значит, имелся в виду кто-то другой. Или Виктор и Флер...

- Или Ларкин,- напомнил я.

- Один из них или все они слышали, как он, может быть, проговаривал текст записки вслух, и потому его решили на всякий случай пристукнуть.

— Но и вы остаетесь под подозрением,- зая­вил Адам. - Вам выгодно, чтобы гипергно­стики жили в Пэррок-хаузе: они вам платят зарплату. Следовательно, четверо подозревае­мых: Виктор, Флер, Ларкин и Пармитер.

- Можете добавить к списку и ее, - Парми­тер ткнул пальцем в Ванессу Долри - Думаете, я ничего не знаю, дорогуша? Да вы в прошлую ночь слонялись возле дома, видно, надеялись застать этого поганца Ларкина. Я-то слышал, как вы с ним мурлыкали, а точнее го­воря, ревели, как мартовские коты. Эта татуи­ровка тебя возбуждает, да, цыпочка?

Ванесса в ответ просто грохнулась в обмо­рок. Сомнительная юбчонка задралась и обна­жила живот. Врачебному глазу не трудно было заметить, что девица беременна. И на уже из­рядно выпирающем животике красовалась та­туировка: смерть в трехрогом колпаке, полу­маске и домино. Нижняя часть домино развер­ста, и из нее выглядывает мужской детород­ный орган, уже достаточно объемистый, а по мере роста живота грозящий превратиться в огромный.



Рэйчел Биллингтон и Дэйвид Бенедиктус, английские писатели


Теперь в повествование вступаю я, Адам Леннокс…


Когда бы моему крестному случилось оступиться на мостике, он бы рухнул в реку с таким всплеском и брыз­гами, какие никому не снились: он ничего не делал вполовину. «Membrum virile» — «Детородный орган» — вот что еще было на­чертано на животе Ванессы Долри, и неудивительно, что старик так остро отреагировал на возмутительно непристойное зре­лище. Наверняка он давно чувствовал, что силы его разума на ис­ходе — потому и вызвал меня: пусть рядом, если с ним случится нервный срыв, будет кто-то близкий. Тем более что такой срыв у него когда-то уже был, и мне пришлось отправлять его в лечеб­ницу.

Скорее всего, первым камешком, стронувшим лавину, была кража его любимого «Буннахабхайна». Потому что к случив­шимся в Пэррок-хаузе убийствам он отнесся довольно спокойно.

Я, Фишер и этот идиот Пармитер помогли усадить старика в по­лицейскую машину, которая должна была доставить его в боль­ницу. При этом старик, слава Боту, полагал, что они сдут брать Ларкина - это был у него основной пунктик. «Фишер, пом­ните! — кричал он.— У дьявола быстрые ноги!»

А я остался — с двумя покойниками и истеричной особой на ру­ках. Я препроводил Ванессу домой, сделал ей чаю и сел рядом со стаканчиком доброго виски в руках.

Ванесса прихлебывала чай, всхлипывала, и время от времени пробегалась пальцами по клавиатуре своего компьютера — довольно странная манера переживать неприятности. Я увидел на мониторе набранную ею фразу: «Она раскинула бедра, похо­жие на золотистые тушки копченой трески...» Уф! Ну и стиль! Она стерла фразу и схватила меня за руку:

— Адам. Адам! Как только я приехала в эту проклятую де­ревню, все в моей жизни пошло наперекосяк! Вы должны мне по­мочь!

— Ну, по крайней мере, одна проблема отпадает — доктор на­верняка ошибся: вы ведь не в положении, не так ли?

— Как раз в этом — пожалуй, единственном,— доктор прав. Я беременна. Вчера я приходила к нему провериться, но он не стал меня слушать, решил, что я придумала какую-то, как он выра­зился, «феминистскую болячку».

Я оторопело ее разглядывал. Неужто она не врет? В жизни еще не встречал женщины, которая была бы так не похожа на буду­щую мамашу.

— Простите...— промямлил я.

— Я так рада! И мой муж тоже.

Господи, мало того, что беременная, так еще и замужем! Я по­пытался представить себе, каким образом можно увязать это со­общение с тем, что случилось в Пэррок-хаузе, но на ум шла лишь мысль о том, что в череде претендентов на наследство Долри появилось и еще одно поколение.

— Вы первый разумный человек, которого я встретила в этой дурацкой деревне, поэтому я расскажу вам все. Только при одном условии: вы ничего не скажете инспектору Фишеру, а то он нас немедленно арестует.

— Условие за условие: позвольте мне плеснуть еще немного виски. И она приступила к рассказу.

— Но правде говоря, все спланировал мой муж. Видите ли, как писательница я добилась больших успехов, его же преследовали неудачи, а вы знаете, какой это удар по мужской гордыне,— и она бросила на меня довольно ехидный взгляд.— И, что самое ужас­ное, мы с мужем — кузены.

— Кузены?

— Мы встретились в Лангедоке. Он там вырос, потом, решив, что у него есть актерские данные, перебрался в Париж. Ничего у него не получилось, он вернулся в провинцию и принялся раз­мышлять, как ему вернуть наследство Долри - вы же знаете, ка­кие они меркантильные, эти французы.

— То есть он решил заполучить Пэррок-хауз?

Меня-то это наследство совершенно не интересовало: книжки приносят огромнмй доход, а дом для меня — любое место, где я могу поставить свой компьютер. Но он настоял на том, чтобы я приехала сюда.

— Одна?

— Да, сначала одна,— она встала, взъерошила волосы.— Мы просто хотели добиться того, чтобы капеллан выкинул пару-другую неприличных штучек и опозорился окончательно: ведь все и так знают, что гипергностики — просто банда полоумных. Мы и не предполагали, что дойдет до убийства.

— Убийцы часто так говорят.

Она запустила в меня чашкой, но промахнулась, и я поспешил ее урезонить:

— Вы же хотели мне что-то рассказать...

Она помрачнела — вот уж поистине человек настроения.

— Все казалось гак просто: Жан-Пьер сразу понял, что брат Вик­тор отчаянно влюблен в капеллана.

— А капеллан отвечал на его чувства?

— Капеллан - мерзкий тип, в нем столько плотского,— ее пере­дернуло от отвращения.— Он не испытывал к брату Виктору любви, однако отвечал на его ухаживания.

Она замолчала, и я рискнул задать главный вопрос:

— Л как вашему мужу удалось все это выведать?

И в это мгновение дверь распахнулась, и на пороге возникло са­мое мерзкое создание на свете: представить такое существо в мирной английской деревне просто невозможно! Татуировки на руках и на физиономии, порванные грязные джинсы, цепи на бе­драх и щиколотках, тяжелые подкованные ботинки, выкрашен­ный во все цвета радуги гребень на голове и кольцо в носу! Но я - человек очень даже неглупый и потому протянул руку пер­вым:

— Жан-Пьер Долри, как я понимаю... Иными словами. Лар­кин.

— Absolument! - воскликнул тот и сверкнул золотой фиксой.

— Я же говорила вам, что он актер,— в присутствии супруга Ва­несса вся как-то сжалась.- Он считает, что Ларкин — его лучшая роль.

— Поначалу так оно и было,- Жан-Пьер-Ларкин налил себе ви­ски.-Ты уже все рассказала?

Ванесса вновь повернулась ко мне:

— Капеллан разгадал этот маскарад.

— То было озарение загнанного в угол, - с горечью произнес Жан-Пьер.- Я предупредил его, что, если он не уберется вместе со своей командой, я обнародую его связь с братом Виктором, а он объявил: «Я знаю, кто вы! Вы - еще один кузен!»

— «Еще один кузен»? Очень важная фраза,— произнес я.— Если он вас сразу узнал, значит, записка, которую нашел Пармитер, адресована не вам...

Но моих собеседников подобные тонкости не интересовали. Они все продолжали ныть о том, что вот, мол, дали теперь повод шантажировать себя, более того, навлекли на себя подозрения в убийстве, и что Жан-Пьеру теперь до конца дней своих придется носить личину Ларкина, а он так мечтал наконец вымыться и вы­тащить из ноздри это проклятое кольцо!

— Может быть, нам стоит попробовать затаиться где-нибудь в снегах Швейцарии? — обратилась ко мне Ванесса.

Поскольку я все еще не до конца поверил в их историю, то отве­тил вопросом на вопрос:

— Можете вы мне объяснить, почему мы сейчас пьем виски «Буннахабхайн», то самое, которое принадлежало моему крест­ному и которое пытались влить в капеллана через нос? — мне пришлось изрядно приложиться к напитку, прежде чем я распо­знал вкус: его перелили из бутылки в графин.

И тут нас снова прервал звонок в дверь. Жан-Пьер со сноровкой человека, привыкшего к этому действию, вскочил в шкаф, а Ва­несса пошла открывать. Она вернулась с огроменным бульдозе­ром женского пола, втиснутым в цветастое платье, а все это вели­колепие венчала пышная прическа, похожая на пирожное безе. В руках у монстра была корзиночка, прикрытая белой тряпочкой,— ну прямо Красная Шапочка до встречи с волком.

Бульдозер протянул мне руку и произнес:

— Я миссис Фортпатрик, а вы Адам Леннокс, и вы именно тот человек, который мне нужен.

Меня даже передернуло: я представил, как она запихивает меня в эту свою корзиночку.

— Видите ли, я должен помочь своему крестному...— начал было я.

— Я знаю!

— Миссис Фортпатрик знает все и обо всех,— прокомментиро­вала Ванесса.— Например, она знает, что я сейчас несколько не­здорова... Видите ли. вам придется заменить доктора на сегод­няшнем собрании «Общества любителей науки».

— Сегодня у нас большая аудитория, шесть человек,— гудела миссис Фортпатрик,— включая, естественно, вас и меня. Никаких отказов. Бедный доктор должен был сделать доклад на тему «Холецистопанкреатит», но вы можете выбрать любой предмет. Если это только не о политике, религии или чем-нибудь еще, что может кого-то расстроить,— грозно предупредила она.

— К тому же сегодня вечером состоится конкурс на лучший им­бирный пряник,- добавила Ванесса,- так хоть поедите бес­платно. Между прочим, сестра Флер - чемпион имбирных пря­ников южных графств.

И я сдался. Не то чтобы я был очень голоден, но виски что-то просилось обратно, и его требовалось заесть, к тому же я жаждал встретиться с сестрой Флер, которую, как вы помните, Ванесса пыталась обвинить в убийстве.

— Я буду говорить об ужении на муху в устьях рек.

— Замечательно! — проорала миссис Фортпатрик.— По-моему, на эту тему у нас пока еще никто нс выступал,— она схватила меня за руку, будто боялась, что я сбегу.— Тогда прямо сейчас и отпра­вимся в зал для собраний.

Проходя мимо шкафа, в котором спрятался Жан-Пьер, я слегка его лягнул — на прощанье и в обещание скорой встречи. Вскоро­сти мы уже шагали по заросшей травой дорожке, ведущей к зад­ней стене церкви.

— Так короче! — скомандовала миссис Фортпатрик. Но как только мы оказались на приличном расстоянии от дома, ее пове­дение резко изменилось.

— Это невозможно, невозможно! — вскричала она, из глаз ее, сохранивших блеск молодости, хлынули слезы и потекли по обильно нарумяненным щекам.— Мы так любили друг друга! Так нежно, так отчаянно любили! — она вздрогнула всем своим могу­чим телом.— Он был моим Богом! Моей единственной радо­стью!

— Кто? — только и мог выдавить я.

— Эрдли! Эрдли! Рядом с ним все мужчины, в особенности эта жаба полковник Фортпатрик, который...

Да кто такой Эрдли? - то ли виски, то ли усталость начали брать свое, и я почувствовал, как мне за сегодня надоели призна­ния.

— Капеллан! — возопила она так громко, что, несомненно, весть о ее любви донеслась до самых отдаленных уголков Вели­кобритании.- Какой мужчина! Больше, чем мужчина! Но и муж­чина тоже. Когда он держал меня в объятиях, я чувствовала себя совсем как Святая Лева.

— Пожалуйста, миссис Фортпатрик...

— Гермиона, для вас — Гермиона!

— Гермиона...— повторил я и понял, что неплохо бы мне сейчас прилечь, прямо здесь, на травке.

— Вы ищете истину, и я обязана вам сказать, что мы с моим до­рогим Эрдли,— она проглотила рыдания,— планировали убе­жать. Мы собирались начать новую жизнь, вдали от мерзостей Ступл Гардетт! Но за два дня до срока его отняли у меня!

Мой бедный ум не справлялся с этой информацией. Если капел­лан и так собирался покинуть Пэррок-хауз, зачем Ванессе и ее кузену-мужу было его убивать? С другой стороны, если они правы насчет амурной связи капеллана с братом Виктором, то под подо­зрение падает Гермиона Фортпатрик — она женщина, суля по всему, страстная и ревнивая

Я сел в траву, уткнул голову в колени и попытался справиться с тошнотой. Миссис Фортпатрик перестала сотрясать воздух, до­стала из корзинки пудреницу и принялась приводить себя в поря­док: сначала напудрила нос, потом взбитые волосы.

— Мы опоздаем на собрание,— произнесла она уже в обычной своей манере.- Придет инспектор Фишер, невежливо заставлять его ждать.

Я безуспешно пробовал поднять голову:

— Знаете ли вы, что Ларкин - на самом деле француз, его зовут Жан-Пьер Долри, и он не только муж Ванессы, но и ее кузен, так что может претендовать на Пэррок-хауз?

Эта фраза вконец меня обессилила, и я использовал для избав­ления от виски маленький кустик. Когда я оторвался от кустика, миссис Фортпатрик уже неслась вниз по склону к небольшому симпатичному лому, где проходили всякие деревенские торже­ства.

Я вдруг почувствовал непреодолимое желание все-таки пове­дать миру о преимуществах ловли на муху и помчался вслед за нею.

К сожалению, второпях я не заметил еще одно человеческое су­щество, возникшее у меня на пути. Что не так уж и невероятно, ибо существо это было не более четырех футов росту, да еще на­гнулось. Я сбил его с ног, и оно рухнуло лицом в траву. Затем село — это оказалась маленькая старушка, со сморщенным от ярости личиком. Вокруг нее валялись куски того, что до нашего столкновения было имбирными пряниками, испеченными в форме человечков.

— Развалился! — пискнула старуха.— Ручки, ножки — все вдре­безги. Настоящее кровопролитие!

— Простите, простите,— горячо заговорил я: это был не луч­ший способ знакомства с сестрой Флер. Она на меня и не взгля­нула, а все собирала обломки пряников.

— Всегда одно и то же,— бубнила она себе под нос.— Создаешь семью, а кто-то врывается, и вот — все вдребезги.

Но вы же нагнулись, поэтому я вас и не заметил,— попробо­вал я объясниться.

Она подслеповато глянула на меня — в одной руке она держала голову, покрытую золотистой аппетитной корочкой, в другой — торс.

— Я собирала то, что выбила у меня из рук миссис Фортпа­трик,- пояснила старушка.

— О, как ужасно,— произнес я, не в силах оторвать взгляда от пряничной головы: она была вылеплена с мастерством истин­ного скульптора. Прическа-могикан, кольцо в носу...

— Это же...

— Бедный Жан-Пьер,- старуха ласково погладила голову. Значит, она все знала! Она собрала последние кусочки, сложила их в корзинку, совсем такую, как у миссис Фортпатрик, и выпря­милась.

Я поплелся за ней, мучительно пытаясь разрешить загадку взаимоотношений между сестрой Флер и Жан-Пьером. И вдруг мне в голову пришла очередная версия: каким-то образом пол­ковник Фортпатрик узнал о том, что жена ему неверна, и распра­вился с капелланом! Тот же мотив был и у покойного брата Вик­тора, отчаянно влюбленного в слишком уж страстного клери­кала. А затем я с некоторым цинизмом подумал о том, что если бы мне предстояло бежать с миссис Фортпатрик, смерть от луч­шего солодового виски моего крестного показалась бы мне счастливым избавлением.

От столь продуктивных размышлений меня оторвало представ­шее перед моими очами зрелище: полицейская машина инспек­тора Фишера, блокировавшая вход в очаровательный зал для де­ревенских собраний. Как это символично! Вот она, грубая рука за­кона! И я решил не делиться с инспектором полученной мною информацией.

Я подошел к группке истинных любителей науки, ожидавших моего доклада, и тут из машины послышался металлический го­лос радиопередатчика: «Один, два, семь! Один, два, семь! Ответьте!»

Было совсем нетрудно влезть головой в открытое окно и схва­тить микрофон, что я и сделал.

— Один, два, семь,— произнес я в микрофон.

— А, Фиш, старый приятель! — человек говорил с акцентом за­падных графств.— Полагаю, тебе следует знать, что полоумный доктор удрал из больницы, удрал. Более того, он схватил трость со шпагой, которая хранилась в декоративной корзине для зонти­ков, и, размахивая ею, поклялся, что расправится с этим подон­ком Ларкином.

— Спасибо,— раздался за моей спиной голос Фишера.

— Я просто хотел вам помочь!

— Адам! Адам! — ко мне с криками неслась Ванесса Долри, ко­ротенькая юбочка развевалась вокруг ее тощих ног.— Жан... Ларк...— она с опаской глянула в сторону инспектора Фишера.- Ну, человек в шкафу... Он, кажется, умирает!

— В шкафу?! — тупо переспросил Фишер, хотя, что значило ме­стопребывание человека по сравнению с фактом его пребывания при смерти? А я сразу же вспомнил, как мне самому недавно было плохо.

- Виски! - воскликнул я.

- Мистер Леннокс! - прогремел зычный бас миссис Фортпатрик.- Достаточно с вас виски! Мы ждем вашего сообщения о прелестях ловли на мушку!

Я повернулся. В дверях зала стояла миссис Фортпатрик, а рядом с нею, как игрушечная лодочка рядом с нефтеналивным танке­ром, притулилась сестра Флер. Увидев, что я с любопытством смотрю на эту парочку, сестра Флер засунула в рот две миниатюр­ные имбирные ножки и принялась их спешно жевать.

Так вот в чем дело! Это была последняя улика.

- Сестра Флер,— как можно мягче произнес я.- Я уверен, что вы - мать Жан-Пьера Долри, то есть Ларкина.

Все замерли.

И в этот миг полицейское радио вновь подало голос:

- «Один, два, семь! Один, два, семь! Срочное сообщение!»


• • •


И это была не последняя драма, с которой предстояло столк­нуться жителям Ступл Гардетт. Потому что Квентин Смитиз был уже в пути. Именно Квентин ровно два года назад составил то са­мое завещание, по которому будущее Пэррок-хауза зависело от «пристойности» или «непристойности» поведения гипергностиков. А решать этот вопрос предстояло не кому иному, как Квен­тину - уж он-то позаботился о том, чтобы этот пункт был внесен в окончательный текст.

Перед отъездом Квентин обсудил это дело с коллегами-адвокатами за изысканным цыпленком с грибами.

— Дело ясное, Махмуд,— говорил он — Если удастся доказать, что гипергностики чисты, как свежевыпавший снег,— тогда имение остается за ними. Если не удастся — переходит к наследни­кам из семейства Долри.

Махмуд задумчиво тряс перечницей над блюдом с ово­щами.

— И насколько они чисты, друг мой?

— Все они мертвы. Разбились в шарабане. Говорит ли это об их чистоте?

— Скорее чистоте духа. Но с юридической точки зрения...

Инспектор Фишер арестовал Ванессу Долри, Жан-Пьера (то есть Ларкина), ее мужа и кузена, и Иветту Долри (то есть сестру Флер), ее свекровь и одновременно тетку. Выбрал он для этого не самое удачное время — впрочем, полицейские не отличаются утонченными представлениями о приличиях и вполне могут аре­стовать наследников в тот самый день, когда должен прибыть се­мейный поверенный для решения вопроса о наследстве.

— Вы в чем-то их обвиняете? — осведомился Квентин самым бархатным из своих адвокатских голосов.

— Это зависит от того, что вы понимаете под обвинениями,— ответствовал Фишер.

— Напротив, все зависит от того, что под этим подразумеваете вы,— заметил Квентин — Я вижу, что обвинение может строиться на следующих пунктах: кража бюстгальтера размера 32В из гале­реи «Тейт», попытка выдать себя за татуированного юного пре­ступника, попытка выдать себя за монахиню. Не знаю, как вы смотрите на подобные обвинения у себя в Лестершире, но у нас, в столице, такие действия скорее назовут проступками, нежели преступлениями.

— Идет расследование дела об убийстве,— с гордостью произ­нес инспектор Фишер и почему-то обвел рукой полицейский уча­сток (следует отметить, что снаружи он был украшен плакатом с довольно живо изображенным колорадским жуком, а внутри — столь же веселенькими таблицами, повествующими о технике искусственного дыхания).- И я твердо решил, что пока они оста­нутся здесь.

Вскорости жизнь преподнесла инспектору сюрприз: ему при­шлось отпустить семейство Долри — вот лишнее доказательство того, что может сделать с законом искусный законник.

К западу от деревни стояла заброшенная церковь Св. Игноминиуса, и именно в ее дворе в тот же самый день местный викарий отслужил мессу по гипергностикам - сам он считал это событие чуть ли не самым счастливым за всю свою богоугодную жизнь. Семнадцать изуродованных трупов братьев и сестер, тела юных наркоманов и упитанные останки водителя шарабана были уло­жены в братскую могилу (вместе с осколками пластмассовых Мики Маусов, которым детки уже никогда не обрадуются!). Вика­рий был настолько рад тому, что души сестер и братьев отошли в лучший мир, что даже хотел, чтобы их похоронили каждого по отдельности, однако могильщик был всего один: его звали Кломпер, и его рабочий инструмент — лопата — давно затупился и проржавел.

— Конечно, я могу вырыть семнадцать могилок, только сколько ж на это надо времени, а?

Викарии поразмыслил и пришел к выводу, что распорядитель похорон Уоттл и Кломпер совершенно правы.

На похоронах присутствовали немногие - пожалуй, это был первый случай, когда число предаваемых земле превышало число тех, кто сопровождал их в последний путь. Явились лишь мистер Биркеншоу и мистер Климбрит, местный нарколог: он считал, что обязан проводить основную массу своих клиентов. Викарий пробормотал заключительное «Аминь», от лопаты Кломпера столбом пошла пыль, и живые отправились в таверну, чтобы помянуть усопших жареными цыплятами. После поминок ими овладело несколько возвышенное настроение, и викарий чуть было не проскочил мимо собственного дома, горячо убеждая своих спутников в преимуществах старых сборников гимнов.

За этой сценой наблюдало странное создание - оно перебегало от дерева к дереву, стараясь, чтобы разгоряченный викарий со спутниками его не заметили. Точнее, ее. Это была Минни (сокращенное от Миндж), единственно выжившая после катастрофы сестра во Христе: при столкновении се подбросило в воздух, она несколько раз перевернулась, словно заправский гимнаст, и упала в кусты, где пролежала без сознания двое суток. На третьи она очнулась и побрела к своей обители — Пэррок-хаузу.

Выпущенная из узилища Ванесса прогуливалась на солнышке с Адамом Ленноксом. У него была к ней масса вопросов, а она испытывала массу удовольствия, удовлетворяя его любопытство. Муж ее был по природе мужчиной видным, но, во-первых, он всего лишь француз, а, во-вторых, столь длительное время принужденный носить панковский гребень и кольцо в носу, он утратил значительную долю своего галльского обаяния. Первый во­прос Адама был простым:

— Скажите по правде: у вас есть собака? Фишер говорит, что вы сказали ему, будто есть.

— Ах, разве я похожа на собачницу? - Адам вынужден был при­знать, что нет.— Только помыслить о таком!

— А почему вы сказали мне, что у вас в шкафу умирает муж­чина?

— Но ведь у меня в шкафу был мужчина, не так ли? Жан-Пьер, вы же сами знаете. Он задыхался, его тошнило... Это было очень странно. Но когда я прибежала домой, он пришел в себя. Навер­ное, перед этим он принял амилнитрат, прописанный ему докто­ром Шепердом.

— А кто, как вы полагаете, украл ваш бюстгальтер? И почему вы заявили, будто собирались подарить его на Рождество Гермионе Фортпатрик? — Ну как же, подумал Адам, бюстгальтер 32В, а Гермиона наверняка носит сорок второй размер.

— Да это была просто шутка! Она так долго негодовала по по­воду моих романов, называла их «грязными»!.. К тому же я, как вы, надеюсь, успели заметить, не ношу бюстгальтеров.

Адам прокашлялся:

— Ванесса, вы беременны?

— Еще одна шутка!

— Мне кажется, у вас своеобразное представление о юморе!

— Мы, писатели,— наставительно произнесла Ванесса,- живем в мире фантазий. C’est tout. Мы создаем вымышленные миры для наших читателей, для журналистов, таких, как вы, Адам, для ин­спектора Фишера. И нечестно ждать от нас скучной и утомитель­ной правды.

— Видите ли, поскольку я веду расследование, мне хотелось бы иметь дело как раз со скучной и утомительной правдой.

— Ах, Адам, простите,— и она чмокнула его в щечку, как бы по-дружески, но... — А как у вас получается брить здесь? — и она ука­зала пальчиком на ямку в его подбородке. Адам застонал про себя: не было женщины, которая не задавала бы ему подобного вопроса.

За разговором они подошли к конюшням Пэррок-хауза, где и были встречены Квентином. Старинные каменные стены увивал плющ, причудливые дымовые трубы в стиле Тюдоров оживляли линию небес.

— Через несколько минут все это станет нашим! — мечта­тельно произнесла Ванесса.- Как же счастлив будет Жан-Пьер! И его матушка! Ну как, Адам, будете навещать меня в оружей­ной?

Библиотеку Пэррок-хауза многие считали выдающимся собра­нием книг: здесь хранилась даже Библия, отпечатанная самим Гутенбергом, а также многочисленные рукописи известных авто­ров. Место, вполне соответствующее представлениям Квентина Смитиза о том, где следует зачитывать завещание, столь искусно составленное им два года назад. Сестра Квентина, Гермиона. и ее супруг полковник Фортпатрик дали ленч в честь адвоката и те­перь сидели в первом ряду, словно бы что-то должны были по этому завещанию получить.

Естественно, гипергностики были в меньшинстве. Брат Виктор лежал на глыбе льда в задней комнате похоронного бюро: бед­няга наконец-то избавился от своей преступной страсти. Сестра Флер, теперь мадам Долри, но все еще одетая в наряд Божьей Се­стры, сидела между сыном Жан-Пьером и невесткой Ванес­сой.

Адам стоял, прислонившись к каминной полке, инспектор Фи­шер бросал на собравшихся грозные взгляды, призывая во всем сознаться, присутствовал даже член парламента Фред Картлидж, хотя уж ему-то никакого дела до завещания не было. Но он пола­гал, что полковник Фортпатрик, глава местного отделения Кон­сервативной партии, оценит его внимание к жизни деревни. (По правде говоря, полковнику было на сей факт наплевать.) Позади всех сидел сияющий Пармитер в форме охранника.

Квентин начал с краткого пересказа событий. Пол Долри оста­вил завещание, по которому и Пэррок-хауз, и все к нему относя­щееся переходили к гипергностикам, если же в установленный срок ими будет совершено нечто позорное и неуместное, владе­ние переходит к Ванессе и се наследникам. Капеллан убит неиз­вестным или неизвестными лицами, брат Виктор задушен бюст­гальтером. Ларкин и сестра Флер оказались на деле не теми, за кого себя выдавали, а остальные гипергностики погибли в ката­строфе. С точки зрения Квентина, причиной столь многочислен­ных смертей вряд ли были грехи покойных, и все ли из них дей­ствительно мертвы? Если так — и если гипергностики не оста­вили собственного завещания,— имение Долри переходит к Ва­нессе. Остается лишь один нерешенный вопрос: возможные об­винения полиции против семейства Долри. Если они каким-либо образом повинны в гибели гипергностиков, совершенно оче­видно, они не могут наследовать то, что получено в результате преступления. Но в настоящий момент (и это очень важный пункт) они пока что находятся под подозрением, а британское право основано на презумпции невиновности. Таково, продо­лжил Квентин, его ученое мнение, и с ним следует считаться (особенно потому, что ему как поверенному положено десять ты­сяч фунтов плюс расходы - но эту деталь Квентин решил оста­вить пока при себе).

Мнение его было столь высокоученым и было высказано в столь блистательных и закругленных фразах, обильно пересы­панных латынью, что присутствующие уже собрались наградить его аплодисментами, как... Как на пороге возникла последняя из гипергностиков: нагая, грязная и окровавленная.

— Я здесь, чтобы предъявить свои права! — вскричала Миндж: в школе она занималась в театральном кружке, и теперь постара­лась извлечь из сцены максимальный эффект.

— Ах! — воскликнул Квентин, пытаясь по адвокатскому обы­чаю затянуть время.

— Разве я не законная наследница Пэррок-хауза?

Квентин вознамерился объявить, что новый поворот событий требует дополнительного рассмотрения (и дополнительной оп­латы), ради чего ему придется вернуться в Лондон и отложить окончательное решение на пару недель, но тут в дверях возник новый посетитель: доктор Шеперд собственной персоной. Он выхватил из трости шпагу, рубанул ею по Гутенберговой Биб­лии, лежавшей на почетном месте — на столике с медной сто­лешницей, и возгласил:

— Ларкин! Я пришел за тобой!

Жан-Пьер отпрянул от обезумевшего сельского врача. «Смерть!» — вопила татуировка у него на лбу. «Смерть!» — вопил спятивший доктор.

— Я не Ларкин,— вопил Жан-Пьер.— Ларкина никогда не суще­ствовало. Спросите у кого хотите! Спросите ну хоть ее! - и он дрожащей рукой указал на Миндж.

— Доктор взмахнул шпагой, и Жан-Пьер в изумлении увидел, как от левой его руки отскочили три пальца и упали на обюссонский ковер.

— Mon Dieu! — вскричала «сестра Флер», когда сталь клинка взмыла над беззащитной головой ее единственного сына. В прыжке она приняла удар на себя и погибла. Смерть ее, не в пример жизни, была полна благородства.

— Инспектор Фишер храбро выступил вперед и произнес:

— Доктор Шеперд! Я арестовываю вас за убийство. Должен предупредить, что...



Вот и заканчивается публикация совершенно невероятного детективного романа — как вы уже наверняка поняли и сами, романа-пародии. Но очень доброй, потому что он написан семью современными английскими авто­рами в честь столетия другого английского автора — великой «Леди Детек­тив», леди Агаты Кристи. «Великолепная семерка» писателей работала по необычному методу: заранее они ни о чем не сговаривались, просто каж­дый последующий подбирал сюжетные линии в том самом месте, где их бросил предыдущий, и сложнее всего, конечно, пришлось последнему — ему-то и сводить концы с концами и распутывать узлы, прихотливо завя­занные коллегами. С чем он, естественно, справился...



Моника Дикенс и Леонард Глум, английские писатели


Лишь сирые и убогие унаследуют царствие зем­ное...» Жан-Пьер Долри с удовольствием повто­рил эту фразу. Он только что вернулся из боль­ницы, где с ним сделали чудо: хирург подшил обратно три пальца, отрубленных доктором Шепердом, выта­щил кольцо из носа и стер со лба надпись «Смерть» — к счастью, это была фальшивая татуировка. И теперь Жан-Пьер выглядел вполне пристойно и держался уверенно.

- Кто это здесь сирые? — язвительно спросил Адам Леннокс. - Мы с сЬегіе,— ответил Жан-Пьер, обхватив за талию Ване­ссу.— Однако кое-какие плюсы в этой ситуации все-таки есть — не надо делиться наследством с моей мамашен-акробаткой. Все собрались в кабинете доктора. Здесь же присутствовали за­кутанная в кельтскую шаль последняя из гипергностиков Миндж и Гермиона Фортпатрик, вырядившаяся в форму медсе­стры - ей поручили ухаживать за выпущенным под залог док­тором.

Адам, которому до чертиков надоели все Долри - Жан-Пьер уже продолбил ему голову россказнями о том, как устроит из Пэррок-хауза «центр международных конференций» с полем для гольфа и бассейном олимпийских стандартов,— ехидно за­метил:

- Но осталась еще Миндж! Она-то не совершила ничего поро­чащего, поэтому она и унаследует Пэррок-хауз!

— Ничего порочащего? Да она и есть убийца. Мы-то знаем,- теперь Жан-Пьер, окончательно переставший быть Ларкиным, говорил с французским акцентом.

— Она хотела остаться единственной наследницей, вот и убила капеллана,- согласилась с ним Ванесса.

— И брата Виктора? — доктор, хотя и находился под влиянием сильных успокоительных средств, все же помнил, как нашел тело убиенного.

- Этого педика? — губы Ванессы искривились в презритель­ной усмешке.— Да он вообще не в счет. А вот она... она...— и Ва­несса ткнула перстом в бедную девицу,— она нарочно ослабила колесо на шарабане! Массовый убийца, вот кто она такая!

— Чушь! — протрубила Гермиона — Теперь Миндж — хозяйка Пэррок-хауза. Может, нам устроить на следующий год праздне­ство, дорогая леди? - подобострастно обратилась она к Миндж.- Можно пригласить собачий театр, духовой оркестр пенсионеров... Ах, угощайтесь, пожалуйста, пряничком!

Миндж потянулась за пряником, шаль соскользнула с ее смуг­лого плеча. И тут Адам вдруг схватил ее руку и поднял вверх.

— Я так и знал! - воскликнул он.— Я знал, знал, что уже где-то вас видел. Нуда вот родинка видите, под мышкой? Я этого ни­когда не забуду! Пиккарон-клуб, Багамы, скандал на губернатор­ской яхте...

— Пустите меня, - запротестовала Миндж — Я никогда вас раньше не видела.

— Да? А мы ведь вместе с вами были там, правда от разных га­зет. Я знаю, кто вы! Кандида Пим, репортер-расследователь!

— Да вы правы, дорогой Адам,— сдалась Миндж и мило улыбнулась.

— Так это правда? — ревниво спросила Ванесса.

— Если об этом знает Адам, значит, это известно всему миру. Не зря на Флит-стрит его прозвали Леннокс-Проныра. А здесь я выполняла задание «Воскресного племени». Я затесалась к гипергностикам, потому что...

Но тут вмешался доктор:

— Прежде, чем вы все нам поведаете, хочу напомнить, что в погребе у меня еще осталось немного бесценного солодового.

Когда все уселись с виски, разлитым по самым разным лабора­торным посудинам, Миндж продолжила:

— Дело в том, что последователи этого культа как поговари­вали, поклоняются Сатане и оскверняют детей.

— Но они такие чудовищные святоши! — заявила Гермиона Фортпатрик.— Послушать только, как они вопили в церкви!

— И я тоже орала вместе с ними — благо в детстве бывала в скаутском лагере. «Восставим Господа!», «Аллилуйя!» Да по­громче, чтобы расслышал этот старый глухой пень викарий.

— Потому их и возненавидели,- заметила Гермиона.

— А панки-наркоманы оказались последней каплей,— доба­вил доктор, вытирая с белоснежных усов остатки драгоценного напитка.

— В этом именно вы виноваты,— напомнила ему Миндж.— Именно вы сказали архидьякону, что гипергностикам следует помогать нуждающимся, и это послужило им предлогом для того, чтобы завлекать к себе бедных деток — они собирались ис­пользовать их в своих сатанинских обрядах. Чего только я не на­смотрелась! Нет, мой материал станет настоящей сенсацией!

— «Племя» ни за что его не опубликует,- фыркнул Адам, ко­торый работал для конкурирующей газеты.

— А когда бедненькие детишки прибыли сюда,- вмешалась Ванесса, которая не могла перенести мысли о том, что героиней истории стала Миндж,- я увидела шанс внедрить в их среду Жан-Пьера под видом Ларкина.

— А как они находили свои жертвы? — спросила Гермиона.

— На автобусных остановках. Наш охранник, Пармитер, на все закрывал глаза — чего не сделаешь за деньги!

— Конечно! — во взоре Гермионы вспыхнуло торжество.— Я всегда считала этого типа дьяволом, и даже не в человечьем об­личье.

— И теперь вы понимаете,- продолжала Миндж,— почему они по воскресеньям закрывали парк для публичного посеще­ния - как раз по воскресеньям они практиковали свои дьяволь­ские ритуалы. Могила, в которой вы нашли Виктора была выко­пана заранее, а он заранее был приговорен: обряд посвящения требовал, чтобы новообращенный задушил его и бросил в мо­гилу.

— Да не может быть! — миссис Фортпатрик в волнении вско­чила и потуже затянула пояс на могучей талии — Это настолько невероятно, что даже смешно!

Это только начало! Подождите, когда вся история будет напечатана. Ладно, мне надо позвонить моему редактору.

— Там, в приемной, телефон,- сказал доктор.— И сообщите редактору, что я готов встретиться с фоторепортерами.

Миндж вышла, и тут же из приемной раздался ее вопль. Адам бросился туда: Миндж стояла на коленях, беспомощно глядя на перерезанный телефонный провод.

Случилось так, что полковник Фортпатрик, идучи в деревен­скую пивную, увидел старую миссис Саттер. Она сидела на травке и плела венок из маргариток. Что, учитывая ее артрит, было делом непростым.

— А почему вы здесь? Сейчас как раз время чая! — проорал он, поскольку миссис Саттер была глуховата. Впрочем, с деревен­скими полковник Фортпатрик всегда орал, он полагал, что эти олухи понимают только крик.

— Хочу отнести цветочки домой — там так плохо пахнет.

— Что, что?

— Да воняет загнившими лилиями, только странно: в это время года они же еще не цветут.

Полковник знал, как пахнут трупы — он нанюхался их и в око­пах, и в гадких турецких тюрьмах, поэтому сразу же послал за инспектором Фишером. Инспектор Фишер в этот час пил какао с булочками в компании своей квартирной хозяйки, пышногру­дой особы, у которой он снял комнату на время расследования,— ему очень нравились ее булочки, может, поэтому он и не торо­пился довести дело до конца.

Старая миссис Саттер призналась, что бывший садовник Пэррок-хауза, ее сын, тоже старый Саттер, перерезал себе горло са­довым ножом.

— Не мог вынести своей вины. Я-то воспитала его честным мальчиком.

— О какой вине вы говорите, мадам?

— Перестаньте называть меня «мадам»! Слишком тяжко было у него на душе, после того, что он сделал с этим братом Виктором.

— Что?! Ваш сын убил Виктора?

— А почему бы и нет? Тот ведь выкорчевал тисовый лаби­ринт!

Инспектор, разрумянившийся от удовольствия, подумал, что хорошо бы эти снобы, ехидная Ванесса и лондонский всезнайка Леннокс, присутствовали при том, как блистательно он раскрыл убийство брата Виктора. Оставался лишь один вопрос:

- А где он взял, гм, орудие убийства?

— Лифчик-то? Да стащил с веревки, как и раньше.

- Он воровал женское белье? Для кого?

— Для меня,- кокетливо заявила миссис Саттер и прикрыла глаза густо накрашенными морщинистыми веками.

Чудовищное зрелище!

Наутро в заброшенном садике, где старый доктор выращивал марихуану, Адам нашел пару кусачек, а затем, нанеся незаплани­рованный визит в вонючую каморку Пармитера под лестницей Пэррок-хауза, обнаружил, что в ящике с инструментами как раз кусачек и не хватает.

Дом, как известно, опустел, но почему же Адаму слышались приглушенные шаги в коридоре второго этажа?

- Я тоже слышу эти шаги,- вздохнул Пармитер.— Эго бро­дят души бедных деток.

Они вслушались. Шлеп, шлеп, потом глухой удар, будто кто- то упал, затем тихий стон.

— Я иду наверх,— Адам решительно закусил губу.

— Возьмите вот это,— Пармитер протянул ему тяжелый моло­ток и двинулся следом: он боялся оставаться в одино­честве.

Шаг, еще шаг, тяжелое дыхание, снова стон. И вот из-за угла, из восточного крыла в коридор вышли инспектор Фишер в бо­тинках на дутой подошве и констебль Дэйнти - одна штанина у него была закатана, а по ноге текла кровь. Стонал именно он.

— Просто осматривались,- Фишер улыбнулся.— Хотим све­сти концы с концами.

- Ну и как, получается, инспектор?

Адам, как всегда, пытался подколоть Фишера, но тот ответил совершенно серьезно:

- Да. Вы-то считаете себя таким умником, но я знаю кое-что, вам неизвестное.

Они прошли в огромную кухню, расположенную в цокольном этаже, Пармитер налил всем по кружке кофейного напитка, и они уселись за длинный, чисто выскобленный стол, когда-то знавший такие кулинарные изыски, как, например, пирог с те­лячьей головой.

— Две вещи мы знаем определенно,— инспектор мастерски скрутил тоненькую самокрутку и затянулся.- Первое: старый Саттер убил Виктора, а потом в припадке меланхолии покончил с собой. Второе: доктор убил сестру Флер, то бишь мадам Как-ее-там, в присутствии нескольких свидетелей. Так что он у нас в руках.

— Вот тут вы ошибаетесь,— быстро поправил его Адам.- Мой крестный признан невменяемым комиссией под председатель­ством знаменитого врача С. К. Наннавати с Харли-стрит и по­тому не может предстать перед судом.

— Ладно, ладно, это вы так считаете,- инспектор не собирался сейчас углубляться в этот предмет - Теперь переходим к самой первой жертве, капеллану Эрдли. Что случилось, мистер Пармитер, вам надо выйти?

— Да у меня ноги что-то... я... я...

— Ну-ка, мистер Пармитер?! — и инспектор взглянул на него гак, как смотрит перед смертельным укусом кобра.

— Я знаю, что капеллана укокошил брат Виктор!

— Что?! — Адам даже подскочил: наконец-то они хоть до лего-то добрались.

— После того, как тело брата Виктора перенесли в морг, я по-рылся в его могиле и нашел там пропавшие ключи.— Пармитер брякнул на стол связку покрытых известковой пылью ключей.

— Благодарю вас! — саркастически заявил инспектор Фишер я, повернувшись к констеблю Дэйнти, щелкнул пальцами — Конверт для вещественных доказательств, пожалуйста!

— Но зачем ему понадобились ключи? — В обычно невырази- тельных глазках констебля Дэйнти вспыхнул интерес.

— Идиот! Да для того, чтобы все выглядело, будто убийство совершил кто-то посторонний.

— Именно так! И мотив имеется,- сияя, словно новый грош, объявил Пармитер — Ревность! Брат Виктор ревновал капел-лана к этим гадким панкам, а к тому же выяснилось, что капел-лан состоял в любовной связи с миссис Фортпатрик. Отвратительно, правда?

Итак, в деле можно было бы поставить точку, но...

Простите, я, Адам Леннокс, снова беру слово: я просто обязан завершить эту историю, перехватив, так сказать, знамя из осла­бевших рук моего крестного, начавшего, как вы помните, рас­сказ.

Все получалось на удивление гладко: брат Виктор убил капел­лана (кстати, этим и объяснялось то, что капеллан был найден голым: наверное, брату Виктору все-таки удалось его соблаз­нить), старый Саттер отомстил брату Виктору за поруганный парк, Миндж не могла претендовать на наследство, потому что вовсе не была гипергностиком, телефонный провод перерезал Пармитер, которому вовсе не улыбалось обнародование его роли в деле умыкания «бедных деток» — панков, крестный мой признан невменяемым, потому и взятки с него гладки, Ванесса и Жан-Пьер наследуют Пэррок-хауз, Гермиона Фортпатрик оста­ется при своем муже-полковнике, инспектор Фишер получает повышение по службе, и в Ступл Гардетт воцаряется Божья бла­годать.

Но...

Именно это привычное «но» и сделало из меня репортера. Что- то все-таки не давало мне покоя, но что именно?

Поначалу я не мог этого определить. Конечно, в моем беспо­койстве был некий, скажем, сексуальный оттенок, потому что я никак не мог забыть татуировку на животе Ванессы: этот символ смерти - и жизни, детородный орган, выглядывавший из ко­стюма ромбами. Но в конце концов Ванесса отнюдь не возра­жала против того, чтобы я удовлетворил свое природное любо­пытство и познакомился с татуировкой поближе (Жан-Пьера я не боялся: он вплотную занялся переустройством Пэррок-хауза в «международный центр» и лично отбирал женский персонал: секретарш и горничных). И все же я отложил знакомство со смертью в домино на потом: вот закончу все дела, и тогда...

Но какие дела?

И вдруг я вспомнил фразу, которая засела у меня в подсозна­нии: капеллан-то сказал Ларкину, то есть Жан-Пьеру: «Еще один кузен...» Кого он имел в виду?

Я отправился с визитом в Пэррок-хауз, которым теперь на пра­вах хозяйки заправляла Ванесса. Она приняла меня, как и обеща­лась когда-то, в оружейной.

— Ах, Адам, я так счастлива видеть вас,- и она, словно заправ­ская леди, ткнула мне руку для поцелуя.— Мы закрыли библио­теку: она навевает такие неприятные воспоминания! Да и ковер безнадежно испорчен кровью моей бедной покойной све­крови! — тут она притворно всхлипнула.

— Дорогая миссис Долри, вы извините, пожалуйста, мое любопытство, но, мне кажется, вопрос, который мучает меня, до­лжен бы занимать и вас. Вы когда-то говорили, что во Франции у вас два кузена. Когда же приедет в Пэррок-хауз второй? Ведь он тоже имеет определенные права...

— Взор Ванессы затуманился:

— Милый Адам, если бы вы знали, как меня на самом деле мучает этот вопрос! Но, увы, я не только не знаю, где мой второй кузен, я даже не знаю, жив ли он...

— И она поведала мне горестную историю.

— Бабушка ее, та самая миссис Долри. которую так высоко ценил мой крестный, имела троих сыновей. Старший, «Бедолага» Пол, ударился в религию, а потом нанес весьма значительный ущерб семье, отписав поместье гипергностикам. Как вы понимаете, по-томства он не оставил: Ему было как-то не до женщин. Средний, обидевшись на несправедливость судьбы - ведь из него мог получиться прекрасный управляющий семейным поместьем, но, увы, закон диктовал передачу его старшему из сыновей,— уехал в Америку, где и родилась Ванесса. А вот судьба младшего сына оказалась самой впечатляющей (между прочим, мой крестный вспоминал этого мальчика с особой любовью, мне кажется, что доктор остался холостяком именно потому, что... Но не будем об этом! Старик может прочесть мои записки, тем более, что я, как профессионал, уверен: все, что когда-либо было написано, должно быть опубликовано).

Младшенький сынок дражайшей миссис Долри пошел по кривой дорожке, которая привела его в цирк. Он стал фокусником-иллюзионистом и, несмотря на престижные премии на международных конкурсах, родными братьями и матерью был от семейства отторгнут. Впрочем, если бы он в какой-то момент об­разумился и прекратил таскать из шляпы кроликов, родные, ско­рее всего, пустили бы его под свое крыло, но он не образумился: вместо этого он женился на цирковой акробатке, к тому же по­чти что карлице, которую мы с вами знаем под печально извест­ным именем сестры Флер...

Блудный сын окончательно стал блудным сыном, и даже из­вестие о том, что карлица родила ему двоих детей, не смягчило сердца старой миссис Долри. Как?! Мать ее внуков - мало того что акробатка, карлица, так еще и француженка?! Такого униже­ния настоящая англичанка снести не могла.

Внуков настоящей англичанки окрестили - видимо, в от­местку — французскими именами: Жан-Поль и Жан-Пьер. Французистее не придумаешь.

И вот, когда цирк был на гастролях в Румынии, старшенького, Жан-Поля, украли цыгане. Бедная карлица и блудный сын обе­гали все придорожные корчмы, в отчаянии обращались даже в Сигуранцу, но в ответ труппу просто выслали из страны — и за­крыли дело. Правда, один старый корчмарь намекнул карлице, что, поскольку все это случилось на территории бывшей Трансильвании. а там, как известно, до сих пор живут потомки графа Дракулы, сынка им лучше не искать, но, кто знает, вдруг этот старый корчмарь был переодетым агентом Сигуранцы?

И безутешные родители вернулись во Францию. Мать продо­лжала вертеться на трапеции, а отец, не в силах справиться с го­рем, прямо на арене цирка облил себя бензином и поджег. Между прочим, присутствовавшая при этом публика до сих пор уверена, что это был лишь трюк...

А Жан-Пьер вырос, женился на Ванессе и под видом Ларкина... Впрочем, все остальное вы знаете.

Закончив печальную повесть. Ванесса вытерла глаза кружев­ным платочком и деловито осведомилась:

— Милый Адам, мне кажется, что вам, как журналисту, может быть любопытна тема последних мод на татуировки. Не хотите ли поближе посмотреть на мою? Тем более что сюжет се соо­тветствует обстановке,- и она самодовольно оглядела стены, увешанные старинным оружием.

Должен вам признаться, что заниматься любовью под присмо­тром рыцарей в латах (хотя и знаешь, что рыцарей внутри нет) — работа не для слабаков и трусов. Но я успешно справился с воз­ложенной на меня миссией, и когда уходил, один из рыцарей по­ощрительно хлопнул меня по плечу железной рукою.

Я вернулся к крестному. Тот бродил по своему садику, в кото­ром росла марихуана и любовно гладил кустики. За ним бди­тельно присматривала Гермиона Фортпатрик: она настолько вошла в роль сиделки, что, когда я попробовал сорвать листо­чек, злобно на меня шикнула:

- Не мешайте старику! Ботаника - последняя его радость.

Однако старик бросил на меня взгляд, говоривший, что он незабыл и о других радостях, в частности, о своем драгоценном «Буннахабхайнс».

И тут меня словно молнией пронзило! Откуда в доме Ванессы Долри, я имею в виду - старом деревенском доме, оказалось это виски? К тому же, как подсказал мне вздрогнувший при вос­поминании желудок, отравленное? Слава Богу, что мы с Ларки­ном - Жан-Пьером не прикончили тогда весь графинчик...

Крестный мой, старый скряга, жаловался, что панки разгро­мили его подвал и утащили одну бутылку «Буннахабхайна». Ту самую, которую пытались влить в голого капеллана. А что если была украдена не одна, и с какой целью? Кому потребовалось отравить Ванессу и Жан-Г1ьсра?

Ответ пришел сам собой: тому самому еще одному кузену, бес­следно сгинувшему в Румынии Жан-Полю.

Ведь в таком случае он оставался единственным наследником! (Сестра Флер не в счет: она бы так обрадовалась возвраще­нию дорогой пропажи, что простила ему все.)

Значит, Жан-Поль здесь, в Ступл Гардетт. Но кто же он? Под чьей личиной скрывается?

И я поспешил назад, в Пэррок-хауз: следовало предупредить ставшую мне теперь такой близкой Ванессу и близкого — через нее - Жан-Пьера о грозившей им опасности.

Я вновь решил сократить путь и отправился мимо церкви и старого кладбища — если помните, там был проход в парк Пэррок-хауза. Вечерело, и я, памятуя о том, какую неприятную находку совершили мы с доктором на месте бывшего тисового ла­биринта, невольно ускорил шаг: я взрослый человек и привиде­ний не боюсь, но все-таки...

Но все-таки приостановился и заглянул в бедную могилку брата Виктора - и остолбенел. На дне ее что-то темнело. Я на­гнулся посмотреть, и тут на затылок мой обрушилось что-то ужасно тяжелое.

Я пришел в себя в кромешной тьме, воздуха не хватало. В от­чаянии я осознал, что меня закопали заживо! В голове мгно­венно пронеслись все виденные мною фильмы ужаса, я забарах­тался, заорал, но добился лишь того, что в рот мне набились комья земли. Я давился, задыхался все сильнее, и если бы не ар­мейская служба, приучившая меня дисциплинировать свой ра­зум - пусть помалкивают господа пацифисты! - гак бы и по­гиб. Я собрался, сообразил, что лежу не в гробу, значит, можно попробовать разгрести землю руками — я помнил, что могилка брата Виктора была неглубокой. К тому же под собой я нащупал еще чье-то тело, и оно служило мне опорой.

И я начал сражение за жизнь. Поверьте, разгрести голыми ру­ками пусть даже неглубокую могилу, особенно если ты лежишь внутри ее,— дело непростое. Но меня, признаюсь, вдохновляло и укрепляло воспоминание о железной длани рыцаря из оружей­ного зала. Я почувствовал необыкновенное духовное родство с этим воином прошлого, с этим героем битв с норманнами!

Не знаю, сколько прошло времени, но когда я выбрался на­ружу, уже совсем стемнело. Я сидел, жадно вдыхая ночной воз­дух — вот уж поистине пища богов! - и пытался привести в по­рядок отчаянно болевшую голову. Потом понял, что без глотка «Буннахабхайна» тут не обойтись, и поплелся к крестному.

Тот спал младенческим сном. Его сон сторожила расположив­шаяся в гостиной Гермиона Фортпатрик. По-моему, она совсем спятила: сидела и, как заправская медсестра прошлого столетия, щипала корпию! В ответ на мое заявление о том, что теперь в любой лавке можно купить патентованные перевязочные сред­ства, она так грозно на меня поглядела, что я умолк и так же молча потянулся за бутылкой. Мой жест сопровождал грозный взгляд, смягчившийся лишь после того, как я налил и Гермионе. И все же она не преминула прокомментировать:

— Судя по вашему виду, вы возвращаетесь из деревенского паба — я-то знаю, какими бывают мужчины после паба, полков­ник Фортпатрик приучил меня к подобному зрелищу! Ах, мой бедный Эрдли, какой же он был нежный, совсем непьющий...— и взгляд ее заволокло воспоминаниями о покойном капел­лане - Решено, я до конца жизни останусь девушкой, в память об Эрдли!

Я предпочел не напоминать ей о том, что, побывав замужем за полковником, она при всем своем желании в старую деву превратиться бы не могла, и лишь спросил:

— Вы не знаете, где у доктора фонарь?

— А зачем вам?

Я вкратце поведал ей о своем приключении, и Гермиона, как старая полковая лошадь, поскакала за мной - так сказать, на зов трубы.

С фонарем и лопатой раскопать того, кто был захоронен на первом этаже могилы, не представило труда. И я обомлел - это был старик Пармитер!

Гермиона завопила, и мы вместе с ней помчались к констеблю Дэйнти: теперь, когда Фишер, завершив расследование, отбыл восвояси, Дэйнти оставался единственным представителем властей в Ступл Гардетт.

Каково же было наше удивление, когда мы обнаружили, что в кухне дома Дэйнти вместе с хозяином нас поджидает мой крестный, который, судя по виду, вернулся к своему нормальному состоянию!

—      А я вас ждал! — объявил доктор — Пока я был под таблетками, меня посетило видение, и я все разгадал! Мы сейчас с констеблем ждем людей из контрразведки,- и доктор хитро улыбнулся, а у меня мелькнула мысль, что он все-таки не окончательно выздоровел. Но суровый и трезвый взгляд Дэйнти подтвердил слова крестного.

—      Потерпите, они скоро будут здесь, и все выяснится.

К утру люди из Лондона наконец-то прибыли. Я не удивился, увидев среди них инспектора Фишера - все-таки он отвечал за расследование. Но, заметив на ею руках наручники, совершенно обалдел!

— Позвольте представить: Жан-Поль Долри! — указывая на инспектора, торжественно возгласил крестный. Мы с Гермио­ной разинули рты.

— После того, как ты так славно воспользовался своим... гм, оружием для победы над Ванессой - она мне во всем призна­лась, мальчик мой, и я тобой горжусь,- старик хихикнул,- я тоже ее посетил. Правда, в иных целях... Видите ли,- тут мой крестный обратился уже ко всем присутствующим, - я про­снулся совершенно другим человеком: ко мне вернулась способ­ность мыслить здраво, я вспомнил все, что натворил, и счел своим долгом извиниться перед Жан-Пьером... Простите, Гер­миона, что я вас обманул и, прикинувшись спящим, высколь­знул из дома: я отправился в Пэррок-хауз. Перед этим я все вспо­минал слова викария об «еще одном кузене». Поначалу я пред­положил, что это брат Виктор, но, расспросив Ванессу, понял, что по возрасту он не подходит: он был явно моложе Жан-Пьера. А тот-то, украденный братец, постарше! Кто же из уча­ствовавших в этом деле людей мог быть в возрасте Жан-Поля? И я высчитал: один-единственный человек, инспектор Фишер. Он не раз наведывался к капеллану по поводу этих его подопеч­ных, панков, он знал всех обитателей Пэррок-хауза и деревни, он вообще знал все! И еще одна деталь меня очень насторожила: как это бравый полицейский не сумел справиться со мной, ста­риком, когда я пытался на глазах у всех - а вы же понимаете, тогда я был невменяемый, затмение нашло,- изрубить на ку­сочки Жан-Пьера и все-таки зарубил сестру Флер?

Значит, ему было выгодно, чтобы эти двое погибли? А отрав­ленный — какое кощунство! — «Буннахабхайн», странным обра­зом оказавшийся в доме у Ванессы? Ведь если бы Ванесса хоро­шенько приложилась к напитку, ее бы тоже уже не было в жи­вых!

И для меня наступила полная ясность, именно инспектор Фи­шер — тот самый «еще один кузен». А рассказ Ванессы все поста­вил на свои места: верно, капеллана убил Виктор, Саттер убил Виктора, но зачем — моими руками и посредством моего ви­ски - пытались убрать всех остальных Долри? Значит, со време­нем Фишер рассчитывал «выйти из подполья» и каким-то обра­зом доказать, что последний наследник - он.

Но ведь Жан-Поль исчез в Румынии, как же он объявился здесь? Оттуда, как известно, так просто нс убежишь. Поэтому мы с кон­стеблем Дэйнти и предпочли обратиться прямо в разведку...

Теперь слово перешло к некоему джентльмену, такому стан­дартному и неприметному, что за версту было видать: развед­чик, да и только.

Он откашлялся:

— Наши источники в Румынии сообщали, что в Великобрита­нии действует хорошо законспирированный румынский агент, действует вот уже пятнадцать лет, но мы все не могли доко­паться, кто это. И тут сообщение доктора... Мы все проанализи­ровали и пришли к выводу: доктор прав. Румынам нужен был мальчик, свободно владеющий как английским, так и француз­ским, они украли Жан-Поля, при помощи своих средств и препа­ратов запрограммировали его и забросили в Англию. Подро­сток — здесь он числился сиротою - закончил школу, стал по­лицейским и начал активно работать на своих хозяев. А превра­тившись со временем во владельца Пэррок-хауза и настоящего английского помещика, он мог бы войти уже совсем в иные слои общества...— и человек из разведки грозно взглянул на Фи­шера.

Тот стоял понурясь. И я не выдержал:

— А за что вы убили бедного Пармитера? Ведь это же вы его убили, не так ли? И вы сломали шарабан, на котором ехали ги­пергностики! — это я уже утверждал.

Фишер поднял голову, глаза его воровато бегали по сторонам:

— Пармитер меня раскусил.

— Как, этот старый дурень?

— Как оказалось, не такой уж и дурень... Он тоже помнил слова капеллана и его записку, а тут так получилось, что он полез ко мне в багажник машины и обнаружил там балку с крысиным ядом и аэрозольный баллончик, ну тот, из которого панки рас­писывают стены. И у него закралось подозрение. А этого я допу­стить никак не мог...



Оглавление

  • Таинственный убийца
  • Том Шарп, английский писатель
  • Сэлли Бьюмен, английская писательница
  • Саймон Рэйвен, английский писатель
  • Рэйчел Биллингтон и Дэйвид Бенедиктус, английские писатели
  • Моника Дикенс и Леонард Глум, английские писатели

    Загрузка...

    Вход в систему

    Навигация

    Поиск книг

    Последние комментарии