Ангел из авоськи (fb2)

- Ангел из авоськи (и.с. Русский романс) 936 Кб, 228с. (скачать fb2) - Ксения Петровна Васильева

Настройки текста:



Ксения Васильева Ангел из авоськи

ПРОЛОГ

«Я стоял в вонючем загоне для быков. Хуан бил тяжелой ногой по утрамбованной копытами земле и хрипел. Будто понимал, зачем я здесь. А ведь понимал, скотина! Стоп. Скотина — ты, а он — бык, попавший случайно в это поганое дело.

Все-таки я заплакал, как ни крепился. Не плакал я лет двадцать или больше.

Поминки по Рафаэлю…

А Рафаэль, счастливый, смеется и раскланивается перед публикой, проводя почти по земле своей треуголкой. Вчера он сказал, что этот бой посвятит Дагмар. Она всегда ждала его в машине у театра.

Свихнулся Раф, слишком отдался чувству. Нельзя. И вот теперь я, его брат и друг, обязан его… убрать. Подлым способом. Через взбесившегося неожиданно, внезапно, Хуана, которому я…

Стоп! Никаких размышлений! Бери ампулу. Пока тебя никто не застукал.

Хуан (или мне показалось) с удивлением посмотрел на меня.

В его бычьих, вроде бы дурных глазах что-то сверкнуло, типа: а ты оказался дерьмом, братец…

Я не ответил ему».

1.

— Чего пристал? — зашипела я, резко обернувшись к дряхлому старикашке, давно плетущемуся за мной по бульварам.

— Молодой человек, я… — забормотал он и скоренько от меня отодвинулся, испугавшись, видно, что я тресну его по лысине. Что «молодой человек», меня не удивило и порадовало: значит, похожа на мальчишку лет… А я — девчонка, семнадцати, почти восемнадцати лет, сбежавшая из дома, из нашего тихого городочка, но об этом позже…

Я шастала по центру в поисках объявлений о сдаче комнаты, но уже поняла, что за эти несчастные доллары, которые я увела у матушки, из ее заветной железной коробочки, никакой комнатки я не сниму.

На бульварах я и заметила этого дедка и теперь готова была и вправду пихануть его, чтоб отстал.

Но он, отойдя на пару шагов, остановился и опять обратился ко мне:

— Молодой человек, не сердитесь, прошу вас… Вы не москвич? Впервые здесь?

Большей пакости старикашка не мог бы придумать! Значит, я так выгляжу! Занюханным парнишкой из Тьмутараканьска, которому негде преклонить голову. Не удивляйтесь, что я говорю не так, как мои сверстники. Это все заслуга незабвенного моего учителя литературы в нашей школе и соседа по квартире. Случай привел его в наш городок, и Леонид Матвеич почему-то выбрал меня из всего класса и старался передать мне все, что сам знал. А знал он немало.

Я не ответила старику, но почему-то не ушла, так и стояла перед ним с рюкзачком за спиной, в старых джинсах и черной майке. Дедок увидев, что я не убегаю и не собираюсь вроде бы его бить, начал быстро бормотать:

— Я ничего дурного вам не желаю, молодой человек, мои старые глаза много повидали на своем веку, вы молодой симпатичный человек, скорее всего, совсем недавно в Москве и ищите пристанище. А я таковое имею, и мог бы…

Я стала обдумывать его не лишенную для меня интереса болтовню.

Сам старик мне не понравился. Как вообще могут «нравиться» такие старики?! Он был очень старый, лысый, горбатый или сильно горбился, с висячим носом, с мешками под маленькими неопределенного цвета глазками, которые были почти скрыты бровями, как у скотч-терьеров, и разглядеть что-то в них было почти невозможно.

Костюм на нем был черный, лоснящийся от старости, скрученный черный галстук, белая затрепанная, но достаточно чистая рубашка и пыльные, какие-то все кривые штиблеты.

Нет, он мне определенно не нравился.

Ну а где мне приткнуться хотя бы на ночь?..

И потому я стояла, смотрела на противного старика и молчала, но сама-то уже почти решилась, а что мне оставалось?..

Разыскивать Алену из нашего класса, которая меня давно забыла?

И в Москве ли она?

Ее папашу, директора нашего единственного в городке, но очень «серьезного» завода, вызвали в Москву, и они всей семьей быстро собрались и уехали.

Меж тем старик продолжал свой нескончаемый рассказ.

…Что живет он в центре, недалеко, что очень это удобно и он каждый день гуляет бульварами, и что я ему глубоко симпатичен, и он просто хочет помочь мне… Что одинок и…

А я, помня ежеминутно о долларах, завернутых в платочек и приколотых булавкой к изнанке джинсов, пробурчала, что денег у меня нет. Хотя еще полторы тысячи рублей у меня были, тоже маменькины… Когда я вспоминала свою милую, тихую матушку, сердце у меня сжималось и хотелось плакать, плакать и мчаться на вокзал, купить билет обратно в наш городок и никуда никогда не уезжать!

Но жизнь все равно тянет и тащит своими путями, и я понимала, что не уеду я из Москвы… И слово, данное Леонид Матвеичу, сдержу… А вот как, не знаю. Но найду его друга (забыла фамилию, но у меня записано!).

Среди какого-то длинного описания, то ли старикова дома, то ли его квартиры, я сказала охрипшим от долгого молчания голосом:

— Я у вас переночую и заплачу.

— Ну вот и ладненько, ну вот и хорошо. Я сразу понял, что вы — разумный молодой человек! Идемте же! — обрадованно прокудахтал старик.

И тут же очень бойко затрусил по бульварам, все время оглядываясь, иду ли я.

Шли мы совсем недолго и попали в переулок.

Дом старика был двухэтажный, деревянный, на вид нежилой, какой-то покосившийся. Как еще он уцелел здесь?!

По темной, скрипучей лестнице мы поднялись на второй этаж.

Прошли длинным коридором и очутились перед маленькой филенчатой дверью, которую старик открыл ключом.

В комнате, куда мы попали, я ничего сначала не могла разглядеть, потому что стояла кромешная тьма: окна были плотно занавешены.

Старик зажег где-то у пола лампу, и я наконец-то огляделась. И удивилась, как у такого древнего старикана может быть так чисто в комнате.

И что меня как-то снова напугало и заставило сомневаться в моем выборе, это то, что в доме, пока мы шли, я не почувствовала присутствия людей.

Я сразу же спросила:

— А вы здесь один живете?

— Да, — гордо ответил старик, — этот дом — мой. Но в силу… — И удалился, видимо, на кухню. А я осмотрелась уже хорошенько, насколько позволяла лампа на полу. Он что, скрывается? Боится воров? А воровать-то у него нечего!

В комнате был порядок, я бы даже сказала — военный, хотя не знаю, какой он, этот «военный порядок».

Пустой письменный стол. Три стула. Раскладушка, застеленная байковым одеялом, подогнутым под матрац.

Высокий черный узкий гардероб на замке и клеенчатый старый диван с высокой спинкой.

Я стояла, не снимая с плеч рюкзачок, потому что не знала — бежать мне отсюда поскорее или все же остаться на одну ночь, а уж завтра мотать отсюда…

Притащился старик (мы так пока и не познакомились…) с кипящим чайником и тарелкой сушек. Я была голодна до предела, вид сушек меня не вдохновил, и я опять пожалела, что появилась здесь.

Но хозяин был востер: сразу заметил мое разочарование и успокоил:

— Не волнуйтесь, юноша, голодным спать не ляжете.

Делал он все размеренно и спокойно, исчезла его бывшая на улице суетливость и униженность, он даже как-то распрямился, вроде бы подрос.

Застелил письменный стол клеенкой, чайник угнездил на подставку. Ключиком на цепочке, который висел где-то у него на брюхе, открыл замок на гардеробе и с полочки, застеленной белой бумагой, достал хлеб и копченую колбасу.

Что ж, конечно, я осталась у старика! Голод не тетка, знаете ли.

Сам он только пососал сушку и выпил чаю.

И тогда старик спросил меня:

— Юноша, а зовут вас как? Меня — Степан Семенович. Фамилию мою вам знать не обязательно.

— Ангел! — выпалила я.

Дело в том, что моя матушка, рожавшая меня трудно и в роддоме напротив церкви, решила назвать меня Ангелина — чтобы, так сказать, сразу определить мой жизненный статус, не получилось, увы… Звала она меня Ангел, а девчонки и ребята, вслед за ней, со смехом, правда, тоже: Ангел да Ангел…

Ну вот я и брякнула старику свое истинное имя, хотя всю дорогу твердила себе, что я — Володя, Володя и Володя, как мой папаня.

Старик расхохотался. Он становился все более вальяжным и свободным. И я понимала, что начинаю его очень бояться…

— Значит, Ангел, — повторил он, — вот, наверное, поэтому я вас и пригласил к себе… Я ведь гостей не люблю. А вот Ангел мне очень нужен. — И хихикнул довольно мерзко.

Странный какой!..

И вдруг я услышала его шепот:

— Не вздумайте что-нибудь украсть, Ангелок! Я вас достану и оторву голову. — Он как-то внимательно посмотрел на меня и таинственно так спросил: — А вы, Ангел, — не девочка ли? Я заподозрил это сразу! Вы думаете, я пригласил бы к себе парня? Чтобы он меня обворовал?

Я содрогнулась. Так вот какой он, этот старик! Узнал сразу главное…

Старик хохотнул:

— Ну что вы испугались так, Ангелочек? Я на вас не претендую, мне уже ничего такого не надо. Раньше… Раньше у меня были такие женщины, такие, моя радость! Да что вам говорить. Вы же не представляете, каким я был, и ничего не понимаете.

Он полез в гардероб и стал рыться на нижней полке.

Я успела заметить, что кроме полки с едой все остальные заполнены бумагами и папками. Вот это да!

Но тут мне была сунута под нос старая, однако, очень красивая фотография. На ней были трое: двое мужчин и девушка. Где-то на берегу моря или широкой реки, или… не знаю чего. Океана.

Девушка в развевающемся тонком платье. Она смеялась, и волосы ее, какие-то серебристые, трепал ветер.

Толстый волосатый палец с искривленным ногтем ткнул в одного из мужчин: вот он я…

Я всмотрелась в мужчину на фото и поняла, что старик разыгрывает меня.

Ну не мог тот стройный черноволосый красавец стать этой развалиной с противным лицом и ужасным телом!..

— Давай сюда! — вдруг крикнул старик и выхватил фотографию у меня из рук.

Я же ничего же не сказала! Только посмотрела на теперешнего Степана Семеновича! А он…

И неожиданно я захлюпала носом, сказалось все: и мое бегство, и то, что я обокрала маменьку, и то, что мне пришлось прийти сюда и — главное! — я не знаю, что со мной будет.

— Ладно, не реви, — уже насмешливо заявил хозяин, уложил фотографию снова в гардероб и запер его на ключ. — Реветь надо мне. Но старики почему-то не плачут. Давайте ложиться спать.

Он постелил мне на диванчике, и я думала, засну мгновенно, но не тут-то было. Спать расхотелось сразу, как только меня обступила тьма.

Я села на диване, и меня затрясло. Вдруг вот так сразу.

И старик почему-то не спал, он подошел ко мне, наклонился и зловеще спросил:

— Страшно, Ангел?

— С-стр-ра-а-ашно, — сказала я правду.

А Степан расселся на стуле, закурил — мне почему-то казалось, что он не курит! — и мечтательно произнес:

— Ты не знаешь, что такое настоящий страх. И как его преодолевают. Ты меня не бойся, Ангелица. Я теперь не страшный. Вот когда я был таким, как на фотографии, тогда я был страшным. — Он докурил сигарету и сказал: — Все, спать. Завтра у нас с тобой дела.

Какие у меня с ним могут быть дела?..

Я убежала из дома не для его дел! Я убежала, чтобы начать красивую, прекрасную жизнь в столице, о которой мне столько рассказывал Леонид Матвеевич!

И потом — дело здесь у меня!

Я должна, обязана, найти друга Леонида Матвеича, известного режиссера, и передать ему рукопись какого-то потрясающего романа… И рассказать все о несчастной судьбе его автора. И из этого режиссер тот должен сделать отличный фильм.

А там появится и сам Леонид Матвеич, который к тому времени бросит выпивать, купит костюм и прибудет в Москву!


Старик разбудил меня рано, но сам был уже одет в черный костюм, белую рубашку и черный галстук, как и вчера. Мы быстренько сели с… моим хозяином? Шиш ему! На завтрак — чай с сушками и кусок колбасы.

Позавтракав, старик, никак он не назывался у меня Степаном Семеновичем, закурил длинную коричневую сигарету с золотым обрезом, и я подумала, что не так он и беден, как подумалось мне сначала. Притворяется бедным… Для чего? Мои мысли прервал его вопрос:

— Ну-с, Ангелица, откуда ты и, главное, зачем? Кстати, — перебил он сам себя, — а паспорт ты уже получила?

Вот уж этого вопроса я не боялась! Я тут же схватила свой рюкзачок, проверив заодно на месте ли рукопись. Кто его знает, этого Степана Семеновича! Рукопись была на месте.

Из потайного кармана вытащила паспорт и гордо подала старику…

Дура! Из дур — дура! Говорил же мне Леонид Матвеич, чтобы я никогда никаких документов, бумаг, денег никому в руки не давала, пока не удостоверюсь, что это человек порядочный и достойный.

Старик оказался недостойным.

Он схватил мой паспорт, просмотрел его по всем позициям и засунул себе куда-то в пиджак.

Я, не успев даже ничего сообразить, кинулась к нему, но…

Но у него моментально в руке оказался маленький пистолетик и он с отвратительной улыбкой прикрикнул, хотя я уже и сама, глядя на пистолет, стояла столбом.

— Тихо, крошка моя, не шебуршись. Паспорт твой полежит здесь, пока ты у меня будешь жить. Сбежишь — пеняй на себя.

Он хлопнул меня по ноге ручкой пистолетика:

— Садись, не расстраивайся, ничего плохого я тебе не сделаю. Просто задам несколько вопросиков. Ты ответишь, и я объясню, что тебе надо будет делать. А после иди на все четыре стороны, куда хочешь. Значит, ты из славного города Славинска. И зачем же сюда явилась?

Я не имела права говорить ему о рукописи Леонид Матвеича и потому, пометавшись, сказала:

— Хочу поступать в институт…

Старик приподнял свои огромные брови, блеснули маленькие глазки.

— Значит, учиться? Умница! А то, что вступительные экзамены уже закончились, а платный вуз ты не потянешь, это как? Не ври.

Он встал и подошел ко мне.

Его кривопалая ручища схватила меня за шкирку, приподняла со стула, и он, повторив: «Не ври мне никогда!», крепко усадил меня на стул так, что у меня заболел копчик, — старик-то оказался еще и сильным!

И вообще он не выглядел сейчас тем добреньким дедушкой, который брел вчера за мной по бульварам…

— Что за листочки у тебя в рюкзаке? — спросил он, и я поняла, насколько во всем прокололась! Во всем.

Я сдержалась, чтобы не заплакать. Ведь не была же я ревой! Старик вроде бы сжалился надо мной и сказал:

— Ладно, можешь не говорить! Я все и так понял, я ведь, глупышка ты моя, умный. Умный, в отличие от того дурня, который понаписал ту дребедень, которую ты конечно же привезла, чтобы показать в Москве. Как там? Михаил Чекан… Псевдоним, конечно, дохленький, но для такого сойдет. Теперь мне надо знать, почему ты скрываешься под видом мальчишки? Натворила что-то там у себя?

Я похолодела, неужели он догадался и о том, что я обокрала свою семью?.. Конечно, мой злобный и в пьяни жутко агрессивный папаша уже сбегал в милицию и меня вовсю ищут! Но я ответила довольно беззаботно, так мне казалось!

— Потому что меня прозвали Ангелом из авоськи, а я не хочу…

— Из авоськи? Это еще что такое?

Я объяснила:

— Когда я родилась, мама очень скоро вышла на работу и оставляла меня на папу. А он ходил играть в домино, он тогда не работал. Засовывал меня в авоську и вывешивал за окно, чтоб я гуляла… Соседки нажаловались маме, я перестала так «гулять», но с тех пор…

— Я-асно… — протянул старик, — значит, просто сбежала? А мать оставила проливать слезы? Да и денежек, поди, прихватила из дома, отложенных, как водится, на черный день, а? Ну-ка, ну-ка, признавайся во всем. Молчишь — значит говоришь — да, я украла, да, я — воровка…

Я все-таки заревела, а старик назидательно долбил:

— Это еще хорошо, что ты ревешь, совесть не совсем потеряла. Но такая мне и нужна. Знай — тебя ищут и найдут, если я тебе не помогу и ты сбежишь от меня. Да куда тебе бежать? В тюрьму разве?.. Паспорт твой у меня. Рукопись твоего друга я сейчас могу бросить в печку, у меня на кухне печечка есть… Вот так, Ангел из авоськи!

Внезапно наступила тьма — я ничего не видела, не слышала и не чувствовала.

Потеряла сознание и свалилась со стула.

2.

Тимофей Казиев и Родя, а точнее — Родерик (не как-нибудь!) Онисимов, сидели в Ницце у самого синего моря на пляжных лежаках.

Казиев и Родя пили пиво. Но не из бутылок или бокалов, а хлебали по-простецки сей напиток из возимых Казиевым с собой граненых стаканов!

Казиеву так нравилось, ибо он давно и прочно считал себя великим кинорежиссером, получившим столько различного рода призов, что ему обрыдли светские приемы, фуршеты, пати… Здесь надо показать этим малахольным европианам, что такое русский мужик, к тому же великий режиссер! Он хотел, чтобы выглядело все именно так. А на самом-то деле награды и статуэточки киношные — исключительно российские, да и не первой статьи. А здесь… Кажется, протяни руку и… Канны, и треклятая Boulevard de la Croisette, и Дворец Фестивалей, и чертова красная дорожка! Ох, пройдется по ней Казиев, обязательно пройдется, этаким винтажным красавцем, перед талантом которого склонилась неоправданно загордившаяся в последнее время Золотая пальмовая ветвь. Только бы найти материальчик, у самого-то Казиева уже давно из-под пера сплошной трэш выходит, себе-то можно признаться. Но ничего, еще не вечер, еще потопчет Тим красную дорожку!

А вот Родя, преуспевающий адвокат, не так давно выскочивший по «чьему-то велению, чьему-то хотению» в продюсеры с добротным количеством хороших акций в придачу, виллочку здесь арендует. И Казиеву даже кажется, что прикупить ее намеревается. С чего это Родька так всплыл в последнее время, ведь, как говорится «ни рожи, ни кожи»… Как ни старался, не смог ничего узнать Казиев. Вокруг будто стена молчания, словно заговор какой-то…

День был жарчайший, Казиев закатал парусиновые штаны до колен (шорты он не носил принципиально, потому что их носили ВСЕ) и своими сизо-карими глазами, щурясь, вглядывался в морскую невыносимо синюю даль, а Родя нет-нет да и посматривал на него.

Он знал, точнее, слышал, что Тим задумал новый фильм, с каким-то чудовищно убойным сюжетом. И как будто хочет, чтобы Родя стал продюсером. И у Роди были все основания так думать.

Вроде бы и сценарий у Казика есть, только загвоздка с главной героиней… Никак не найдет нечто нечеловечески прекрасное! Так Родя слышал.

Но что «старуху», свою бывшую теперь жену Улиту Ильину, Тим не возьмет, говорил весь киношный люд.

И тут, как показалось Роде, который изнемогал от дышащего жаром полдня и еще пива, каковое просто ненавидел, Казиев как-то подобрался, сильно сощурились его жуткие (так считал Родя) глаза, и он спросил, как бы просто так, от нечего делать:

— Слышь, Родька, а что там у тебя за Цыпа?

Прежде чем что-то сообразить с ответом, Родя подумал желчно: узнали, сволочи! Сучье племя эти киношники! Откуда? Ну откуда они могли узнать и уже сообщить этому демону о Родиной тайной красотке, дуре непроходимой, но необыкновенной по всем другим статьям — Тинатин! Просто — Тинке.

Это ее! Ее назвал сейчас Казиев «Цыпой»!

Наконец Родя созрел для ответа:

— О чем ты, Тим? Какая Цыпа?

Казиев со своей волчьей улыбочкой, открывающей белые клыкастые зубы, которые в первые минуты общения с ним ввергали дам в состояние непреходящего сексуального стресса, ответил небрежно:

— Ласточка моя, Родик, все же знают, как ты к ней мотаешь куда-то в направлении Сан Тропе! Влюблен, что ли?

И Казиев захохотал, открыв розовое, как креветка, небо!

— Чушь какая-то… — пробормотал Родерик, уже понимая, что ему не отвертеться от этого гангстера, если он, Родерик Владимирович, хочет еще иметь с этим волчарой дела!

— Короче, — разозлился Казиев, — я ведь не сказки пришел тебе рассказывать, а там, — он презрительно кивнул на отель «Negresco», — там подслушает даже комар. Или ты отвечаешь, или я ухожу. Ты мне надоел, впрочем, как и все здесь. Так что, Цыпа? И почему ты тогда клеишься к моей старухе, которая, правда, мне абсолютно не нужна, но я должен врубаться в любую ситуацию. А Цыпу я бы у тебя взял… На время, — сказал это и встал.

Родя от нахлынувшей злости так и остался сидеть. Надоел Казя!

— Да, Тим, есть Цыпа… Зовут ее Тинатин, Тинка-грузинка. Восемнадцать лет, сбежала в Москву из своего Тбилисо от папы-мамы, не бедных и довольно-таки знатных, ну захотела! Потом всеми правдами и неправдами как-то попала сюда. Тут кантовалась по городу, очень недолго. Потому что хороша, попала к одному человеку… Жениться тот, как она возмечтала, не хочет. Но она вбила себе в голову, что станет именно здесь Дивой. И папа-мама, и какой-то там Абел узнают, наконец, чего она стоит! Я ее подобрал прямо-таки на улице. Деньги все просаживает сразу, мужики бросают, как только видят, что за «товар», хоть и первоклассный. Вот и все. А твоя «старуха», как ты говоришь… Она хоть и «старуха», но последний ее фильм с дамой Серебряного века — это высший класс! Она тебе надоела, я понимаю! Мне моя давно… Но на Цыпе, как ты ее прозвал, я жениться не собираюсь. Накладно. Жаль, конечно, — хороша, бесовка, но для друга я… в воду готов, да жаль, что с воды меня рвет.

Казиев вдруг спихнул Родю прямо в море. Постыдно и унизительно. На виду посетителей бара на балюстраде отеля. Но Родя виду не показал, заржал, смешно выполз из воды. Казиев все стоял, не уходил, о чем-то раздумывая.

«…Господи, неужели он эту дурындасину в фильм возьмет? А что, — подумал Родя, — вполне. Казя сумасшедший».

Сначала Родя вроде бы расстроился, что лишится услад восточных, а теперь как-то прозрение пришло — вовремя! Все делается вовремя! Пусть Цыпу берет Казя! И наконец, можно будет всерьез обсудить с Улитой их дальнейшие отношения. Отношения? Смешно! Тот, кто эту заварушку затевает, торопит. И со своим гонцом, сопляком каким-то, передал записку, что и сюжет есть феерический, какого еще не бывало, что-то типа Хемингуэя, именно для Улитки. Жутко как все таинственно и секретно! Никому — ни полслова. Конечно, может, розыгрыш… Но уже одно серьезно: Родина вторая квартира — Улитке… И куча тайн и условий. Родя не в накладе. А если все правда, то ли еще будет! Завтра встреча… И чувствует Родя, что тот, кто это затеял, предложит оформить с Улитой официальные отношения. Кто-то очень радеет за нее и хочет оградить от всяческих посягательств. Кого? Да того же Тима! Станет Улита снова звездой и приползет к ней Тим. А может, и другой кто…

В любом случае Роде здесь куда спокойнее, чем в родимой России. Никто и носом не ведет! Предложил «место встречи» не Родя, а «тот»… Забирайте, Тимофей Михайлович, «Цыпу-Дрипу»! А вот в Родином кино, если оно будет, — тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!.. — станут играть только самые-рассамые! Нет. Пока даже думать страшно.

Еще одно глодало Родю, как это Улита согласилась — вроде бы да?! — на их помолвку? Боится своего Казиева? Боится остаться одна?.. Еще фильм-два, и она выйдет в тираж? А уж мамушек-бабушек играть никогда не будет.

Как она ему сказала?

«…Лягу тогда на стол, поставлю свечу, не буду ни жрать, ни пить и подохну».

— Ну как? — раздражился его молчанием Казиев.

Родя понял, задела девка стареющего Казанову! А как не задеть?! Талия — тростинка, грудь роскошная, личико — иконописное! И кожа! Белизны снега горных вершин! Конечно, на экране это будет нечто! Но Цыпка двигаться не умеет ни телом, ни личиком. Все при ней, и в то же время ничего нет. Казиев с актерами работать не любит и не умеет. Многого не умеет Казя, как оказалось, понял, поработав с ним, примечающий все Родя. Но об этом — никому и никогда!

Отдаст Родик белоснежную грузинскую княжну!

— Бери. Бесплатно, — великодушно сообщил Родерик, когда они медленно шли к отелю, — дарю. — И почувствовал себя на белом коне. И подумал, что Казиеву сейчас жуть как стыдно, но вместе с тем — очень хочется…

— Давай сделаем следующее, — Родя уже «гарцевал на коне», которым всю жизнь владел Казиев, — я сегодня съезжу к ней, скажу, что у нас мол, все…

— Нет, — резко заявил Казиев, — никаких сегодняшних твоих поездок и предупреждений! Мы познакомимся завтра на твоем приеме, а там уж будет мое дело. Кстати, а приемчик-то в честь чего? Неужто виллочку приобретаешь? — И он усмехнулся: — Шутка! Ну а с мадам как будем? Баш на баш?

Казиев заржал, опять показав креветочное небо, в которое Роде захотелось воткнуть что-нибудь вроде шила или острой отвертки.

— Потрох ты все-таки, Казиев, — неизвестно как вырвалось у Роди, — мадам, если хочешь знать, стоит раз в пятьдесят, это по малому счету, больше, чем юная Цыпа!

К случаю сказать, не так уж и восторгался Улитой наш Родерик. Он и сам любил молоденьких и пышненьких девчоночек. И не влюблен в нее был, просто нюхом своим учуял, что эта дама, прежде чем совсем уйти в небытие, еще даст дрозда зрителю… Да и какие-то силы беспокоились о ней.

Было, было чутье, казалось бы, у глупого, и — скажем вперед — несчастного Родерика.

А Казиев? Теперь он вальяжно направился к балюстраде, с которой уже издали ему благосклонно кивали. Его принимали всяким. Стоило ему появиться, как тут же бежал и ширился шепот: «Казиев, сам Казиев, Тим! Тимофей Михайлович!..»

Все это он знал-перезнал и все-таки любил. Себя — в них во всех.


Как же тепла и черна ночь! И какая прекрасная странность!.. На небе россыпь звезд, а луны — нет. И пистолет в кармане стал теплым и чем-то будто обыденным…

Существо — мужчина? женщина? — свернулось, замерло на белой витой скамейке. В белой одежде. Все, или почти все, за исключением бедных или непричастных, собрались у Роди на вилле. За огромным, полуоткрытым окном, собственно, стеной зала, веселились.

Существо тоже могло бы быть там… Но зачем?.. Неинтересно и, главное, не нужно.

Родя лихо отплясывал у самой стеклянной стены с длинноногой красоткой, которая отчего-то все хохотала… Существо шевельнулось. Пора. Скоро начнет светать, а что задумано, то должно быть исполнено. В ладонь, как щенок теплым носом, ткнулся пистолет. В этот миг Родя снова подтанцовывал к окну-стене… Существо не выстрелило в Родю-Родерика. Рука дрогнула. Родя продолжал плясать. Дышащий, танцующий, хохочущий — живой! Хотя и подонок!

Существо снялось со скамьи и побежало кромкой моря так, чтобы следы босых ног смывала ночная тихая волна, накатывающая на берег…

А секундами позже в зале с прозрачной стеной — никто не понял, почему — Родя вдруг качнулся и, побелев, даже как-то позеленев, медленно сполз на пол, дернулся и застыл в странно скрученной позе. Кто-то все же не пожалел жизни Родерика… Завизжала, кажется, его веселая партнерша, охрана, тоже ничего не поняв, ринулась вниз, в парк. Выстрела никто не слышал.

Существо все бежало и бежало кромкой моря, а по лицу текли странно горячие слезы — оказалось, что попытка убийства так же ужасна, как и убийство. Почти. Вот слезы и текли сами собой.

Перед виллой, арендованной Родей, уже стояла «ambulance», суетились ненужные врачи, по саду носилась полиция… Гости в ужасе и тоске толпились в углу зала, не подходя ТУДА.

3.

В дверь квартиры загрохотали, не пользуясь звонком, и Алена вскочила как подстегнутая. Перед дверью стояла Тинка в желтом дурацком платье, с огромным чемоданом на колесиках, бок которого и длинный волан платья Тинки были в грязи. Она ввалилась в прихожую, села на упавший чемодан и зарыдала. Алена хотела тут же утянуть ее в свою комнату, но выскочила из кухни бабулька, заохала, запричитала. Тинка зарыдала еще горше, и у Алены просто помутился разум. Но хватило сил шикнуть на бабку, стащить Тинку с чемодана и увести в свою комнату. Там Алена вынула из бара бутылку виски, налила себе и Тинке и строго велела не реветь, а рассказывать.

Ну что могла рассказать дурочка Тинка? Размазывая макияж по своей красивой физиономии, она лепетала о Родьке, который ее обманывал всегда, но все же она никогда не думала, что он предпочтет ее, красавицу и ангела во плоти, какой-то старой рухляди, но никогда бы он этого не сделал, престиж ломал, да и все… И его убили. Может быть, сама старая рухлядь наняла кого-нибудь… Приревновала к Тинке. Все равно он, Родя, женился бы на Тинке, а не на этой Улитке!..

Алена сидела напротив старинного трюмо и невольно сравнивала себя с Тинкой, даже такой вот встрепанной, зареванной, с размазанным макияжем на щеках… Все равно она, Алена, не зареванная, вполне свеженькая, была просто страшилой по сравнению с Тинкой. Эти пружинами вьющиеся волосы невыразительного русого цвета, которые ни собрать, ни подстричь красиво, лицо с невыразительными чертами, худоба с еле намеченной грудью. Алена, конечно, расстраивалась, но! Но не была озлоблена, как большинство некрасивых женщин. Потому что ее любили подруги, родные, друзья… — все. Кроме мужчин.

Пока это ей не доставляло горя, потому что в семнадцать лет в каждом живет надежда, пусть даже самая далекая от реальности, безумная и неисполнимая… Алена мечтала стать актрисой, но понимала, что — не суждено, и потому в этом году поступала во ВГИК на киноведческий. Провалилась с треском.

На конкретные вопросы Тинка не могла ничего ответить. Единственное, чего добилась от нее Алена, это то, что Родю застрелили. Приехала полиция, и всех собрали, но Тинке, когда все произошло, удалось тихо смыться, ведь она не была в числе приглашенных… Уж ее-то стали бы терзать и тягать, кто-нибудь да видел их вместе. Тинка всхлипнула, пропала еще одна надежда пристроиться в «постоянные».

Еще она сказала, что назло Роде стала кадрить одного красивенького мальчонку, очень молодого, но, видимо, очень богатенького, потому что брал напрокат самолет и на нем выкомаривал такое…

А мальчонка плюнул ей в душу…

— Как? — не поняла Алена.

— Так, — ответила сердито Тинка. — Что, не знаешь, как плюют в душу? Счастливица! А мне плюют каждый день.

— Ты что, с ним спала? — спросила невозмутимо Алена.

— Разок только! — небрежно бросила Тинка. — По-моему, он — «голубой». Потом, видите ли, меня не узнал!

Алену не интересовал мальчонка. Ее интересовало, что теперь Тинка предпримет. Ведь ее родители в полной уверенности, что Тинка снимается в кино и живет у Алены, дочери их старых друзей. Родители Алены уже несколько лет работали на каком-то очередном секретном объекте в Гвинее.

— Не знаю, что буду делать… — протянула Тинка с уже высохшими глазами, — снова в свободный полет и поиск.

Значит, опять поселится у нее. Алене-то хорошо, но бабулька… Придется предупредить, чтоб не выступала.

Алена задумалась. Читая детективы, знала, что при расследовании убийства всегда задаются вопросом — кому выгодно? И она спросила у все еще всхлипывающей Тинки:

— Слушай, а кому было выгодно избавиться от твоего Родерика?

— Кому, кому? Да всем… Жене в первую очередь. Старой рухляди, которой он запросто квартиру подарил, представляешь?

— Тебе выгодно… — решила схохмить Алена, чтобы немного встряхнуть Тинку. — Поскольку он с тобой…

Тинка юмора вообще не понимала, а уж тут завопила:

— Мне?! Ты охренела? Что я с этого бы поимела?

— Да просто из мести, ты ж южных кровей…

Тинка подумала: «Может ты и права, я могла бы… Но не сейчас, я еще бы за него поборолась и наверняка выиграла бы у этой Улитки!»

— Так я поживу у тебя, Ален? — уже совсем другим тоном попросила Тинка. — Не хочу светиться, черт всех знает, начнут таскать…

— Конечно, живи, — радостно откликнулась Алена. С Тинкой веселее. А то сидят они с бабулькой, как сычики в своей шикарной квартире. Устраиваться куда-то на работу Алену пока не тянет, время подумать есть, благо родители ежемесячно высылают энную сумму.


Снова заснуть Алена, конечно, не смогла. Ей не нравился Родя. Маленький мафиози, который все тянется до большого, да никак. Хотя и разведен, но куча детей… И его внезапная страсть, или что там еще, к актрисе, которую уже давно все забыли, а она вдруг снялась в роли княгини — вся в шляпах, шелках, газовых шарфах. Серебряный век. И все тусовщики стали закатывать глаза и шептать: «Великая, великолепная, Грета Гарбо, не меньше»… И Родя тут как тут… Это Тинка Алене рассказала, она — девчонка откровенная! А сама Тинка, пусть дурочка, пусть бесшабашная, врушка, но ведь небесной красоты девчонка!

Красота-то красотой, а денег нет. Заплатили какой-то мизер за фото, которые нигде не вышли — ходят, наверное, по порносайтам… Обули. Видят — балда, а наобещали сто бочек соленых арестантов! Алена Тинку любит, на все ее похождения плевала. Нравится Тинке? Так какое дело до этого Алене? Тинка добрая, красивая, и с ней не соскучишься!

Чаще всего Тинка у них кантуется, благо квартира большая и Алена вдвоем с бабкой. Правда, бабка злится, считает Тинку непорядочной девушкой…

4.

Улита ясно понимала, что все идет прахом.

Это началось после смерти мамы — внезапной и моментальной. Улита в тот раз ушла от нее, но через минуту вернулась — забыла перчатки. Мамы уже не было на этом свете. Казиев, совершенно сойдя с ума по молодым красоткам, и даже не красоткам — лишь бы молодым, — перестал пускать Улиту в их общий дом, но, правда, если считаться с условностями, она была только гражданской женой! Он придумывал тысячи причин, почему именно сегодня он должен остаться один!.. Эти дешевые пояснения были более чем понятны — она стала ему не нужна. В своих фильмах он снимал уже не ее, а каких-то пришлых юных девочек, которые до того скакали в статистках, а то и просто ошивались около студий.

Казиев был настолько велик, что даже государство давало ему деньги на фильмы и еще приходили гранты от спонсоров. И тут вдруг появился Родя. Родя… Господи, за что его убили? И кто? Зачем? Середнячок Родя, кому он сделал так плохо, что его спокойно, цинично убили?.. Ходит слух, что отравили… И что есть такие теперь пульки, которые не дают крови вытечь, они бродят по организму… Чего только не наслышалась она о его смерти!

Без Роди ей, Улите, хана. Конечно, ей дал второе дыхание молодой, совершенно сумасшедший режиссер, который снимал мелодраматическую историю из времени Серебряного века, где Улита со своими светлыми глазами и темными волосами смотрелась роскошно, она это сама оценила. Унюхал как-то мальчонка — а сам такой невидненький, маловыразительный вроде, — кого взять на ту заглавную роль дивы начала века…

И Родя подкатился к ней после этого фильма (один только Казиев плевать хотел, он поржал как-то в полупьяной компании, что есть неадекватные люди, которым возраст кажется изыском…), причем подкатился серьезно. На удивление.

Ни много ни мало — сделал ей предложение, шутливое, нет ли — непонятно, но как-то уж слишком многозначительно, хотя она знала про нынешнюю его пассию, юную очаровательную грузиночку Тинатин. Потом подарил ей квартиру, сказал, что ему не нужна, а про Улиту и ее жизнь он все знает.

Этим совершенно безумным, бессмысленным благородством он убил ее. Наповал. Еле выжила. Честно. Она светски посмеялась и ответила, что принимает такой подарок, и хотела перейти к дальнейшим байкам, а оказалось, что подарок-то нотариально оформлен. И что уж совсем несусветно, болтанул про «совместное кино»… На это Улита тогда не отреагировала. А теперь поняла, что не все так просто было с Родей, и говорил он обо всем серьезно, только боялся чего-то… Чего ему бояться? Но ведь убили же его? Значит, было, чего бояться. А она при чем? Голова кругом идет. Лучше не думать… Только вот квартира в память о нем осталась. Надо бы туда съездить. Не хочется, тень бедного Роди стоит за спиной.

Они ведь даже не переспали с ним! Хотя была готова — черта ли, не переспать с мужиком, который для тебя так расстарался? И — главное! — он бормотал о каком-то совершенно необыкновенном фильме с ее участием!


Улита выпила рюмку коньяка, затеплело, захорошело в груди и жизнь показалась не такой уж и паршивой.

Казиева она разлюбила — и это точно, как швейцарский часовой механизм. Родю полюбить не успела и никогда бы не полюбила, это тоже абсолютная истина. Он был, увы, как говаривали в старину — герой не ее романа!

Есть квартира в элитном доме. За которую, как говорят, бывшая Родина жена собирается биться «до кровянки»! Хотя у Роди этих квартир… И жена его бывшая сейчас владеет ими всеми, потому что дети маленькие…

Кстати, надо обязательно там пожить… Плюнуть на ощущения, в конце-то концов, она должна бы уже стать мудрой! Ведь другого ничего не будет, уважаемая Улита Алексеевна! И тут внезапно ей вспомнился юноша, почти мальчик, который каждый раз встречался ей случайно то у подъезда ее нового дома, то где-то у остановки троллейбуса, у стоянки машин… Странный мальчик… Вернее, странного в нем ничего не было — красивый современный юноша, но с необыкновенным каким-то лицом. Полукровка, видно, но каких кровей, непонятно. Ореховые глаза, волосы, ресницы… Тонкие скулы, нос с горбинкой и необыкновенной белизны зубы — мальчик всегда улыбался ей… Эти зубы и насторожили Улиту: они были так же остры и хищны, как у ее бывшего любимого Тима Казиева… Она не замечала за собой интереса к юным особям иного пола и к юнцу отнеслась лишь с симпатией, без всяких воздыханий, типа: «Ах, если бы лет двадцать скинуть…» И даже подумала: «А интересно, какая у него девочка? Такая же красавица? Или родители подобрали из своего круга все равно какую? Она была уверена, родители — люди небедные.

То, что Улита встречала этого мальчика около дома Роди, теперь ее примиряло со всем чужим, что вдруг досталось ей. Однако она твердо решила, что если бывшая жена Роди подаст в суд, то она, Улита, ни за что бороться не станет — как скажут, так пусть и будет. Ей совсем неплохо здесь, в мамочкиной квартире. Звездой ей больше не быть. Это — истина.

…Что за странный взгляд у этого юноши? Она пыталась разгадать его после встреч, потому что не любила неясностей, никаких и ни в чем. Сейчас поняла, пришло как озарение. Во взгляде его восхищение, восторг и… Влюбленность, как в женщину?.. Актрису?..

И она сказала себе: «А вот теперь ты, моя дорогая, вообще прекратишь размышлять на эту тему! Такое невозможно, не может быть, потому что просто не может быть никогда!»


Резко открылась входная дверь (почему она до сих пор не заберет у Казиева вторые ключи?! Так и родимчик может хватить!), и на кухню огненной кометой влетел ее бывший муж.

— Здравствуй! Дай кофе! — бросил он, и Улита тут же поняла, что ему что-то от нее нужно. Потому что он не стал как обычно сразу говорить, что она плохо последнее время выглядит, что она нехороша была в новом спектакле и что все у нее, скажем мягко, неважно.

Он уже давно не садился с нею за кофе!

«Что же это случилось, мой миленочек? — подумала Улита и усмехнулась: — Узнаю».

Казиев заметил эту усмешку и сразу же вздернулся: «Что ты там себе придумываешь? Ехал мимо и решил выпить с тобой кофе, ведь мы же не враги».

Он был абсолютно уверен, что Улита до сих пор влюблена в него, как кошка, по ночам рыдает в подушку и счастлива, если он покажется на ее горизонте. А вот то, что коньяк на столе — нехорошо. Казиев такой — понесет по городам и весям, что Улита уже не только стара, как грех, но и пьет, короче, спивается.

Впрочем, плевать! Хуже того, что есть, пожалуй, уже некуда, разве что из театра выгонят. Но пока вроде бы это не грозит. За нею еще тащится шлейф дивы Серебряного века, правда, изрядно пропылившийся…

Они чинно и с приятностью во взорах сели за стол и выпили не только кофе, но и коньячка. Казиев был в ударе и рассказывал байки-перебайки, и, что странно, не совсем затертые. Посетовали насчет Роди, и тут Тим прокололся. Может быть, он именно этого момента ждал, к нему подготовился. Ведь не мог же не наступить миг воспоминаний о совсем недавно убиенном Роде. Момент расслабления и как бы даже родства…

— Слушай, — сказал он довольно проникновенно, — послушай, Ула (ага, и Улой стала, а то ведь раньше Улиткой была!), там у вас в группе, ну на том твоем звездном фильме… — он закурил, затянулся глубоко, — были две девчонки, беленькая и черненькая… В массовке… Так вот тут мой второй реж жаждет для следующего моего кина достать девчонку, так, для пробы на ролюшку, потянет, он считает… За ней вроде бы Родька приударял…

Улита знала ее. Даже знает как зовут — Тинатин, или попросту Тинка-грузинка! Тинка-картинка. Она улыбнулась. Казиева передернуло от ее улыбки, но он постарался заняться якобы потухшей сигаретой…

«Ах, Тима, Тима, как же я тебя изучила», — подумала Улита и спросила:

— Это беленькая такая? Милашечка? Прямо с рождественской открытки! Зовут ее Наташка, она с первого курса ВГИКа…

Как у него сверкнули глаза! Вот где сказалась вся необузданность его натуры!

— Не та, белянку реж знает как найти, — холодно, аж Арктикой повеяло, ответил Казиев. — Ему нужна какая-то чернушка, я ее и не заметил, а он вот желает…

«А вот фиг тебе, — подумала Улита, — слишком много дряни ты внес в мою жизнь, сейчас и я тебя припеку малость…»

— Черненькая?.. Не помню. Совсем не помню, — ответила сожалеюще, — а ты посмотри по картотеке, если она снялась где-нибудь…

Казиев рявкнул:

— Я бы и сам до этого дошел!

— Поняла, поняла! — Улита как бы испуганно подняла руки. — Что ты так кричишь? А вообще-то, что ты появился? Может, ко мне с предложением? — спросила она смешливо и хихикнула.

Казиев вспыхнул как свечка, но совсем тихо сказал:

— Ты мне сто лет не нужна! И никому без Роди нужна не будешь!

Он уже не держал себя в руках.

— Естественно, — ответила Улита, — я и не рассчитываю ни на что. А ты ТАК хочешь эту маленькую грузинку, что аж ко мне на кофеи прибыл!..

Она не успела договорить, как получила оглушительную пощечину. У нее посыпались искры из глаз и сразу же полились слезы, не от обиды — на этого монстра она давно перестала обижаться, — от боли. Она прижала руку к щеке и сквозь слезы посмотрела на Казиева. Пар и жар с того уже подсошли, и он был готов то ли к извинениям, то ли хоть к какому-то объяснению. Ну, нет! Объяснений ей не нужно! Улита взяла чашку с недопитым кофе и выплеснула остатки ему в лицо. Попало на подбородок и пролилось на шелковую серую рубашку в тонкую синюю полоску.

— Сука! — заорал он и кинулся было к ней.

Но она, не будь дура, пихнула меж ним и собой стол и оказалась у двери. И, приложив к щеке платок, закричала:

— Убирайся, подонок! Убирайся, если не хочешь неприятностей! Идиот! — И, выскользнув на лестницу, встала у раскрытой двери.

В мокрой рубашке, с таким злым лицом, что можно было снимать его в «ужастике» без грима, Казиев выскочил на лестницу. Улита мгновенно шмыгнула в квартиру, закрылась на два поворота ключа и у двери вдруг разразилась тихими судорожными рыданиями.

5.

Я сидела на клеенчатом холодном диване, тряслась от безысходности и думала только о том, как сбежать.

Старик ушел с утра, что обычно делал в последнее время, после нашего такого короткого путешествия во Францию, в Ниццу, где я у него была за посыльного. Паспорт заграничный был сделан в два дня. На самолете я летела первый раз в жизни, не говоря о том, что впервые попала за границу, и сразу во Францию. Но кроме страха, не было никаких эмоций. Боже! Как пугал меня изменившийся, разом помолодевший старик, лопочущий по-французски с администратором — не знаю, как он называется — в гостинице, довольно убогой, расположившейся на узкой улице, видно, что очень старой. Первый раз я увидела море, издалека, когда старик тащил меня к вокзалу по древним улицам, чтобы отправить с запечатанным письмом для передачи кому-то.

— На promenade des Anglais захотелось? — ехидно спросил старик, не выпуская мою руку.

— Чего?! — не поняла я.

— Английская набережная, темнота славинская! А знаешь, как называется бухта в Ницце? Не знаешь, нет…

Казалось, старик наслаждался то ли моим незнанием, то ли своими… воспоминаниями? Но что он здесь не впервые, я поняла сразу.

— Так вот! Бухта Ангелов! Можно сказать, твоим именем. Если будешь разумно действовать в этой жизни, вернешься сюда обязательно. Сюда невозможно не возвращаться, — сказал он уже самому себе.

Зачем мне туда возвращаться, я так и не поняла, поскольку ничего толком не видела. Сидела и следила, кто по улице проходит, обозревала красные черепичные крыши да с этим Родей встречалась, записки передавала от старика. Сам он — ни-ку-да. А на прием поперся злой, как демон! Кто-то убил этого Родю. Говорят, какие-то особые пули нашли… В общем, никто ничего не знает, а я уверена, что мой старик знает! Откуда он? Кто?..

Надо бежать, бежать срочно! Или он и меня убьет. Зачем я ему? Свидетель.

Все покатилось в пропасть, после того как я встретила этого демона в человеческом облике. И теперь я могла думать только об одном — бежать. Но как?.. Паспорта у меня нет. Рукопись Леонида Матвеича он куда-то затырил. Про меня все знает. Здесь он шляется по городу один, без меня. Я — взаперти. И еще. Я знала только, что «мой» должен был с Родериком встретиться после приема. Но не встретились, естественно, и мы вылетели оттуда той же ночью. Старик говорил — молчи, и я, будто дебильная или глухонемая, шла молча, а он по-французски что-то бормотал.

Как мне отсюда сбежать? Куда? К кому? Домой? Но не хочу я домой, даже вот при таком раскладе. Найду я выход!

Старик приходит и сразу же спрашивает, чем я занималась. Я отвечаю, что ничем. Готовила обед, мыла полы и т. д. Он с одобрением кивает:

— Вот будешь вести себя положительно, мы снова куда-нибудь поедем. Я связываюсь сейчас с серьезными людьми, а не с такими щелкоперами, как Родя!

Сегодня что-то совсем неймется. Кажется, вот-вот найду решение, как выбраться отсюда! На улице мне бояться нечего, теперь я еще больше похожа на парня. Волосы короче, куртка длиннее и шире, безразмерная, ботинки military на массивной рифленке и черная бейсболка. Старик там купил.

Меня ярость обуяла. Какого я здесь сижу и дрожу как заяц?! Да пошло все тудыть-растудыть, как говаривал мой папаша, сильно захорошевши. Я встала и пошла к гардеробу. Не там ли рукопись моего учителя? А может быть, и еще что-нибудь интересное, что можно прихватить с собой. На всякий случай, для собственной безопасности. Мне кажется, он за каждую свою бумажку задавится. Любой шантаж можно устроить, жаловаться ни в какую милицию не пойдет, — он всех боится! Вон как внешность меняет, когда куда-то бредет, а на самом деле он совсем другой — выше, стройнее, моложе, пару раз парик напяливал и усы с бородкой — я его не узнала!

Я сняла сапог и подошвой шарахнула по замку на гардеробе. Устоял замок. Тогда я хорошенько его изучила и шарахнула уже с умом, да не раз, а все пять… И гардероб распахнул свое нутро! Давно так надо было действовать! А уйти незаметно и ничего не прихватить — это значит объявить себя полной дурой!

Конверт с тем фото! Ура. Я швырнула его в свой рюкзачок. Папка, которую я видела у старика в гостинице, в Ницце, хотя он старательно прятал ее от моих взоров. Но я углядела: розовая, с кнопочкой. Раскрыла и вытащила несколько листков, — так незаметнее… И в рюкзак! Еще одну, толстенькую, серую, которую он на ночь частенько проглядывал, потрясла. Письма какие-то — и туда же. Больше, пожалуй, не надо. И так заметит, хотя я составила папочки как было, чтоб не сразу хватился.

Рукописи моего учителя не было. Неужели эта старая скотина сжег ее? Паспорта тоже не видно. Деньги, доллары и евро лежали у него в конверте. Вот дурак! Думает, что так запугал меня, что я теперь, как опоенная мышь, буду сидеть на стуле до скончания века? А век-то, вон он, закончился! Я взяла сто долларов, не больше.

Кочергой — смелости во мне прибывало — я стала сбивать на кухне замок с черного хода. Он был, зараза, очень крепкий, но в конце концов поддался! Сбежав по затхлой грязной лестнице, я очутилась на свободе! Чего было столько времени думать?!

Где искать Алену Новожилову? Без нее мне просто-напросто надо сдаваться в милицию или становиться бомжихой, или — по моему виду — бомжем. И потом я ведь еще ничего не сделала для моего учителя! Центральный телеграф! Уж тут-то мне что-то смогут сказать? Предварительно зайдя в платный туалет, достала носовой платок со «сбережениями», пошла к окошечкам и начала нудить, что я из провинции, что здесь живут родственники и что у меня украли кошелек, а я не помню адреса родных — он был в кошельке, — а мою сестру зовут Алена, значит — Елена… Девица в окошке отогнала меня — мол, таких справок не даем.

Я пошла к окошку с другой девицей. Эта оказалась попроще, и я уже поумнее. Я сразу же сунула ей деньги и — о счастье! — она велела подождать. И скоро у меня в руках был и номер телефона Новожиловых, и адрес!

Решила сразу, что звонить не буду, — по телефону погонят, это как дважды два, — а вот из квартиры, пожалуй, все-таки не выпрут…

Дом их оказался недалеко, в переулках, почти на Тверской!

В настроении, прямо скажу, аховом (про Новожиловых ничего не известно. Да и не помнят они меня!) я побрела к их дому.

6.

Улита решила пожить в Родиной квартире. Там центр, все близко, кто-то забежит, с кем-то хоть поговорит, посплетничает, глядишь, и развлечение-отвлечение… А здесь, почти на краю Москвы, одна-одинешенька. Набрала из маминого дома книг, каких-то памятных вещичек, напольную вазу, которую они обе любили, и вообще всякой всячины. Все это потянуло килограмм на десять. Пришлось брать крафтовый мешок. Его она тащила от своей старенькой «Шкоды», надрываясь. Вот идиотка! Неужели нельзя было в два раза?

Выйдя на выложенную плиткой дорожку к подъезду, она услышала позади себя «Пардон!», сказанное ломким голосом, и вмиг ее рука стала свободна от этого чудовищного крафтового мешка. Улита повернула голову и встретилась с ореховыми глазами и улыбкой с острыми, как у волчонка, зубами. Она почувствовала такое несказанное облегчение, потому что этот дурацкий мешок заставил бы ее в подъезде — лишь бы не на глазах! — заплакать от унижения и неимоверной тяжести, каковая уже не для нее. Но тут оказался тот юнец!

Она ждала, что он, пропустив ее в лифт, аккуратно поставит рядом мешок и с такой же ничего не значащей улыбкой умчится по своим неотложным юным делам. Нет. Никак Улита не может предугадать движения души человеческой! А ведь актриса…

Они доехали до ее этажа. Он быстро, так же ломко спросил:

— Седьмой?

Она кивнула.

На этаже он легко вынес мешок из лифта, прислонил его к стенке у двери и стоял, беспечно как-то. Ждал, когда она откроет дверь. Улита же возилась с ключами гораздо дольше, чем обычно. «Что же это? Мне надо будет ради вежливости сказать — заходите…» Если бы ему было лет тринадцать, она бы, конечно, зазвала его, включила видик с играми и накормила до отвала мороженым. Но тут?.. Довольно взрослый молодой человек. Тем более, она заметила, как остановилась в изумлении какая-то из здешних бабок, видимо, чья-то домработница, когда увидела, как они идут к подъезду: она налегке и он с ее мешком. Она обязана пригласить его. И ничего страшного тут нет! Он откажется, и вежливость будет соблюдена.

Улита повернулась к юнцу и приторно — ей так показалось — спросила:

— Хотите кофе? Правда, у меня растворимый.

Он серьезно ответил, глядя на нее сверху вниз какими-то ничего вроде бы не выражающими глазами:

— А я и пью только растворимый! — И вошел в квартиру, прислонил несносный мешок опять к стене и стал оглядывать холл, так, будто собрался эту квартиру покупать.

— Идемте, — сказала Улита и рукой повела в сторону столовой, где было красиво и прибрано.

Но он спросил коротко:

— А кухня там?

Она кивнула.

Он прошел туда, оглянувшись на нее и опять улыбнувшись победной волчьей улыбкой:

— Я люблю кухни…

«Капризный мальчишка», — с некоторой досадой подумала Улита.

На кухне у нее с прошлого еще прихода стояла немытая, уже, наверное, заплесневевшая чашка из-под кофе. Она увидела, что гость, задрав широкие рукава своего серого блузона, моет эту сволочную чашку… Улита онемела. Он был для нее слишком подвижен и быстр, и она не понимала, о чем он думает, и вообще не знала даже, как его зовут. С этого и надо было начинать, укорила она себя и представилась:

— Меня зовут Улита Алексеевна… Вас…

— Максимилиан, — насмешливо откликнулся он и добавил: — Наверное, более длинного имени родители не смогли разыскать…

Говорил он быстро, будто все время чуть посмеиваясь и над собой, и надо всеми. И говорил как-то слишком четко и немного книжно, что ли? Литературно.

«А надо мной, — подумала Улита, — он посмеивается».

Максимилиан, вытерев руки полотенцем, обернулся:

— Зовите меня Макс, это проще. А в школе меня звали Мак.

«…B школе… Господи Боже мой! Почему этот ребенок тут?..»

Ей захотелось зайти в душ, смыть хотя бы налет пыли и усталости, нельзя же представать такой перед этой сияющей юностью. Не для чего иного! Для собственного утверждения, чтобы не казаться чушкой с помойки! Сейчас она поставит чайник и… Улита встала, и тут же вскочил он.

— Сидите, Максимилиан, — почти по складам назвала она его и в первый раз улыбнулась.

У него засияло лицо.

— Я понял, где что, — быстро сказал он, — я поставлю чайник… А вы занимайтесь своими делами.


Они сидели на кухне и пили кофе.

Максимилиан либо упорно, как-то даже пристально смотрел ей в глаза, или же вставал и своей летящей пружинистой походкой выходил из кухни в комнаты. После второго из походов он сказал, что квартира ему не нравится, она безлика. То же чувствовала и Улита, но чтобы юнец… Так тонко отметил и точно.

Что происходит, она понять не могла и не пыталась, но ощущала за всем этим безобидным кофепитием что-то пугающее и начала болтать, чтобы стряхнуть странное наваждение. Она болтала о ВГИКе, об их розыгрышах, о смешном капустнике, который она почти весь, оказалось, помнила… Забыв как-то, с кем говорит, притащила курсовую фотографию, где посередине, как два голубка, сидели они с Казиевым будучи уже гражданской семейной парой… Максимилиан рассматривал фотографию, и она видела, что его взгляд устремлен именно на них: Казиева и Улиту. Потом он поднял на нее глаза, какие-то уже другие, то ли равнодушные, то ли — она побоялась признаться себе — злые.

— Это я, вы узнали? А рядом мой муж, Казиев, режиссер теперь… — зачем-то сообщила она. Защищалась именем Казиева? Словом «муж». От этого странного мальчика?.. А может, он — маньяк… Или идиотский поклонник, который будет теперь торчать у ее дверей. О Боже! Но он тут же, будто учуяв ее мысли, сказал также смешливо:

— Не бойтесь, я не буду засыпать вас миллионами роз и торчать под окнами. Я не тот, за кого вы меня чуть не приняли.

Максимилиан положил фотографию вниз лицом.

— Когда-то мы любили друг друга… — глупо заявила она.

— Это заметно на фотографии… — откликнулся Максимилиан и вдруг улыбнулся своей сверкающей улыбкой. — А сейчас все прошло? Простите…

Улита разозлилась. Как он смеет влезать в ее жизнь! И вообще, почему она разрешает сидеть этому мальчишке, развалясь на стуле, в ее кухне, и попивать кофеек!

«…Что ты знаешь о любви, мой маленький Максик! — подумала она и прямо взглянула в ореховые глаза… — Что ты знаешь!»

Он вдруг быстро поднялся со стула:

— Если вам надо еще что-то перевезти сюда, я могу помочь. Возьму машину, мамину или папы…

— А у вас разве нет своей? — удивилась она.

Он помотал шоколадными крутыми волнами волос:

— Нет. Я не люблю машины. У меня мотоцикл. «Харлей». Но я могу что хотите привезти на нем. И вообще, вы боитесь мотоцикла?

— Нет, нисколько, — почему-то твердо заявила Улита, хотя никогда не садилась на мотоцикл именно из-за страха. Но тут!.. Она ему еще покажет, этому нахаленку!

— Тогда мы поедем! — воскликнул он. — Когда?

Глаза его ожили, и в них все шире разгорался зеленоватый свет.

— Я вам свистну, — засмеялась она, стараясь шутливостью тона свести все на нет. И сегодняшнее кофепитие — тоже. Так, от скуки…

Они стояли уже в холле, и она не знала, прощаться с ним за руку или просто по-матерински похлопать по плечу… Пока она раздумывала, он махнул двумя пальцами, прощаясь, и исчез. Она закрыла дверь, прошла на кухню, увидела две чашки из-под кофе, села на стул и сжала руками горящие щеки. Ах, дура!

Но что это было?.. Откуда ей знать!


Пока счастливый Макс летел по городу на своем «Харли», его мама, Наталья Ашотовна, сидела дома, в своем кабинете, и размышляла над рекламным пакетом одной весомой компании… И размышляла вполне продуктивно!

Максимилиан сниматься в рекламе не желает, как она его ни просила. Она сама сделала его пробную фотографию и теперь, в десятый раз, а может, и тысячный, рассматривала своего сына. И сердце ее исходило любовью к нему и гордостью. Красивый, умный, серьезный.

В кабинет тихонько стукнули. Кто там еще?

— Я это, Ашотовна, баба Паша…

Наталья рассмеялась облегченно, ей почему-то показалось, что весть, идущая от стука, нехороша. А что может сказать плохого баба Паша, их давняя домработница, перешедшая в наследство от уехавших в Америку приятелей. Жилплощадь, как называла свою комнату в коммуналке баба Паша, к счастью, имела свою.

— Что, Пашенька?! — ласково и радостно воскликнула Наталья, понимая, что рекламный проект можно на неопределенное время отодвинуть.

Баба Паша протиснулась в дверь. Габариты у нее были огромны: большого роста, толстая, с большой головой и толстой седой косой, накрученной на макушке, она выглядела бойцом японской национальной борьбы толстяков. Наталья рядом с ней смотрелась маленьким мышонком, но мышонком очень бойким и веселеньким.

— Присаживайся, расскажи мне что-нибудь смешное, а то я так устала, — откинулась в кресле Наталья, а Паша взгромоздилась на стул и печально покачала головой.

— Может, и посмешу я тебя, Ашотовна, только смех тот плохой.

— И что же ты мне скажешь? — уже без всякого энтузиазма спросила Наталья.

Паша была человек прямой и простой, потому и брякнула сразу то, что видела и что сразу же по-своему восприняла.

— А то скажу, что как седни переехала эта красавица…

— Кто это? — удивилась Наталья.

— Как «кто»? Не знаешь, что ли? Мадама эта, того, ну которого в заграницах погубили, артистка погорелого теятра.

Паша не признавала актеров, а уж старых баб, которые кривляются по телевизору, накрашенные и размалеванные, как куклы, и вовсе на дух не переносила.

— А-а, — засмеялась и догадалась Наталья, — Улита Ильина, да? Так что с ней?

— С ней — не ведаю, а вот наш-то Максимушка ее встречал, вещи ей таскал и сидел там… — Паша посмотрела на подаренные хозяевами часы, — боле часу. А потом как сумасшедший на своем этом помчался, куда не знаю. Вот так-то, Ашотовна. Все диву дались, я спрошала людей.

«…Так. И людей уже «спрошала»! Значит, сплетни в три раза более зловещие ей еще придется услышать! Но зачем Максику нужна эта очень красивая, но в возрасте дама? Из-за ее славы? Возможно… Но ведь неизвестно, может, он просто помог донести вещи и она, как светский человек, предложила ему что-то выпить… Максик почти не пьет и поехал на своем «Харли», значит, чашечку кофе, — прозорливо подумала Наталья и успокоилась. — Вот только «люди», которые уже обсуждают это происшествие… Надо бы тонко намекнуть об этом Максу. Хотя он такой своенравный и самостоятельный!»

— Панечка, дружочек, — начала она опять прежним ласковым голосом, — так ведь Улита Ильина — наша давняя подруга! Она только-только въезжает в квартиру! Макс ей поднес вещи и выпил чашку кофе, он мне сказал, — врала Наталья.

Баба Паша приутихла.

— Во-она что… — протянула она поскучневшим голосом. — А я и то думаю, чего это надо старой-то бабе от такого прынца заморского? А ему чего? Вот и подумала, что тебе надо сказать.

— И правильно сделала, — подбодрила ее Наталья, — в следующий раз тоже говори про всех, кого с Максом увидишь! Улита — это наша, это так, чистая помощь… А вот что другое — тут же говори!

«…Да и про нее — тоже, — не утерпела было Наталья, так как в голову ее пришли совсем не успокоительные мысли. — Боже, неужели их мальчик!..» Потом она сказала себе, что Улита конечно же не старуха, но!.. И красотка еще какая! Конечно, со всякими ухищрениями, которых мальчик не понимает. И знаменита! И всяких вокруг нее крутится историй! Мог! Мог Максик увлечься! Вполне! И надо этому поставить преграду, но так тонко и незаметно, чтобы комарик носиком не учуял. А это Наталья умеет. Если б не она с ее дипломатичностью и нежным воркованием, никогда бы у них не было никакого рекламного агентства, с ее-то грубятиной-мужем, прямолинейным, как рельс!

Итак, сигнал получен и должен быть «отработан»!


Старик сидел посреди своей комнаты и не злился, а безмерно удивлялся. Как? Как эта деревенская дуреха могла так обвести его вокруг пальца? Его! Который обводил вокруг своего пальца дипломатов и священников, банкиров и наихитрющих старух-наследниц… А уж о светских людях и прочей мелюзге и говорить нечего. Просто надо признаться самому себе, что он стал стар, сдает. Даже не стар — древен. И вот отсюда все промашки. А их — не счесть. Слава богу, что теперь их считает только он один.

Без паспорта, без денег фактически, ну что она взяла у него — сотню долларов, все постеснялась. Балда! Но ведь обманула. И какая силища! Он должен себя сберечь до определенного часа. Вот только дура умотала. Без нее сложнее. Пугал, пугал девчонку, она и перепугалась насмерть. Старая калоша, дурень, списывать пора. Да уж скоро. Чего жаль, так это его записей. Слямзила их частично… Самую середину. А из серой папочки взяла несколько писем, важных для него. Стервоза! Но никто ни в чем не разберется, да она не для этого взяла. Как защиту себе или шантаж?.. И все же надо торопиться. Выходить напрямую. Сейчас можно. Время подстегивает…

7.

Наконец я добралась до Новожиловых. Прошла через консьержку, которой наплела кучу ерунды насчет родства и прочего и даже слезу пустила… Та оказалась доброжелательной и поверила. От нее же я узнала, а потом вспомнила, имя-отчество бабки — Клавдия Егоровна.

В дверь позвонила звонко, не буду трястись перед ними. Мы из одного города! Ну выскочили они раньше, так что, теперь я должна им в ножки кланяться? Попробую остаться у них на день-два, а там… Как судьба повернется.

За дверью зашлепали шажки, и старческий голос громко пробормотал:

— Счас, счас, кто там?

— Здравствуйте! — прокричала я. — Я из Славинска, вашей внучки подруга! Ангел я!

Правда, она всегда лучше действует.

Дверь приоткрылась. Через цепочку на меня смотрела маленькая старушонка. Да, это она, Клавдия Егоровна! Но как же она состарилась! Но и она меня не сразу узнала, я ведь тоже изменилась, особенно в последнее время — во Франции побывала, все ж таки. Ха-ха!

Клавдия присматривалась ко мне, присматривалась и наконец-то запричитала, скинув цепочку.

— Никак Володьки и Зойки дочка, из авоськи! — И расхохоталась.

— Она, Клавдия Егоровна, — ответила я уже не так сладко. Далась ей эта авоська!

Клавдия — старуха была добрая и хорошо ко мне относилась. Алена, конечно, воображала из себя невесть что, как же, папаша — главный в городе. Но как-то так получилось — я придумщица, проще, врушка была отменная — меня к ним пускали, думаю, из-за моих россказней, которым бабка верила истово, а отец Алены и ее мамаша потешались.

Я стояла в холле огромной квартиры, а Егоровна все вспоминала и вспоминала Славинск и никуда меня не звала. И вдруг заплакала и сказала:

— Одни мы с Аленкой, бросили нас Надежда с Сашкой, уехали в Африку какую-то деньги заколачивать. Опять секретное что-то… — Тут Егоровна спохватилась: — Ой, да что это я гостюшку в прихожей держу. Идем, Ангелинка, идем, я тебя чаем напою. У тебя и вещей-то нет, одна сумочка заплечная? Проездом куда?

Так она бормотала, пока мы шли по длинному коридору, в самый его конец. А про вещички и «проездом» старая хитрая мышь спросила не так просто, надо было ей узнать, надолго ли гостьюшка? Не знает бедная старушенция, что я к ним вообще — подселиться.

Егоровна провела меня в свою епархию. Но и на кухне было так, будто здесь происходят приемы. Пол плиточный, красоты несказанной. Кухонная мебель — хоть сейчас на выставку. Все в светло-бежевых тонах с вставками темного дерева. Вазоны с цветами, запах такой, что можно одуреть от его сладости. Егоровна стащила с меня куртку, рюкзак я сняла сама и повесила на ручку двери — слишком он был драгоценный. Старуха потрясла мою куртку и сказала:

— Ишь, теперь в Славинске одеваются, как у нас в Москве? Маманя небось скопила?

Я разозлилась чертовски и ответила:

— Сама купила, заработала. Теперь секретарем у писателя работаю, — тут же, не запнувшись, соврала я.

Егоровна вдруг вскочила, залезла в сверкающий белизной высоченный, но какой-то узкий холодильник и достала оттуда разные нарезки: рыбу, ветчину, колбасу копченую… Тут же объяснила свою щедрость:

— Аленушка их, эти резки, не любит. Я накупила, удобно, все изделано, нарезано, вкуснятина… А она не хочет, вот все и лежит. Ты ешь, ешь, вкусно. И я с тобой поем за компанию, одной-то — тоска. — И две слезинки выкатились из ее старых обесцвеченных годами глаз.

Мне стало жаль Егоровну. Не сладкая, видно, у нее жизнь. Теперь получается, Алена — хозяйка и к тому же, видно, крепкий орешек. Ну нет, я не дамся. Что-нибудь да придумаю. Да и придумывать много не надо.

И полился мой рассказ и о Ницце, где я только что отдыхала с дедом, который меня разыскал на старости лет в Славинске, и что… теперь дед улетел в Америку на неделю, а я решила, пока его нет, поискать старых знакомых, погулять и осмотреться.

Моя благодарная слушательница вскочила со стула и сказала:

— Я счас, ты подожди тут… — И убежала.

Как я поняла, к Алене. Проняла я старую. И осталась ждать своей участи. Буду держаться нагло, жизнь меня уже многому научила.

И вот в кухонном дверном проеме появляется бабкина седая голова, и глаза ее мне подмигивают, подмаргивают:

— Я девчонкам про тебя сказала, они хотят на тебя посмотреть. Там еще подружка Аленкина.

У бабки наморщилось личико, видно, подружка не из ее любимиц…

Я нахально шагнула в комнату, куда мне приоткрыла дверь бабка, сама тут же испарившись. Рюкзак! Он остался на кухне, но не думаю, что старуху заинтересуют какие-то папки с бумагами, а уж что она в рюкзак полезет — к гадалке не ходи!


В огромной комнате на ковре и подушках сидели две девицы. Одну из них я признала. Это была Алена, повзрослевшая, но не похорошевшая, зато вторая — красавица. Да ведь я ее видела, в Ницце, вернее, в том местечке, куда ездила письмо передавать! С тем мужиком, которого потом убили и с которым «мой двоюродный дедушка» имел какие-то тайные дела, но убийство все испортило! Да вот она, эта девица, и убила! Скорее всего, она только-только приехала с… цинковым гробиком своего любовника. Бедная девка!

По глазам ее я увидела, что и она меня узнала! Наконец я первая заставила себя улыбнуться и сказала:

— Мы все, кажется, знакомы…

Алена вскинулась:

— Как это? Я тебя еле-еле вспомнила, но откуда тебе знать Тинатин?

Она была возмущена моим нахальством! Но Тинатин не собиралась ссориться.

— Да, я вас помню, — томно и гортанно произнесла она, — по Сан-Максим… — она явно что-то хотела добавить, но остановила себя и обернулась к обалдевшей Алене: — Представь, мы виделись с этой дамой (Тинатин была до такой степени светской, что у меня скулы свело, ну ничего, я научу их «родину любить!» — как говаривал мой папаня, когда собирался кого-нибудь «тронуть») во Франции, совсем недавно…

Тут вступила я:

— Я была там с дедом, который давно обещал мне показать Лазурный Берег. И так сложилось, что у него были там дела и он взял меня с собой.

Алена не произносила ни слова, только водила глазами — с меня на Тинатин и обратно.

— Ваш дедушка, — медленно, видимо, все еще раздумывая, сказать или нет, произнесла Тинатин, — ваш дедушка имел некоторое отношение к моему приятелю? Которого… — тут ее прекрасные глаза наполнились слезами, и она замолчала, подавляя их. Наконец она справилась с собой и продолжила: — Мой Родик что-то был должен то ли взять у вашего дедушки, то ли отдать, он как-то неясно выразился.

(«Ага, подслушивала, — подумала я, — или Родя твой проболтался. Я-то знаю, что они, старик и Родя, не встречались. Я была посыльным».) Но что старый потрох собирался что-то этому Роде продать, это, по-моему, так! Он торопил меня договориться с Родей и обещал денег и отправить куда-нибудь, чтобы никогда меня не видеть! Но дело лопнуло из-за неожиданной гибели Роди. Старик был зол и молчал всю дорогу. И в Москве молчал, только запирал меня и хотел наверняка поскорее от меня избавиться, понятно — как.

— Мне кажется, я почти уверена, что ваш дед ничего не отдал и не взял… Потому что Родя говорил — после вечеринки… Она только началась и…

Тинатин опять было пустилась в слезы, но быстро их стерла, они явно мешали ей. Наконец прорезалась Алена:

— Как бы то ни было, но все очень увлекательно и таинственно. Верно, Тин?

А я не знала, как быть мне — я должна, обязана остаться у них ночевать! И никаких гвоздей! Но как? Ведь есть же квартира «деда»? Который, хотя и улетел в Америку, но внучку-то из дома не выкинул? Так? Вот это и надо объяснить, а остальное — потом, после.

— В крайнем случае, — встряла я, — прилетит мой дед из Сан-Франциско и можно у него напрямую спросить, что должен был передать ему ваш (поклон в сторону Тинки) Родя. Дед-то пока жив и уж не такой злодей…

Я по-доброму рассмеялась, показывая тем, что характер у старикана моего — дерьмо, но сам по себе он человек хороший.

Девицы замерли. И только Алена прорвалась все-таки с вопросом:

— А зачем он в Америку полетел?..

— Да кто ж его знает, думаете, он мне все говорит? — беспечно откликнулась я. — Нужда какая-то, так он сам сказал. Я просилась, он не взял, сказал — еще сто раз там побудешь, надоест. Велел мне ехать к какому-то его приятелю и пожить у того, такого же древнюги, как и он. А я вот… — И развела руками. — Я ведь давно, Алена, нашла твой адрес и телефон, хотелось все прийти посмотреть, как вы тут живете, да все с дедом и с дедом… Он меня в Славинске разыскал. Двоюродный. Но лучше родного!

Я почувствовала, что вот теперь надо замолчать и никаких просьб, типа «а можно я у вас переночую, а можно мне, а можно»… Нельзя. Нельзя мне теперь, после всего что я наворотила, клянчить.

Я заметила, как Тинка легонько коснулась Алениной руки и пошла к двери, сказав:

— Что это мы сидим на сухую?

Алена вскочила. Ясное дело — пошли советоваться насчет меня! Вполне естественно, я ведь свалилась как снег на голову и сильно их заинтересовала! Я же соображаю.

Они прикатили столик с напитками и фруктами, и Алена, садясь на подушку, сказала:

— А сейчас мы выпьем. За что?

— За нашу встречу! — взвизгнула темпераментная грузинская княжна, и я усмехнулась, как самый старший и мудрый товарищ.

Мы выпили, и Алена сказала:

— Знаешь, мы с Тинкой решили, нечего тебе до приезда деда одной быть. У нас большая квартира, ну как, поместимся? И Тинка у меня живет.

Тинка что-то забормотала недовольным голосом.

— Ну ладно, Тин, ладно, все знают, что все у тебя есть, но ведь так веселее?

Алена явно лебезила перед красивой подружкой, а та принимала это как должное.

И вдруг Алена захохотала:

— Ой, я только сейчас вспомнила, как тебя интересно зовут и какое у тебя прозвище в детстве было.

Теперь настал мой черед хмуриться, но я, наоборот, скроила восхищенную рожу и тоже засмеялась.

— Тинка, ее зовут Ангел! То есть, конечно, имя-то ее Ангелина, но мама ее только Ангелом и называла, и все стали так звать. Ангел из авоськи…

И в который раз я услышала осточертевшую мне историю моих давних прогулок в авоське.


— Девушка, можно вас на секундочку!

Наталья Ашотовна остановила свою «Мазду». Сегодня она была не в себе. Медленно вела машину чуть ли не по кромке тротуара. Обычно она мчалась как на пожар, ей казалось, что за ночь что-то произошло в агентстве и… Ну и так далее. А вот сегодня плелась, как старая лошадь. Вчерашняя сплетня домработницы Паши ее насторожила, оказалось, куда больше, чем она думала. Наталья искала решение. И… Пожалуйста! Как на заказ.

По тротуару, легко помахивая изысканной сумочкой «клатч», шла девушка, могущая присниться лишь во сне. Скромненькое на вид шифоновое платьице в мелкий синий цветочек не закрывало коленей, в роли обруча — широкая голубая лента на темных тяжелых волосах. Тонкий бледный профиль. Лунный, сказала бы эстетка Наталья, но ей было некогда.

Девушка обернулась и уставилась на Наталью черными огромными глазищами с мохнатыми ненакрашенными ресницами, и алый ротик-бутон пролепетал:

— Вы меня?

— Да, да, именно вас! Вы могли бы сесть ко мне в машину?

Девушка замялась, и Наталья разглядела еще, как тонка у нее талия и как зрелы груди, и ножки длинные, сколько надо, не до лошадиной стати. Наталья улыбнулась как можно более мило и открыла дверцу. Девушка еще постояла и села в машину.

Чем хороша была Ашотовна, она никогда не тянула никаких котов за хвосты. Задумано — тут же сделано. Она сразу спросила:

— Дорогая, как вас зовут, сколько вам лет и откуда вы появились в нашем сером городе.

И Тинка отвечала, как на экзамене:

— Тинатин, восемнадцать лет, из Тбилиси, приехала к родным и у них живу…

— На что живете? — спросила Наталья, уже желая, чтобы девочка была из гордых, но бедных грузин.

— Я иногда зарабатываю в журналах… — немного увяла Тинка. Чего к ней привязалась эта тетка? — Присылают мама с папой. Хочу поступать во ВГИК.

— Тинатин, не удивляйтесь, что я вас так вот затащила, я директор рекламного агентства «НАТТА». Вы нам нужны. Сейчас мы работаем над заказом одной внушительной фирмы… Будет плакат со слоганом… Вы замужем? — вдруг озабоченно спросила Наталья, казалось, что нет, но кто знает.

— Я была помолвлена, но… — У Тинки в глазах засверкали слезы… — Его не стало.

— Бедная, бедная девочка! — чуть не завопила Наталья от счастья. Ей везло. И везуху эту отпускать нельзя. А связана она с девочкой-красавицей Тинатин.

— За фотосессию, — тараторила Наталья, уже вовсю разгоняя «Мазду», — я заплачу вам… Впрочем, мы все оформим договором. Думаю, сумма вас устроит.

Наталья усмехнулась. Вот так надо ловить миг удачи, во всем. Ничего не жалеть и никого! Главное — не жалеть денег! А потом… Наталья аж содрогнулась от удовольствия — пусть баба Паша рассказывает всей округе, какая девочка у Максика! Не отреагировать он не сможет на такое чудо! А если еще у нее приличные родители!..

Тинка немного побаивалась эту сумасшедшую тетку. Ну не тетку, конечно, а богатую даму — как она одета стильно, какие у нее туфли и сумка из черепахи! Тинка знает в этом толк.

Скоро они входили в небольшой, отреставрированный особняк, и все охры буквально в пояс кланялись этой даме, которая вдруг обернулась и сказала скороговоркой:

— Ой, я забыла обо всем с вами… Меня зовут Наталья Ашотовна. — И они прошли по мраморной лестнице на второй этаж.

Как только они вошли в элегантную приемную с немыслимой красоткой за столиком с факсами, компьютером, телефонами, Наталья Ашотовна, поздоровавшись, сразу же сказала совсем другим тоном, чем говорила с ней, с Тинкой:

— Леночка, прошу вас немедленно связать меня с Максимилианом.

Леночка вспыхнула и четко ответила:

— Сию минуту, Наталья Ашотовна.

«Боятся, ой, как они ее боятся!» — подумала Тинка, и ей вдруг расхотелось работать здесь. Она уже и сейчас тряслась, но старалась изо всех сил сдерживаться.

Как только они вошли в деловой кабинет мадам — цветы, фотографии актеров, писателей, все в свободных позах и все с главой агентства — заиграла мелодия, и Ашотовна (так Тинка сразу окрестила ее) схватила телефонную трубку и уже третьим за это утро голосом заговорила, этот голос был чем-то средним между откровенным сюсюканьем и товарищеским разговором. Что ей отвечали, Тинка, конечно, не слышала, но по кисловатому выражению лица Ашотовны, ясно становилось, что ее планам не рады. Тогда в голос вошло что-то железненькое.

— Я тебя так редко прошу о чем-то. Да, помню. Ты и не снимаешься. Макс… Мне это очень важно…

Тинка перестала слушать. Ашотовна еще долго мусолила что-то, но наконец вроде бы обрадованная положила трубку, посмотрела на Тинку ласковыми глазами:

— Тинатин, моя душечка, садись в кресло, сейчас тебе принесут кофе… — Она приостановилась и сказала: — Я сейчас, возможно, делаю ошибку, но у меня, пожалуй, нет выхода. — Выхода у нее, она считала, не было, так как Максик только что сказал ей, что она нарушает его планы. Но сделает одолжение и заскочит на минутку. — Тинатин, вы девушка явно неглупая.

Тинка встрепенулась и гордо выпрямилась: она-то так всегда считала!

— И поймете меня. Мой сын, вы сейчас увидите его, красив как Бог. Я не преувеличиваю. Он увлекся… Знаете, бывает так — женщиной много старше. Пусть, пожалуйста! Я современная женщина! Но у него зреют какие-то планы, вы понимаете меня?

Тинка понимала.

— И что мне, скажите, делать? Как поступить? — Ашотовна горестно посмотрела на Тинку, вовсе не ожидая ответа. Она вытащила платок и прижала его к глазам. — Я прошу тебя, Тиночка! Ты — необыкновенная и должна ему понравиться! — Она порылась в сумке и, шмыгая носом, достала пачечку долларов, сказав: — Возьми и без всяких слов! Приручи его. Больше мне ничего на этом свете не нужно — только счастье моего ребенка! Ни агентство, ничего, лишь бы у него сложилось нормальное человеческое счастье! А ты такая красавица! — Наталья всхлипнула. — Я бы сделала для вас все! Те, что у него были, дуры. Одну ты видела — Леночка. До сих пор страдает! А он любит сам завоевывать. И знаешь, Тина, ты не кокетничай с ним, но и не отталкивай…

Но наконец Наталья поняла, что почти свела с ума бедную девку своими проблемами, а та ведь ждет разговора о ЕЕ работе, не догадываясь, что главное для Натальи — Максик. Силы у нее кончились, и она вышла из кабинета. Тинка встала, чтобы размяться. Через какое-то — недолгое — время в кабинет влетел… тот самый «самолетчик», который болтался в небе над Лазурным побережьем! Красавчик, который плюнул ей в душу своим безразличием к ее достоинствам! Тот самый… Это Максик?! Ну и повезло! Как утопленнице! Они в упор смотрели друг на друга: Максимилиан с невероятным удивлением, Тинка, пытаясь сделать безразлично-презрительный вид.

— Простите, — спросил он удивленно, — а где же мама… — спохватился и добавил довольно сердито: — Наталья Ашотовна?

— Она вышла, — ответила Тинка, совершенно не зная, как вести себя с этим говнюком, который предназначен ей Ашотовной в женихи…

Она гордо спросила:

— У вас есть сигареты?

Макс достал из кармана куртки пачку «Парламента» и подал ей вместе с обыкновенной одноразовой зажигалкой.

«Мог хотя бы “Зиппо” иметь. Жадный», — решила она и совсем расстроилась. Пошла к креслу, споткнулась о край ковра и грохнулась! От злости и боли полились слезы. Ну надо же, при «этом»! Вошла Ашотовна, и началась кутерьма вокруг Тинки. Содранное колено намазали йодом, забинтовали, и мадам попросила Макса отвезти Тинку к ним домой. Но та забунтовала — что ей там вдвоем с этим Макси ком делать? — и заявила, что поедет к своим друзьям сама. На что Макс довольно хмуро сказал, что довезет ее. Они удалились. Макс поддерживал Тинку под локоть — она хромала. Наталья смотрела им вслед и злорадно думала: «Не будет мой мальчик таскать вам вещи, мадам Улита!»


Перед дверью квартиры Макс, до этого молчавший, как глухонемой, вдруг сказал:

— Надеюсь, мы познакомились только сегодня.

Тинка вспыхнула:

— Конечно!

«Надо было бы сказать — как получится, дорогой Максик! Или что-нибудь такое же ехидное. Видите ли, он не хочет, чтобы знали об их знакомстве! Ладно, но к девицам она его затащит. Пусть знают, кто ее враг. Урод моральный, придурок!» Он даже показался ей не таким уж и красавчиком!

Открыла им Ангел и обомлела. Тинка-картинка, которую они уже и ждать перестали, с забинтованной ногой, физиономия кислая… И рядом с ней настоящий красавчик, но такой мрачный! Ангел четко поняла следующее: тянуть надо его изо всех сил в квартиру! Огрубила голос, чтобы быть совсем похожей на парня, сказала:

— Чего стоишь, заходи.

И тот вошел. Вот что такое мужская солидарность!

Алена стала расспрашивать Тинку, как да что, но та отвечала очень осторожно, и Алена замолчала. Они уселись в гостиной, подавала сама Алена: Тинка больная, Ангел — вроде бы парень. А девчонки, в свою очередь, мысленно эту идею одобрили: среди них — парень. Так спокойнее. Макс пригубил джин, поднялся и сказал, что у него дела. Ангел поняла, что больше она его не увидит…

Забегая вперед, скажем, что Макс все-таки стал заезжать сюда. И именно из-за Ангела. Парня? Девушки? Но он был ему чем-то симпатичен.

После ухода красавчика Тинка и сообщила девицам, что это тот, кто плюнул ей в душу, хотя он в то время вовсе ей не был нужен, сами понимаете… И сегодня не пожелал признать ее. Ну и она, конечно, тоже! А матушка его заставляет ее, Тинку, его завлечь и чуть ли не на женитьбу!.. Но этот Макс такой противный, что не хочется с ним иметь никакого дела!

Алена тихо сказала, что ей он понравился, но его что-то гложет…

— Может, у него кто-то есть? — предположила она.

Ангел сидела молча. Она в полном ужасе призналась себе, что влюбилась в этого совершенно незнакомого, красивого и какого-то взрослого парня с первого взгляда. Влюбилась! Врезалась! Вмазалась! Но что толку? Когда есть красавица Тинка и даже его мамаша мечтает их видеть мужем и женой… А она — просто Ангел, и точка! Тут она подумала, не слыша уже, о чем болтают подруги, — а что, если облик парня поможет хотя бы подружиться с ним? Где наша не пропадала!

8.

Казиев увидел этот плакат в подземном переходе. На мотоцикле мчалась прекрасная Тинатин! Ветер развевал ее черные кудри, срывал алый беретик с головы, разрез на юбке открывал длинную, стройную ногу до бедра. Весельем искрились ее прекрасные глаза! К чести Натальи Ашотовны надо сказать, что она сдержала слово и все же сделала Тинке небольшой постер, и пытается продолжить с ней работать. Фактура-то отменная!

Казиев подошел к торговцу.


Дома Казиев осмотрел постер со всех сторон. Так вот она где! В рекламном агентстве «НАТТА»! Кто там? Он порылся в своих книжках и с великими трудами вспомнил какую-то замухрышистую даму, которая что-то лепила ему насчет киношного календаря! Как же звали ту дамочку? Вот и она! Наталья Ашотовна. У Казиева ничего никуда не пропадает. А не заказать ли им что-нибудь. Потрепаться, по крайней мере, об этом. Агентство вроде бы солидное.

Казиев влетел в офис, как ураган «Большая Берта» («Большой Тимофей»)! И все, кто там был, встали, и начались невыносимо сладостные приветствия: «О великий, могучий и непревзойденный. О!..» За столиком спиной к двери сидели Наталья Ашотовна и ее подопечная — Тинатин. Они ничего не заметили вначале, Наталья втолковывала Тинке, как ей надо сесть, чтобы все было закрыто и вместе с тем все видно. Та чуть не плакала от того, что не понимала, о чем довольно сердитым тоном толкует ей Наталья Ашотовна. А Наталья, выспросив Тинку об их поездке с Максом, с горечью подумала, что, скорее всего, зря она потратилась на красавицу.

И тут только она услышала шум и прямо перед собой увидела «великого и неповторимого» режиссера, который, правда, несколько лет назад фигурально дал ей хорошего пинка, но… времена меняются, друзья мои.

Наталья встала, лучезарно, но достойно улыбнулась и сказала:

— О-о?! К нам пожаловал наш великий, дорогой! Неужто я дождалась часа, когда Мастер закажет нам постер своего нового шедевра?

Казиев не отреагировал на эту тираду. Он увидел грустную Тинку за столиком. Ее кудри свесились, как ветви ивы, а в черных искристых глазах застыла печаль.

«Такое везение! — подумал Казиев. — И со сценарием сладится, — так ему показалось, — и в главной роли, вполне возможно, это прелестное дитя».

— Наталья Ашотовна (та аж зарделась — помнит!), за что вы мучаете этого ребенка?

Тинка испуганно шмыгнула носом. Все по-доброму рассмеялись. Казиев с Натальей отошли в сторонку — никто не смел нарушить их тихий неспешный разговор. Говорили о будущем фильме. Казиев сказал, что подумает, ведь съемки еще не начались, вот уж когда смонтирует последний кадр, тогда…

— Но это же замечательно! — воскликнула Наталья. — Давайте, дорогой Тимофей Михайлович, поставлю-ка я вас в план, а?

— Ставьте, — откликнулся Казиев, потому что точно знал, никакого фильма уж в этом году не будет. Но почему, на всякий случай, не умаслить главу агентства?

Тут он увидел, что девчушка встает, натягивает бархатный красный беретик. «Надо спешить!» И он, поцеловав ручку мадам, неспешно направился к выходу, на улице сел в свой «Лексус» и стал ждать добычу. Ждать пришлось недолго. А уговорить подвезти — совсем чепуха.

Казиев прямиком вез девицу к себе домой. Но Тинка-то этого не знала и все время подсказывала ему повороты и светофоры. Ей вовсе не хотелось выглядеть перед этим господином вахлачкой, только что слезшей с дерева. Родя как-то показал его ей и сообщил, что это великий режиссер Тим Казиев и его, Роди, друг. Но возможно, сам Родя станет его соперником в кино — снимет такой фильм, что все качнутся. Как только она стала Родиной любовницей, он ее предупредил: «Никаких киношных надежд! Ты — моя женщина, а это, поверь, больше, чем актриска, потеющая под софитами, уверяю». Тинке до страсти хотелось сниматься в кино! При ее-то красоте! Она даже и снялась в массовке и получила какие-то жалкие копейки. Но Родькины любовь и щедрость — дороже. А теперь она одна. Макс — пустой номер, даже с его энергичной и почти всесильной матушкой. «Вот разве этот, — подумала Тинка, искоса глянув на Казиева. — Даже очень ничего! И явно ждал ее. Известный ведь режиссер-то!»

Тинка выпрямила спинку, груди сами пошли вперед, в глубокий вырез маечки, незаметно сдвинула алый беретон назад, чтоб были хорошо видны кудри, и томно попросила сигарету.

Казиев повернул к ней хищное лицо и улыбнулся белоснежными острыми зубами («Наверно, фарфор», — подумала Тинка) и ласково-гортанно — ни у кого такого голоса не слышала! — спросил:

— Ребенок уже курит?

Тинка приняла игру. Она уже знала, что мужчины в возрасте очень любят, чтобы она строила из себя девочку-сопелочку лет тринадцати. Всем мужикам нужна Лолита, помешались прямо! Жаль, что никто из них даже близко не похож на актера Джереми Айронса, тому бы Тинка дала за просто так.

— Уже курю, я взрослая, — нарочито капризно ответила она и заметила, как сверкнули глаза у этого Казиева.

Ну ничего, посверкай, посверкай! Скоро она будет дома, у девчонок, и они все обсудят. А вот в следующий раз… Что «следующий» будет, Тинка не сомневалась. Поэтому когда они подъехали к высотке на Восстания, она удивилась. Потом поняла — приволок к себе.

— А где это мы? Я задумалась и — здрасьте, — проскулила она опять в манере нимфетки. — Меня ждут дома. Мы обедаем именно в это время.

Послушная девочка из приличной семьи.

Казиев рассмеялся нехорошим смехом. Наглым. Нахальным. Очень обидным. Тинка чуть слезу не пустила. Он тут же сменил пластинку.

— Тинатин, дорогая, я вовсе не хотел вас обидеть! Наоборот! Я хочу доставить вам массу удовольствий, какие вы только захотите. Хорошо, мы поедем к вам домой на обед, я согласен. Я, конечно, обязан был предупредить вас, что должен быть в это время дома, меня ждет один очень важный звонок! Но если уж так — пусть подождет. Понимаете… Впрочем, это долгий и серьезный разговор и говорить надо не наспех, в машине… А у меня, кстати, тоже готов обед, и смею заверить, — неплохой, хотя и сам его готовил (врет)! Мы можем пообедать у меня, а вашим домашним позвоним… Как? Конечно, если возможно являться в незнакомый дом без приглашения… Но это мы как-нибудь устроим, верно?

Обедать у Алены Тинка вовсе не жаждала, Егоровна опять наварит щей и нажарит котлет. И она согласилась отобедать у Казиева.

Квартира была огромная. Тинка, конечно, не разбиралась в стилях, но как-то чутьем поняла, что обстановка старинная. Новомодными были: огромный телевизор-плазма, ноутбук на столе и, видимо, домашний кинотеатр, Тинка точно не знала, как он выглядит. Ну не караоке же?! И еще — на высоких, узких окнах золотистая, невесомая кисея. Тинка умостилась в глубоком кресле. Насколько велика квартира, она понять не могла. Голос Казиева доносился, как из недр, он кричал, что ванная и все удобства по коридору налево. Тинка сразу же бросилась разыскивать сии помещения.

Когда она вышла, свеженькая, умытая, с гладко расчесанными по плечам волнами черных волос, Казиев, несший что-то в огромном казане, даже остановился.

— Какое же чудо у меня сегодня в гостях! Я и не чаял… — И он пропустил Тинку вперед, направив ее в гостиную.

Эта комната была еще страшнее, чем первая. Огромный стол, огромные стулья темного дерева, вазоны на полу с искусственными цветами, черт его знает, еще что. На полу лежал толстый ковер темного же цвета. И вообще здесь от прямо-таки зловещей тьмы становилось плохо.

Казиев понял состояние Тинки.

— Досталось так от родителей, — врал он. Дали им с Улитой эту квартиру — больше, конечно, Тиму, после того как здесь перемерли все старые ее обитатели-актеры без наследников. Дали со всеми причиндалами, а заплатили они с Улитой вместе какую-то смешную сумму. Вот так было на самом деле). — Сначала не хотелось ничего менять, потом привык, часто уезжал, некогда было заниматься домом, «моя дама» предпочитала жить у маман… А вот теперь я думаю, если суждено мне еще раз ввести в свой дом хозяйку, пусть она здесь хоть стены переносит, буду только рад…

Тинка подумала (но не сказала, конечно!), что «старуха» — Улита могла бы за их совместную жизнь хоть что-нибудь поменять. Как будто и не жила здесь никогда никакая женщина! А Улита ненавидела эту квартиру. И всякое свободное время проводила в маминой квартире, с мамой, как будто не надеясь на долгую счастливую жизнь с Казиевым. Так оно и вышло.

На обед был плов в казане. Казиев походя сказал, что предки его с Востока и рецепт плова, уже еле видимый на бумажке, хранится как реликвия. Плов был вкуснющий! Особенно после Егоровниных диетических «разносолов»! На столе стояли блюда с овощами, фруктами, в розетках — икра, маслины, мидии, и чего только не было на этом столе! И выпивка. И джин, и французское сухое…

Тинка и не помышляла, что попадет на такое изобилие. Наелась она, как говорится, от пуза, даже выпивать не хотелось. И не заметила, как за столом задремала. Очнулась в другой комнате — на широченной кровати, прикрытая пушистым пледом. Горел только светильник в виде какой-то диковинной птицы, и никого, кроме нее, не было. «Ну и хорошо», — подумала она, завернувшись в плед и свернувшись клубочком.

В комнату тихо вошел Казиев, с бутылкой вина и блюдом фруктов. Поставил все это на маленький столик у кровати, сам же сел на край и легонько тронул Тинку за белоснежное плечико, высунувшееся из-под пледа… Она не пошевелилась. Тогда он уже более серьезно потряс ее. Тут ей ничего не осталось, как открыть глаза и сделать вид, что она только-только проснулась и пока еще не понимает, где находится…

Казиев сладко, что совсем не подходило его гортанному голосу, произнес:

— Выспалась? Я отнес тебя сюда, так ты даже не шелохнулась, пора подкрепиться, дитя мое…

После такого обеда Тинку воротило от этих бананов, ананасов, груш… Тем более от вина.

— Я не хочу ничего, — заявила она капризно, — можно мне немножко еще поспать?..

— Нет, моя прелесть, иначе я умру от восторга и желания! — прошептал Казиев, и глаза его превратились в фары автомобиля, который наедет на тебя, ни минуты не раздумывая, потому что — машина.

Она не успела ничего сказать, как с нее сорваны были майка, юбка и трусики, то есть вся ее одежка. Казиев стоял перед нею тоже абсолютно голый, халат его валялся у ног.

Фигура у него была поджарая, кожа смуглая, и волосы росли лишь на животе, струйкой стекая вниз, где… Господи! Как Тинка сейчас этого не хотела! Но пришлось. И вот она лежит под ним, распластанная, как лягушка, с раскинутыми ногами и руками, стонет от грубой страсти, снедающей Казиева. Но кажется, ее стоны доставляют ему еще большее наслаждение, и Казиев с рыком тяжело падает на нее.

Некоторое время они лежат не в силах отдышаться: он — от страсти, она — от неожиданности и боли, которая сейчас еще пульсирует внутри нее. До утра, Тинка думала, не доживет. Чего только не вытворял с ней этот безумный Казиев! Господи, Родя! Милый, довольно темпераментный! Казиев выкурил подряд две сигареты и повернулся к ней. Видимо, с желанием поцеловать ее или обнять… Она рывком отодвинулась от него, насколько могла, и заплакала. Он привстал на локте и всмотрелся в ее лицо, искаженное плачем.

— Ну вот мы и плачем! Какие мы еще маленькие! Ничего, скоро страшный серый волк дядя Тим научит крошку настоящей любви, и крошка будет плакать только слезами счастья!

Он не стал притрагиваться к ней, только набросил на ее истерзанное тело плед. Потом быстро, одним махом, вскочил с постели и вышел. Тинку затрясло от страха. Что еще придумает этот маньяк? Надо скорее выбираться отсюда домой! Но вот дома-то своего у нее здесь нет, он далеко, в Тбилиси, у мамы с папой! И Тинка зарыдала в голос.

Казиев вернулся свежий, волосы мокрые, бедра обтянуты белым махровым полотенцем, на плечи накинут синий шелковый халат. Он улыбался, сиял и был похож на озорного мальчишку. А его жертва обреченно смотрела на него снизу вверх. Казиев по-хозяйски откинул плед, погладил ее тело, осмотрел как врач, и сказал:

— Да, с тобой так нельзя пока. Ты очень нежна, моя принцесса.

На что Тинка шепотом ответила:

— Княжна…

— Ну вот видишь, ты княжна, а я — мужлан и нет мне прощенья. Но все-таки может быть? — И он надел на ее тонкий пальчик тяжелое кольцо, которое тут же соскользнуло на простыню. Казиев покачал головой: — Попробую найти что-нибудь поизящнее. Это кольцо моей мамы, и я его очень люблю.

Сейчас он был просто красивый интеллигентный мужик, нежный и чуть насмешливый. Следующее кольцо, которое он принес, было много тоньше и с бриллиантом, не очень большим, правда. Оно подошло к среднему пальцу Тинки. Перстенек более-менее примирил ее с ночным кошмаром.

— Я принесу тебе завтрак, — мягко улыбнулся Казиев, — перестань меня бояться.

Во время завтрака Тинка даже развеселилась. На подносе лежали всякие вкусные вещи, вплоть до теплых пирожков, которые Тинка немыслимо любила, рядом сидел «великий» режиссер и влюбленно смотрел на нее… Жизнь оказалась не страшной, а вполне приятной. Хотелось бы, конечно, поговорить с ним о чем-нибудь более конкретном, киношном, но Тинка решила, что пока рано.

И у Казиева тоже была своя задумка: удержать этот экзотический цветок как можно дольше около себя и показать во всем блеске всем свою новую героиню. Девочка, конечно, малоподвижна и не сильно, скажем так, умна, но это все поправимо. Еще пара-тройка таких ночей, и двигаться она научится только так. А ум ее ему не нужен. Он сам не дурак. Была у него одна слишком умная… И где она? А этой… Что он ей скажет, то девочка и сделает. Она — из подчиняющихся. И к тому же редкая красавица! Пожалуй, привяжется — не отвяжется.

«Отвяжется, — подумал он со смешком, — никуда не денется. Не таких выкидывали, если, конечно, надоест. Но пока я очарован». Казиев повалился на спину, прикрыв полой халата возбужденную плоть, пусть до времени успокоится грузинская княжна, богатства которой, поди, два барана да две козы?

— Ласточка моя, — сказал он, ласково поглаживая ее, — а что бы ты сказала, если бы я предложил тебе роль, заметь, не рольку, а роль в своем новом фильме, а?

Тинка привстала, прикрывшись пледом:

— Ой, я была бы так счастлива!

Здесь следовало бы зацеловать благодетеля, но она боялась и только сжала его руки.

— У вас уже есть сценарий?

Вот это бы лучше она не спрашивала! Ну нет у него сценария, нет!

— Видишь ли, детка, у меня был прекрасный сценарий, но… Но сценарий этот исчез. Думаю, его увели, и даже предполагаю кто. Но пусть пока над ним они поколдуют, а я тем временем сделаю новый вариант и предъявлю им свой иск. Вот так.

— Ой, как интересно! — пискнула Тинка.

Казиев даже не глянул на нее. Вот прекрасное средство от потенции — заговорить о сценарии. Будто и не юная красавица рядом с ним!

— Но это сценарий на мою бывшую жену… А я больше не вижу в ней того шарма, какой видят эти отмороженные молодые режиссеришки! Мне нужен сценарий на тебя, юную пери, и такой крутой, чтобы от ужаса люди под стулья залезали, а от сексуальных сцен — кончали… Вот такой я хочу сценарий.

— Если я что-то услышу, я… — только было забормотала Тинка…

Казиев так на нее посмотрел, что она тут же потухла. Но через минуту глаза у него сверкнули и он медленно произнес.

— Хотя… Родя говорил с тобой о кино?

Она поняла, что Казиев знает о ней и Роде, и расстроилась.

— Говорил, — довольно кисло протянула она, так как Родя именно об этом с ней не больно-то беседовал. Но надо же что-то сказать Тиму, вон как он ждет и напрягся весь! — Говорил, — совсем другим тоном повторила Тинка. — Он мне сказал вообще, что прилетел в Ниццу по делам. За сценарием! — вдруг само вырвалось у нее, хотя она об этом никогда не думала.

Что-то стукнуло в голову Тинке еще, но она пока не стала останавливаться на этом «чем-то», чтобы не утерять нить.

— Да, да, я уверена, за сценарием! И он должен был взять его у старика!

— Какого старика? — загорелся Казиев. — Француза?

— Нет, — мотнула головой Тинка, — наш старик (тут она поняла, что подставляет свою подругу Ангела)… с девчонкой, внучкой или правнучкой, — поправилась она.

— Почему ты решила, что это сценарий? — жестко начал допрашивать Казиев.

— Не знаю, — ответила она испуганно, — Родя мне сказал, что мы скоро улетим в Россию и что будет много денег, но тратить их нельзя, они будут очень нужны…

Казиев потух. Камешки или наркота, а сценарий — их прикрытие. Тут снова прорвалась Тинка:

— Ой, я вспомнила! Родя сказал, что только Улита в главной… И чтобы я не рассчитывала, таковы условия…

— Ты не врешь? — впился в нее глазами Казиев.

Она перепугалась:

— Нет! Но больше ничего не знаю.

Казиев не видел ее и не слышал. «Нет, это не вранье! Если было произнесено имя его дражайшей бывшей подруги… Это и впрямь — сценарий! Но что за старик? Может, жив какой-нибудь где-нибудь курилка и держит под задницей последний свой опус? Дрянь, конечно! Но у Родьки были вкус и нюх, этого не отнять. И он уж слишком петушком ходил, сам сват ему не брат, сам папа — король! Читал он, что ли? И там все гениально? Может, ворованное? И из-за этого его грохнули? Вполне, вполне…» — Мысли вихрились в голове Казиева, и он совсем забыл о девчушке.

А Тинка решила смотаться. Ну не на совсем, конечно, на время. Еще одну такую ночь она не выдержит. Она тихонько сползла с кровати. Казиев крикнул, как собаке:

— Куда?

— В туалет, — пролепетала Тинка, а сама собрала свои три вещички в комок и шмыгнула в ванну. Там она оделась и просто стояла, пустив воду, и вспоминала, где может находиться входная дверь. Но вспомнить не могла. Придется «отпрашиваться»! А как не хочется. Но она что-нибудь поднаврет насчет сценария, вон он как взбесился! Может, отпустит?..

Когда она попыталась что-то объяснить, Казиев отмахнулся от нее. Иди! Ему надо было остаться одному и подумать, выверить клочки информации. Может, и сложится какая-нибудь картинка. Тинка ушла незамеченной, с тоненьким колечком на пальце.

…Среди страшного развала в комнате — раскрытый гардероб и вываленные на пол папки и бумаги, опрокинутый стул… — сидел на полу старик, стенал и бормотал совершенно уже что-то неясное. Но по виду его, однако, нельзя было сказать, что он сошел с ума. Скорее был в глубочайшей депрессии.

— Милая девочка, — шептал он, хлюпая и вытирая слезы огромным белым платком, — милая моя, я не сберег… Видишь ли, я стал совсем стар, я не ловлю мышей и они уже меня не боятся… Я-то воображал, что все при мне, но память куда-то исчезает! Я думал, что смогу все вспомнить до точки, но не получается. А эта мелкая сучка украла как раз самое главное, не зная этого! Не зная! Схватила и все… А почему — «не зная»? — вдруг остановил он себя, — почему? Тот мерзкий человечишка наверняка оставил после себя кого-то! Но ведь не может быть! Я — один! — И хрипло надменно захохотал. — Что ты из себя изображаешь! Кого и что? Ты один? Побойся Бога, развалина! Нет, подослали сучку, — с уверенностью заключил он. — Вот тебе и все. И паспортов у нее, наверное, — десяток и денег хватает! Недаром — то ли мальчик, то ли девочка… Ах, болван ты, болван…

Он, кряхтя, еле поднялся на ноги и побрел на кухню. Там пошарил за ободранной полкой и вытащил потрепанную толстенную тетрадь. Усевшись в комнате на свой неуютный холодный диван, стал пролистывать страницы, исписанные мелким убористым почерком.

— Да-а, тоска. Разве тут жизнь описана? Разве это ужас? Боль? Любовь?.. Придурки! Но как я мог оставлять эту девчонку одну?!

И старик снова горестно застонал и забормотал:

— Бедная моя девочка, несчастная моя девочка!.. Даже в конце жизни от меня несет дерьмом и кровью!

9.

Кто-то зацарапался в дверь и донесся шепот:

— Это я, Тина…

Ангел распахнула дверь и встала этакой Немезидой перед грешницей.

— Девочки, девочки, я вам сейчас все расскажу, все!

Тинка поочередно глядела то на Алену, то на Ангела, кажется, больше боясь вторую.

— Да пусти ее, — сжалилась Алена, — Тина, а ты знаешь, что мы все морги и больницы обзвонили!

— Может, тебя изнасиловали и выбросили где-нибудь на дороге!

Это сказала Ангел.

Тинка побледнела и подумала: «А что, и изнасиловали! Разве то, что творил с ней этот «великий» называется по-другому? Только вот в канаву не выкинул! Почти». Она сама по себе его уже не интересовала, это она поняла! Его интересовал сценарий или то, что должен был передать какой-то старик Роде… Так ведь это же дед Ангела! И Тинка подумала, что если она постарается выпытать у Ангела про дедовы дела и расскажет о них Казиеву, то сможет делать с «великим», что хочет! Нельзя сказать, что она в него влюбилась, — слишком он груб, но червячок влюбленности — пока еще крошка — все же проник в ее сердце-яблочко, поспевшее и мягкое, пробраться в него труда не составило.

Тинка вошла в гостиную, на свет, и девчонки тихо ахнули: кровоподтеки на шее, синяки на руках! Со слезами в голосе Тинка, заметив их взгляды, заорала:

— Чего уставились? Да, так любят настоящие мужчины! — И гордо задрала голову. Алена стушевалась, Ангел же, будучи провинциально-прямодушной особой, сказала с легким оттенком осуждения:

— Я бы не позволила так…

С Тинкой началась истерика. Она упала на ковер и стала кричать, что посмотрела бы она на них!.. Наткнулась взглядом на тоненькое колечко с бриллиантиком на своем среднем пальце… Всего-то! И зарыдала взахлеб.

Разумная Алена сказала:

— Тина, ты же знаешь, как мы к тебе относимся. Ты выговорись, расскажи все и увидишь, станет легче, как будто ничего и не было. — И уже весело добавила. — И вообще пора обсудить ситуацию. Каждой из нас. Что мы сидим как клуши? Вон, у Ангела дед пропал, а она не хочет звонить его друзьям! Ну, как?

Первой выступила Тинка. Она особо долго не рассказывала. Намекнула на дикий необузданный темперамент Тима, его безумную любовь к ней, сказала, что он ее прямо-таки умыкнул от Ашотовны, что задарил драгоценностями, но она выбрала вот это скромное колечко, хотел везти ее по бутикам, и вообще… будет снимать в главной роли, жену свою бывшую ненавидит, она, видно, ему много пакостей наделала! И теперь… хотела она сказать, что он ищет для нее сценарий, но почему-то не сказала, а закончила, скромно потупившись:

— Тим сделал мне предложение. Совсем почти…

Девчонки слушали, замерев, и все, о чем рассказывала Тинка, выглядело вполне пристойно, вот только эти ужасные синяки… Но откуда им, неопытным девчонкам, знать, в конце-то концов, о темпераменте мужчины, к тому же человека искусства. Главное, что судьба наконец-то повернулась к Тинке своею светлой стороной.

Заговорила Алена. С каким-то надрывом сказала, что ей и рассказывать-то нечего. Кого и что она может вспомнить?..

Родителей, которых давным-давно не видела, да и не помнит уже почти… Вот бабушка Алену обожала. Ну живет в Москве, в большой квартире, в Центре, а вступительные во ВГИК не сдала и что будет дальше, не представляет.

— Вот и все мои «приключения»… — грустно сказала Алена. — Главное мое приключение — это вы.

Ангелу почему-то стало тоскливо… И совестно. Как она завидовала Алене в детстве! Что та живет в красивом доме, что у нее такие умные и важные родители, что у нее куча книг и игрушек…

Наступило молчание, которое оборвалось ехидным вопросом Тинки:

— Ну а ты что молчишь? Где твой американский дедушка? Почему ты до сих пор живешь…

Алена быстро и жестко спросила:

— А ты чего тут живешь?

Тинка хотела оскорбиться, но поняла, что деваться ей тогда будет некуда и неизвестно, будет ли рад Тим, если она явится к нему со своим баулом. Она промолчала.

Ангел, почувствовав поддержку, крикнула по-дворовому:

— Не нравится, что я здесь живу, съеду хоть сейчас!

А сама решилась, была не была, кое-что надо рассказать, не век же ей сидеть за железными, или какими там, стальными дверями, не высовывая нос наружу.

— Ален, помнишь, у нас был учитель литературы Леонид Матвеич? — Алена радостно кивнула.

— Ну вот, он ведь сам-то из Москвы, до нашего городка добрался… И осел. У нашей соседки Нюрки. Сколько он мне дал! Умный он и очень образованный… Роман написал про жизнь, читал мне. Так все правдиво, интересно… И очень грустно. Он мне и велел ехать сюда и найти тут режиссера одного, друга его, и отдать роман ему и самой к нему пристроиться, мол, Матвеич просил… Забыла фамилию этого режиссера, а бумажку не найду никак, потерялась. Большой режиссер, его картина недавно шла…

— Казиев? — выскочила Тинка.

— Кажется, да… — ответила удивленно Ангел. — Да! А ты с чего взяла?

— Так мой Тим ведь Казиев! — завизжала Тинка, танцуя на ковре танец диких белокожих княжен. — Что же ты? Давай! Едем сейчас к нему! Он так ищет сценарий, прямо вот-вот загнется! Никогда не думала, что у режиссеров может быть такое! — вопила Тинка, дергая Ангела за майку.

Ангел подняла на них свои ярко-синие глаза, полные слез.

— Ты что? — испугалась Алена. — Что с тобой, Ангел?..

— Со мной все в порядке, — с горьким смешком ответила она. — Дело не во мне. Дело в том, что романа этого нет.

— Как? — крикнули обе. — Но ты же…

— Заткнитесь и слушайте. Я снова могла бы нагородить вам сто верст до небес и все лесом… Но хватит…

Алена и Тинка притихли, такое горькое выражение было на лице у Ангела.

— Ну так вот. Благословил меня на отъезд Леонид Матвеич и дал свой роман, для того Казиева. Ну а дальше, как в сказке, — все страшнее и страшнее. Дед мне не дед, и ни в какой он не в Америке. Встретились мы с ним — случайно. Идти мне некуда. Он зазвал. Я пошла. Показала ему паспорт, а он паспорт цоп и пистолет мне в пузо… Взял и рукопись… И все куда-то заховал. А потом мы улетели в Ниццу, где я должна быть его охраной и посредником. Он меня первую всегда запускал, везде, чтобы если пуля, то мне. Он должен был встретиться с твоим (кивок в сторону Тинки) Родей. Но Родю убили, и мой старик удрал оттуда, как настеганный. Испугался. И тут стал меня запирать, а сам где-то бродил до ночи… Дал мне пистолет, с холостыми патронами… Я убежала. Как — сама не пойму. Тетрадь Леонида Матвеича у него, паспорт мой — тоже, а меня ищут с собаками.

Про то, что у нее часть бумаг старика, Ангел почему-то не сказала. Она и сама еще не смотрела, что там… Встала и добавила:

— А теперь я ухожу. Хватит висеть у добрых людей на голове, надо и честь знать. Пока, девочки, спасибо за приют, Алена.

В комнате начался переполох. Алена кричала, что никуда Ангела не отпустит и вообще — нечестно так поступать и еще что-то такое же правильное и моральное. Тинка, как всегда в сложных случаях, рыдала:

— Как тебе не стыдно нас бросать! Ты же наш друг!

Ангела уговорили, уломали, хоть на недельку еще остаться, она нехотя согласилась, потому что сейчас уход выглядел бы выпендрежем. Да и куда «уход»-то?.. Алена предложила поскорее проникнуть к старику или просто втроем прийти к нему и потребовать роман Леонид Матвеича. И паспорт Ангела! Тинка и Ангел были согласны, но тут Алена, подумав, предложила еще один вариант, она сказала — оптимальный. Сделать это все должен не кто иной, как Максимилиан, потому что они втроем — это не серьезно. Старик их запугает и мало ли что сделает. А Макс — парень крутой, Алене так кажется.

Ангел согласилась.

— Я с Максом пойду, ведь он меня, по-моему, за парня считает. А про паспорт Максу молчок.


Было очень раннее, очень ясное и какое-то слишком чистое и тихое утро. Когда кажется, что мечты сбудутся, что ты юна и прекрасна, что… Да еще когда не надо никому ничего готовить, никто не кричит тебе, что пора уже выкатываться из дома… И так далее и тому подобное.

В такое утро на своей новой чистой, красивой кухне сидела Улита и пила утренний кофе. На ней был легкий полупрозрачный пеньюар, волосы распущены по плечам, косметики минимум, только слегка подчеркнуты ее светлые, почти как это раннее небо, глаза, и максимум славного настроения. Хотя чего уж так радоваться? Приглашений сниматься нет. В театре осталась одна роль. В дверь позвонили. Она удивилась, потому что ее паж, как она назвала для себя Максимилиана, хотел заставить ее сесть на мотоцикл и, кажется, сегодня… Но он обычно сначала звонит по телефону. Пройдя мимо трюмо, она мельком глянула на себя: достойная дама «в возрасте элегантности», — и отворила дверь. Взгляд ее сразу упал вниз.

Перед нею стояла очень маленькая женщина необъятных размеров, на тонких ножках и с очаровательным, почти детски хорошеньким личиком, с отменным макияжем, с многочисленными перстнями на ухоженных ручках со свежайшим маникюром.

— Можно войти? — улыбнулась чуть иронически, но очень мило дама показав кипенно белые (явно вставные) зубки.

— Конечно, конечно, — заторопилась Улита, отодвинувшись от двери и пропуская даму в квартиру. Кто такая?..

Войдя в квартиру, дама очень внимательно оглядела ее и направилась в кухню. Там она плотно села на стул.

Улита вдруг начала что-то — слабо еще! — соображать. И спросила:

— Простите, с кем имею честь? Может быть, вы ошиблись квартирой?

— Я ошиблась?! — вдруг сразу закусила удила дама. — Хотите знать, как меня зовут? Пожалуйста! Нина Григорьевна Онисимова, вдова Родерика Владимировича!

Тут, как и ждала Улита, вдова зарыдала, достала из сумки нежнейший платочек и стала утирать не сильно брызнувшие слезы, макияж не пострадал, а порывшись в сумочке, она достала паспорт, раскрыв его довольно лихо своей маленькой пухлой ручкой, и толстеньким пальчиком указала на место, которое, видимо, должно было сильно заинтересовать, может, и просто убить Улиту. Запись о браке. Дама, видимо, думала, что Улита бросится сейчас, развевая полы, туда, где спрятана у нее дарственная на квартиру. Но Улита как сидела, так и осталась сидеть. Только день из светлого и праздничного превратился в бесцветный. В котором никаких надежд и уж точно — никаких мечтаний! Не потому, что у нее отбирали квартиру! День испоганен, вот что. Она сто тысяч раз говорила себе, что не поедет сюда, что все это чепуха и ерунда и никаких прав она на квартиру не имеет… И столько же тысяч раз ей все, вплоть до юристов, твердили, что она — дура и что квартира принадлежит ей. Улита только-только хотела сообщить Нине Григорьевне, что не претендует на эту жилплощадь, как та, не дождавшись ответа, заорала:

— Скотина! Вперлась в чужую квартиру и проживает здесь с кем ни попадя! Скотина!

Улита была из крепких женщин, и немало приходилось ей слушать оскорблений… Но чтобы вот такая элегантная миленькая маленькая женщина, с которой она не сказала и двух слов, так орала на нее?

Улита почувствовала, что у нее начинается истерика, не хватало еще этого, при этой бабе с привоза! — но уже закружилась голова… И она — полная дура — на миг потеряла сознание. Очухалась быстро от каких-то громких разговоров, криков… Узнала голос Макса, который грубо выпирал тетку из квартиры. Таким Улита его не знала. Оказалось, что он может быть другим.

Он стоял над ней, и лицо его еще оставалось злым, но в миг поменялось.

Ах, боже мой, как случайно разнесло их по временам, а предназначены они были друг для друга!.. Но нет никаких случайностей. Значит, так надо. А иной раз ей казалось, что вообще у них просто легкие необязательные приятельские отношения, которые могут распасться в любой момент. Ведь никогда ничего не было сказано. Ни ею, ни им. И прекрасно! Будь счастлива, что на склоне лет вдруг так случилось — молодой мужчина, юноша, смотрит тебе в глаза, а не оценивает тебя.

— Как ты здесь очутился? И вообще — как она удалилась? Я толком не поняла, — Улита рассмеялась, нельзя ей выглядеть рухлядью, которая от слова «скотина» обмирает, как институтка, а от щелчка по носу не дай бог — помрет… Сделай вид, что ты молодая, здоровая и, главное, красавица!

Он коротко сообщил, что позвонил ей, телефон не отвечал, и он решил смотаться сюда… Ну и отправил мадам Онисимову, куда ей следовало отправиться.

— Мне надо немедленно уезжать.

— Вы настолько напуганы? Зачем вам уезжать, Улита (он незаметно стал называть ее только по имени, и она не поправляла его)? Есть хорошие адвокаты, у вас-то все документы настоящие, а вот за подделку в паспорте, да еще за нецензурную брань и противоправные действия можно и присесть на некоторое время некоей мадам Онисимовой.

— Макс, я ни за что не останусь здесь. И вообще, это было какое-то наваждение…

— Что именно? — спросил он.

— Все, — ответила она, — идиотское соглашение с Родей… Квартира-подарок? Я до сих пор ничего не могу понять. Что произошло с реалистом Родей? А я как-то вдруг поддалась на уговоры. Мы, актеры, такие эмоциональные и сумасшедшие, что…

Она замолчала.

Макс спросил ее серьезно:

— Так вы точно не хотите оставаться здесь?

— Точно, без всяких…

Макс подпрыгнул до потолка, дотронувшись до какой-то из лепнин, и крикнул:

— Вот и отлично! Эта квартира пахнет пропастью…

Улита не стала спрашивать, что это значит, но как-то по-своему поняла и кивнула.

Уже совсем поздно, когда бы перевезено все, Улита и Макс сидели за кофе, и так было тихо и покойно, как бывало для Улиты лишь в этой квартире. Они вспоминали события утра уже как юмор и смеялись над теткой Онисимовой. Где откопал ее Родя?.. И тут Улита спросила, о чем хотела спросить Макса давно:

— А как ты меня откопал, Макс, и зачем? Извини. Если не хочешь отвечать, не надо, я не обижусь. — И подумала, зря она так спросила, как бы вытягивая юнца на признания, что ли. На копание в душе… А этого современная молодежь не выносит. Он молчал. И она, еще раз обругав себя за какую-то простецкую бестактность, заговорила о другом — где бы ей достать хорошего щенка… Макс живо откликнулся. Они обсудили все породы и остановились на мастифе. Пока.

Макс закурил и вдруг сказал:

— Можно я не отвечу на ваш вопрос? Сейчас.

Улита покраснела. Какая же она все-таки баба и дура! И тут же откликнулась со смехом:

— Конечно, Макс! Да я и задала его так, просто, вдруг в голову приплыло. — Она улыбнулась грустновато: — Скоро мне перестанут присылать сценарии. Для актера это… очень плохо.

Он хотел что-то сказать, но Улиту было не остановить. Чего ее понесло?..

— Родя пообещал мне потрясающий фильм и роль, какой еще не было, ну только, может, у кого-то из великих…

— Ваш Родя был подонок, — твердо и зло сказал Макс. — И ничего бы он не сделал. Поверьте мне.

— Откуда ты знаешь?! — удивленно вскрикнула Улита. — Это жестоко. Он несчастный человек, его убили, а я — несчастная актриса, но жива. Впрочем, что я разнылась? Все прошло…

И она снова улыбнулась. Постаралась — весело. Он как бы понимающе кивнул, и они снова заговорили о стороннем, а вскоре Макс ушел. Быстро, как всегда.

Он мчался на своем «Харлее» и думал о том, как бы он ответил ей, но никогда не ответит, никогда не скажет. «На вашем последнем фильме «Лиловая гвоздика», дорогая Улита, — я дрогнул. Именно дрогнул, когда появились вы в этой огромной шляпе с перьями и вуалеткой, в платье со шлейфом, по-моему, и вдруг подняли рукой в перчатке край шляпы… — и прямо на меня посмотрели ваши глаза с выражением тоски и призыва о помощи… Я каким-то сотым чувством понял, что это не актриса и ее роль! Что это — вы сами! Вы просите о помощи… Или же вы — и вправду великая и гениальная актриса всех времен и народов… Я пошел второй раз… И после стал упорно искать с вами встречи. Чтобы убедить себя, что вы — такая же, как все, что это игра, и только, и что я, наверное, просто сумасшедший. А потом… А потом я встретил вас у нашего подъезда, и вы мне так улыбнулись, что я поклялся себе, что обязательно с вами познакомлюсь и узнаю, наконец, вашу тайну… Великая вы актриса или просто женщина, которой повезло сыграть то, что она чувствует? И тогда мне показалось, что я понял: вы — и то и другое, вы — неповторимая актриса и вы — великая, не очень счастливая женщина… И вот теперь я вас вижу, слышу, могу общаться, могу дотронуться до руки или волос… Какое мне дело, сколько вам лет?» Вот что он мог бы сказать ей… А она пусть бы провела рукой по его лицу… И все! Ничего больше.

10.

Было два часа ночи. В роскошной квартире владельцев рекламного агентства «Натта» никто не спал. Наталья Ашотовна рыдала и каждую минуту прислушивалась к лифту и стукам дверей, не вернулся ли — откуда? — сын. Папа бодрствовал, потому что не спала и плакала жена. Хотя сам он был склонен думать, что их сын, вполне уже развитый мужчина, валяется сейчас у какой-нибудь хорошенькой девчушки и забыл думать о том, что нужно позвонить домой. Папа относился к Максу довольно спокойно — слишком красивый. Мужик должен быть чуть лучше черта, остальное — в другом. Наталья тряслась над дитем, как над снесенным золотым яйцом. И все чего-то устраивала, подсматривала, подслушивала… И еще нашла себе «подружку» — бабу Пашу, которая теперь ни обеды не готовит, не стирает, не моет пол, а носится по всем квартирам, где проживают ее кумушки, и собирает сплетни об Улите, этой актриске, вполне еще красивой бабе. Наталья решила, что Макс влюблен в эту возрастную даму и проводит дни и ночи у нее. Но папа не верил: на кой, скажите, ляд, молодому парню, который может со своими всеми-то данными выбрать себе любую, хотя бы и принцессу, зариться на немолодую мадам? Это бредни его сумасшедшей жены и маразматички тети Паши. Баба Паша сидела тут же, как особо приближенная, и подавала Наталье то воды, то валерианки, а то и керосинчику добавляла в пылающий и без того огонь, типа: да он от нее не отходить! Да он все глаза проглядел… Тут баба Паша, будучи женщиной простой, называла все своими именами, чем повергала Наталью уже в полный транс. А вдруг Максик придет сегодня и скажет, что женится на этой… — Улите.

Наконец атмосфера достигла температуры горящей лавы.

— Что ты сидишь? — закричала вдруг не своим голосом Наталья. — И это называется отец! Ну сделай же хоть что-то! Позвони куда-нибудь! На нее можно найти управу! Она играет в театре! Да спустись вниз, к консьержке, и спроси — она наверняка знает, куда та уехала.

Муж ушел. Но недалеко. Он спустился на этаж, присел на подоконник, где его не было видно в глазок их квартиры, и закурил. А закурив в тишине, он как-то сразу почувствовал себя мужчиной и человеком. И окончательно понял, что искать Макса незачем, что сам он придет, когда захочет, и надо им всем успокаиваться и ложиться спать. Вот только эта бабка воду баламутит! Затушил сигарету в стоящую здесь всегда баночку, хотелось иногда покурить в тишине, на лестнице, по старой еще молодежной привычке… Как вдруг перед ним возник сын.

Волосы его разметались от ветра, видно, ехал без шлема, пахло от него «техникой» и чем-то еще неуловимым — нежным и тягучим. «Духами, чем же еще», — подумал папа и похвалил себя за сообразительность. Но строгость нужна, и он сурово спросил:

— Ты где был?

— А в чем дело? — ответил сын.

— Мать море слез пролила, а ты даже не позвонил.

— А что, я всегда звоню?

— Нет, конечно, — сдался папа, — но, видишь, тут такая ситуация… Баба Паша и ее подружки…

— Меня не интересует баба Паша с ее подружками, — сообщил надменно сын и повернул к двери.

— Нет, ты подожди минуту! — крикнул папа, разозлись на невнимание. — Баба Паша сообщила маме, что ты клеишься к этой актрисе и что…

— А вот уж это мое дело к кому клеится, — нагло заявил сын и, открыв ключом дверь, бросил из-за плеча, — спокойной ночи, па!

Ничего толком не узнав от мужа о разговоре, Наталья промаялась всю ночь без сна. Картины, представляющиеся ей, заставляли ее дрожать от ужаса и гнева. То ей казалось, что сын приводит к ним в дом «эту старуху» и говорит, мол, знакомьтесь, это моя жена. То виделся ей какой-то маленький уродливый старичок, который называл ее бабушка, то вдруг прямо на глазах в старичка превращался ее юный красавчик, блистающий Макс, Максимилиан… Мальчика отняла, околдовала эта баба! Или он сошел с ума, заболел?.. И как лечить? Тинатин?.. Ерунда! Слишком глупа, чтобы что-нибудь придумать неординарное, да и подружки, конечно, такие же… Бедный ее мальчик! Околдованный! Это же ясно! Ведь в кино-то она вся в гриме! И снимается Через сетку. Наталье рассказывали, как снимают этих стареющих див. Может, и дома у нее какие-нибудь приспособления? А он еще дитя и не понимает ничего… Но он же видит ее, видит! Или… уже глаза застило?

Под самый рассвет Наталья с трудом, но заставила себя немного успокоиться. Хватит! Надо действовать! Вон, уже и баба Паша ничего не говорит, только головой качает, и, когда Наталья садится утром в машину, соседки липнут к окнам.

Последнее время Макс как-то совсем не заговаривал о деньгах, будто они ему не были нужны… И Наталья с ужасом поняла, что он где-то работает! Чтобы содержать?!

— О-о, — застонала она и решительно постучала в дверь комнаты сына.

Послышались легкие шаги. Дверь открылась. На пороге стоял Максик.

Наталья еле-еле сдержала внезапно подступившие слезы и жалобно прошептала:

— Мальчик мой… — И больше ничего не смогла сказать.

Макс буквально втащил ее в комнату — спортивно-холодноватого стиля, ничего лишнего, и спросил:

— Хочешь кофе?

Да, вот что надо было ей в эту минуту — чашку горячего сладкого кофе, чтобы как-то согреться внутри и смочь хоть что-то толковое из себя выдавить.

Она попробовала точно так же легко и весело, как и он, ответить:

— Не отказалась бы!

Скоро они сидели за столиком, и Наталья вдруг увидела на стуле небрежно брошенный бронежилет. Видимо, когда она стучала в дверь, он собрался его надевать. Сердце и печень поменялись местами, и она скорее хлебнула кофе, он оказался очень горячим, к счастью, наверное, это и спасло ее от глубокого обморока или скоропостижной смерти. Бронежилет! Она знает, что это такое! Но никогда не видела его у Макса! Откуда? И — зачем? Но с Максом надо держать ухо востро, не так спросишь, ничего не услышишь. Как, видно, и получилось вчера вечером у папаши.

— А эта штука тебе куда? — спросила спокойно (ей так казалось!) Наталья.

— Да так, — ответил беспечно Макс и рассмеялся, — подарила одна дурочка…

Все. Весь ответ. Что еще можно после этого спрашивать?

— Ты что-то сегодня совсем рано, — попыталась продлить разговор Наталья.

— Разве? — удивился Макс. — Я вполне выспался. Мам, ты что-то хотела? Тебе помочь в чем-то?

Вот он — хороший сын и добрый мальчик!

Но как и чем он ей поможет! Себе бы помог.

— Нет, просто папа немного обижен на тебя. Он хотел вечером поболтать с тобой, а ты как-то довольно грубо ему ответил… — лепетала Наталья, понимая, что лепечет. И прыгнула в ледяную прорубь. Но — в другую.

— Знаешь, папа, как всегда, не сказал тебе главного: ты принят (хотя документы еще не пришли, но это не важно!) в парижскую Эколь Финансик и, наверное, недели через две тебе уже надо будет лететь туда. Правда, здорово? — И она жалко покривилась, что должно было означать счастливую улыбку.

Макс внимательно осмотрел, именно осмотрел, ее лицо, изучил и спросил:

— Спасаете? Ну давайте. Только я никуда не поеду. И буду жить и работать здесь. Пока. Уж этот год — точно, не хочу вводить вас в заблуждение. А работаю я, чтобы вы уже все знали, — в автосервисе, и неплохо зарабатываю.

Наталью прорвало:

— Макс, ты поедешь учиться в Париж! Как можно отказываться? С твоими данными! С нашими возможностями! Многие хотели бы этого, но не могут! А мы всю свою жизнь отдали тебе, старались для тебя, и что теперь?.. Занюханный автосервис? Ты что, сошел с ума? Ты не имеешь права не ехать! Подумай, из-за кого ты не едешь? Ты не едешь из-за…

— Мама! Дальше ни слова! Или мы с тобой поссоримся очень серьезно! — крикнул он и уже спокойнее произнес. — Я не поеду, а вот по какой причине — тебя не должно касаться. И давай, мамочка, прекратим эту сцену. Я вас не заставлял богатеть, вы сами это сделали. Для меня? Спасибо. Я постараюсь отдать вам все долги. Только пожалуйста без обид. — Он видел, что у нее набухают веки. — И не надо меня ни от чего и ни от кого спасать. И слушать сплетни. Я ничего не буду тебе объяснять, потому что ты не поймешь. Прости. Но ничего дурного я не делаю.

Он замолчал, явно ожидая, когда она уйдет. Она встала, согбенная, как старуха, и пошла к двери. Там она обернулась и со слезами и пафосом сказала:

— Спасибо, сын. Если ты хотел убить меня, то ты это сделал.

Он улыбнулся:

— Ну-у, мамочка, зачем такие жестокости! Потом, потом ты скажешь мне все, что хочешь, ладно? И я, клянусь, выслушаю все, а теперь — спешу. Пока.

Он чмокнул ее в голову и нежно выпроводил за дверь.


Старик ушел из дома рано. И как обычно, поплелся в даль бульваров. Об этом сообщила Тинка, непосредственно следившая за его домом, и Ангел, зная стариковы привычки, заверила, что теперь его не будет часа три, верняк!

Макс, Ангел и Тинка ушли, оставив на телефоне Алену. План у них был такой. Тинка на стреме во дворе, Ангел — на дальних подступах (хотя рвалась с Максом), а Макс — прямиком в хату старика, за рукописью учителя.

Макс принес из дома какие-то хитрые инструменты и сказал, что они открывают практически все.

— А если здесь не откроют? — спросила Ангел.

— Будем решать, — отрезал Макс.

Он, конечно, не сказал девицам, что прихватил с собой пистолет. Всякое может произойти!.. Бронежилет, конечно, оставил дома. Смех!

Стараясь не звенеть инструментами, Макс направился по скрипучей лестнице наверх, но шел так, что ни одна древняя ступенька даже не пискнула, — легкий у Макса был шаг, тайный… Только было склонился к замку, как дверь бесшумно отворилась, и на пороге появился старик с пистолетом в руке и пальцем у рта — не ори, мол, лучше будет. Старик улыбнулся, но пистолет, направленный Максу куда-то в область сердца, не дрогнул в руке. И там сразу противно захолодило. Максу стало невыносимо стыдно! Он — трус!

Разве такой сопляк, как он, имеет право любить Улиту Ильину и надеяться, что она к нему как-то относится! Старик хихикнул:

— Мой мальчик, я все равно ловчее вас. Ах, как же мы мало ценим опыт и, не смейтесь, старость. Прошу вас, проходите, коль скоро навестили старика. — И он отодвинулся от двери, предлагая Максу пройти, но продолжая держать гостя на мушке.

Макс вошел и долго не раздумывая — вернее, вовсе не раздумывая, сел на стул у стола. На столе стоял замызганный чайник и чашка с недопитым чаем. Старик чаевничал перед визитом неожиданного «гостя». Но как же девицы могли его упустить! Если бы только дура-Тинка, но ведь и наблюдательный собранный Ангел прокололся! Ах, хитрец старик, ах, хитрец! А тот, тоже присев на стул, вежливо пояснил:

— Знаете ли, я не ожидал именно сегодня вашего прихода, потому и не приготовил заранее что-нибудь к столу. А сейчас не рискую, вон вы какой норовистый, как жеребенок арабских кровей! Так чем обязан? Хотя у меня есть кое-какие мысли на этот счет.

Положив слева пистолет, правой рукой он взял чашку и с наслаждением прихлебнул чаю.

— Знаете ли, — продолжал болтать он, давая, видимо, время Максу прийти в себя, — многие любят по утрам кофе. Говорят, что без чашки кофе чувствуют себя, как наркоманы без анаши или там кокаина… Возможно. А вот я люблю хорошо заваренный русский чай, мне так часто недоставало его…

«Конечно, зря старикан так уж расслабился, — подумал быстро Макс, соображая, что можно сделать. — Пожалуй, ничего. Жаль». Глаза его, чистые, ореховые с прозеленью, подвижное лицо отражали все, и старик рассмеялся.

— Вы — разумный молодой человек — просчитали быстро и поняли, что имеете на руках мелочь, а у меня — Джокер! Вы — умный мальчик, но вас надо долго и скрупулезно учить, чтобы вы научились владеть своим лицом, эмоциями, ну и так далее… Нет, я бы вас к себе не взял. Сейчас.

Максу очень хотелось лихо ответить старику, но тот был так вежлив, что ничего подобного же, острого, не находилось, а хамить не хотелось, он ощущал, что тут не то место, и старик оказался не совсем тот, каким Макс его представлял. Здесь хамить — значило бы выглядеть глупым. Но дальше молчать нельзя. А впрочем, почему — нельзя? Пока старик еще раз конкретно не спросит его о чем-то, Макс посидит, а может, и покурит, если хозяин разрешит.

А тот будто слышал мысли Макса.

— Мой юный друг хочет курить? Ради бога, пожалуйста, — и неуловимым, каким-то киношным жестом пустил по столу, ровно к Максу, пачку «Житана» и зажигалку.

Макс с наслаждением закурил, подумав, что через пять минут, если он не покажется в окне, начнутся «осада и война».

— Простите, — сказал хрипло Макс, голос осел от волнения, — но я должен дать знак своим друзьям, что все в порядке… Я подойду к окну…

Старик покривился.

Макс понял.

— Тогда позволите позвонить?

Старик опять покривился, но разрешил.

Макс жутко боялся, что у него станут трястись пальцы от ситуации, напряжения, нервов… Но, достав мобильный, понял все же, что он умеет держать себя в руках. Ни один палец не дрогнул. Ответила тут же Алена, тревожно и слишком громко. «Надо всему предприятию придать больше солидности, а то выглядит оно каким-то далеким детством», — подумал Макс и сухо сообщил:

— Это я. Все в порядке. Прошу всех быть дома. Отключаюсь.

Старик слушал его приказы и покачал головой, как бы что-то не одобряя.

— И что же это у вас за организация? И чем вы занимаетесь, молодые люди? Убиваете ненужных стариков? Я слышал о таком. Но вот вы почему-то внушаете доверие, и мне не кажется, что вы сейчас схватите топор и разрубите меня на куски, а потом разошлете малой скоростью, а?

Он нарочно говорил так смешно вроде бы и вместе с тем так тошнотворно, потому что несерьезно относился к Максу, в частности. И это было почти оскорбительно. Обидно.

Но Макс, сам не зная отчего, не находил в себе антипатии к старику.

— Понимаете… Мы хотим, то есть мои друзья и я, исправить вашу ошибку, скажем так, в отношении моего друга Ангела, вам знакомо это имя?

Старик кивнул, и на лице его появилось насмешливое выражение. Макс подумал, что он, конечно, еще сосунок и не ему тягаться с таким старым… Кем? Вором? Авторитетом? Гэбистом?.. Черт его знает. Но продолжать надо.

— Вам не нужно, чтобы я рассказывал историю Ангела (старик опять ухмыльнулся, отвратная у него эта усмешечка)… Вы, вероятно, думаете одно, я — другое (а что если Ангел врет? И я сижу здесь как чурка горелая и несу хреновину, а на самом деле… Но продолжать надо), возможно, правы и вы, и мы…

Старик опять кивнул.

— Я пришел за рукописью Ангела. Она вам не нужна. Ведь так?

Макс вспотел, он-то думал, что это будет «блицкриг», а оказались непонятные переговоры, в которых он захлебывался, как комар в болоте, не понимая ни направления, ни сути дела, как теперь ему казалось.

— Вы высказались. — Старик посипел трубкой, раскуривая ее и не глядя на Макса. — Теперь позвольте мне. Времени у нас много, и мы, в конце концов, придем к пониманию, что случилось и как быть. Я взял у Ангела паспорт, чтобы он не сбежал (улыбка старика и недоумение Макса: почему ему не сказали про паспорт? Забыли? Ну и ну!). Справедливо? Думаю — да. Я взял и самое дорогое, что у него было, — рукопись. Прав был я? Прав. Ангел был мне нужен для важного дела… Я не называю вам предмет, о коем идет речь, потому что это не касается никого, кроме меня. Но… Но, мой прекрасный добрый юноша! Послушайте следующее: не менее добрый и прекрасный Ангел сбегает от меня. И заметьте, не с рукописью своего учителя и не со своим паспортом! Что при большом желании он мог бы найти. Так вот-с, пойдем далее. Ангел оставляет мне все свое, а берет — чужое!

То, что является для меня очень…

Старик скуксился, но быстро взял себя в руки.

— Я-то далеко не ангел, — сказал он, — скорее, бес, а ваш Ангел, может, в действительности — ангел? Я отдам вам рукопись, она мне не нужна. Кстати, не уверен, что она вообще, кроме автора, кому-нибудь еще нужна… — пробормотал старик, — а вот за паспортом пусть Ангел приходит лично. Я поклянусь, что ничего ему не сделаю. Только сюда он должен войти сам, один. И естественно, принести то, что он взял. — И вдруг предложил: — Давайте сейчас по-хорошему выпьем чаю, а? Но если вы спешите, не смею вас задерживать.

И Макс почему-то остался пить чай у старика.

Они пили чай, и старик время от времени что-то говорил. Макс был ему нужен, пожалуй, лишь для живого присутствия. К тому, о чем он бормотал, Макс особо не прислушивался, думая о своем: почему Ангел врет? Что он взял у старика? Макс заставит отдать «это» старику! И с паспортом какая-то ерунда! А если Ангел заартачится, то Макс порвет с этой дохлой компанией. Да и кто там ему нужен? Алена? Тинка? Только Ангел как-то держал его, ему симпатичен был этот парень (или все же девчонка?), застенчивый, какой-то суровый, и вместе с тем иногда нежный и заботливый по-женски. Странный…

И тут он услышал имя, как дуновение, — Улита…

— Что? — вскинулся он. — Вы сказали…

— Да, да, я сказал — Улита. Улита Ильина, которую вы…

— Молчите! — закричал Макс.

— Да не пугайтесь так, юный друг, от меня это никуда не уйдет. И… Ну ладно, это потом.

— Почему вы назвали это имя? — наступал на него Макс.

— Садитесь, мальчик мой, не стоит вести себя так бурно.

— Простите, но почему?..

— Я только хотел сказать, что она — великая актриса… Более ничего. А вы всполошились.

Старик налил Максу одной заварки.

— Выпейте-ка, помогает. Все будет после, уверяю вас! — Старик потер руки, как бы предвкушая некое удовольствие. — А пока вы отдадите своему товарищу рукопись, и пусть он принесет то, что принадлежит не ему…

Сволочной старикашка захихикал.

— Ну-ка, догадайтесь, кому?

— Улите? — прошептал Макс.

— Что за чушь! — разозлился старик. — У вас слишком взрывное воображение. Что вы так волнуетесь по поводу этой дамы? Кто вам Улита. Мама? Тетя? Никто. Никем и останется. Вам не должно быть до нее дела. Идите, я устал. Вы слишком юны, а я немощен, как видите.

Старик быстро переселился на свой клеенчатый диван и тихим сонным голосом пробормотал:

— Идите, мой друг, и захлопните крепко за собой дверь. Запомнили, что я вам сказал? Конечно, нет! Но если вам дорога Улита… Хотя она не для вас, а вы — не для нее, была такая песенка давным-давно… Идите.

Макс, шатаясь, спустился с лестницы, чуть не упал на провалившейся ступеньке, вышел в маленький пустынный дворик и сел на первую попавшуюся скамейку. Боже, здесь все было как будто затянуто пленкой времен. И внезапно, до спазма в горле, захотелось уехать к Улите, наконец позволить себе сесть у ее ног и положить голову ей на колени. И спросить, почему какой-то древний старик печется о ней? Это ясно, — именно, печется! Девицы и Ангел подождут. Им полезно после вранья отдохнуть. Он так славно пригрелся в этом, наверное, самом древнем дворике Москвы. Из окна на него некоторое время с грустью смотрел старик.

11.

Улите казалось, что наступили самые черные дни в ее жизни.

«Шкода» перестала вдруг заводиться, на ремонт денег нет. Квартира, которую надумала сдавать, «пришла» к ней обратно. Режиссер в театре становится потихоньку хамовитее и хамовитее, — значит, без «подпитки» рекламы ваша недолгая последняя песенка спета, «великая Грета Ильина» или, если хотите — «Улита Гарбо»… «А что, красиво!» — усмехнулась она. И отдраила квартиру, что делала всегда, когда приходилось совсем плохо. И тут, как всегда неожиданный, пахнущий ветром и волей, — Макс!

Она так ему обрадовалась! И так загрустила. Что даже не смогла бы решить, чего больше: грусти или радости. Скоро, очень скоро он прозреет и перестанет к ней ездить. Платонически сидеть вечерами и беседовать о всяких тонких, рвущихся от прикосновений покрепче материях — жизни, любви, смерти, вере…

Макс кинул на стол рукопись бедного Леонида Матвеича. Улита даже не глянула на нее. Они увидели друг друга, и все было забыто. И вот, пожалуйста, звонок в дверь. В квартиру ввалился Казиев. Он сразу же ощутил, что Улита (Макса не видел пока, тот оставался в комнате) какая-то странная, благостная, что ли? А не жесткая, как обычно при его появлении… Странно. По его данным, Улита должна бы валяться в рыданиях… А он на вершине! Потому ему захотелось поразвлечься и «поразвлечь» свою бывшую супругу, это значило хорошо ее позлить, а самому посмеяться и повеселиться над ее беспомощной злостью. Но сделать это элегантно и совсем не грубо. Впрочем, Казиев совершенно искренне считал, что грубить он совершенно не умеет. Тем более — дамам?

На вершине он был вот почему. Ему позвонила Тинка и, визжа от счастья, сообщила, что у нее рукопись сценария, который она лично достала у того старика «из Ниццы»! «…Но ведь, правда же, рукопись от старика! Только она — Леонида Матвеичева… Это не важно. Тебе нужен сценарий? Нужен. А сообщать, что и от кого… Сам увидит. Ангел же говорила, что «переживательно»!.. — рассуждала вполне здраво, с некоторыми допусками, скажем, и по своему разумению, Тинка. Услышав, что она лопочет, Казиев спрыгнул с тахты, на которой валялся в безрадостных раздумьях, и закричал, чтобы она приезжала к нему немедля, что он так скучал по ней! На что Тинка как-то странно помолчала и ответила, что сейчас она никак не может, а вот утром… (Девчонки ждали Макса, а он все не появлялся. Ну уж утром они его достанут, вместе с рукописью! Ангел волновалась серьезно.) Тогда Казиев, сердясь, предложил приехать сам. И на это Тинка опять странно помолчала, будто советовалась с кем-то, и снова сказала, почти слезно, что сейчас — никак, а вот утром…

Он посмотрел на часы, не поздно, однако ладно, он потерпит, а утром рано возьмет в руки желанный сценарий, за которым так охотился покойный Родя! А достался — Тиму Казиеву. Так-то. И как эта девчонка нашла рукопись? Зря он считал ее такой уж дурочкой. Надо ей уделить внимание, надо!..

Все разуверившиеся в нем увидят его новую, конечно, охренительную «фильму» — как говаривали раньше — и снова ахнут в миллионы голосов: до чего же талантлив! Дьявол, а не человек…

А Макса все нет, сценарий у него. Он же позвонил и дал знать. Значит, приедет и привезет. А сценарий Казиеву доставит Тинка. Она упросила Ангела, и та согласилась — жаль было подругу. Она потом к этому Казиеву заявится, когда он прочтет «Леонид Матвеича». Но от Макса не было ни слуху ни духу. Ангел сказала озабоченно:

— Я же предупреждала, что старик не так прост, и Макс с его торжественным девизом «ничего не боюсь, не боялся и не буду бояться!» вполне мог попасть черт знает в какую историю…

Но Тинка только ручкой махнула — найдется Максик, вот увидишь!

Ангел замолчала, не дай Бог, эта свиристелка догадается о том, что она… Тогда — пиши пропало.


Казиев прибыл к Улите не пустой. Во-первых, и главных, сценарий, считайте, у него. Во-вторых, он поглядит-поглядит, да и предложит Улитке роль, даже если там для нее ничего нет, подпишет пару-тройку реплик, делов-то! И в-третьих, в руках у него еле уместились три алых розы на длинных стеблях, бутылка шампанского и торт-мороженое, что он страстно любил, а Улита не терпела.

— Родная моя, — кинулся он к бывшей жене и запечатлел актерский поцелуйчик на ее щеке где-то возле уха. Она тоже по привычке чмокнула воздух. Тим уже отлетел пташкой на стул, раскинув фалды темного дорогущего сюртука над светло-серыми брюками.

Он был хорош, ничего не скажешь. Пшенично-серая шапка волос блестела, как платиновая, узкие глаза искрились, и весь он был моложе лет на десять.

— Доставай, хозяйка, бокалы, будем пить и веселиться всю ночь!

— С чего бы? — совсем не в тон Казиеву спросила Улита. С нее быстро слетела благостность при виде бывшего мужа, который так и не может оставить ее в покое.

— Есть причинка, — таинственно и смешливо сообщил он.

Улита нехотя стала доставать бокалы и вазочку для цветов, и один бокал выскользнул из рук и разбился.

— Это к счастью! — обрадовался Казиев.

А Улита подумала, но не сказала, что у нее посуда бьется как раз, наоборот, ко всяким гадостям, причем крупным. И разозлилась на Казиева.

Макс, стоя у окна в комнате, решал — уйти, остаться? Вроде бы Улитин муж… Хотя дрянь порядочная! Но это ее дело. Пора ему прекращать вмешиваться в ее жизнь, мессия нашелся! Сам хорош! Так он думал, пока ни на что не решаясь. А Улита, что-то там сказав Казиеву, вошла в комнату и стала в дверях. Как картина в раме. Макс засмотрелся на нее: темно-синее домашнее платье, прямые каштановые волосы до плеч и светлые, ее удивительные светлые глаза! Руки опущены вдоль тела, как у провинившейся школьницы. Если бы он был художником! А он — никто. Финансист, и то — будущий… Но он что-нибудь с собой сделает, он не будет финансистом, как того хочет его безумная мама!

— Макс… — уже в третий раз обращалась к нему Улита, — пойдем, я познакомлю тебя с бывшим мужем. Идем, — повторила она, видя, что он нахмурился и дернулся как-то.

Она взяла его за странно холодную руку — всегда у него руки горячие — и ввела в кухню, сразу представив:

— Это мой юный друг Максимилиан, и, как он говорит, не поклонник, а почитатель.

Она понимала, что говорит пошлость, но ничего иного не пришло ей в голову. Да и не все ли равно, что она скажет, если Казиев уверен на сто двадцать пять процентов, что Макс — ее любовник и что она, как многие в ее возрасте, свихнулась на юнцах.

Казиев привстал со стула, пожимая Максу руку, а тот вдруг из юнца, которым выглядел минуту назад, превратился снова в себя самого — уверенного, надменного, всегда знающего, как поступить Макса! Улита диву далась. Она никогда не видела его таким, каким он был минуту назад, — будто вся его необыкновенность куда-то делась… Нет. Не делась.

Когда Макс переложил со стола папку, принесенную от старика, на подоконник, глаза Казиева загорелись хищным огнем. Он вначале не заметил этой папки, а теперь она его оч-чень заинтересовала! А Макс, как нарочно, положил папку задней стороной, чистой, без надписи, а сама папочка была достаточно толстенькая. Но спрашивать, что это, — Казиев понимал, бестактно и глупо, потому мучился, глядя на папочку и размышляя, как вроде бы совсем незаинтересовано подойти к подоконнику и перевернуть папочку личиком… Черт их знает, эту Улитку и ее юного любовника! Ведь тоже, поди, ищут для Улиты, в чем бы ей сняться…

Макс вдруг пробормотал:

— Я на секунду. — И исчез.

Улита решила, что он больше не придет. И даже почувствовала некое облегчение. Незачем ему с Казиевым сидеть за одним столом. Что Казиев скажет какую-нибудь прикрытую или совсем неприкрытую гадость, — это вернее верного. Макс — бешеный, только об этом никто не знает, а она догадывается. У него всегда личина мальчика из приличной семьи. Казиев подумал злорадно, что любовник сбежал, совсем по-свойски переполз в кресло и там развалился.

— Ну выпьем, старая подружка бедной юности моей, выпьем, где же кружка, сердцу станет веселей, — почти пропел он и добавил жалобно-театрально, — только шампанское открой ты, я же, черт его дери, никогда не умел открывать шампанское, ты помнишь? — И он, наклонившись, как бы поцеловал ей руку, шмякнув губами возле пальцев.

— Ну уж нет, дорогой, помучайся! — откликнулась холодно Улита. Как она помнила все его штучки! — Я даже не знаю, за что мы пьем? За твои успехи? Вот ты и открывай!

Конечно, Казиев умел открывать шампанское, но не любил это нудное дело, и всегда за него открывал тот, кто был рядом, — осветитель, оператор, актрисы…

— Ладно уж, ладно, — сказал он примирительно, — открою. Только вот подождем немного твоего мальчика, если он придет. Я думаю, у него просто нет денег и ему неловко… Или ты ему дала денежек? — Хитро и весело глянул он на Улиту.

— У меня денег нет, чтобы таких мальчиков оплачивать, — бросила Улита, начиная злиться серьезно.

Казиев был на вершине блаженства.

Его бывшая жена, которая вечно его превосходила, наконец-то состарилась и содержит мальчика! А тот, дебил, не смог красиво сыграть! Убежал, роняя сопли… Ну что ж, подождем еще, даже забавно. И все-таки, какого красавчика выбрала!

В это мгновенье, когда у Улиты созрело решение погнать Казиева со всеми его дарами, вошел Макс. Он положил на стол коробку конфет «Рафаэлло», которые Улита обожала, оливки — тоже ее вкус, и банку кофе «Карт Нуар».

Казиева перекосило, но он очень удачно перекроил это в улыбку.

— Наш герой перещеголял старого волчару, — усмехнулся он, — но так и надо! Смена идет нам! Смена! А, Улитка?

Улита, ликуя, улыбнулась бывшему мужу:

— Ну, а теперь открывай свое шампанское!

Шампанское открыл Макс, как-то так получилось, но и этим не был доволен Казиев. Ему все разонравилось. И этот мальчишка, распоряжающийся, как дома, и сияющие серые глаза Улиты (он вдруг с горечью подумал, что когда-то так же сияли ее глаза навстречу ему… Когда и куда это делось? Бог весть!), их мимолетные улыбки.

— А я, собственно, пришел и по делу, но… — начал свой то ли тост, то ли выступление Казиев. — Друзья мои!

Он встал. Макс нехотя приподнялся, а Улита осталась сидеть.

— Я наконец-то имею сценарий! Блестящий! Идея — гениальная, без дураков. Она брезжила во мне… Стучалась! И наконец-то! Свершилось (надо было что-то громоздить, а ведь из-за капризов паршивой девчонки он даже замысла не знает, в чем там дело…). Короче, есть сценарий, и есть роль для Улиты.

Как у него выскочила последняя фраза, он сказать не мог. Видимо, желание переплюнуть дрянного сопляка дало Казиеву такой импульс.

Улита не вскочила и не бросилась ему на шею, как обязательно делают все актрисы, особенно те, что на выходе в тираж… Она только поинтересовалась:

— А что за роль?

— Это отдельный разговор, — поморщился Казиев, — мы же решили сегодня пьянствовать, все — потом… Утром мне подвезут сценарий, и — тогда реальный разговор.

Улита ругала себя за то, что невежлива с Казиевым и тем самым выглядит злыдней перед Максом, но поделать с собой ничего не могла.

Макс, найдя повод съязвить, спросил:

— Вам должна подвезти сценарий девушка по имени Тина, Тинатин?

Казиев посерел. Откуда у мальчишки сведения?

Но он не успел ответить достойно, как Макс поднялся, взял с подоконника толстую папку и передал ее Казиеву со словами:

— Я не думал, что мы увидимся… Поэтому я передаю вам сценарий.

Казиев взял молча папку и перевернул ее верхней стороной. И сразу же на лице его возникла гамма чувств: удивление, неприятие и — злость. По мере прочтения записочки, приложенной к рукописи, такое унылое разочарование появилось у него на лице, он и не пытался скрыть его. Но в голове постукивали молоточки, работали шестеренки, крутился моторчик, и он сказал, рассмеявшись с некоторым усилием:

— Господи, ну надо же! Это опус моего старинного приятеля Леонида! Мы в юности когда-то с ним писали роман о себе, потом переделывали в сценарий. — Он пролистнул последние страницы, чуть задержавшись на них, и продолжил: — Бедняга, он живет теперь в каком-то Мухосранске… Скука и тоска. Тоска и скука. Но я все же посмотрю, что можно сделать для бедолаги… Ула, ты помнишь Леонида?

А сам думал не о Леониде, а о том, как эта рукопись могла попасть к старику «из Ниццы» и теперь — к Максу? Неужели из-за нее погиб Родька?! Не может этого быть! Тут какая-то подстава, но какая, в чем? С ходу ничего не поймешь, это надо со всех сторон разглядеть, а расспрашивать нельзя. Здесь, в конечном счете, его враги!

— Конечно, — услышал он ответ Улиты, — а ты его помнишь? Удивительно!

— Чего тебе удивительно?

— А то, что он писал тебе и ты ни разу не ответил ему, ни разу! Когда тебе было надо — ты писал! Да, ладно, что я разошлась.

Макс потянулся за оливкой, и очень неловко. Баночка опрокинулась, и соус пролился на светло-серые брюки Казиева.

Тот сначала не понял, что произошло, но когда почувствовал, было уже не до вежливости!

— Подонок! Это ты нарочно! Перед своей древней любовницей изгаляешься!

Это были его последние слова.

Казиев тут же был выброшен на лестницу, туда же полетели его розы и торт. Рукопись осталась. Из-за двери, с лестницы, зловеще донеслось:

— Ну, наркоман трахнутый, я этого так не оставлю.

И стало тихо.

Макс рассмеялся, а Улите почему-то захотелось заплакать.

— Макс…

Он моментально ее понял.

— Это было очень некрасиво? Мне уйти?

— Все сложнее, Макс, только не обижайся. Это не из-за Казиева… Мы потом поговорим, хорошо? — сказала она, изнемогая от желания остаться одной.

Макс ушел. Исчез. Выйдя из подъезда, он увидел Казиева, который, стоя в арке, оттирал платком брюки. Услышав шаги, обернулся. Лицо его исказила злоба.

— A-а, юный альфонс! Что ж не остался на объедки? — И тут же получил ощутимый удар в челюсть.

Мгновенно сплюнув кровь, потрогав зубы, Казиев завизжал.

— Я засажу тебя за хулиганство, за драку, членовредительство!

— У моего отца столько денег, что все адвокаты меня будут защищать! — Макс не терпел упоминать своих богатых родителей, но сейчас — захотелось. Он — альфонс! У них с Улитой настолько высокие отношения… Теперь она перестанет общаться с ним. Его злобная шутка нарушила что-то… Из-за трусливого творческого импотента! Ничтожества! — Альфонсом я не могу быть, папочка с мамочкой всегда помогут, — сказал гнусным голосом пай-мальчика Макс, идя напролом — чем хуже, тем лучше!

Сначала он хотел сообщить, что сам работает и не берет ни копейки у родителей, но что распинаться перед этой свиньей!

— Что ты мне тут лапшу на уши вешаешь! Будто никто не знает, как вы тут кувыркаетесь с моей бывшей! — Казиев отскочил. — Наркота проклятая!

— А вот теперь, — спокойно сказал Макс, остановившись, — я бы вызвал вас на дуэль, если бы вы были благородным человеком. Вот так! — И он вытянул из кармана свою мотоциклетную перчатку с обрезанными пальцами, швырнув ее в лицо (попала!) Казиеву, — за грязь, которую вы льете на Улиту Алексеевну!

Казиев был взбешен, у него болел зуб, из десны шла кровь, штаны были испорчены… Он не слушал, что сказал Макс, только ощутил легкий удар по лицу, но это были цветочки, а ягодок Казиев вовсе не хотел и, выскочив на проезжую часть, быстро схватил машину и уехал. Свой «Чероки» он оставил дома, в гараже, потому что собирался развлекаться! «Поразвлекался, — подумал он со злостью, — дурак». Когда-то с Улитой они это умели. А теперь Улита… любовница мальчишки. И вспомнил словечко «дуэль» и перчатку, брошенную ему в лицо!.. Это еще что за новомодное хамство? Не-ет, если он достанет сценарий, — а он достанет, носом землю будет рыть! — Улитка не получит ни шиша, никакой роли! Никогда! Он уж постарается ее ославить.

Ангел высматривала в кухонное окно Макса. Ее возмущало то, что он не удосужился позвонить еще раз! О себе Ангел, если и думала в этом плане, то лишь с тоской. Куда ей! Хорошо, что она — «парень». Короче, ей уже ловить здесь нечего. Приехала? Убедилась? И отваливай до дому. Не получилось у нее ничего. Не вышло. И если даже Казиев поставит фильм по роману Леонид Матвеича, кому она будет там нужна?.. А он должен поставить! Она с него спросит. Старый друг написал такой роман! Большой, переживательный! А потом она уедет в родной Славинск. Здесь ей делать больше нечего, задание свое она выполнит, к тому идет. А Макс?.. Что Макс! Они с ним «друзья» и все.

Итак. Она едет в Славинск, пойдет работать в заводоуправление, как маманя, или в какую-нибудь фирму секретарем, все-таки она здесь кое-чего набралась, даже во Францию слетала… Да! Она до сих пор не посмотрела стариковские бумажки! Надо ей это! Но все же интересно, что она отхватила… Ее мысли снова вернулись к горестной ее судьбине. Славинск. Пыльная центральная улица Ленина, заводской «дух» которой проникает, кажется, тебе прямо под шкуру… Их комната — семнадцать метров в коммуналке (когда-то все завидовали, отцу — как инвалиду-афганцу выдали). Очень симпатичный внешне у нее отец — синеглазый, черноволосый, смуглый. Говорят, Ангел в него, от матушки — ничего нет. Матушка… Тихая полненькая блондиночка, с ясными голубыми глазками. Тут Ангел пустила слезу — обокрала! Обокрала родную мать! Но она привезет даже чуток больше. Мама простит ее.

Она опять вспомнила Макса. Как однажды он приобнял ее за плечи и удивился: «Ты такой крепкий с виду, а плечи как у девушки…» Она тогда буркнула что-то и отодвинулась. А как было хорошо сидеть с ним рядом, чувствовать его руку на плече… И вдруг увидела, как во двор на своем «Харли» влетел Макс. Ангел тут же напустила на себя грубовато-смурной вид, будто только-только со сна, встрепала волосы, сунула в рот жвачку. Готово! Можно встречаться! И появилась именно в тот момент, когда он вошел в гостиную.

— Ну, что там было у старика? — закричала Тинка. — Рассказывай! А то сбежал куда-то!..

— Сначала чашку кофе, — сказал Макс, — а потом рассказы. Впрочем, ничего особенного, — скривился он. — Потом, девочки, я жуть устал. Ангел, пойдем, кофе сварим.

Они с Ангелом ушли на кухню, и Макс просяще глянул на нее.

— Ангел, будь другом, свари кофе, и мы посидим здесь хоть минуту вдвоем. Я уже не могу слышать эти Тинкины визги. Я только тебе расскажу обо всем. Им, — он кивнул в сторону комнат, — знать всего не нужно.

— Ты не любишь Тинку? — спросила Ангел.

— Что значит — люблю не люблю… Не те понятия. Мне она не нравится, скажем так, но при стечении обстоятельств я ее трахнул бы, — неожиданно улыбнулся Макс Ангелу по-свойски. Но сразу же посерьезнел: — Ангел, что ты взял у старика? Ты должен ему вернуть, так он сказал. И тогда он отдаст тебе паспорт, про который ты мне ничего не говорил. Зря. Я выглядел болваном. Ну ладно, проехали. Пойдем вместе. Знаешь, я его не боюсь, по-моему, он просто очень старый и очень одинокий…

Ангел не отвечала, хотя собиралась расспросить его обо всем «свидании» и, главное, о рукописи Леонид Матвеича, — что с нею? Но после чисто «мужского» признания Макса, она забыла обо всем. Иногда плохо быть парнем и слышать такие откровения… …Неужели Макс такой же, как все? Как страшно просто он сказал о Тинке! Вроде как, мол, при случае особого голода, попробую рыбий жир. Жуть! О паспорте она не думала, так, мелькнуло, что если Макс называет ее как парня, значит, действительно — «проехали». Старик ее не предал. Странно. Но дальше так продолжаться не может! Славинск! Только он ее спасет.

Она так задумалась, что лила и лила кофе, — через чашку, блюдце, и вот он льется на скатерть, на пол…

— Что с тобой? — вскочил испуганно Макс.

— Ничего, — ответила она сдавленно, — мне что-то неважно, я пойду…

— Тебе помочь? — услышала она, идя в ванную и желая одного — включить душ и ничего не слышать и не видеть, а стоять под горячей струей воды, смывая грязь, которая с каждым днем все больше и больше прилипает к ней.

— Сам справлюсь! — крикнула она и закрылась на защелку.

Такое мог совершенно спокойно сказать юноша, в которого она влюблена, который свято и чисто — она была уверена! — любит другую женщину! Что же за существа — мужики? Ангел плакала под шум душа, и ей не становилось легче от слез, как обычно говорят, а все тяжелее и тяжелее.

Макс был поражен. Ничего такого он не сказал! Почему Ангелу стало плохо? Ерунда какая-то… Мальчишка он еще! А может, он влюблен в эту дурочку Тинку? Ведь она и впрямь хороша. И тут все отлетело от него… Улита. С ней все кончено. Они больше никогда-никогда… Никогда. Надо домой. Не здесь же заснуть, как полному дебилу, а он почему-то падает с ног. Папку с рукописью Леонид Матвеича, которую он забрал от Улиты, Макс оставил на кухне, найдут. Он позвонит девчонкам, спросит, как рукопись, уж Ангел-то прочел и знает, что это! Он и говорил, кажется, что ему нравится… Казиев мог нарочно опоганить ее! А забыл из-за оливок! Макс опять вернулся мыслями к старику. Он интересуется Улитой. Почему? Все знает, все! Он, Макс, это понял. Спросить у самой Улиты? Но она ни словом никогда не обмолвилась о таком знакомстве… Ну и что? Все она должна ему говорить, рассказывать? Странная, однако, история с этим стариком…

12.

Девчонки, конечно, наткнулись на рукопись. Тинка завизжала от радости и, выпросив у Алены сиреневый бархатный костюм и серьги с бриллиантами, позвонила Казиеву и сказала, что у нее есть кое-что ему показать.

Он был зол, спросонья не разобрался, кто звонит, и предупредил, что если что-нибудь зряшное, то он спустит гонца с лестницы.

Казиев открыл дверь, не глядя на того, кто там стоит, и протянул руку, давайте мол, что там. Вчерашние оливки испортили ему настроение надолго. Но главное, что рукопись оказалась просто-напросто Ленькиной и его! Старой как грех. С ума он там сошел в своем Мухосранске? Такое предлагать?.. Наконец он посмотрел на посланца и, увидев Тинку, обомлел. Красива, элегантна и — что удивительно! — с чувством собственной значимости и самодостаточности (это ей все время вдалбливала умная Алена). Казиев засуетился и как-то даже подобострастно проводил Тинку в гостиную, по ходу дела, отметив, что в ушах у нее бриллианты…

«Кажется, я, старый козел, теряю Цыпу», — подумал он, разозлившись и на себя, и — опять же! — на весь мир. — Грело только то, что Тинка принесла что-то стоящее. Правда, этот молодой подонок сказал, что он привез именно это… Но почему мальчишка привез рукопись именно Улите?.. Тут явно что-то не так. Они ему подсунули ее! Может, Ленька прислал рукопись Улите? А не Макс ее привез? Сейчас он узнает. Единственная страсть, которая еще полыхает в нем яростным огнем, — это кино. И еще он твердо знал, что уважающий себя режиссер из первой десятки обязан бросить свою старую кошелку и подниматься по Звездной лестнице с красавицей высшей пробы. Казиев еще раз остро глянул со стороны на Тинку: она тянет на спутницу «великого»… Тьфу, тьфу, черт-те что он лепит!

Когда же Тинка из красивого пластикового пакета достала многострадальную рукопись многострадального Леонид Матвеича, Казиев позеленел.

— Но я же вчера отправил это к такой-то матери! Это вот дерьмо ты называешь «кое что есть»? Нет тут ничего! Нет! Впрочем, — уже тише сказал Казиев, — коль привезла, давай!

Он взял рукопись и небрежно кинул ее на тахту, где ею тут же занялся кокер спаниель, до этого тихо дремавший в уголке.

— Как? — закричала Тинка. — Ведь это то самое, за чем приезжал Родя! Это тот самый старик! Это у него взято!

— Тот старик?.. — опять удивился Казиев и замолчал.

Что за абракадабра! Почему эта рукопись ходит по кругу? Вчера у этого юного альфонса, сегодня — у Тинки… И она убеждает, что Родя приезжал за этой рукописью!.. Все может быть. Все. В этом мире нельзя ничему удивляться. Но девочку надо потихоньку вытрясти до малой соринки, только не пугать, а то напугаешь до истерики и ничего не узнаешь…

— Значит, «тот старик» привез Родьке эту рукопись? — спросил Казиев, глядя прямо в чернильные зрачки Тинки.

Та перепугалась. Сегодня утром увидела на кухне эту рукопись, за которой Макс ездил к старику! Они с Аленой разумно решили, что это сценарий и все верно. Ангел спала как убитая, не стали ее тревожить. Сами — не дуры! А Казиев опять на нее орет! Слезы закапали у бедного дитяти из глазок.

— Не реви, — устало попросил Казиев, — я думаю, что это проделки все того же… Ну он у меня получит! Скажи, родная, а тебе известно, откуда появилась у старика эта рукопись?

Ну, мог деловой Родя потащиться в Ниццу за этим барахлом, опираясь лишь на мнение старика. Так. Древний старик ни хрена не петрит в кино… А вообще, что это за старик? Откуда он взялся?.. И главное — кто он? И откуда у него эта рукопись? Что-то подвирает малышка? Вполне возможно. Чтобы приехать к нему?..

— Тинатин, моя птичка, а что это все же за старик? Отвечай не сразу, подумай, говори только то, что точно знаешь. А если не точно, то скажи — я так думаю… И не привирай. Ты знаешь, как я умею сердиться, да, моя девочка? — И он улыбнулся своей ослепительной улыбкой.

Тинка наморщила лобик.

— У нас есть еще одна подружка… — И замолчала. Довольно надолго. Она продает Ангела, а это ей строго-настрого запретила Алена.

Казиев был ласков, как бенгальский тигр после легкого завтрака:

— Ну и что же? Есть у вас еще подружка… Дальше!

А если она просто не будет называть имени? И все! А Казиев никогда Ангела не увидит. И Тинка рассказала историю Ангела. Получилось, правда, хрен знает что: то ли мальчик, то ли девочка, но на это Казиев не обратил внимания. И этот мальчик-девочка ездил вместе со стариком в Ниццу с кем-то встречаться… А рукопись старик у этой девочки-мальчика взял вместе с паспортом, чтобы она-он не убежал…

— Черт-те что… — пробормотал Казиев.

Старик и еще какой-то мальчик-девочка, вот в них загвоздка. Но не в пример бедняжке Тинке мозгов у Казиева еще хватало и он, покидав туда-сюда всякие варианты, держа Тинку «под прицелом» и задавая ей вроде бы незначащие вопросы, понял, что этот мальчик-девочка что-то у старика увел, иначе почему этот мальчик сидит дома, носа не высовывая? И почему паспорт у старика? И почему Макс поехал за рукописью, которая, оказалась старику на хрен не нужна… Не из-за смерти же Роди? Кроме Роди много кому можно продать вещь! Просто старик тот не идиот и понял, что за рукопись. Трагическая случайность, эта «ходячая рукопись!» Есть еще что-то! Есть! Казиев чует как волк на голодном ходу. И возможно, это у мальчика-девочки! Краденое. У старика. И девочка-мальчик, конечно, не говорит этим дурочкам. И хочет, поди, задорого продать. Кажется, приплыли к чему-то.

— Тинатин, моя принцесса, — так еще не обращался к ней ее обожаемый Казиев, — а какие вещи у вашего мальчика-девочки?

Тинка задумалась, а правда, какие? На Ангеле всегда черная куртка, джинсы и майки она меняет… И все.

— А еще?..

— Так у нее, — поправилась Тинка, — всего рюкзак…

— Всего? — удивился Казиев. — Наверное, что-то в камере хранения она оставила?

— Нет, я знаю точно. Она говорила, что больше у нее ничего нет.

Казиев обошел столик и сел рядом с Тинкой. Сначала он поцеловал ее в ушко с бриллиантом, который так приятно холодил губы, потом — в шейку… Потом Тинка лежала на тахте безо всего и ждала с ужасом прошлой «серии»… Но нет. Казиев сегодня был комильфо во всем. Он даже бормотнул о такой прелестной юной жене, как она, Тинатин. Тинка растаяла как вешний снежок, а Казиев взял Тинку на колени и, баюкая ее как дитя, шепнул:

— Но прежде, чем мы пойдем с тобой в церковь венчаться…

Тинка замерла! Вот порасскажет она девчонкам!

— Ты посмотришь рюкзачок мальчика-девочки, и если там есть какие-нибудь бумажки, принесешь их мне — посмотреть. Мне что-то не нравится этот ваш мальчик-девочка… Неизвестно, чем он занимается… Может, он и Родика нашего грохнул, а? Вот как интересно.

Тинка возмущенно забормотала, что нет, никогда… И Казиев, сморщившись, закрыл ей рот рукой.

— Мне нужны бумаги, которые у него в рюкзаке! И ровно на час, поняла? А потом ты их положишь обратно. Только сделать тебе это придется или ночью, когда все спят, или когда ты одна дома. А я за часок просмотрю их и все дела.

Тинка кивнула. Подумаешь, возьмет она на час что-то там!.. А может, в рюкзаке и нет ничего, кроме трусиков и платочков. Но о таком варианте хитрая Тинка не сказала. Как приятно быть значительной в глазах такого человека, как Казиев! Еще один сеанс любви, но уже много короче и поспешнее, два поцелуя в глазки — «чтобы всегда меня видели» и Тинка была отправлена домой. На дело. И со страшной клятвой молчать обо всем, о чем они тут с ней говорили. Казиев снова стал метаться по квартире как тигр.


Ангел проснулась, сразу вспомнила разговор с Максом и решила, что она точно уедет в Славинск. А сейчас завернется в одеяло с головой и будет спать, пока ее не растолкает кто-нибудь. Лучше бы и не расталкивал…

Алене стало обидно, что Макс ничего интересного не рассказал, все ее бросили, и она решила прошвырнуться по бутикам, то есть заняться стрессотерапией.

Тинка, подъезжая к дому, с удивлением увидела, как Алена, перекинув сумку через плечо, быстро удаляется в сторону Тверской. Странно, но и на руку! У Тинки был ключ, бабки не было, она не переставала радоваться этому! В комнате спала Ангел.

Тинка позвала ее, но та и не шевельнулась. Тинка поняла, что руки у нее развязаны и она может чуть не через пятнадцать минут увидеть снова своего кумира! Она пошла на кухню, где на крючке для сумок, под пакетами, болтался уже запылившийся черный рюкзачок Ангела. Выглядел он тощим, и у Тинки сжалось сердце — пустой! Дурочкой-то она, конечно, была, но и до нее дошло, что без этих бумажек не видать ей ни венчания, ни, возможно, и самого Тима. Опустившись на колени, она первым делом, не раскрывая рюкзак, сжала его обеими руками. Там что-то было! Бумаги! Тинке стало нехорошо. Она была девушка очень легкомысленного нрава, но никогда ничего не воровала. Ну могла взять поносить и заиграть какую-нибудь понравившуюся вещицу, но это же совсем не то!.. Теперь она лезет в чужой, собственно говоря, чемодан, да, чемодан, потому что у Ангела больше ничего нет… Но ведь она пообещала Тиму, а он поклялся, что только посмотрит бумаги. И тут же отдаст обратно. Тинка раскрыла рюкзак и вытащила ворох каких-то бумаг, писем и конверт, в котором находилась фотография. Трое на берегу…

Двое мужчин и молодая леди с какими-то прямо серебряными волосами, красивая нереально… Тинка сидела на полу и смотрела на фотографию. Мужчины были молоды и тоже красивы, но какой-то суровой красотой. Один — темный, со светлыми глазами, другой — черный, со сросшимися бровями, но смеялись все, видно, от души. Девушка просто заливалась смехом. Стояла на песке босиком, в руках босоножки дремучих времен и платье дремуче-лохматого года, но дорогое, это как-то понятно.

Тинка заглянула в папку. Сначала она хотела почитать листочки, но решила, что это и долго, и трудно, и, честно говоря, не интересно. Пусть Тим разбирается, если ему это уж так надо. Она сложила все в пакет, а в рюкзак запихнула «Комсомолку», — сообразила! Рюкзак повесила так же на крючок и легко, как эльф, выскользнула из квартиры.


Когда Тинка влетела к Казиеву, тот уже проклинал себя, что связался с идиоткой, которая либо не приедет, потому что ее застукали, либо привезет очередную дрянь… А если что-то стоящее?.. Обязательно трепанет кому-нибудь, и его обвинят в плагиате, творческом воровстве и прочее и прочее. Но, взяв себя в руки, подумал, что вряд ли серьезный человек так неосторожен с важными бумагами, столь ценными, что Родьку из-за них убили?..

И тут появилась Тинка, прижимая к груди все тот же пластиковый пакет!

«О, не спеши, Тимоша, — сказал он себе, — это может быть очередной опус какого-нибудь маразматика… И не дергайся под клиентом, помнишь такую пословицу?»

— Вот все, что там было! — торжественно заявила Тинка и высыпала на журнальный стол содержимое пакета.

Казиев растерялся. Ему-то казалось, что лежит в рюкзаке, или где там, готовый, проклеенный, прошитый, толстый сценарий. И ему лишь останется назначить актеров, заявиться и снимать, снимать, снимать. Уж ему-то не дать денег на постановку не посмеют… А тут? Конверт, письма со стертыми буквочками, да еще иностранными, и страниц двадцать мелкого текста на печатной машинке… Неужели с этим носился Родька? Из-за этих бумажонок, которые могли бы валяться еще сто лет в рюкзачке какого-то трансвестита?!

Он чуть не зарыдал. Хотел тут же выкинуть и Тинку, и все эти бумажонки за дверь, но почему-то удержался. Взял одну из страничек и хотел прочесть. Но без очков вообще ничего не увидел, а напротив сидит эта обезьянка и пялит свои глазища. А он не хотел, чтобы хоть кто-то видел его в очках.

— Выйди, Тина, — сказал он, отмахивая назад прямую гриву светлых волос, — я должен читать один.

Она тихо вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Казиев достал из потайного ящичка очки и стал рассматривать материалы. Сначала он долго смотрел на фото…

Ему понравилось, что их там — трое, мужчины и красавица… Любовный треугольник. И явное «ретро» — это замечательно! Мода диктует! А он умеет дать такие детальки прошлого, что все разом качнутся! Потом он проглядел письма. Они были на каком-то незнакомом языке, но попались два перевода: безумство любви (письмо было от мужчины), которая как-то плохо закончилась, потому что другое письмо обрывалось: «Наверное, прощай, моя радость, мне кажется, что все…» Это годилось, черт побери! Когда он взял листы, у него опустились руки… Это была только середина романа, или сценария?! «Но ситуация есть! Хотя оборвана… И кто эти люди? И какая трагедия!» — думал он, читая.

«Я стоял у загона с левой стороны, чтобы до поры Хуан меня не видел и не чуял. Я слышал, как он бьет своей тяжелой ногой в утрамбованную быками землю и хрипит… А ведь понимает, скотина! Стоп. Скотина — ты, а он — бык, попавший в поганое дело.

Я заплакал. Чего не делал лет двадцать или больше…»

Потом на нескольких страницах трагическое, очень яркое и кровавое описание самого боя и гибель тореро и быка. Рафаэль заколол Хуана кинжалом, а бык успел пропороть его рогом.

И еще была страница, когда весь стадион в ужасе поднимается, а по рядам бежит без туфель красавица с серебристыми волосами, рыдающая и разрывающая на груди платье. Она подбегает к умирающему Рафаэлю и падает перед ним на колени. Сцена заканчивается тем, что друг-убийца уводит женщину с арены… И его прощальный взгляд на матадора, накрытого пурпурным плащом…

Казиев схватился за голову. Потрясающе! Да, но почему — Испания? Хотя Казиеву позволяется все, но как-то само собой разумелось, что он делает фильмы только о России… Наплевать и забыть. Сделать эту девицу, к примеру, русской?.. Или все происходит в Испании во время их гражданской войны?! Казиев достал бутылку виски и выхлебал грамм сто. Но дальше! И раньше? Что там было? Можно придумать, но… лучше бы знать.

В голове наступило прояснение. Он должен достать остальные страницы, если, конечно, они есть. Но они есть. У старика? В архивах покойного Родьки?.. Вряд ли, уже было бы что-то известно, его вдова носом бы перерыла весь земной шарик, но сценарий нашла бы… Девочка-мальчик? Нет и нет. У нее только то, что он сейчас держит в руках. Что делать? Как пролезть к старику? И не опасен ли он?.. Скорее да, чем — нет. Родька, покойный хитрый Родька, как он мчался в эту Ниццу! Не-е зря-а… Но ведь и погиб? Кто и как?.. Это ладно, а как достать ему весь сценарий? Он настолько был в шоковом состоянии, что абсолютно забыл о бедняжке Тинке. Тима — гений, он читает. И она должна терпеть.

А где-то вдали брякали венчальные колокольца…

Тут выскочил, как бешеный кот, Тим Казиев.

— Радость моя, ты здесь! — завопил он. — А я думал, ты убежала, оставила старого Тимошу одного. Почему ты здесь сидишь?

Тинка не успела ответить ни на один из его вопросов — да они и не требовали ответа! — как Тимоша взял ее на руки и поволок в теплую комнату, и они снова предались легкому сексу. А потом он натащил всякой всячины поесть и выпить. Тинка, довольная всем, лежала под толстым теплым пледом совершенно голая, а Казиев, поглаживая ее младенчески мягкий животик, как бы раздумывал о них, — Тинке и Тиме Казиеве…

— Детка моя, я тебя обожаю, это, во-первых, а во-вторых, ты принесла занимательные отрывки…

— Значит, тебе неинтересно, отрывки же? — заныла Тинка.

— Что ты! Необыкновенно интересно, они дают толчок моему, слава богу, — он истово перекрестился, — еще достаточно мощному творческому потенциалу… Но, дорогая моя, прекрасная, как солнце, Тинатин («Фу, — думал Казиев, — я что-то зарапортовался совсем, надо бы поскромнее, хоть она у нас и дурочка»), откуда у какого-то старого мусорщика письма?..

— Какие? — блеснула глазками Тинатин, и Казиев обругал себя старым ослом, — девочка-то любопытненькая.

— Ну-у, любовные, — отмахнулся он, — они-то меня не затронули, а вот всю бы вещицу, хотя она и ничего особенного, я бы прочел. Сам, конечно, ставить бы не стал, а вот автору бы помог…

— Да-а? — вскрикнула Тинка.

В этом его заявлении был намек на ее спасение, чувствовала она себя не очень уютно. Если девчонки дома, что она скажет?

Тим продолжал:

— Скажи, ты можешь прийти туда и ничего пока — именно пока! — не принести? Рюкзака они не хватятся еще сто лет, кому он нужен… Висит себе и висит. И скажи-ка, моя дорогая девочка, кто из твоих друзей знает старика?

— Ангел, — выпалила Тинка, но тут же притихла, — но надо вернуть это, — она кивнула на разбросанные по столику листы.

— Конечно, конечно, хотя… возвращать-то там нечего, — вздохнул Казиев, — ну а кто еще? Ангел — это понятно.

— Макс! — обрадовалась Тинка. — Он может туда пойти и все сказать, что надо. Я могу! Познакомлюсь, подумаешь!

Казиев молчал. Никто из этих не годился.

Может, тряхнуть стариной и попросить Улиту? Знаменитую пока Улиту? Навешать ей фуфла… Извиниться за вечер, за ее Максика, как-то все оправдать… Она, в принципе, баба не злопамятная. Это идея! А с прелестной Тинатин что? Кроме того что ей надо отбывать до дому, ему в голову ничего не приходило. Но тут нужна деликатность, девочка ему вполне может понадобится, да и в сценарии она есть — красавица, но не с серебряными волосами, а с черными. Испанка. Ладно, это уже мечты, а загад, говорят, не бывает богат.


Ангел проснулась. Хватит пребывать в состоянии амебы! Надо приниматься за дело. Ехать к Казиеву и самой узнавать о романе Леонид Матвеича. И скорее — в Славинск. Здесь ей делать нечего. Макса забыть. Такой приказ. Спроси у Макса, какие у Ангела глаза, какого цвета. Он не скажет и не вспомнит. Да, он прекрасно относится к мальчишке Ангелу, но знать, какие у него глаза?! Макс никогда не узнает, что она хоть и Ангел, но — Ангелина! А если и узнает, ему будет все равно. Может, он уже к тому времени будет женат. На той же Тинке… А что?

Решив все делать быстро, она сняла трубку и позвонила Казиеву. На телефонном определителе остался его номер, и Ангел, на всякий случай, запомнила. И когда тот подошел, не дав ему опомниться, назвала себя и сказала, что ей необходимо с Тимофеем Михайловичем встретиться… Ответом ей было молчание. Казиев приходил в себя. Все само шло в руки! Тинатин он отправил, материалы отксерил… Но она собиралась скоро прийти, взять листочки. Посмотрим, что за Ангел и для чего он рвется сюда.

Казиев и Ангел на какие-то секунды оба замерли у входной двери, которую он распахнул как мог широко.

«Почему мальчик-девочка? — подумал Казиев с удивлением, когда совершенно ясно, что это юная хорошенькая особа просто изображает из себя парнишку. Одета «под парня» — черная куртка, черная майка, черные джинсы и черные бахилы из замши на ногах. И еще черная прямая челка до глаз и суровое выражение лица. А девочка-то — высшего класса! Тинатин, пожалуй, слишком сладка на современный вкус… А с этой бы Казиев пожалуй, померялся силенками. И Казиеву до страсти захотелось понравиться этому юному мальчику-девочке… Он не знал, что сам по себе не симпатичен Ангелу. Но держалась она замечательно, и ничего такого подобного подумать было нельзя.

Девочка-мальчик уже научилась вести себя так, чтобы ни сучка ни задоринки, — ни хрена-с не узнаешь ни о ней, ни о ее ощущениях.

— Выпить? — спросил Казиев, когда они уселись за сервировочный столик.

— С удовольствием, — ответила Ангел и добавила, увидев бутылку, — если можно — виски.

— Что прикажет дама, — замельтешил Казиев, обрадовавшись, что «дама» пьет, а это значит… может быть, что-нибудь и выгорит на фронтах войны… Но, ох, как он должен быть осторожен!

Ангел быстро выпила и чуть не задохнулась. Но и другое ее тряхануло — Казиев не сомневается, что она — девочка! «Ладно, разберемся», — сказала она себе, как всегда говорила в трудную минуту.

Казиев покачал головой:

— Разве можно так пить виски? Я только хотел приготовить лимон и принести лед… Неужели ваш седовласый спутник на Лазурном берегу не научил вас правильно пить виски? Или это только сосед по пансиону?..

— Мой дедушка… — еле выдавила она, глядя, как Казиев наполняет вторую рюмку, со всякими дополнительными ухищрениями.

«Дедушка»! Не вешай мне лапшу на уши, детка, и не гони тюлю, как говорили мы в детстве», — а вслух удивился:

— Дедушка? Он вас вывозит на такие курорты? Богат и знатен? — И, не услышав ответа, Казиев рассмеялся: — Теперь молодежь богаче нас, стариков.

Ангел молчала, не желая говорить о старике. А Казиев явно жмет на эту тему. «Надо было сразу, как пришла, сказать о том, что она — ученица Леонид Матвеича, а теперь неизвестно, как и влезть с этим. Но почему он понял, что старик со мной? Они один раз вышли вместе и то ненадолго… Тинка трепанулась, — догадалась она с горечью. — Да теперь плевать. Славинск!..»

Казиев опять зажурчал:

— Дело в том, что ваш дедушка вел дела с моим другом… — Казиев состроил постную физиономию, — которого там же и убили. Вы слышали?

Она кивнула.

— Друг мой был крайне порядочный человек, ни в чем таком не замешанный, вы понимаете? Мне сообщили, что уже нашли мелкого завистника, убийцу, соотечественника кстати. Так что вопрос закрыт. Хотя я не верю в эту версию нисколько. Там, по-моему, другое. — Казиев значительно посмотрел на Ангела.

В принципе, кто повинен в гибели близкого друга, как он определял Родю, его не интересовало. Другое интересовало Казиева! Расшибется, не выпустит никуда этого… а узнает!

— Я знаю, что у вашего дедушки находится масса интересного материала, за которым мы, кинематографисты, гоняемся… Родя нас всех опередил. Во всем.

Казиев печально повесил голову.

Ангел металась. «Господи, да что же это он все о старике и старике! Что там за материалы? Она до сих пор не удосужилась просмотреть их, хотя у нее только часть… О чем хоть они? Вернусь домой, — просмотрю все до листочка! Не дура же я! Пойму, в чем соль… И мы с Максом пойдем к старику. Пускай разъяснит, в чем дело. На его бумаги ни она, ни Макс не претендуют!»

— Милый мой Ангел, — заново завел Казиев и вдруг как бы удивился. — Как же красиво назвали вас родители! Верно, вы и по характеру ангел?

— Нет, — почти грубо ответила Ангел, до того ей надоел этот Казиев со своими ужимками!

А он не унимался.

— Но я все не о том… — улыбнулся он ей почти нежно, — я хотел бы спросить вас, что же это за материалы у вашего дедушки? В конце концов, не один же Родя мог снять кино… Я — готов.

Она его не дослушала:

— Дедушка сейчас в Америке, в Нью-Йорке, у своих друзей, и когда вернется, я не знаю.

— А скорее вы — туда? — хитро посмотрел на нее Казиев.

— Нет, — как отрубила она, — Тимофей Михайлович…

Казиев поднял руки:

— Какой «Михайлович», что вы! В нашем мире, пока тебе не исполнилось сто пятьдесят лет, ты — Тим, Клара, Даша, Маша… Так что прошу вас, дорогой, или дорогая, Ангел, — без отчеств, фамилий, регалий и прочих официозов! Хотите еще выпить, но уже как надо?

— Хочу, — заявила Ангел и почувствовала, что щеки у нее пылают, настроение боевое и она сейчас все может сказать и сделать.

Казиев со страстью набухал ей виски, льда и повесил кусочек лимона на край бокальца. Ангел выпила все до капли, промокнула губы салфеткой и решилась:

— Тимофей Михайлович, простите, я пришла к вам из-за рукописи моего учителя, Леонида Матвеича Афонина. Он просил меня…

Он с трудом удержал злобный вопль.

— Малышка, слушайте меня внимательно и не перебивайте. Я не единожды повторюсь, но делаю это еще раз ради вас, вы мне симпатичны. Хотя у меня совершенно нет времени! А меня терзают и терзают!.. Теперь вот вы пришли… Ну, что такое, право? Ходят и ходят какие-то дети и, простите уж, пристают ко мне с рукописью этого человека, которого я, по правде, в нашей сутолоке жизни совсем забыл! Леонид — давний мой знакомец, со студенческой скамьи, как говорится. Мальчик из знатной партийной семьи, но бездарен, как топор. Пил по-черному уже тогда. Напьется — баешник, трезвый — ни в зуб ногой, извините. Я ему помогал, как мог. Но есть пределы!.. В очередной раз, когда на выходе был мой фильма «Росы…», я уж забыл все название, но тогда он прогремел…

— Я видела, — тихо влезла Ангел в его речь.

— Замечательно! — откликнулся недовольным тоном Казиев. Его перебили! — Так вот, продолжаю, чтобы вы все поняли. Он пришел ко мне и… — Казиев вдруг остановился и как-то странно раздумчиво посмотрел на Ангела. — Впрочем, вам все это не интересно. Не буду загружать вашу головку. Короче, я сделал все, что мог. Привлекал его везде, где сам работал, а он пил. Почти беспробудно, и тогда я от него отказался! Что я мог? Скажите мне, что? Человек сам себя губит. Я, конечно, не добряк, но и не злодей, — сделал я для него немало. Но, но… И он вдруг исчез, испарился. Потом, лет через несколько, он прислал мне письмо из какого-то городка, не помню…

— Славинска, — прошептала Ангел.

— Что? — переспросил опять чем-то недовольный Казиев. — Ах, да, кажется, так — Славинск. Письмо было в обычном его духе — жалобы и просьбы… Я не ответил. Все. Я сделал все, что мог. В Славинск я ехать не собирался, уж простите. Жена, балерина Большого, с ним развелась. Вот такая история. И теперь появляется эта махинища — роман, который я же ему помогал вначале писать! И почти через двадцать лет этот стареющий дурак засылает вас с этим идиотским романом и мне все морочат голову с ним! Это, поймите, невозможно, это наглость, в конце концов. — Казиев распалился неожиданно, это, видно, созревало в нем по мере рассказа. — Вы хотите знать, каково произведение? Дрянь. Бездарно, как сам его хозяин! Ни одной живой строки! — Казиев бушевал. — И я должен был перечитать его! Я же честный человек! Чтобы, не дай бог, не пропустить хотя бы какой-нибудь оригинальной мысли, идейки или слова живого! Так ведь нет их! А я трачу свое драгоценное время! Да, время мое — драгоценно, уж извините! Я работаю! А мне мешают! Меня терзают всякие Ангелы… Черти. Не знаю кто!

От злости, которая волной накрыла его, ему стало трудно дышать, он рванул галстук и заорал дурным плачущим голосом. Все-таки он всегда был истериком, но держался, а иногда…

— Ну жить не дают! Работать не дают! Вон!

Вначале его речи Ангелу стало стыдно. Ей-то показался роман «переживательным», но ведь она простая девчонка из Славинска! Ей стало стыдно за своего учителя. Конечно, он попивал и у них, но все равно — он умный и хороший!.. И ее захлестнул гнев. Какого дьявола она тут торчит, а этот бешеный ее гонит! И так скверно говорил об учителе! Стерпеть невозможно! Она встала с кресла:

— Не орите как резаный, Тимофей Михайлович, плохо будет! А материалы, которыми вы так интересуетесь, вы никогда не получите. Понятно? — позволила она себе под конец резкий выпад.

Не ему же одному! Казиев оторопел. Не нашелся, что ответить.

Выйдя во двор, Ангел два или три раза завернула в какие-то проулки и в каком-то дворике села на скамью и разрыдалась. Ее так никто еще не унижал! Даже старик как-то по-другому. Не оскорблял. Чем она, Ангел, этому Казиеву так досадила? Под конец он швырнул рукопись, она взяла ее с пола и ушла, а хотелось врезать этому «великому» по морде! А вообще, она глупая и гадкая девка. И еще воровка. За это и получает от судьбы.


Казиев лежал в полной прострации, девица его бесконечно разозлила… Он совершенно не собирался посвящать столько времени своему бывшему сотоварищу! И упустил то, что хотел у нее выведать! Ах, дурак! Разъехался как баба! Ладно, еще не вечер, встретится он еще с этим Ангелом на узкой дорожке! Это его немного успокоило. Но тут же раздался звонок в дверь и появилась Тинатин, что привело его в полное умопомрачение. Ну на ней он отыграется за все и всех!

Тинатин не дала ему сказать ни слова. Она со слезами на глазах затараторила как сорока.

— Как я эти бумажки верну? Алена дома… Она же подумает, что я украла, когда увидит, как я лезу в рюкзак! Что мне теперь делать? Это же я из-за тебя, Тим, ты попросил!

— Конечно, может так подумать, — как будто даже с удовольствием подтвердил Казиев. — Я просил тебя? Да, я говорил о записях Роди, которые могли оказаться у этого вашего девочки-мальчика… Бумажкам этим — копейка в базарный день, чистое фуфло, Родиного там ничего нет… Все, вопрос «исчерепан».

— Но, Тим, ты же попросил меня взять бумаги в рюкзаке у Ангела!

— Я никакого рюкзака не видел и ни о чем таком ничего не знал, это так?

— Так, — прошептала Тинка, не поспевая за ерническими выкладками Казиева.

— Значит, прости уж, я тебя не мог просить взять что-то из чьего-то рюкзака, не зная и не предполагая об этом ни сном, как говорится, ни духом. Так или нет? Или я что-то выдумываю?

— Так, — эхом отозвалась Тинка. — Ты ничего не выдумываешь…

— Ну наконец-то мы начинаем понимать друг друга. Подведем итоги. Ты мне сказала о рюкзаке и о том, что там лежит. И ты все это принесла сюда, исходя из того что я очень абстрактно интересовался, к сожалению, в твоем присутствии, материалами, которые мой друг Родя должен был взять для нас с ним. Поняла? Для него и меня! Он был лишь продюсер, не буду объяснять, что это такое, наверное, ты все-таки уже знаешь, а я — режиссер! Он должен был принести любой найденный материал мне. Но его убили. Вот почему я поинтересовался, где же все это может находиться?.. Тут ты мне и предложила…

— Нет, не я сама! Ты попросил меня! — закричала Тинка, туманно понимая, что ее обводят вокруг пальца и она будет виновата во всем.

— Как это не ты? Мы же с тобой только что выяснили, что я и знать не знал, что есть какой-то рюкзак и что в нем что-то может быть… Выходит, я лазил по чужим вещам? Так, Тина? Скажи-ка.

Тинка замолчала, пытаясь обдумать то, что тут наговорил Казиев, и ей показалось, что, да, так все и было, потому что ведь Тим и вправду не мог знать о рюкзаке…

— Я думаю, девочка моя, тебе следует сделать следующее, чтобы не выглядеть, если и не воровкой, то довольно-таки некрасиво — нечестной подружкой, которая всем и каждому рассказывает, что и где лежит, что, к примеру, находится в совершенно чужом рюкзаке!..

Он обожал такие беседы с молодежью. Не со всякой, конечно, — вот с такой, как Тинка, когда можно расслабиться и нести всякое…

— Так вот, ты должна прийти и незаметно, тихо, возможно, ночью, положить бумажки на место. Чтобы тебя не заподозрили в том, о чем я только что тебе толковал…

Казиев откинулся на спинку кресла и с удовольствием ел грушу, которая должна восполнить авитаминоз, наступивший после ухода этой ненормальной Ангелицы…

— Хочешь грушу? — спросил он, увидев, какими голодными глазами смотрит Тинка на сочащуюся мякоть у него на блюдечке.

— Хочу… — протянула она и добавила: — я есть очень хочу, мне даже нехорошо…

— Знаешь, я понял, что тоже безумно хочу есть, даже не есть, а жрать. Давай-ка мы сейчас хорошенечко подзаправимся.

— Давай, — обрадовалась Тинка, ожидая, что как всегда «приедет» сервировочный столик с разными вкусностями.

Но нет. Казиев воодушевился.

— На кухне, в холодильнике, есть чудный кусок свинины, парной, я ее даже в морозилку не закладывал. И перцы красные, сладкие. Ну и, конечно, самое любимое — картошка. Она хороша тушеной, с грибами…

У Тинки текли слюнки, по-настоящему, она их только успевала сглатывать. Как славно они сейчас поедят, как вкусно!

— Чего ж ты сидишь, моя радость? — удивился Казиев. — Иди готовь! Ты же моя будущая жена!

— A-а… я не умею. Яичницу — да, а мясо — нет…

— Неужели, милочка? — с преувеличенным удивлением откликнулся Казиев. — А кто же все это будет делать?

— Ты… — ответила Тинка и сразу же ощутила, как летит куда-то в пропасть.

Это Казиев скинул ее с кресла и стоял над ней как справедливейший судия.

— Ты, моя милая, мыслишь, как я понимаю, так: я, режиссер, мыслитель, буду стоять на кухне, при фартуке, и готовить тебе, именно тебе, жаркое, чистить картошку, может быть, варить щи? Ты в своем уме? Ты для чего мне нужна? Только для постели? Не-ет. Для этого у меня целый склад на кинофабрике и везде, где я появляюсь. Если ты чего-то хочешь со мной серьезного, то тебе нужно уметь стирать…

Она продолжала неловко лежать на ковре, с подвернутой ногой, которая очень болела. Но ее любимый человек как бы не видел этого.

— Убирать квартиру, — он загибал пальцы, — все, кроме моего кабинета! Ходить за покупками, готовить, причем вкусно и разнообразно! Ну, мыть посуду, чтобы чистое белье было и прочие мелочи… И вот тогда!.. Тогда я, возможно, стану тебя любить. Нетерплю это слово — затерли его, как… Ты встаешь или будешь валяться до завтра?

— Помоги мне, — пролепетала Тинка, — у меня нога подвернулась.

— Вот теперь у нее подвернулась нога! — обратился как бы к аудитории Казиев. — Какая же слабая молодежь выросла!

Он рывком поднял ее с пола и усадил в кресло. Нога и вправду распухла в колене.

— Какая ты неприспособленная, изнеженная, что за жена из тебя выйдет! Не знаю…

— А можно нанять домработницу, вот у Алены…

— Домработницу! — загремел Казиев. — Да ты, золото мое, думаешь, что я — миллионер! А я — средний служащий. Вышел фильм — слава богу, есть деньги на некоторое время, нет — на нет и суда нет. Ты идешь готовить отбивные?

— Нет, — подумав, ответила Тинка. — Давай лучше поедим в ресторане…

Казиев устал играть и притворяться.

Он взял из вазы грушу и кинул ее Тинке:

— На, ешь, раз ничего не умеешь. А в ресторан мы не пойдем, потому что у меня сейчас слишком мало денег, чтобы платить бешеные бабки за какую-то дрянь, когда дома у меня лежит в холодильнике…

Он опять взорлил и еще долго распространялся о чем-то подобном, а Тинка, съев грушу и боясь взять вторую, решила, что надо уходить.

— Я пойду… — прошелестела она, совершенно ослабевшая от голода и нравоучений Казиева.

Какой же Тим бывает злой, подумала она вдруг. А он ущипнул ее за сосок, отчего она уже готова была лечь на тахту и стягивать трусики. Но Казиев устал, и все же не тридцать ему, и даже не сорок… Он молча открыл ей входную дверь, сунув под мышку пакет с «бумажками». Фотографию оставил себе.

Сразу же за воротами Тинка купила у уличного торговца жуткий пирожок с сосиской, наверное, недельной давности и, запивая слезами, съела эту каменную гадость с таким счастьем, будто отбивную у Казиева. Который в этот момент именно это и делал, ел отбивную. В микроволновке он моментально разогрел ресторанный обед — иной раз он себе это позволял, и сейчас, в одиночестве, наслаждался горячей, ароматной едой.

13.

О том, что она побывала у Казиева, Ангел подругам не рассказала, не хотелось. Рукопись пока засунула в прихожей в комод. Ангел, посмотрев на Тинку, удивленно спросила:

— А что это ты с пакетом ходишь?

Тинка покраснела и пробормотала, что совсем о нем забыла… Тинка хихикнула, только Ангел даже не улыбнулась. Никак не могла она пережить свой позорный поход к Казиеву.

«А вообще, — подумала она, — я же решила уехать? Решила. Вот и надо уезжать. Отнесу старику его бумажки, возьму паспорт… Хватит с меня всего. В свой Славинск, к своим. А Леонид Матвеичу расскажу про его «друга», «великого» Казиева!»

Тинка вышла, чтобы отнести на кухню пакет. Там достала рюкзак и высыпала на пол бумажки из пакета. Фотографии не было! Тинка села на пол и перебрала все. Ее прошиб холодный пот. Что она теперь скажет? А ничего. Положит сейчас все бумажки, а там пусть Ангел разбирается: может, это она сама потеряла фотку, когда бежала от старика. Она, Тинка, какое отношение имеет к рюкзаку Ангела? Никакого. Ведь какая Ангел хитрая! Ничего не сказала им об этих листках и фотографии! Сама хороша! Но все же Тинка расстроилась. Всегда она виновата! Вечно ее преследуют неприятности, а она? Да она ничего такого не делает! И вообще, пошли все они (кто — «они»?) к черту! И, слизывая языком слезы, появившиеся от жалости к себе, Тинка стала развязывать рюкзак. Она жутко волновалась, хоть и уговаривала себя, что ни в чем не виновата, всё — «они», которых, время от времени, она посылала, куда подальше. И когда перед ней выросла фигура Ангела, Тинка сидела на полу, как кукла, раскинув ноги, с рюкзаком в руках… По мокрым щекам шли темные разводы туши. Ангел же увидела перед собой страннейшую и удивительную картинку: Тинка что было сил разматывала ее рюкзак, а на полу валялся пакет и лежали какие-то листы… Не какие-то! Нет! Те, которые она взяла у старика! Что нужно Тинке?

— Ты что делаешь? — заорала Ангел.

Может быть, она так бы и не заорала, если бы не последние события, которые надорвали ей нервы.

— Ты зачем в мой рюкзак лезешь, а?

Ангел подняла с пола листки.

— Это мои листки, почему они у тебя?! Ну ты, сучка мелкая! Давай, колись! — И схватила Тинку за волосы.

Та завизжала. Появилась Алена. Ей не слышны были крики, но что-то ей показалось неблагополучным, и она пошла разыскивать исчезнувших подруг.

— Девочки, куда вы?.. — начала было она, но, увидев всю мизансцену, испуганно спросила: — Что здесь происходит?

Тинка кинулась ей на грудь, обняла за шею и истерично забормотала:

— Алена, спаси меня от этой сумасшедшей! Я боюсь ее! — И спрятала мокрое лицо на груди у Алены.

Алена как-то и сама побаивалась Ангела, и сразу, и теперь тем более. Непонятная ее история со стариком… В ней есть какая-то тайна. И чего она налетела на Тинку?.. Алена обратила внимание на бумаги, разбросанные по полу, рюкзак, снятый с крючка… И она повторила:

— Что здесь произошло? Мне как хозяйке дома кто-нибудь расскажет?

Она сделала строгий вид. Но какой у нее строгий вид! Кто ее боится! Нет у Алены защиты.

— Рассказывай, — грубо сказала Ангел Тинке и, обращаясь к Алене, пояснила: — Я знаю столько же, сколько и ты, Алена…

Тинка молчала, только всхлипывала и не отрывалась от Алены. Надо было брать ситуацию в руки. Не милицию же вызывать?

— Девочки, мы — не чужие друг другу, мы — друзья, и надо во всем разобраться.

Ангел хмыкнула.

— Да, друзья, — повторила Алена, — идемте в гостиную. А ты, Тинка, перестань реветь и отлепись от меня. Ангел тебя бить не собирается, да и я не позволю. Ты — такой же мой гость, как и она.

Она оторвала руки Тинки от своей шеи, вытерла ей лицо платком и, обняв за плечи, повела в гостиную. Ангел секунду подумала: «А пошли вы все!.. Взять рюкзак, рукопись и уйти. Пусть что хотят, то и делают со всем этим стариковым барахлом». Но Алена прихватила с пола листки. Вздохнув, Ангел пошла за ними.

Они расселись, как прежде, для чаепития.

— Тина, — обратилась Алена к подружке, которую, несмотря ни на что, любила, — скажи, зачем ты лазила к Ангелу в рюкзак?

Меж тем Ангел развязала тесемку рюкзака и вытащила оттуда свернутую «Комсомолку». Тинка со страхом смотрела на это.

— Вот, — сказала Ангел, — видишь, Алена, это она всунула вместо того, что там лежало, а сегодня хотела все подложить на место… Я помешала. Зачем это ей? Объяснить-то можно? Или нельзя?

Тинка была из тех трусих, у которых никогда не возникает даже болезненное «безумство храбрости», она была из тех, у кого от страха заходит «ум за разум» и человек может впасть в истерику или войти в ступор или находиться в состояние бреда.

У Тинки наличествовало, пожалуй, все.

— Это Родины документы! Мне Тимоша сказал! Он велел мне взять их и принести ему — начала она на крике, — чтоб посмотреть! И сказал, что это ты их взяла… — тут Тинка полными слез глазами, огромными от ужаса, глянула на Ангела. Та только усмехнулась.

Тинка дрожащим пальцем показала на бумаги, лежащие на столе, они яйца выеденного не стоят, сказал Тимоша, и это совсем не то. Последнее она прошептала и замолчала, казалось, навеки. Ангелу очень хотелось посмотреть, что же в этих бумагах, но ведь она как бы должна знать — что?.. А она — не знает, потому что дура и только тем и занималась, что страдала по Максу. Алена, принявшая на себя роль третейского судьи, взяла бумаги, сложила их ровненько и стала читать. Она читала, Тинка подвизгивала с плачем, которого, по правде, уже не было, Ангел со скрытым интересом следила за Аленой, у которой по мере чтения менялось лицо. Из равнодушного — в заинтересованное, потом в жалостливое, и вдруг у нее из глаз потекли слезы.

Алена неожиданно зло посмотрела на Тинку:

— И это твой придурок Казиев назвал дерьмом? — Она задумалась на минуту… — Нет, он не придурок! Он решил тихо-тихо прибрать все к своим рукам, я думаю… А ты, Тинка, дурочка, и твой Казиев отлично это знает и знает, что ты разнесешь его мнение о рукописи на весь свет… А он поставит фильм, и это уже будет его фильм. Подумаешь, какой-то старик там что-то… Да он этого старика купит-перекупит!

— Не купит и не перекупит, — обронила Ангел.

— Ты знаешь, что здесь? — спросила Алена, и Ангел честно покачала головой.

— Ну и дура?! — удивилась Алена. — Ну вы, девки, и дуры! Если б я хоть что-то знала! Но ведь ты ничего нам про это не сказала! — уничтожающе посмотрела она на Ангела. — Чье это, вообще? Кто это написал?.. Я не о письмах, я о сцене (в это время Ангел схватила листки и стала читать, к ней пристроилась Тинка, боязливо подглядывая через плечо)… — Кто-нибудь из вас знает?

— Я знаю… — ответила замедленно Ангел, — только, наверное, не все… Я это взяла у старика, когда он отнял у меня паспорт и рукопись Леонид Матвеича!..

— Так это не Леонид Матвеич написал?

— Нет…

Тинка пискнула:

— Прочти, Ален, вслух. Я не разбираю, мелко…

Алена прочла им сцену в загоне у Хуана и коротенькое письмо.

Ангел и Тинка сидели пришибленные. Потом Алена сказала:

— Надо вернуть это старику. Он-то знает, чье это. Больше мы сделать ничего не можем.

— Но как же… — пролепетала Тинка, — а Тим сказал…

— Молчи о своем Тиме! Я думаю, что он в самом скором времени разыщет старика и заберет у него все остальное… Девочки, это такой фильм! Все будут плакать!

— Этот материал или роман, или как там, сценарий, старик хотел продать Роде, — начала Ангел, — я понимаю теперь. Меня взял для прикрытия… Кого-то он боялся! И боится до сих пор. Теперь, что ему продавать без этих листков и писем. А где фото? — заорала она снова на Тинку.

Та захныкала:

— Я не знаю…

— Такое фото! Два молодых мужика и девушка, такая красавица!.. И все на берегу моря. Смеются… — Ангел говорила так, будто сама побывала там, на этом берегу. А она просто представила, что та дама — она, а один из мужчин — Макс. — Старик сказал, что там, на снимке, он сам…

— Да ты что? — потрясенно вскрикнула Алена.

— Такой дряхлый гриб? Не может быть! — заявила Тинка, воспринимая любого старого человека вечно таким, какой он сейчас. Не хватало у бедолаги воображения.

Затрещал мобильник.

Алена взяла трубку:

— Тину? Сейчас.

Передавая Тинке телефон, Алена просипела:

— Этот, твой… Соглашайся на все, а там будем думать. Может, поборемся с ним, а? Девчонки? Жаль, если такому попадет это.

Что умела делать Тинка, то умела — мгновенно преображаться. Только что сидела зареванная, жалкая и вот уже стряхнула с себя все в одну секунду и томной красавицей протянула:

— Да-а, я слушаю вас…


Улита Ильина пребывала в некоторой панике.

Вчера главный режиссер театра, старательно изображая благожелательность и просто извиваясь от восхищения этой своей такой явной благожелательностью, пригласил Улиту к себе в кабинет. Она знала — зачем. Догадывалась. Главреж, вперясь своими синими глазами в ее лицо, горестно сказал:

— Дорогая, любимая наша Улитушка!..

«Давай, не тяни резину», — подумала Улита с отвращением, она знала, сколько еще всякой мути придется ей выслушать, прежде чем услышит фразу, ради которой и разыгрывается вся эта комедия.

— Любимая Улита! — продолжал он меж тем. — М-м, я запамятовал, какая у вас последняя роль?

— Сиделка с тремя словами, — ответила Улита.

— A-а, да, да… — засмущался режиссер, — как вам в этой роли?

— Прекрасно, — ответила Улита, — весьма комфортно. Никто не замечает.

— Конечно, это не для вас, я понимаю, — заохал, чуть не зарыдал главный, — но вы сами видите, что за зритель у нас, наш театр мало кто понимает, и мы переживаем сейчас не лучшие дни. Надо что-то придумывать…

Улита почувствовала, что изнемогает, что готова вцепиться в остатки когда-то пышной шевелюры режиссера и заорать, как торговка: «Да не жуй ты, блин, жвачку, давай, говори — увольняешь? Ну и отлично!» В таком театре, с таким Главрежем, такими пьесами и постановками служить стыдно! Стыдно, однако пришлось. Улита встала, одернула пиджак, как солдат-старослужащий кителек, и сообщила:

— Все мне ясно, господин режиссер, я увольняюсь. Но заметьте, я увольняюсь сама. Увольняюсь, потому что собиралась это сделать. Немыслимо, чтобы заслуженная актриса, звезда экрана, в помоешном театре, в помоешных тряпках «играла» сиделку с тремя словами! Пока, привет всем.

Главный остался сидеть с полуоткрытым ртом, а она уже шла по коридору, даря сияющие улыбки направо и налево. И вслед слышала шип: «Чего он ее не выгонит? Ведь играть ей нечего, а она все ходит и ходит…»

И вот теперь она сидит и рассуждает на тему, есть ли что-нибудь, что можно продать за более-менее приличные деньги, чтобы запереться в доме, никого не впускать и прожить автономно хотя бы месяц. Отмокнуть. Но она курит «Кэмел», иногда выпивает, и не тридцатирублевую водку, покупает апельсины и кофе… «Мадам, вы скоро с рукой пойдете! — подумала Улита совершенно серьезно. — Родных — никого. Подружки такие, у которых спросить в долг можно, а вот взять — нельзя. Столько отговорок, и все, как говорится, настоящие». Она обвела комнату глазами, что может хоть что-то стоить? Ничего. Все мелочи, ерунда, дешевка… Так они с мамой жили, так потом жила мама. Когда они с Казиевым получали хорошие деньги за фильмы, то шел гулеж на неделю, и к нему пристегивался каждый, кто хоть каким-то боком был на съемках или еще как-то. Казиев, она сильно подозревает, не такой, как она. Он вечно что-то нес на книжку, и загашник у него всегда был. У него-то сохранились денежки на жизнь, но сейчас творческие дела его плохи — сценария нет и, видимо, не будет. Исписался… Она засмеялась. Если попросить у него? Нет, дорогуша, это даже во сне не дай бог увидеть! А мальчик Макс отдал бы все. Но он ни на секунду не должен усомниться в ее благополучии. Нельзя. Уж если она звезда первой величины в его глазах, должна такой и оставаться.

«До какого времени оставаться-то?» — спросила она себя. И ответила с грустью: «Срок подошел, надо закругляться…»

А дальше? Пустота, которая потихоньку начнет наползать и вдруг хлынет, как наводнение, и поглотит это прекрасное, как она называет, — «нежно-паралитическое» чувство любви. Небесной любви.

Чистая правда. Такого она не встречала никогда и ни у кого, и до сих пор, каждый раз, когда Макс входит и садится по привычке на ковер у ее кресла, она обмирает от изумления. Так что же продать?..

И тут в ее разболевшуюся голову пришла совершенно крамольная мысль. Отца она своего не знала. Знала только, что он «где-то далеко работает» и потому не может их навестить, и все друзья у него там же, поэтому к ним никто не приходит, только иногда мама ездит за какими-то посылками, но очень редко. У них даже не было его фотографий… И однажды мама на нудные приставучие Улитины вопросы о папе сказала, что папы давно нет, он погиб, летел на самолете, самолет разбился… Так что ты его не жди. А на вопрос, кто он был, ответила коротко — летчик. Мама как-то не грустила по нему, никогда не вспоминала. Не говорила, к примеру, что папа бы сейчас был тобой недоволен (или наоборот — доволен), так что его как бы никогда и не было. И Улита по нему не грустила, потому что не знала его и не любила. Один раз Улита видела, как мама плакала. Это было, когда она сама была уже девица лет двенадцати. Пришли какие-то двое военных, закрылись с мамой в комнате и потом позвали ее. И они вместе — и военные тоже — пили чай с конфетами, каких она никогда не видела в магазине, не то чтобы пробовала, с тортом и еще чем-то вкусным, она уже, по правде, не помнит, что это было. Один из военных, черный, с бородкой, ей пару раз подмигнул. Улита расстроилась, потому что считала, что она уже вполне взрослая, чтобы ей так подмигивать. И старалась от него отворачиваться, не признаваясь себе, что он ей понравился, хотя был совсем не такой молодой. Когда военные ушли, мама молча встала, взяла с туалетного столика две красные коробочки и раскрыла их перед Улитой.

— Это то, что твой отец заработал. — И вот тут мама заплакала.

В коробочках лежали Звезда Героя и орден Ленина. Улита ахнула от неожиданности. Такой высокой награды удостоился ее отец, которого она никогда не видела и не знала. Мама ничего больше не сказала, а Улита заплакала вместе с ней — так, за компанию, а не потому что испытала какие-то чувства.

Мама была учительницей истории в школе, поэтому жили они очень средненько, пока Улита не начала сниматься и пока не пришла к ней слава. «Хорошо, — вдруг подумала Улита, — что мамы уже нет, она бы жутко расстроилась, увидев одинокую дочь в возрасте без гроша в кармане и без работы».

Крамольная мысль Улиты заключалась в том, что она решила отцовы награды — Звезду и орден Ленина — продать. Она слышала, что они сейчас очень ценятся на «черном рынке». А где он, тот рынок? Найдет! Чего они лежат годами, десятилетиями, место пролеживают? Никому они не нужны, если по правде! Только не сделала ли это раньше нее — мама? Ну продала так продала, что поделаешь!

Улита помнила, что в тот же день мама положила их в коробочку из-под конфет и засунула в шкаф, под белье. С тех пор они обе ни разу не доставали коробочку. Улита нашла коробочку не под бельем, а в старом чемодане с ненужными вещами, безнадежно заглянув туда. Ордена были целы. Интересно, маме могла бы прийти в голову такая идея — продать ордена? Нет. Звезда сияла так, будто ее вчера вручили в Кремле. Сколько это стоит? Надо спросить у Макса, он все про «сегодня» знает, сказать, что приятельница интересуется…

В дверь тихо позвонили. Улита вздрогнула. Она никого не ждала. Это кто-то чужой… Нужен ли он, этот человек, ей сейчас? А вдруг как раз и нужен! Она открыла дверь, не подумав, что на столе у нее лежат орденские знаки, что сама она в теплом халате…

На пороге стояла небольшого роста элегантная женщина в притемненных очках, с остреньким носиком, как у любопытной птички.

«Боже Милостивый, это же мама Макса! — подумала Улита с ужасом. — Что-то будет? Конечно, будет, поскольку мама явилась без звонка и вообще без приглашения, за что, правда, долго извинялась. Как же она ее нашла? Неужели Макс?!» Улита подумывала уже, а не послать ли ее?.. Отметила, что мама — молода, что одета в костюм явно от кутюр — сине-лиловый, с «бабочкой Олбрайт» на лацкане. И что все это, вместе с некрасивым умненьким лицом, густыми, собранными в хвостик волосами, — создает образ современной деловой женщины, которая может все — как перефразировано из Некрасова — «и пол помыть, и песню спеть, и посадить, если надо»… А она перед этой птичкой стоит как засватанная деревенщина — громоздкая, в теплом халате не первой модерновости.

— Я сейчас, простите, — извинилась Улита, кивнула на комнату, — проходите, пожалуйста, — вспомнив, что ордена валяются на столе, постель не убрана, хорошо, что вчера белье постелила новое почему-то, красивое — захотелось красивой жизни! И к месту.

Улита пошла в ванную, где у нее был запасной «гардероб» в стенном шкафу.

«Да-а, выглядишь ты, Улитка, вполне хреново, — подумала она и внезапно разозлилась, — а так вваливаются в дом? Может, я черт-те чем занимаюсь. Ну и не открывала бы тогда…» Так, в полном раздрызге, Улита надевала свое «кобденешное» серое платье, подумав только секунду, что и оно совсем не к простому визиту. Ну и… с ним!

Когда она вошла в комнату, Наталья сидела на краешке стула и смотрела на ордена. Это надо, наверное, как-то пояснять… А вот она не будет! Улита быстро, не говоря ничего, убрала ордена в коробку и кинула ее на туалетный столик. Раскрасневшись от злости и быстрых движений, растрепав густые темные волосы, Улита сейчас выглядела много моложе своих лет, чему очень удивилась Наталья, которая при первом взгляде так и охнула внутренне, так и возрадовалась: старая тетеха! А оказалось, ничего не старая! И не тетеха! Эти актриски умеют в мгновение ока переиначиться и смотреться совсем по-другому! Вот ее мальчик и… Наталья вздохнула, достала платочек и промокнула глаза. Улита села напротив нее и устремила, как показалось Наталье, прямо ей в душу взгляд светлых, чуть подкрашенных глаз.

«Какая в молодости была красавица, — подумала Наталья, вспоминая ее по фильмам. — Конечно, этому дурачку кажется…» И опять пришлось доставать платок. Помогла ей Улита, она больше не могла смотреть, как мается эта дамочка, не зная, как начать разговор, смыслом которого было одно: оставьте моего сына в покое! — что-то в этом роде…

— Простите…

— Наталья Ашотовна, — подсказала быстро мама Макса.

— Наталья Ашотовна, — продолжила Улита, — думаю, мы с вами не будем делать вид, что вы пришли ко мне на чашку чая.

Наталья кивнула.

— Вы пришли по поводу сплетен обо мне и вашем юном сыне, ведь так?

— Но…

Улита не стала выслушивать возражения Натальи:

— Нет, не «но». Именно по поводу сплетен, а не истинного положения дел. Мы с ним дружны. Не я была инициатором нашего знакомства, как ни покажется это вам странным. Макс мальчик неоднозначный. Может быть, даже наверное, он немного влюблен в меня, как раньше говорили, — обожает. Обожает актрису такую-то… Но это же не страшно. Неужели вы думаете, что я могу… Боже мой! Думаю, не стоит ничего бояться. Вам давно надо было прийти ко мне и увидеть, что я — совсем иная женщина. А вы — умная, вы бы сразу все поняли, так мне кажется. И пусть влюблен! Мы все в юности бывали влюблены в кого-нибудь старшего. Я, например, влюбилась, мне было тоже лет семнадцать, в хирурга, который делал мне операцию аппендицита. Я мечтала о нем, я ходила встречать его у больницы… Но он не обратил на меня внимания. Он был серьезно болен и вскоре умер. А если бы ему не было плохо? Может быть, мы бы подружились, и я была бы намного умнее, чем сейчас, поверьте мне. И не думаю, чтобы он стал, как это… такое противное слово, «приставать» ко мне. Есть вопросы?

Наталья была просто ошарашена агрессивным напором этой женщины и тем, что она — Наталья! — поверила ей!

— Да, все так, но он может привязаться… — промямлила она.

— В таком юном возрасте? Да что вы, право! Не бывает, юные еще не знают, что такое привязанность.

Наталья подумала, что непредсказуема и актриса, не только Макс. Кто его знает… И кто ее знает?..

Как бы все было сказано, но Наталья не собиралась уходить. «Денег такой даме не предложишь, — подумала она, — хотя живет «звезда» бедненько и что-то с той квартирой непонятное. Пустует. Как быть?» Наталья тряхнула хвостом, выпрямилась и сказала:

— Вы опередили меня с темой. А приехала я к вам совсем с другим.

— Вот как? — иронически удивилась Улита. — Значит, зря я бушевала, как осенняя гроза?

Наталья покраснела.

— Нет, не зря, потому что и об этом я хотела поговорить, но позже…

Она быстренько рассказала, что они, рекламное агентство, решили заниматься и издательской деятельностью (ха-ха, самая дальняя перспектива!).

И начать с серии «Интересный человек», благо их у Натальи в знакомцах превеликое множество. Все это будет в виде воспоминаний, романов, размышлений…

— И я решила, что вы — та самая фигура. И с авансом, — лукаво усмехнулась Наталья. Деньги этой даме нужны.

А старая мудрая сова Улита поняла — ее покупают. Простенько, незатейливо. Вон и в сумочку Наталья Ашотовна полезла за денежкой и вытаскивает баксы, и немало.

Улита сидела на стуле выпрямившись, только внутри что-то дрожало.

— Наталья Ашотовна, милая, — сказала Улита тоном королевы английской из пьесы того же названия, — пожалуйста, заберите свой аванс и быстро уходите из моего дома. Я вас видеть здесь больше не хочу.

— Мы не так поняли друг друга, все будет оформлено договором… — забормотала Наталья, совершенно не ожидавшая подобного афронта.

Но встала и попятилась к двери, потому что у этой сумасшедшей загорелись такие огни в глазах, что из бледно-серых они превратились в темно-синие.

— Я ухожу, всего хорошего, — Наталья немного пришла в себя, — но, думаю, вы пожалеете, что не взялись за книгу… — И вышла в прихожую.

Вышла, положив на тумбочку аванс с копией договора. Пусть станет стыдно этой скифской каменной бабе!

Улите бы завыть степной волчицей от унижений, или же — тихо, спокойно, аккуратно, собрав все свои снотворные и транквилизаторы, заглотнуть их со стаканчиком водки и… Здравствуйте, Константин Сергеевич (Станиславский)! Вспомнила она старинный дурацкий актерский анекдот. Но Улита все-таки была Улитой, которая, по пословице — куда-то едет, но когда-то будет. Не исчезнет насовсем. Притащится. Медленно собирая себя по клочкам и кусочкам, Улита таки «приехала» к тому, что у нее есть немного водки, ее можно и нужно выпить и закусить не транквилизатором, а хотя бы шпротами… А потом сладко уснуть.


Макс удивился и испугался, что дверь квартиры открыта (это Наталья, уходя в полной прострации, лишь прикрыла ее). А Улита, находясь в таком же состоянии, не проверила. Так и застал ее Макс — крепко спящей и решил не будить, зайдет попозже. На цыпочках вышел в прихожую и увидел на тумбочке пачку баксов и какой-то официальный листок при них. Машинально, а может быть, шестым чувством что-то заподозрив, он взял деньги, пересчитал. И издательский договор… Без названия и без подписей. «Притаскивалась! И с деньгами! — подумал безнадежно Макс. — А Улита ее наверняка прогнала, вот она и оставила скромненько здесь, мол, возьмет, никуда не денется. А что она интересно предлагала Улите написать? Или о ней?.. Нет, мать у него все же сумасшедшая, как и он, пожалуй… Семейка! Один папа нормальный, даже слишком. И как говорить после этого всего с мамочкой?..»

— Макс! — запричитала Наталья Ашотовна. — Где ты? Я за тобой еду! Макс, сын мой!

Взял трубку отец. Тот был, как мужчина покрепче, но тоже не в себе, это чувствовалось.

— Максим, не своди мать с ума. Где ты пропадаешь? Приезжай немедленно, покажись матери… Она извелась!

В трубке были слышны рыдания матери, отец то ей что-то говорит, то ему твердит — приезжай, мать извелась!

— Ладно, — бросил Макс.


Он сразу прошел в гостиную, оба были там.

Мать вскочила с кресла, где навзрыд рыдала, и бросилась к нему на грудь.

Макс мягко отстранил ее.

— Не надо, мама, давай поговорим без истерик.

Перед ним встал отец.

— Максим, ты не должен так себя вести, ты еще не взрослый человек! Смотри, что ты делаешь с матерью… — И пошли знакомые, невзрачные слова, стертые, как старые ботинки, и столь же ненужные.

Отец никогда не умел разговаривать с сыном.

— Папа, — ответил Макс, все еще стоя у порога, — это никому не нужные разговоры — ни тебе, ни мне. Скажи прямо, что ты, по правде, хочешь сказать мне, и я тебе честно отвечу.

Отец замельтешил, засуетился, — он совсем не знал, что сказать этому взрослому молодому человек — его сыну, с резкой морщиной меж бровей. Наталья поняла ситуацию, Макс зол, видимо, за те деньги, что она оставила с договором! И «дама сердца» постаралась все представить «в лучшем виде»! А этот дурила, ее муж, ну ничего не умеет! Все — она. Вот и сейчас, откуда ждать помощи? Только свои внутренние ресурсы.

— Макс, — сказала она, перестав рыдать, — я понимаю, мальчик мой, что ты хочешь обвинить нас в чем-то некрасивом. Давай! Я не обижусь. По крайней мере — выясним все. Чтобы больше об этом не упоминать. Я тебя слушаю. — И глаза ее блеснули под очками.

Макс присел у стены на корточки, он так привык с рокерами.

— Я пришел выяснить, ты совсем свихнулась или только наполовину?

— Что?! — закричала Наталья. — Ты слышишь, отец, что он несет?

Отец что-то забормотал.

— Тише, — поморщился Макс, — тише. Не надо таких всплесков.

Наталья Ашотовна была в состоянии шока, или еще чего-то такого же. А папаша вообще плохо понимал, в чем дело.

Макс знал, что сейчас уйдет, он не мог здесь находиться. Только одну фразу, последнюю.

— Ни я к вам, ни вы ко мне. Где я буду жить, вас не должно касаться. Да, — он достал из кармана доллары и незаполненный договор. — Улита просила передать, что никаких книг она писать не будет.

Тут Наталья обрела дар речи:

— Макс! Это все не так! Все не так! Я все расскажу… — и вдруг завопила истерично, — она тебя погубит!

— Да, да, — спохватившись, наконец поддержал ее муж, — она погубит тебя.

— Ну и отлично, пусть губит, — нарочито бесшабашно заявил Макс.

— Макс! — Наталья не могла подняться с кресла, у нее как будто отнялись ноги. — Ма-акс! Я ничего не делала, поверь мне! Я все поняла, сын! Это…

Но Макс ничего уже не слушал и не слышал, он мчался по лестнице, скорее! Чтобы не натворить чего-нибудь, о чем потом пожалеешь.

14.

Старик встретил Казиева с Тинкой на пороге свой хибары. На нем был все тот же засаленный черный костюм, перекрутившийся черный галстук, но сверкающая белая рубашка, хотя и с обтрепанными манжетами.

— Прошу, — сказал он достойно и наклонил голову, как бы в знак уважения к гостям, одежда которых делала их похожими на пестроту южноафриканских попугаев. На Казиеве была голубовато-серая тонкая рубашка и блестящий синий шейный платок, а Тинка нарядилась в лимонно-желтый костюм и черные лаковые туфли на шпильке. Старик ввел их в комнату, которая нисколько не изменилась с тех пор, как здесь проживала Ангел.

— Присаживайтесь, — пригласил старик, — я поставлю чайник, он, знаете ли, долго греется…

Казиев мигнул Тинке, и та выставила на стол корзинку, которую держала в руках.

— Ничего не нужно! — самым своим красивым и обольстительным голосом воскликнул Казиев, потому что старик уже плелся на кухню. — У нас все с собой!

— А-а, — равнодушно протянул старик, — хорошо, но чай-то все равно?

— Потом! Сначала мы будем пить шампанское, да не какое нибудь, а саму «Вдовушку Клико»!

Старик усмехнулся:

— Вот не ожидал, что когда-нибудь в такой клетухе буду пить «Клико»… Ну что ж, давайте.

Тинка расстаралась. На столе появилось чуть ли не все, чем богаты магазины. Старик выхлебал, за так, без слов и пожеланий, бокал шампанского, кинул в пасть четыре оливки и с интересом уставился на гостей, которые ни слова не успели сказать, ни тост предложить.

— Ну, — сказал старик, изредка ловко кидая себе в рот оливку, — за чем пожаловали?

Казиев — даже Казиев! — был смущен и ошарашен. Он ожидал всего, но не такого вот достаточно грязного, нищего, препротивного старикана, в такой вот хибаре и с таким чувством превосходства! И, честно говоря, не знал, как начать разговор.

Он-то думал, что крутиться станет старик, и они довольно быстро перейдут к торгам… Старик, конечно, будет требовать колоссальную сумму, но вряд ли он что-нибудь понимает в кинороманах, и его можно будет уболтать и на гораздо меньшее. А тут сидит этакий фон-барон и смотрит насмешливо и с легким презрением, будто заранее зная, что они пришли торговаться, жульничать и врать. Но начинать было надо.

— Видите ли, Степан Сергеевич (Казиев подзабыл стариково отчество), так, кажется?..

— Как хотите, так и называйте, соглашаюсь на любое имя, — усмехнулся старик, как добрый волк, который только что отобедал козленком и потому других козлят любит платонически. До поры.

Казиев терпеливо шел дальше:

— Видите ли, мне посчастливилось прочесть часть вашей рукописи (Казиев на ходу перестраивался. Идя сюда, он представлял себя этаким важным инвестором, а старика — просто стариком, не более…), мне она показалась забавной. Но…

Тут старик невежливо перебил его, еще кинув в рот пару оливок:

— Если только — «забавной», как вы заметили, то незачем было вам семь верст киселя хлебать, да еще брать с собой этакого розанчика!

Старик вовсе без ласки посмотрел на «розанчика» и еще добавил:

— Я, мне помнится, видел вас, мадемуазель, вместе с моим неудавшимся клиентом, Родионом, кажется? Бедолага! Кто его кокнул? Какой-то нашенский завистник? А чему там было завидовать? Непонятно…

Тинка покраснела и опустила голову: «Вот сволочной старик, говорила же про него Ангел, взял и полил Тинку перед Тимошей, хотя он и знает. Но зачем лишний раз напоминать?»

Казиев собрал себя, как говорят, в кучку и с достоинством ответил:

— Родерик был моим другом, и потому мне бы хотелось продолжить его дело.

Тут он заткнулся, так как не знал, это ли, другое какое дело было у старика с Родькой. Но что было — точно, сам старик признался.

— Давайте по-деловому, Степан Сергеевич…

— Абрам Исмаилович… — хихикнул старик.

«Сумасшедший? — пронеслось в голове у Казиева. — Тогда — руки в ноги…»

Но старик по-прежнему бодро и осмысленно смотрел на Казиева.

— Сколько вы хотите за весь материал? — жестко, как мог, спросил Казиев.

И, только теперь вспомнив о Тинке, обернувшись к ней нежно попросил:

— Тиночка, девочка, выйди, пожалуйста…

Старик засмеялся как бы заинтересованно, а на самом деле — издеваясь. Тинка встала и, глотая слезы, вышла. Прогнал как собачонку. А потому, что разговор пойдет о деньгах и Тим не хочет, чтобы Тинка что-то узнала. Никогда он на ней не женится!

Старик меж тем сообщил, как бы по доброте душевной:

— Дорогой мой, Тимофей Михайлович, эта рукопись — бесценна. У нее нет цены, понимаете? Я могу подарить ее, просто отдать, завещать, но не продавать!

— Но Роде вы хотели ее продать! — чуть не завопил Казиев.

— Там были другие дела, которые, увы, не закончились как надо. Но я не отчаиваюсь.

Старик замолчал, потом встрепенулся.

— Это все украла у меня одна девчонка! Мне жаль фото, оно единственное… От нее вы все и узнали? — Старик глазами вцепился, как крючьями, в лицо Казиеву.

— Совсем нет. Родерик мне рассказал… — вдохновенно соврал Казиев.

— Родерик? Все? — прищурился старик, будто бы для того, чтоб лучше рассмотреть Казиева.

Тим заерзал:

— Ну не все. Многое…

— Значит, ничего, — уточнил старик, — ничего он вам не рассказал.

Казиев пошел в атаку снова. Неужели он не сразит этого старого гриба? Да быть этого не может!

— Но каково ваше предложение? — Казиев старался, чтобы голос его звучал твердо, но доброжелательно. — Ведь с Родей вы нашли общий язык?

— Да-а… — Старик будто засыпал. — Как с адвокатом…

Казиев уже собирался трясти его за плечо, но старик сам взбодрился.

— Так получилось… — усмехнулся он, продолжая какую-то свою мысль.

— Вас не интересуют деньги? Причем довольно крупная сумма… — опять стал подъезжать Казиев. Нет, он не может уйти отсюда с пустыми руками! В конце концов… Но это на крайний случай. Об этом сейчас думать не надо. — Возьмите с меня то же, что должен был вам дать Родерик!

— Эк, вы, молодой человек, как расходились! И всего лишь за «забавную» штучку? — хихикнул старик. — Не надо никогда пытаться обмануть старого человека. Кажется — старый, ему можно наплести черт-те что, ан нет, старый, если он, конечно, не был дураком в свое время, — это человек мудрый, который видит на полметра вниз.

Казиев чувствовал, ощущал одним местом, что ничего у него со стариком этим — почему-то?! — не выгорает. Чем-то он старику не пофартил. Чем?! Придется убираться восвояси и думать, думать о том, как вытащить явно шикарный материал из этого полудурка. Мудрый он! Был бы мудрым, поимел бы сейчас тысячу баксов и жил кум-королю. «Откуда тебе известно, что у старика нет этой тысячи баксов, — вдруг подумалось Казиеву. — Ну а как он живет? Хочет так. Может, период у него застойный! А сам он — тайный миллионер или даже миллиардер… Между прочим, к разговору о деньгах он отнесся вполне равнодушно. И это не был наигрыш, Казиев следил.

— Не смею вас задерживать, — сказал официально старик, вставая.

Встал и Казиев, а что ему оставалось делать?

— Я, собственно, ждал еще, что ваша эта девочка-Ангел принесет материалы, которые она у вас стащила…

— Ничего, мы с ней разберемся. Она стащила, я стащил… Но, наверное, не она вам давала материалы? Скажите честно, не виляйте. Она девчонка не воспитанная еще, но неплохая… Украли у нее, а? Эта ваша цыпочка? Я ошибаюсь?

— А хороша? Скажите, я уверен, вы — знаток женской красоты… — решил Казиев уйти от зыбкой темы.

И тут старик разозлился. Был такой вальяжный тигр, а стал — злобным шакалом.

— Мне ценить теперь разве только ту, которая с косой ходит! А ваша красавица к тридцати раскоровеет, как бомба, и все с ней. Восточные женщины таковы. Они не выдерживают возраста: либо делаются коровами, либо — тощими клячами… Но в юности — это цветы Эдема! Кстати, моя Ангелица получше вашей будет.

Казиев только плечами пожал. У каждого, мол, свой вкус. Старик, уже прощаясь, спросил:

— Вы, конечно, копийки-то поимели? Не надо, не надо головкой трясти! Поимели. Так вот, будьте так любезны, верните фото. Оно дорого мне как память. — И Казиев молча вытащил из кейса фото и отдал старику. Хотел показать, что он тоже из «благородных»? Или что? Сам не понял до конца. Но старик не растрогался, не кинулся ему на шею, а просто запихнул фото в карман. Страннейший человек! Страннейшее дело! Но Тим Казиев тоже не лыком шит, найдет он ходы-выходы к этому пню замшелому. «Замшелому, да не очень», — подумал он, обернувшись еще раз на старика как бы для последнего «прости» и увидев острый недобрый взгляд, устремленный ему в спину.

Так и захолодело меж лопатками, будто уперлось туда дуло пистолета.

Казиев мчался так, что не заметил Тинку, которая, как потерянная, бродила по чахлому скверику с тремя хилыми березками. Она крикнула ему вслед — Тим! Но он не услышал. Идея, однажды приходившая ему в голову, снова завертелась в мозгу. Можно продумать и другие. Но — потом.


Ангел стояла у замызганного вагонного окна и смотрела, как прощаются люди. На самом-то деле все по двадцать раз сказано, но стоять и смотреть друг на друга через стекло как бы неудобно. Ангела никто не провожал. И хорошо! Хотела поехать Алена (Тинка куда-то опять исчезла), но Ангел отказала ей. Алена взяла слово, что к Новому году подруга обязательно приедет. От Ангела она ждет мамины малосольные огурцы — таких Алена нигде больше не пробовала, помнила. Пока Ангел собиралась, ни о чем таком не говорили. О чем говорить? Все ясно. Макс куда-то испарился… Даже не попрощались они. Зачем? Ему это надо? Старик отдал паспорт, она ему — часть рукописи и письма. Он не сердился, был грустный, как ни странно, и дал ей триста долларов, сказав, чтобы она возместила матушке свое воровство. Ангел ни о чем его не спрашивала, он ей ничего не рассказывал. Чужая она приехала, чужой и уезжает.

Поезд тронулся, замелькали грязные подъездные пути к столице, серые домишки, чахлая растительность, помойки…

Дальше — там, где есть природа и воздух, — пойдут дворцы новых русских и разных высоких персон. Она вошла в купе, легла на верхнюю полку и проспала до Славинска. Воскресенье. Она специально так подгадала, чтобы сразу всех увидеть и со всем разобраться. И с матушкой, и с отцом, и с бедным Леонид Матвеичем, рукопись которого она везла. Ангел постарается сказать Матвеичу чего-нибудь обнадеживающего, нельзя же человеку столько времени голову морочить и — ничего, пустота.

Осень подступила вплотную… С нею придет неизбывная тоска в городе Славинске. А в Москве никто толком и не вспомнит Ангела. И хороша же она будет, когда явится как деревенская родственница на Новый год с огурцами, грибами и другими соленьями-вареньями, в мешке через плечо! Хороша! Ни на какие Новые года она в Москву не поедет. Никогда.

Во двор своей пятиэтажки она вошла, как в чужой. И, как на чужую, загляделись, и зашептались бабки, сидящие у всех четырех подъездов. Только одна, самая востроглазая, выкрикнула:

— Да это Зойки и Володьки девка! Которая в Москву сбежала и деньги еще скрала, мать-то как выла!

«Ну, как говорится, началось», — подумала Ангел и злобно глянула на старушку, но та глаза не отвела, а нахально, с улыбочкой, продолжала смотреть. Остальные сделали вид, что ничего не слышали и не знают. Вот так и будет. Одни будут гадости в глаза говорить, да чего там, «гадости»! — правду! Другие за спиной шептаться. Что лучше и что хуже — неизвестно.

В квартиру она вошла до странности незаметно, проскользнула к своей двери и открыла ее. Немая сцена, как в «Ревизоре». За столом, накрытым к выпивке, с селедочкой и лучком, с горячей картошечкой и знаменитыми малосольными огурцами — посередине красовалась литровая бутыль водки — сидели все трое, кого она, Ангел, обидела и обманула: мать, отец и Леонид Матвеич.

Она бросила рюкзак в угол, достала из внутреннего кармана триста долларов, положила их на стол и сказала:

— Принимаете, прощаете блудную дочь или как?

Отец молчал, явно наливаясь злобой, он уже «принял», это было заметно по его красному лицу и яркости синих глаз, которые будто плавали в маленьких озерцах воды. Он еще свое слово скажет, это не ходи к гадалке! Матушка охнула и, боязливо глянув на мужа, все же встала из-за стола и сказала, проливая светлые слезы:

— Дочушка моя, родимая, вернулась и денежки привезла, да сколько! Я же говорила, не за так она в Москву поехала! Что ей здесь…

— Заткнись! — грохнул кулаком по столу папаша. — Мы еще с ней поговорим, что она там заработала и где!

Леонид Матвеич молчал, улыбался пьяноватой улыбкой, и в глазах его была сплошная доброжелательность и никаких вопросов.

Вся эта картина так рванула Ангела за сердце, что она кинулась в ноги матушке, положила голову ей на колени и заплакала, зашептала:

— Прости меня, мамочка, прости меня, дуру, если можешь…

А сама думала, что, сложись по-другому ее обстоятельства в Москве, она бы еще год-два, а может, и никогда не приехала сюда.

Посылала бы деньги — это да, но что деньги по сравнению с самой дочечкой, которая вот она, здесь, рядом.

— Ну что вы так Ангелку принимаете! — загудел Леонид Матвеич. — Ей с дороги умыться да за стол. А мы послушаем, чем Москва дышит! А то один орет, другая нюни пустила… Вы чего?

И как-то все стало на свои места, как всегда бывало, когда Леонид Матвеич брал бразды в свои руки. Учитель, одно слово. С прежним обожанием смотрела на него Ангел. Только скребло на сердце, что ничего хорошего она ему сказать не может. Он, кажется, и сам понял это, но смотрел на Ангела добро и с любовью. Знал он эту Москву, столицу нашей Родины! Ангел сейчас остро почувствовала, что не усидит она в родном дому, уедет. Не в Москву, так в Питер или работать за границу, нянькой, кем угодно, чтоб заработать денег, а там купить в Москве скромную квартирку и быть на равных со всеми. И дружить с кем хотелось. Дружить ей хотелось с Аленой, а любить — Макса. Но то заоблачные мечты.

Папаша больше не стал собачиться, матушка утерла слезы, лишь пошмыгивала изредка носом, улыбался Матвеич. За столом стало как бы и весело. Ангел сказала, что приехала насовсем, но к Новому году ее ждут, что Леонид Матвеич получит от Казиева письмо, не успел написать, все работа, работа…

В общем, врала, как она умела, а матушка все разглаживала рукой деньги, привезенные дочкой, — они для нее были и не деньги, а символы. Честности, заботы и любви дочери.

Знали бы они, что их дочери пришлось пережить!

— Я ведь во Францию летала, в Ниццу, прожила три дня на курорте, — сказала Ангел и оглядела всех.

Матушка побелела, ей конечно же представился какой-нибудь хлыщеватый господин, который возил с собой ее дочечку… Леонид Матвеич загорелся весь, чуть не подпрыгнул на стуле, при его-то толщине!

— Расскажи, чего же ты молчала! В подробностях.

Он не был ни завистливым, ни злым, он был почти святым, а может, и вовсе святым, пьющим и курящим, и иной раз пуляющим матерком, — как бывает на Руси. Такая уж она, Русь-матушка! Папаша презрительно ухмыльнулся:

— Ну и чего эта Ницца твоя? Ерунда! Вот мы были в Сибири, плоты гоняли, в молодости еще, так там, я вам скажу…

И он долго и неуклюже рассказывал, как сплавляли, как пили вечерами водку у костра, под печеную рыбку, как играли на двух гитарах и пели незабываемые песни, он даже спел куплет «Я люблю тебя жизнь», единственный, который знал. Его слушали внимательно, потому что папашу лучше не перебивать. Только Леонид Матвеич подморгнул ей — потом, мол, поговорим. Ангел страшно обрадовалась — учитель подскажет ей, как дальше жить…

Ночью Ангел не спала. Непривычно тихо было за окном после Москвы, только брехали собаки да доносились пьяные песни, видно, сегодня где-то в городе играли свадьбу. Их квартира опустела к вечеру: кого пригласили, а кто и сам пошел, поглазеть да ухватить рюмочку с хорошим шматом закуси. На свадьбе ведь не чинятся и не жмутся, а то и жизнь пройдет у молодых жадная да скаредная. Ангел думала о Максе. Где он сейчас?.. Она же ничего не знала. Не знала и того, что Макс снимает квартиру и теперь тоже не спит и, как ни странно, думает о ней, вернее, о нем, — странном парнишке по имени Ангел, который как появился из ниоткуда, так и канул в никуда…


Как фурия ворвался он в свою квартиру.

Каков старикашка! Не прост, очень не прост. Похож на сидельца, авторитета, вора в законе! Такому на фига деньги! У него — общак, греби, сколько пригребется. Да и стар, каждый вор принесет долю да еще поклонится! Чем ему приглянулся Родька? Неумный Родька, с не такими уж большими свободными деньгами?.. Что им друг от друга было надо? А вот Казиев, с его талантом, с его известностью, возможностями, ведь он вхож в самые высокие круги, куда того же Родьку на порог бы не пустили, — Казиев не нужен. Старик, как его зовут по-настоящему, — не знает, конечно, никто, что-то хочет, но что?.. Если Казиев догадается, то все о’кей. Кстати, где эта Тинка-картинка? Почему ее унесло от домишки старикана? И вдруг вспомнил, что, вылетая в злобе из двора, заметил что-то желтенькое в стороне… Значит, он сам промчался мимо нее.

Часа через два она сама появилась, в весьма помятом лимонном наряде и изрядно пьяная. Оказывается, была в баре на Тверской.

Находилась в состоянии невменяйки, и пришлось отмачивать ее в ванной.

Она пришла в себя, узнала Казиева и запричитала:

— Тимоша, миленький, я так расстроилась… Я подумала, что ты меня не любишь!

И пока Казиев прямо в ванной быстро расправлялся с ней, чувствуя, как с выливающимся напряжением уходят дрожь и стресс, она все бормотала о любви, об их любви… Болтовня становилась все тише, а вскоре вовсе замолкла, Тинка крепчайше спала. Казиев же был бодр как никогда, — да неужели он не сломает этого старикашку? Да будь он сто раз авторитет и двести — вор в законе! Надо выпустить на сцену несравненную Улиту! Против нее старик не устоит. А Улиту уговорить — как два пальца… У нее, кажется, все пошло, как по накату, вниз.

Захотелось посмотреть все материалы еще раз, как следует, внимательно, а вдруг герои сами что-то подскажут?.. Он освободил свой большой письменный стол, как делал всегда перед новой работой, и вынул из тайника переснятые материалы. Положил письмо, которое начиналось: «Моя радость. Большей радости у меня в жизни нет…» И заканчивалось — «Твой».

Без имен. Она — «Радость» и он — «Твой». Оно, по видимости, последнее: «Мне кажется, что все… Твой». Дальше Тим положил кусочек сцены с быком, который брал за сердце, печенку, мозги — за все точки организма, так и цеплял как на крючок… Друг убивает друга. Снадобье вкалывает быку Хуану, плача и кусая в кровь губы. Казиев задумался. А как красиво можно это сделать! В зале рыдали бы как резаные, но… Но хоть еще несколько слов от старика!

Ну не может придумать Казиев то, о чем не имеет никакого представления. Кто они? Что? Испания?.. Друг убивает за деньги? Какие деньги?!. Это у нас сейчас все за деньги, из-за денег!.. Из-за любви?.. Сто вопросов, а ответов нет. Одна надега — на Улиту. Ей роль, пусть играет, кого захочет, хрен с ней! Если, конечно, она сделает! Сделает, никуда старикан от нее не денется. Она еще умеет!

Фото… Трое на морском берегу. Кажется, что где-то очень далеко, — на самом краю света… Блондинка. Очень молода. Волосы — серебристые… Платье сороковых… Пятидесятых? Туфли не для пляжа… Рядом стоит какой-нибудь «Роллс-Ройс»… Мужики одеты как с приема: в костюмах, при галстуках. И оба в нее влюблены! И один из них убьет другого! Это — точно! Который? Черный усмехается? Он уже решился? Ревность! А не деньги. Все трое — богаты. Это видно по одежде и — главное — по состоянию раскованности и свободы. Он бы смог сыграть светлого… Может еще получится? Казиев встал, потянулся и, не раздумывая, позвонил Улите.

Голос у Улиты был какой-то не такой: слабый, с хрипотцой. «Неужели заболела?» — с ужасом подумал Казиев.

— Улитонька, привет, как сама? — начал он не слишком льстиво, чтоб не подумала, что очень нужна, но и не жестко, как обычно.

— Ты, что ли, Казиев? Прямо зайчик-колокольчик. Что-нибудь надобно?

— Да что перед тобой вилять, ты лично нужна.

— В каком качестве?

— В качестве Улиты Ильиной…

— О-о, милый, — протянула Улита грустно, — тебе бы почаще мне звонить. Слабость какая-то навалилась.

— Господи, что такое? — не на шутку расстроился Казиев.

Надо ехать, смотреть в каком она состоянии!..

Он крикнул:

— Немедленно выезжаю к постели «больного Некрасова»! Жди! — И повесил трубку, чтобы не слышать возражений.

Перед весьма невзрачной дверью Улитиной квартиры он чуть не перекрестился, но подумал, что для мужчины его возраста, положения и вида — это не годится. Позвонил, и откуда-то из глубины квартиры Улита слабо крикнула:

— Входите, открыто!

Казиев вошел, неся впереди себя букет острых астр, ржаво-коричневого цвета. Насчет аксессуаров Казиев был знаток и никогда, приходя по серьезному делу, не позволял себе появляться как Ванька-Каин, так он говорил. Вид Улиты его поразил: бледная, с ненакрашенными губами, блеклая и неинтересная. Но Казиев знал, что именно таких актрис любят режиссеры — из сизого мотылька получается бразильская бабочка, а из бразильской бабочки — только бразильская бабочка!

— Здравствуй, дорогая, — наклонился он к бывшей жене и запечатлел на ее лбу поцелуй.

Она рассмеялась.

— Ты как к покойнице…

— Что ты! Мне нужно, чтобы ты жила! Без тебя — зарез.

— Опять? — рассмеялась Улита. Каждый раз, после любой ссоры, через какое-то время, они общались так, как будто ничего не было.

— Нет, ты послушай… — заспешил Казиев, а сам незаметно оценивал ее состояние. Вроде бы ничего… Ничего, с горчичкой, как говаривал старик Яншин, еще ох, как пойдет!

— Представляешь, это связано с Родей! Ты, наверное, и не вспоминаешь бедолагу, а? — с ходу взялся Казиев, решив не вести лишних разговоров, а брать быка (Хуана, подумал он) за рога.

Улита посмотрела на него холодно:

— Вспоминаю.

— Ладно, не будем. Живым — живое, ведь так? Скажи, говорил ли тебе Родя, что он связан с каким-то стариком и тот должен что-то ему то ли отдать, то ли продать? Это очень важно — и для тебя, и для меня.

— Знаешь, у меня сейчас голова не на месте… Не помню.

— О-о, я с этими делами даже забыл спросить, как ты?

— Ничего, — усмехнулась она, — или нет, так не говорят теперь. Я в порядке.

— Скажи, Уленька, — стал ласково подъезжать Казиев, — а не смогла бы ты со мной на машине проехать к этому старику… Ну, который был в Ницце и завязан на чем-то очень серьезном с Родионом.

— Родериком, — поправила Улита, но Казиев отмахнулся:

— Теперь-то уж какая разница!

Да, Казиев, как всегда, прав. Теперь покойного Родю можно было называть и Пашей, и Степой… — разницы не было. Человека самого нет, чего уж тут с именем уточнять!

— Я не пойму, в чем моя-то роль? — спросила Улита, действительно не поняв ничего.

— Улита, будь внимательна! У старика колоссальный материал. Там для тебя роль — закачаешься! Но он кочевряжится почему-то, хотя именно этот материал он собирался продать за большие бабки — Родьке. У старикана уже крали этот материал, находили — кстати, я, в общем, целая история, а старик прилип к нему и не хочет ни отдавать, ни продавать. Верность Родьке хранит, что ли? Вот посмотри сама, я переснял, кусочек — чуточный, и фото есть, я не взял, забыл… — Казиев стал рыться в кейсе. — Мне почему-то кажется, что если приедешь ты, он скиснет и продаст, хрен с ним, я готов заплатить ему! Это должен быть классный сценарий, над которым, конечно, работать и работать, ты же понимаешь, — спохватился Казиев, так как в ажитации свел свою роль режиссера до рольки маленького вороватого продюсера. — На, возьми, почитай. — И он дал листки Улите.

Улита нехотя взяла несколько отксеренных листочков, напечатанных на старой машинке слабым шрифтом. Она окончательно решила отказать Казиеву. Куда она попрется, зачем? Никакой роли для нее там конечно же нет! Этот сценарий нужен Казиеву, он разнюхивает о нем… И она опять будет помогать ему? Да пошел он! Улита посмотрела на своего бывшего мужа. Тот как бы безучастно курил и попивал мартини, который и принес с собой.

— Дай мне выпить, — попросила она.

Выпила и прочла листки…

История убийства матадора повергла ее в ужас. Она почему-то уверилась, что это так и было на самом деле… Это не материал, как говорит Казиев, это — жизнь. Со стариком надо увидеться, но как-то хитро. Улите вдруг очень не захотелось, чтобы Казиев захапал себе то, что, она чуяла, ему не отдают. А из нее он хочет сделать подсадную утицу-дуру. Нет уж! Увольте. Но опять же, почему Родя? Он мало чем отличался от Казиева, ну чуть менее нагл, нахален и груб… Скоро бы это пришло, поставь Родя свой фильм. По материалам старика? Здесь — малейшая часть? Но все-таки, почему именно Родя? Он сказал Улите, что снимет с ней фильм, от которого упадут все? Квартира, из которой ее потом выперли… Все это не укладывается в голове, и оттого она просто разламывалась от боли. За что убили Родю? За эти листочки?.. Россказни о зависти, мафиози, долге ее нисколько не уверили. Нет, это не листочки, а чья-то жизнь, наполненная болью, любовью, предательством и кровью, кровью… Она встретится со стариком.

— Ну и как? — ястребом вонзил в нее свои узкие глаза Казиев.

— Интересно, ничего не скажешь, но тут так мало, — ответила Улита и добавила: — Тим, дай, пожалуйста, анальгин, там, в коробочке, голова разболелась.

— Но ты согласна поехать со мной к старику? Согласна?! — спросил Казиев, руки его тряслись, когда он подавал ей коробочку и стакан с водой.

— Ничего сейчас не могу сказать, — тихо произнесла Улита, — просто ничего…

— Улита! — загремел Казиев. — Я тебя знаю! Ты притворяешься!

— Ты считаешь, что я вполне здорова?

— Нет, — снизил он тон, — ты не хочешь ничего решать, пока не обдумаешь ситуацию. А обдумывать ее нечего. Тебе одной — старик не только ничего не даст, но и это отнимет. Он довольно противный тип, но мы с ним почти договорились. Я хочу взять тебя, чтобы он поменьше выпендривался, может, перед дамой ему станет стыдно торговаться?.. Дорогая, ты же знаешь, я сейчас совсем не богат… И еще я хочу представить тебя как героиню фильма.

Она усмехнулась:

— Но тут все мне все в сыновья и дочери годятся…

— Там есть шикарная роль дамы, как раз для тебя, я смотрел… — соврал тут же Казиев.

Да он сам допишет для нее несколько реплик, если она своим обаянием и прочими штучками добудет рукопись у старика.

— Хорошо, — неожиданно согласилась Улита, — только вези его сюда! К нему я даже на самолете не полечу.

— Ладно уж, попробую, — кивнул Казиев, — как только сговорюсь с ним, позвоню.

А сам думал о том, что это не цветочки и не ягодки, а волчьи ягоды! Как это он притаранит сюда этого мерзкого типа, который, наверное, за год вышел из дома два раза, за манкой…

15.

Уже на третий день своего пребывания в родном Славинске Ангел работала в заводоуправлении секретарем. Папаша сразу же предупредил ее, что нахлебники ему не нужны, что какой уехала в Москву дочечка голодранкой, такой и приехала. Хорошо, что деньги уворованные вернула, но еще должна втрое отдать — за моральный ущерб. Такие понятия были уже известны папане. Матушка во время его нравоучения молчала, опустив голову и глядя в тарелку с супом, куда то и дело падали крупные слезы. А утром повела Ангела на завод.

Работать бы ей в каком-нибудь самом грязном цеху, да подфартило, — на пенсию уходила старейшая работница завода, секретарь директора — особа восьмидесяти лет с хвостиком (или хвостом…), которая, вставив зубы, могла лишь улыбаться, но не выговаривала ни одного слова. Ангела взяли на ее место. Придя с работы, просидев за обедом в полном молчании, Ангел, еле сдерживая слезы, убежала к Леонид Матвеичу. Учитель выпроводил ее, назначив свидание на кухне в полночь.

В половине двенадцатого Ангел набросила халат, взяла сигареты (папаня в комнате курить запретил) и выскользнула в коридор. Позади себя она услышала тяжелый вздох, не спала матушка, тогда как папаня заливался храпом. Леонид Матвеич сидел за их с Нюрой кухонным столиком-шкафчиком. В халате, с пачкой сигарет, бутылочкой водочки и закуской — пара малосольных огурчиков и хлеб.

Ангел, под яркой — без плафона — лампочкой, как следует рассмотрела своего учителя. Он постарел, обрюзг, растолстел, и сквозь его пышную шевелюру просвечивала лысина. Но глаза — с мешочками под ними и в сетке морщин — оставались голубыми и сияющими. Только вроде бы чуть подернутые сизоватой пленкой тоски, но пока тонкой, так что для людей, не знающих его, — незаметной. Они сели, как сиживали раньше. Ангел рассказала о своей жизни в Москве коротко. Про рукопись Леонид Матвеича не стала сильно врать, но скрыла подробности «беседы» с Казиевым. И что теперь она знает историю учителя. Но это ничуть не уменьшило ее любви к нему! Опустила о Максе, ничего не сказала о причине своего возвращения, о Франции рассказала, но вскользь заметила, что была там — сбоку припека…

«И не вся ли моя московская жизнь — сбоку припека? — подумала она. — Лезла во все дырки, навязывалась, вот и очутилась теперь на своем истинном месте».

Леонид Матвеич слушал внимательно, потихоньку занимаясь своим делом, — попивая и закусывая. Только иногда ухмылялся и покачивал головой. Ангелу становилось не по себе. Чего она несет какую-то полуправду своему самому близкому другу — учителю?.. И… замолчала. Учитель засмеялся, налил в чистую рюмку водки и сказал:

— На, выпей, может, расслабишься, не будешь изворачиваться, как уж. Эк, как ты быстро их манеры переняла! Много сказать — и ничего не сказать!

Ангел от водки отказалась и хотела объяснить свое состояние, но учитель хлопнул ладонью по столу:

— Стоп, дорогая моя, не хочешь, не говори. Только зачем мы с тобой сидим здесь в час ночи? Тебе вставать в семь. Давай-ка на покой. — И он тяжело поднялся с табуретки.

Тут Ангел заплакала и сказала сквозь слезы:

— Леонид Матвеич, простите меня, я как-то еще в себя не пришла. Дайте я выпью.

— На, — подал он рюмку, и Ангел выпила разом грамм пятьдесят водки, и через пять минут спиртовое тепло перешло в какую-то неведомую энергию и она рассказала учителю все, как, впрочем, сначала и собиралась сделать. Что застопорило? Кто знает! Учитель помолчал и спросил:

— Ну и чего ты сюда примчалась? Для того чтобы там о тебе вспомнили? Не надейся, не вспомнят. Что тебе мой славный друг Казиев сказал, а? Но о нем после, сначала о тебе. Ну, погрустит твой Макс, что дружок исчез, да и забудет. Хорошо, что ты мальчишкой прикинулась! Это тебе большой плюс. Из этого, может, что и вышло бы… А то, что ты появилась снова здесь, — глупость и еще раз глупость. Ты вроде меня когда-то… Ах, я уеду и меня станут искать! Стали, как же! Ну и что же ты здесь собралась делать? После Москвы и прочего работать в заводоуправлении? Или учиться в химтехникуме при том же заводе? И выйти замуж за такого же бравого, как твой папаня, или за ханурика из техникума? Я для этого тебя воспитывал? Если так — иди спать и больше мне ни о чем не рассказывай, и советов не спрашивай. Поняла?

— Но я же им не нужна! — чуть не завопила Ангел.

— А ты сделай так, чтобы стала нужна… Тебе говорит человек, который прошел ту же дорогу гордыни, и что я сейчас? Нюра? Дальше что? С опоя в больницу, потом в морг и на погост? И кто приедет? Никто. Это я тебе говорю. Короче, убирайся отсюда вон, немедленно.

— Но Леонид Матвеич, а вы? Вы же живете здесь? И я буду… — заявила Ангел.

— Я?.. Я живу? — загремел Леонид Матвеич. — Я ДО-ЖИ-ВАЮ! Да будет тебе известно!

— Не всем же жить в Москве… — вздохнула Ангел.

— Верно, но есть те, кому надо, ясно? Ладно, вижу — не ясно тебе. Теперь поговорим о моем. В назидание.

— Только все-все расскажите, Леонид Матвеич! — выкрикнула Ангел.

— Это то, что рассказал тебе «великий» Казиев, с точностью до наоборот. Мы с ним учились в одной группе, на сценарном, во ВГИКе. Он был из глубинки, кажется, из Тюмени… Очень неглуп, умнее меня. Но вот что интересно: умные люди очень часто, я говорю о гуманитариях, неталантливы. Они умны, добиваются чего-то в этой жизни, но почти никогда не бывают Моцартами, Эйнштейнами, Пушкиными, Достоевскими… Думаешь, все эти гении был умными? Фиг тебе! Ну, ладно, это моя теория. Короче, он был умен, я — талантлив. Он высиживал какие-то пятерки, а я валялся на диване и сочинял очередную историю, которую потом, раскрыв рты, слушали в группе. Наш руководитель говорил мне: «Тебе бы энергию и упорство Казиева — цены бы тебе, Ленька, не было, а так ведь пропадешь!» Я ржал как конь и продолжал шляться по Дому кино, ресторанам, естественно, и сочинял — разное-всякое. Перед дипломом нам сказали, что если сценарий будет отличным, дадут запустить фильм. Точка. Я придумал сценарий, моя прелестная жена, балерина Большого, перепечатала его одним пальчиком, и мы с ней пили шампанское за успех, мой успех. Потому что то, что я придумал, было ничего себе, честно скажу. Да ты видела, наверное, это кино, недавно крутили: «Светлые росы» называлось… Ну, с названиями тогда была — труба.

— Да! — закричала Ангел. — А мне понравилось!.. Но это же…

Она хотела сказать, что это фильм Казиева, там даже не упоминался ее учитель… Он заметил ее смущение.

— Вот-вот, именно. Казиев примчался с розами жене, коньяком — мне, чуть не плача, а то и плача… Ему, оказывается, предложили поступить сразу на Высшие сценарные. А у него ничего не было стоящего. Так, ерунда! Остальное — мое. Что я ему от широты моей тогдашней души дарил. Он умолял отдать ему мою дипломную. То есть — как будто написал ее он. Я отдал, наскоро себе слепил что-то другое. У него был фурор. И он попросил меня никому ничего не говорить. И я, в принципе, трепло, ничего никому не сказал. Он поставил фильм. Все вздрогнули. Я ленив был до безобразия. Мне бы пошляться по ресторациям, а потом неделю отмокать дома, ничего не делая, только забавляясь со своей милой женой. Не буду дальше ничего описывать. Он стал платить мне за идеи и разработки. Потом снимал, вытаскивая меня отовсюду, на съемки, а со стороны виделось — пытался меня спасти. А он платил мне. Дальше совсем неинтересно. Меня бросила жена, она перестала меня уважать, а знаешь, без уважения любви не существует! Есть только желание, но и оно уходит… Я оказался в вакууме. Один Казиев «дружил» со мной, и все этим просто до мокрых штанов восторгались: какой он друг и как он прекрасно относится к спившемуся сокурснику! Мне все надоело и я, считая, что за мной бросятся в погоню, хотя бы тот же Казиев, уехал сюда, где когда-то в молодости служил мой отец. Квартира осталась жене, идеи — Казиеву, а я стал твоим незабвенным учителем… И он, рассказывая обо мне, в чем-то говорил правду, не всю, половину сочинил: и не бездарно. Вот так. Теперь все. Хватит. Устал. Давно не вспоминал я свое прошлое… Но я ни на кого не в обиде. Только на себя. Сценарий, то бишь роман, который я послал с тобой, был, прости, подстава. Я хотел, чтобы ты поехала в Москву и там познакомилась с Казиевым… Что я хотел? Не знаю. Что-то. Но не получилось. А роман, истинно, — барахло. Мы с ним вдвоем писали, я, вернее. Как пародию, что ли, на современные производственные произведения… Так вот, дорогой мой Ангел. Потому еще он и разозлился. Я-то думал, — посмеется… Жлобом видно стал совсем. Привет, пока. Спать. Сейчас только спать.

Ангел в ужасе молчала. Он посмотрел на нее.

— И я еще тебе скажу — я не несчастлив.

— Но тогда и я смогу быть счастлива здесь?.. — полуспросила-полуутвердила Ангел.

— О-о, миленькая моя, до понимания, что и это, такое вот, тоже счастье, надо дорасти, дожить. Понимание появляется после пятидесяти, иногда — сорока, но в двадцать такого счастья не понять. Ну так что? Увольняешься ты или нет? Уезжаешь в Москву? — загремел снова Учитель.

Ангел разозлилась.

— Что вы на меня кричите! Никуда я не поеду! Да, выйду здесь замуж, буду рожать детей, окончу техникум, потом институт… И стану нормальным человеком!

— A-а, ну если так, ради бога! — поклонился ей пьяненький уже учитель. — Спокойной вам ночи, мадемуазель, хороших снов.

Пошатываясь, он вышел из кухни.


Улита злилась на Казиева, настырность которого перешла границы! Был момент, когда ей захотелось вытолкать бывшего мужа взашей, и — навсегда. Что за хождения к ненужной жене и такой же актрисе! И Максу она больше дверь не откроет. Восторг, который светится в его глазах… — это не нормально, как хотите. Она не ханжа, но… Улита Ильина должна исчезнуть для всех. Хватит, погуляла, порезвилась. И почти в конце жизни ей был дан такой подарок! — любовь юноши… Но шуточек хватит. Исчезнуть она может либо физически, что как-то пока не привлекает, или куда-то уехать. Но куда? И на какие шиши?.. Может быть, сделать для Казиева все же эту последнюю услугу и потребовать деньги?.. За посредничество. Есть теперь такая статья дохода. Какого черта! Хватит быть дурой-дурындой! И еще ордена!.. На эти деньги она уедет в Питер, там есть дальняя родственница, которая с деньгами примет Улиту. А там… О ней позаботится сама матушка-судьба.

Вот в таком настроении Улита поплелась включать чайник: сделает себе крепчайший кофе, наплевать на всякие запреты! — хоть бы взбодриться чуть-чуть. И, проходя мимо зеркала в передней, она ужаснулась своему виду. Растрепанная, зеленая и сгорбленная! Неужели она такой согбенной и останется?.. Нет уж! Размечтались! Забыв о кофе, «схватилась за себя».

Приняла контрастный душ, наложила крем, тщательно навела легкий марафет, тот, который не замечает Макс, не замечает и 70 процентов взрослых мужиков, но заметит женский глаз. Женщин она не ждет. Театральные подружки пока позванивают, да и то скоро прекратят, Улита с ними не больно-то любезна и ничего интересного не сообщает: еще не загнулась, нога не отвалилась, волосы не вылезли и замуж не вышла. Что еще их может интересовать в ее существовании? Надела свое любимое платье в цветочек — «сизый голубочек», называла его от старинной песенки «стонет сизый голубочек»… Платье красивое, но «жалостливое»: разрез только сзади. На плечо посадила лягушечку из горного хрусталя. Для разрядки.

«Осень» — так, пожалуй, назывался бы ее имидж на каком-нибудь модерновом «подиуме де арт».


Казиев спешил. Своим острым чутьем он унюхал сюжет великого успеха. Надо мчаться к старику и тащить его хоть за шкирку к Улите. Но уговаривать того не пришлось. Как только он назвал имя, старик немедленно согласился. Странно, конечно, надо все же что-то наплести старику, вроде того, что Улита прочла страницы, потрясена материалом… И сама жаждет встречи! Казиев чувствовал в себе силы немереные. Уломал старика ехать именно сейчас, без звонка и промедления!


Уставшая от домашних трудов, Улита составляла мытую посуду на сушку. Звонок в дверь.

«Неужели все-таки Макс, — подумала она. Но вот странность: как бы она ни выглядела, Макс смотрел не на нее, а — сквозь, будто видел ее другое лицо, духовное, что ли? Лик?.. Очертания, которые видит только он?.. Она как-то даже поеживалась от этого взгляда! Откроет Максу! Надо же и сказать все…

Вовсе не Макс стоял перед ней. Все тот же Казиев и вместе с ним старик достойнейшего вида, в старомодном, но дорогом костюме, с букетом хризантем, Казиев с пакетом, из которого торчало горлышко шампанского…

Старик поклонился ей.

— Простите, я… В таком виде… — забормотала она и обратилась сердито к Казиеву: — Тим, надо же было позвонить!

— Улита, дорогая, — Казиев напористо вошел в квартиру и почти втащил за собой старика, который бормотал, что действительно неловко и… — Ничего страшного! — победно кинул Казиев и начал обихаживать Улиту. — Дорогая, прости, прости! Но дела не терпят отлагательств, а ты, как я слышал, собираешься ехать отдыхать (это он придумал для убедительности прихода). И Степан Семенович тоже…

Что «тоже» Казиев не сказал, потому что не сориентировался, что соврать, но старательно подмаргивал Улите глазом. Ну не выгонять же их! Она провела гостей на кухню и ушла привести себя в порядок. В комнате мазнула губной помадой по щекам и губам, причесалась и решила, что для таких «пташек»-воронов вполне достаточно. И вдруг покраснела как вареный рак. «Кончился кофе! Что делать? А ничего, — подумала она нахально-спокойно. — Как есть, так и есть. Разговор — деловой, можно и без кофеев. А то, что они притащили в пакете, так же и утащат!» Известно, что она — нищая актриса, не играющая уже, так что пусть старик в отменном костюме, с букетом хризантем знает, что такое — нищета!

И она, выйдя из комнаты, достаточно торжественным жестом пригласила их туда.

Они вошли, и старик сразу стал оглядывать ее жилище.

Будто он покупатель или, наоборот, — хозяин, вернувшийся в свой дом, смотрит, все ли так, как было. Казиев распоряжался за столом, но она предупредила, что у нее сегодня главный диет-день.

— Ладно уж, ладно, завтра поголодаешь, — усмехнулся Казиев. — Нарушить можно разок. — И продолжал раскладывать и расставлять разносолы: икру, белорыбицу, маслины…

Поставил бутылку шампанского и устроил в вазочку шары хризантем, они были прелестного светло-лимонного цвета. «Разлучные», — подумала Улита.

За столом, после какого-то обычного необязательного тоста, старик вдруг сказал:

— А у вас крошечная квартирка… — И как бы ждал ответа.

— Это — мамина, — пояснила Улита и больше не сказала ничего, потому что тогда надо было бы рассказывать об их с Казиевым отношениях и всякое другое, что не рассчитано на незнакомого человека.

Казиев мельком благодарно посмотрел на нее. Старик гнул свое. Чего ему надо?..

— Такая знаменитая актриса, неужели вам не давали хорошую квартиру?

Выскочил Казиев, потому что Улита молчала.

— Видите ли, мы с Улитой жили в гражданском браке, и когда разошлись, дураки, конечно, — вздохнул он достаточно горестно и искусно, — то с нашей квартирой пошла неразбериха, которая до сих пор продолжается. И как-то сразу так получилось, что у Улиты заболела мама и она сразу переехала сюда, а я… остался там. Потому что в Москве у нее есть хотя бы эта хатка, а у меня — ничего. Вот потому и…

Старик совсем прикрыл свои глазки лохматыми бровями.

— Ну-у, надо было уступить апартаменты даме!..

— Какие апартаменты! — возопил Казиев. — О чем говорить!

Но старик уже отвернулся от него и каким-то особо уважительным тоном спросил:

— А ваша матушка, простите, давно… умерла?

— Три года как… — ответила Улита, не понимая такого интереса к своей особе.

Старик почувствовал это и вдруг встал и отправился прогуляться по комнате. Направился к туалетному столику, на который, сидя за столом, нет-нет и поглядывал. А там до сих пор валялась коробочка из-под конфет с орденскими знаками и Звездой Героя. Коробочка была толком и не закрыта. Старик как-то очень живо наклонился к коробочке и сдвинул крышку.

— Простите, я думал — мне почудилось, а оказалось — так и есть! Вы разрешите полюбоваться?

— Пожалуйста, — суховато откликнулась Улита, желая одного, чтобы все было как-то решено и гости поскорее убрались.

Казиев бесился от того, что разговор ни на йоту не приблизился к делу. И уходит далеко-далеко, где, как говорят, кочуют туманы… Старик со всех сторон осматривал Звезду Героя и орден Ленина. Казиев хоть и злился, но был потрясен. Он и не знал, что в этой бедной квартирке хранятся такие высокие ордена. Надо же! Он недолюбливал маму Улиты, так же как и она его. И потому бывал здесь разы.

— Это матушки вашей награды? — спросил старик.

— Нет, отца, — почти отрезала Улита. Она была на пределе. Что за любопытство? Совершенно незнакомый старик въедается ей в печень!

— Как? — вступил пораженный Казиев. — Ты же говорила, что не знаешь отца и никогда не видела?

— А вот так. Никогда не знала и не видела.

— Ну это, к сожалению, бывает… — туманно высказался старик. — А отец ваш, судя по награде, был человек героический…

— Я ничего не знаю, — устало ответила Улита, — нам принесли эти награды, когда мне было лет двенадцать. Мама не посвятила меня в отцовские тайны или героизм… Простите, но у нас сегодня как бы другая программа, а не вечер воспоминаний. — Она начинала вскипать.

— A-а, да, да, конечно… — как будто проснулся старик.

Улита решила все взять в свои руки. Этот старикан очень мил, но надо же на чем-то останавливаться! Да-да, нет-нет. И все.

Она обещала Казиеву помочь, и за это он сделает ей рольку, конечно уж не роль (и заплатит, никуда не денется!)! Лапшу она с ушей давно сбросила.

— У вас есть уникальный материал, насколько можно судить по отрывку, из которого, говорит Тимофей Михайлович, можно сделать удивительный фильм. И даже для меня есть роль. Вы об этих материалах сговаривались с Родериком Онисимовым?..

— Его убили… — вздохнул старик.

— Да, его убили, — жестко повторила Улита, — но мы-то все пока живы. И неужели мы хуже Онисимова? Тимофей Михайлович в сто раз талантливее. И профессиональнее, это я вам говорю, как актриса. Что вас не устраивает? Выскажитесь. Мы постараемся понять.

«О, дала Улитка! Старикан обязан ей ответить», — думал Казиев, потирая потные от нервов ручонки. А старик?.. Он опять прогуливался по комнате и бормотал.

— Ах, Родерик, Родерик… Конечно, господин Казиев ни в какое сравнение… Но я что-то сомневаюсь насчет роли для Улиты Алексеевны… Там все юны, безобразно юны… Это очень давнее время. Для нее — в смысле роли — может окончиться ничем.

Казиев почувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Неужели все пропало? Вон Улитка уже покраснела от обиды и злости! И этот ворюга несет несусветное! Оскорбил актрису! А они это не забывают. Болван старый! Надо срочно убалтывать. Казиев обаятельно улыбнулся, хотя ему хотелось поливать отборным матом.

— Улита меня знает. Она знает, что я из ничего могу сделать — все. И роль для нее будет, если это главное ваше условие. И смотрел на старика солнечно сияющими глазами.

Но тот как-то вяло уселся на стул и маленькими глотками пил остывший кофе. И опять бормотал ерунду.

— Понимаете, не я хозяин материала. Вот в чем штука… Он, скорее уж, принадлежит Родерику… Однако…

— Однако Родерик мертв! — чуть не заорал Казиев.

Но старик, будто не слыша его, обратился к Улите:

— Улита Алексеевна, вот мы все здесь говорим, говорим… А я так понимаю, что вы-то не читали материалы?

— Просмотрела… Слишком малая часть… — откликнулась Улита.

— Конечно, конечно, — засуетился старик, — вам надо читать все. И я дам это вам.

— Так может быть все-таки мне стоит первому взглянуть, как режиссеру! — вскричал Казиев.

Старик его не слушал. Из своего старого толстого добротного портфеля достал папку и прямо из рук в руки передал Улите.

— Прочтите на досуге, а я вам позвоню. И если вам понравится… — Он не закончил и стал прощаться. По-старинному склонившись, поцеловал руку Улиты (у нас же как: руку женщины берут и подкидывают к губам, чтоб не склоняться, еще чего!).

Казиеву не хотелось уходить со стариком.

Он надеялся остаться и как-то, какой-то хитростью выманить всю папку у Улитки. Он аж задрожал, глядя, как она небрежно кладет папку на диван! Что взять с дуры-бабы! Но старик нагло тянул его за собой.

— Дорогой мой Тимофей Михайлович, я поехал только с тем, что вы меня вместе с моим артритом отвезете домой. Идемте-ка, дружочек мой.

Казиеву пришлось уйти, он так и не успел придумать хоть завалящей причины, чтобы остаться. А Улита стояла как соляной столб! Старик всю дорогу пел Улите дифирамбы.

16.

Через час Улите позвонил Казиев.

— Ну как? — с ходу спросил он без всяких украшательств: «Дорогая, не помешал ли, как сама?» и т. д.

Улита еще не открывала папку. Она прочла письма и смотрела на фотографию.

Ответила холодным усталым тоном, каким говорила последнее время со всеми, даже с Максом. Поэтому он и исчез так надолго. Наверное.

— Пока никак. После вашего ухода я занималась домашними делами…

Если бы она была рядом, он, право, не сдержался бы и треснул ей трубкой по голове. Нет, с бабьем дел иметь нельзя! Их ничто не интересует, кроме их Любовей, одежек, внутренних переживаний!.. Мог бы жить без них, убил бы всех! Но надо быть вежливым и понимающим ее состояние.

— Дорогая моя, но надо же скорее! Ты поняла, кто это? Это авантюрист, думаю, вор и бывший зек! Он устраивает эти закидоны, чтобы запудрить нам мозги. Он ведь нарочно нес ахинею, ты поняла? А сказал ли он, откуда у него этот материал? Нет! Вообще ничего не сказал толком! Я уверен, что материал ворованный. Чей-то! И он нас хочет обработать, особенно тебя, как более мягкого человека, женщину, и потом заломить такую сумму, что никто из нас вовек с ним не расплатится! И еще мне кажется, он на нас и не рассчитывает, потому и нес тут такую чушь! Кто ему больше даст, тому он и продаст, за милую душу, потому что ему на материалы плевать, они к нему не имеют никакого отношения. Поверь мне!

— Ну и что ты надумал?

Казиев не слышал ее вопроса, он нес свое, стараясь вывести Улиту из этого, казалось ему, безразличия.

— Ты только представь! Старый живоглот продает сценарий. Наш с тобой сценарий, как ты этого не хочешь понять! И мне сдается, что Родьку грохнул он!

— Ну что ты, такой старый! — возразила Улита.

— Ого! Ты на это не смотри! Он не так стар, каким хочет казаться. И потом у него же есть помощник: девочка-мальчик, не забывай!

— А что это за «девочка-мальчик»?

— О-о, дорогая моя! Эта девочка или мальчик сто пятьдесят очков даст всем нам, догонит и еще даст! Я ее видел.

— Так ее или все-таки его? — спросила Улита, неожиданно насторожившись.

— Лично я уверен, что это «девочка» из тех, кто спокойно застрелит тебя или меня и пойдет пить кофе куда-нибудь, а потом ляжет в постель к какому-нибудь мальчику типа твоего Макса! Так мне кажется… Кстати, дружок, близкий твоему Максу, а ты ничего не знаешь! Как же так, дорогая? — не удержался от укола иглой Казиев. И тут же пожалел, что не сдержался. Улита разнюнится из-за своего любовника и тогда!.. — все пропало! Он постарался как-то исправить положение.

— Но это так, к слову. А если серьезно, то это — трансвестит в чистом виде, холодный как ледышка и мрачный. Симпатий не вызывает. Короче, хватит о ерунде. Когда ты прочтешь сценарий?

— Скоро, — коротко кинула Улита, а сама уже думала — правду ли ей сказал Казиев?

— Что значит, скоро, Улита! Я же тебе все объяснил! Надо быстро! Быстрее некуда! И у меня есть одна идейка, как взять старика за одно место и подвесить, ну, конечно, морально. Я думаю, тогда он отдаст за нормальную цену. Но для этого ты должна прочесть быстро, и мы с тобой предварительно увидимся и договоримся, чтобы действовать заодно.

После его звонка Улите очень захотелось поразмышлять по поводу этого «мальчика-девочки», но она запретила себе делать это. «Ты решила все закончить? Так какое тебе дело, кто у него уже есть или будет! Все, Улита, все!» Она снова всмотрелась в фотографию трех.

Черный с бородкой. Это он! Тот, что принес маме ордена! Был еще второй, но того она не запомнила. Черный подмигнул ей, и она рассердилась, потому что он ей понравился! Это же… Это же старик! Нынешний старик! Как не меняет время людей, но что-то остается! Она не ошибается! Надо читать, тогда она, возможно, поймет. И лицо второго на фото показалось ей странно знакомым. Но об этом она еще подумает, ее это как-то нехорошо тревожило…

Она не заметила, что наступил вечер, что за день она ничего не съела, невозможно было оторваться от блеклых мелких строк. Там была описана, с точностью до дня, минуты, трагедия трех: Алекса, Дагмар и Андрэ. И ей уже точно казалось, что мужчин она знает. Как это может быть? Неведомо. Но — знает. Не терпелось позвонить старику, но она обыскалась его телефон и нигде, ни в каком месте сценария или на папке, не нашла его. Надо встретиться со стариком наедине. Впрочем, ей кажется, и он этого хочет. И еще ей хотелось увидеть Макса и все ему рассказать.

Его светлый молодой ум все бы расставил по местам… И вообще, ей не достает его. Где он?..


Макс решил, что надоел Улите.

Ведь он бывал у нее почти каждый день!

Он промчался на своем «Харли» к Алене, которая уныло сидела вдвоем с бабкой. Тинка опять где-то болталась.

— А Ангел где? — спросил Макс.

Алена сообщила, что Ангел вернулась в Славинск. Макс был ошеломлен. Никаких разговоров, ссор, ничего, и вдруг уехать?..

— Это правда? — засомневался Макс и пристально вгляделся в Алену.

Он подумал, что может Ангел нашел себе подружку и не хочет, чтобы об этом знали, или уехал навестить своих. Ангел всегда из себя выделывал «взрослого мужчину», а тут какие-то мама-папа… Может быть.

— Ладно, — сказал он, — спасибо за информацию.

— Заезжай! — крикнула вслед Алена.

Макс медленно вырулил за ворота. «Ну и куда? Может, пойти на дискотеку и оторваться по-черному? Пожалуй, так и надо сделать», — сказал он себе, а его «Харли» помчался совсем в другую сторону, в любимый лесок. Там он зажег костерок, нагреб кучу палой листвы, бросил на нее куртку, лег, поудобнее устроился и закурил. Костерок грел лицо, стояла осенняя тишь в леске, Макс откинул голову на кучу палой листвы… И появились почему-то Ангел и Улита. Улита — позже. Сначала — Ангел. Он стоял в стороне, нахмурившись и прикрыв глаза челкой, — а Макс любил, когда Ангел отбрасывал челку и смотрел удивленно своими ярко-синими глазами, — поэтому Макс часто лепил какую-нибудь ерунду, чтобы увидеть забавный и такой милый взгляд этого странного парня! Вот он, стоит и хмурится. Обижается на что-то.

— Садись, — пригласил его Макс, — посиди со мной… Видишь, я совсем один.

Ангел сел, но не рядом, а чуть поодаль. И тут появилась звезда! Улита. В невероятном наряде: серебряное платье до земли, с длинным узким разрезом на груди, серебряные длинные серьги, сверкающие в свете огня. Она была так молода и прекрасна! И ей он сказал: «Садись, — на «ты», — я так одинок». Она села на землю в своем тонком платье, и он тут же бросил ей небольшой плед.

Улита подложила плед и, обняв руками колени, стала смотреть на огонь.

Ангел исчез, его тонкая фигурка растаяла вдали… Макс прижался к Улитиному почему-то холодному телу и сказал: «Я согрею тебя, тебе будет тепло со мной…» И правда — ее тело стало согреваться, и она прижалась к Максу вплотную, так, что он смог обнять ее всю, скрестив руки на спине, а она обхватила его за шею. И они поцеловались. Ее губы и поцелуй были будто из воздуха, чуть более плотного, чем настоящий, а он целовал ее сильно и часто, чтобы ее губы хоть немного согрелись, как согрелось тело, и не были столь неуловимо воздушны… И губы под его поцелуями стали плотнеть, теплеть, и он целовал уже настоящие женские губы, губы его Улиты… Их тела вдруг поднялись в воздух и свились вместе, а сердце его наполнилось таким необычайным восторгом, что слезы полились и из глаз…

Очнулся Макс от холода. Костер загас. Стояла тьма, и его трясло от холода, но все его существо помнило их соединение в воздухе, их поцелуй, из воздушного превратившийся в настоящий… Он любил ее! И она любила его! Часы показывали половину второго ночи. Ого! Значит, он грезил почти два часа! Но так грезить он готов был бы всю жизнь, и не просыпаться…

«— Значит, ты хочешь ее?

— Значит, да, — ответил он тому, кто его спросил.

— И давно?

— Не знаю. Возможно, всегда.

— Ты расскажешь ей об этой ночи?

— Нет, я никогда не расскажу ей об этом…»

Что он ей скажет, когда увидит ее?.. Он скажет, что такая любовь посещает земных людей, наверное, раз в столетие. «Не смейтесь, — скажет он ей, — это правда, я знаю. Я ведь совсем не такой, как с вами… Я — другой. Не очень хороший. И с женщинами иной раз веду себя так, что потом мне стыдно, но прощения никогда не прошу… Не будем говорить об этом. Будем — о любви… Любовь и страсть — до познания добра и зла… До змия…» «Так не бывает», — возразит она. «Но если у нас с вами так, то, значит, — бывает?» — ответит он. Он вскочил на «Харли» и помчался в город. А в семь утра позвонил Улите.

Она не спала всю ночь, какие бы снадобья ни принимала. Сон не шел. Она думала обо всем и обо всех. О тех троих из сценария и их трагической любви, о себе и Максе, что надо, необходимо, прямо завтра сказать ему, что она уезжает. И прятаться от него в то время, пока она в действительности не уедет. В Питер! Но почему она так всполошилась? Потому что идет время, и Макс надолго пропадает куда-то. И есть какая-то девочка-мальчик… И не должно быть в его жизни — Улиты. «…Надо, надо уехать», — твердила она себе так же, как несколько недель назад твердила Ангел.

Улита схватила трубку и, услышала голос Макса, какой-то странно взбудораженный.

— Улита, — сказал он, — простите, что я так рано, но мне… Мне очень нужно вас видеть. Можно?

— Макс, конечно! — чуть не закричала она. Именно этого она хотела всю ночь: чтобы он позвонил и приехал. В какое угодно время.

Он ворвался в квартиру как вихрь. Она даже немного отступила. Тогда он спросил:

— Вы испугались? Я вас напугал?

— Нет. Почему я должна пугаться? — удивилась она, а сама подумала, что он точно определил ее отношение к нему именно теперь: она испугалась. Потому что боялась и его, и себя. Себя — больше. Войдет он, и у нее не станет сил сопротивляться желанию обнять его за шею и прижаться щекой к щеке. Себя, себя она боялась.

Так они стояли — не близко и не далеко, — и что-то вдруг толкнуло их друг к другу. Длинные крепкие руки Макса скрестились у нее на спине, и она оказалась окруженной им, а ее руки сами странно тягучим движением обвили его шею. Как в видении Макса. Через минуту они отпрянули друг от друга.

— Боже мой… — прошептала она, — какой ужас.

Макс отступил к двери, лицо его побледнело.

— Мне лучше уйти.

Она помолчала и потом как-то неуверенно произнесла:

— Мне много надо сказать тебе…

Он усмехнулся:

— А мне так мало!.. Одно слово.

— Молчи. — Она подняла руку, как бы ограждаясь.

— Улита, тогда я ухожу?.. — полуспросил он, не двигаясь.

Она молчала, опустив голову, чтобы не видеть его.

Услышала шорох, шаги, захлопнулась дверь. Ушел. «Все правильно, все верно, — шептала она себе сквозь слезы, — ты сделал все верно, мальчик мой, так надо. Я не имею права застить тебе свет юности. Пока это было немного игрой и защищено прекрасной придуманной теорией, тогда было можно. А сейчас — нет никакой защиты. И может быть, когда-то, через какое-то время, мы с тобой честно раскроем все карты. Не станем обманывать друг друга, что мы делали последнее время. А может, и не нужно будет разговора?.. Я никого любить не смогу, а ты сможешь, но это для меня уже не будет играть никакой роли…»

Через час Улите позвонил старик, попросил разрешения приехать и, извинившись, выдвинул условие — чтобы они были только вдвоем.

Макс, почти не видя дороги от слез и ветра в лицо, мчался на своем «Харли» в Славинск, где жил, как оказалось вдруг, самый нужный сейчас ему человек — молоденький парнишка по имени Ангел.

17.

Опять этот неуемный Казиев и с тем же вопросом:

— Ну как? Ты уже прочла? За ночь можно прочесть!

— Не забывай, я в плохом состоянии, — напомнила ему Улита.

— Ах, да! — с досадой воскликнул он. — Но все же сказать что-то можешь?

— Пока ничего, — отрезала она, — дай мне отлежаться.

— Сколько же ты намерена «отлеживаться»? — еле сдерживаясь, чтобы не заорать, с натужной иронией спросил он.

— Сколько нужно, — бросила она.

— Даю тебе час! — завопил уже он.

Она бросила трубку.

Казиев был уверен, Улитка крутит. Она, конечно, прочла сценарий. И хочет сама договориться со стариком. Каким же идиотом стал он вдруг — он, умница и хитрец, — когда обратился за помощью к Улите! Он все еще считает ее принадлежащей ему сердцем и душой! А она давно думает только о себе. И ее вовсе не греет, что он обещал ей роль, не верит. И правильно делает, усмехнулся ядовито Казиев. Она хочет захапать сценарий, сама найти режиссера и вертеть им, как ей того будет надо.

Большая роль и участие в сценарии, соавторство!.. Они со стариком — два сапога!

Казиев бегал как ошпаренный по квартире. И не знал, что предпринять. Ехать к Улите? И нагло сидеть у нее?.. Нет, так, пожалуй, не пойдет. Может появиться этот ее юный сволоченок, которого почему-то Казиев не слабо побаивается. Почему? А потому что бандит, с красивеньким личиком, кучей адвокатов, вышибал и охраны!

Хорошо же, Улитка! Он засечет время! И ровно через час позвонит, и пусть-ка она попробует отвертеться!

Ведь это он привлек ее, она ж в этом деле — ни мур-мур! И ни хрена бы не узнала! Мало что мог болтать Родя! Его давно нет. Казиев сел с бутылкой джина на тахту и стал ждать.

Улита озверела от того, что ее бывший муж так нагло лезет в общем-то ни с какой стороны, не принадлежащее ему дело! Она поняла, что со стариком у нее будет какой-то серьезный и необычный разговор. Потому он и попросил, чтобы, кроме нее, никого не было. Ей показалось еще вчера, а теперь почти на сто процентов уверена, что старику нужна именно она — Улита Ильина. И ей он нужен, чтобы проверить свои фантастические, однако ей казалось, вполне реальные догадки. В общем — сумбур и страх. Да именно так: ею владели сумбур и страх.

Старик приехал скоро. Сегодня он был более скованным, чем накануне.

Уселся скромно на стул, никаких подношений, никаких цветочков. Она этому удивилась — этот человек не мог забыть, он мог специально не принести, но почему? Скоро она узнает.

— Так как мне вас называть? — спросила она, пытаясь быть ироничной, хотя было не до иронии.

Он посмотрел на нее каким-то собачьим затравленным взглядом и спросил, скорее — попросил:

— Прошу, никто, кроме вас, не должен знать, кто я.

Она ответила серьезно:

— Конечно, никто. Да я и не знаю, кто вы.

— Да, да, я вам полностью доверяю, это так, старые привычки дают себя знать… Зовите меня… — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Андрей Андреевич.

Ее ударило током. В сценарии тот, кто… — Андрэ, Андрей! И Алекс! Алексей! Значит… Возможно ли такое, что все это — документ, а не закрученный умело сценарий?! И на фото — он, этот старик, Андрей Андреевич, и тореро — Алекс-Рафаэль?.. Но тогда?! Она задрожала, и ей захотелось немедленно прогнать старика, пихнуть ему в руки «сценарий» и никогда-никогда этого монстра не видеть! Но надо пройти весь путь. Надо.

Старик внимательно смотрел на нее и видел изменения в ее лице. Когда на нем появился ужас, он вздохнул:

— Я так и знал. Но все равно. Я ждал этого момента всю жизнь. Я должен. Обязан вам все сообщить.

Ей еще страшнее стало от его слов, и она вскрикнула:

— Не надо! Это было так давно! Давайте забудем о сценарии, обо всем!.. Прошу… Забудем… — совсем тихо попросила она.

— Давайте забудем, — согласился спокойно старик, — как скажете. И о вас, и обо всех тех, кто… Страшнее мне. Но как вы захотите. — Поставил он твердую точку и как бы утерял что-то к ней — почитание, что ли, интерес…

— Но мне страшно, — призналась она.

— Так я пойду… — откликнулся он глухо. Встал и потянулся за своей папкой. — Всего вам доброго. Прощайте, Улита Алексеевна.

Она поняла, что если он сейчас уйдет, она никогда себе этого не простит!

— Нет! — закричала она. — Нет! Останьтесь! Простите меня… — слезы вдруг появились у нее на глазах.

— Да, я понимаю… — вздохнул он с каким-то надрывом.

Она довольно неуклюже постаралась сгладить момент:

— Может быть, чаю, кофе?

А хотелось спросить совсем другое: «Это вы приходили к нам, принесли ордена?» Но почему-то испугалась вопроса и главное — ответа.

Он прошелестел:

— Ничего не надо… — Помолчал и спросил: — Может быть, тогда не все рассказывать вам, а прояснить что-то?..

— Нет, нет! — снова вскрикнула Улита. — Все!

— Хорошо, все, — согласился опять спокойно старик.

Она крепко сжала руки.

— Начинается эта давняя история, как начинаются сказки: много, много лет назад жили два сводных брата, младший и старший. Отслужили в армии, и им предложили, как способным, грамотным парням работать в организации, которая находилась на Лубянке. Первым, по идейным соображениям, пошел старший, за ним потянулся и младший, братья любили друг друга и были друзьями. Оба оказались талантливыми в своем деле и быстро пошли в гору. Скоро они работали за границей — нелегалами. Чтобы вам было понятнее, назову их старым героическим словом — разведчики. Братьев разбросали по разным странам, далеко друг от друга. Младший свое самое главное время пробыл в Испании (испанский он знал как свой родной, очень способный был к языкам). Старший был то в Аргентине, то в Канаде и последний год во Франции и Швейцарии… Они были классными шпионами… Асами своего дела. Там все сказано, вы читали. Кстати, это не сценарий и не роман. Записано это все для того, чтобы ничто не было забыто.

Ну и сумасшедший тореро (младший стал знаменитым тореро в Мадриде!) влюбился, нет, вломился, не знаю даже, какое тут подобрать слово самое точное, в «Принцессу Дагмар» — так называли в Испании дочь шведского посланника, весьма ученого и богатого человека. Даг стала его любовницей, красавица Дагмар… — это она на фото. На Валенсийском побережье. Коста Асахар, что означает «берег апельсиновых цветов»… — Старик на секунду замолчал и тут же продолжил: — Даг забеременела. И младший решил на ней жениться, бросить все и уехать с ней в Швецию. Он вызвал старшего из Франции особым, их тайным кодом, но потом, много позже, старший узнал, что этот код знал еще кое-кто, пронюхать — тоже талант в своем деле, — старик усмехнулся и закурил. — Этого нет в записях. Вообще о том человеке не написано. Из всех нас он был самый страшный типаж, хотя и мы не были милашками.

Он замолчал. Молчала и Улита, с бьющимся, как колокол, сердцем.

— Рафаэль (младший брат, это было имя его как тореро) совсем сбрендил. Он сказал о том, что они с Даг любят друг друга… И что он, младший, готов бросить все ради любви и их будущего ребенка! Старший предупредил его, чтобы он не делал эту страшную ошибку, и впрямую сказал, что с этой историей надо кончать, потому что она может иметь слишком высокую цену. Пусть Даг едет к себе в Швецию и… все. В то страшное время их всех втроем и сфотографировал случайно, а, скорее, как раз и не случайно, бродячий фотограф — на берегу моря. Я рассказываю вам все подробно, ведь там, — он кивнул на папку, — многое затемнено специально или написано эзоповым языком, а я хочу, чтобы вы в точности поняли и время, и братьев, и ситуацию, в которую они попали…

— Прошу вас, я слушаю… — прошептала Улита и еще больнее сжала руки.

Старик замял сигарету и сразу же закурил другую.

— Младший на слова старшего отреагировал счастливым смехом, он прямо-таки поглупел от любви… Он сказал, что где надо, там знают и, наоборот, довольны, что он подружился с дочерью господина Бильдта. Старший испугался страшно, именно «благожелательность», значила, что дела младшего плохи. А тот как бы и не помнил уже, что за организация, вернее — организм, винтиками которого они оба были, каковы там правила и какова… расплата. Старший уехал, а в душе его поселилась черная кошка с когтями тигра…

Старик разволновался. Щеки порозовели, глаза раскрылись и оказалось, что они светло-коричневые, довольно большие, и он сразу же стал очень похож на того, с бородкой. Ошибки не было!

Улита онемела, она понимала, что сейчас не сможет вымолвить ни слова, только ждала… Она прочла сценарий, но когда вот так человек рассказывает, кажется, что что-то будет иначе… Вдруг! Как в сказке все окончится счастливо.

Старик глубоко затянулся сигаретой.

— Не буду пересказывать, что вы знаете: как старший прибыл в Москву и получил задание… Сообщили, что Рафаэль раскрылся и стал двойным агентом. Это было вранье. Даже умирая, лежа в крови на арене, он смог сказать только два слова. И сказал их по-испански: «Амор, Даг…» Это уже сверх всех человеческих возможностей. Ни слова по-русски, умирая, в полубреду, корчась от дикой боли, — Хуан разворотил ему весь живот, и сам валялся рядом, с мулетой в холке… Вы не понимаете, но это… — он помолчал, — это очень… большой профессионализм. Именно в таком вот бреду прокалываются даже асы из асов, последнее слово говорят на родном языке, человек уже не контролирует себя, а тут… Дальше вы знаете. Даг родила дочь, и младенца отвезли в деревню, где девочка скоро умерла. Даг была в нервной клинике… Но вот чего нет в записях… — Он замолчал и сказал Улите: — Дайте, мне Ради Христа, выпить, — так и сказал: — Ради Христа…

Улита метнулась к буфету и вытащила бутылку коньяка, которую они же и принесли вчера. Он сделал два больших глотка.

— Так вот, дорогая моя девочка. Дочка Рафаэля и Дагмар не умерла. Ей дали имя — Соледад. Ее вывезли тайком, со страшными сложностями, в Союз. О том, как это все происходило, позвольте умолчать. Привезли к вдове младшего… Привез девочку старший.

Ты смотришь на меня с ужасом, я понимаю. Но ты не знала того времени, дорогая! Если бы то не сделал старший, то кто-то другой обязательно, и тогда уже всех. И Даг… И конечно, старшего. Старшему нет оправданий и… все же они есть, по тем временам.

Он снова выпил. Улита тоже. И подумала вдруг, а может, все-таки лучше было бы ничего не знать?

— А за что же тогда Звезда Героя? Ведь это мой отец?.. — наконец решилась она. — А я…

Старик кивнул:

— Да, Соледад.

Улита содрогнулась, но попыталась взять себя в руки.

— Отец — предатель? По тем временам? Его даже… казнили тайно?

На глазах Улиты закипели горючие слезы, именно горючие, — горячие, почти как кипяток, и жгучие как огонь.

— Нет, — покачал головой старик, — он никого не предал и об этом хорошо знали в сером здании на площади… Ордена настоящие за настоящую беспорочную и верную службу Родине. «Они» знали, на каком языке и что он сказал перед смертью. Мне думается, что и Звезду Героя ему посмертно дали именно за его последние слова, произнесенные на испанском. Потому еще я и должен был быть рядом, чтобы в другом случае прикрыть его… Но прикрывать, оказалось, не надо. А для них «то», — так старик обозначил убийство, — профилактика. Чтобы неповадно было любить. На службе. Спать — да, по необходимости обязательно! Любить — преступление!

— А… мама? — уже впрямую спросила Улита, ей стало обидно за приемную мать, Ольгу Николаевну, которая всю жизнь прожила одиноко бедной учительницей, с чужой девочкой…

Старик понял, о ком говорит Улита, Дагмар как мать для нее еще не существовала. И будет ли?..

— Девочка моя, я должен сказать тебе всю правду. Приемную твою маму младший, я буду называть его по-настоящему — Алексей, Алекс, он никогда не любил. Их поженили, так было надо… А потом что-то у Ольги не сложилось с родственниками и ее сразу отчислили. И брат прекратил с ней всякую связь, даже чисто товарищескую. По приказу. А ордена? Она, твоя мама, их заслужила своей разбитой жизнью, хотя бы… Но ты знай: Даг была замечательной и не ее вина, что она была богата, легкомысленна, ничего не боялась… До определенного времени… — как-то кривовато усмехнулся старик. — Я устал. — Он вытер большим клетчатым платком мокрый лоб. — Самым несчастливым оказался Алексей, твой отец, а потом и я, твой дядя… Боже, я, кажется, сейчас упаду… Так тяжко… Я не думал, что ТАК…

— Ложитесь, — засуетилась Улита, она видела, как старик превращается на глазах в древнюю развалину. Испугалась. И пожалела его: — Полежите здесь на диване… — Помогла ему подняться из кресла и довела до тахты.

— Спасибо, моя девочка, — просипел старик, говорить он уже не мог, — тебе все понятно, — озаботился он вдруг, — кто есть кто?

— И да, и нет… — медленно произнесла Улита, — что такое Родя? Или это — другое?..

— Нет, не другое… — пробормотал старик. — Многое, как у вас в кино говорят, осталось за кадром. Пожалуй, и останется там, так лучше. Но… Родя. Родя — это я. Квартира, фильм, сценарий… Ваша несостоявшаяся женитьба, фиктивная… Наследство… Я понимал, что Родя не то… Но я не должен был показываться из-за кулис, потому что… Потому что не пришло время, один из тех был жив. И, будучи старым, как я, собрал-таки около себя шваль, которая… Ладно, не буду… Но Родя оказался дураком, полным. А я его выбрал не просто так, ведь он дальний твой родственник, не по крови, по Ольге Николаевне… Он этого не знал, но я-то знал все и решил сделать именно так. Лучше все же родственник, чем чужой. Я бы ему рассказал. Но он — трепло, бабник и без царя — уж совсем… Вот так.

— За это не… — Улита не договорила.

Старик усмехнулся, как перекосился:

— Не бойся, я доскажу. Убивают за меньшее.

— Это — вы?.. — Как она смогла это произнести! Ведь старик — ее дядя!

— Не будем пока, времени немного, но еще есть, — вздохнул он, — ты устала, устал я, разговор дальше может не сложиться.

— Да, вы правы, — откликнулась она.

— Кстати, твоя мама, Дагмар, — жива. В Испании. Я — твой дядя, Андрей Андреевич…

Это было последнее, что сказал старик, перед тем как уснуть.

Соледад… Ее имя. И Улита — тоже ее имя. Бедная мама! Бедные все!.. А она говорит с убийцей своего отца и, совестно сказать, не испытывает к нему ненависти, а только жалость вместе с изумлением, каким-то всеобъемлющим изумлением. И еще — ее всю пронизывает ужас. Ее настоящая мать, Дагмар, жива! От всего можно сойти с ума! Ее бедная больная голова не могла все вобрать в себя. И вдруг Улите опять стало обидно за маму, настоящую, как она считала, Ольгу Николаевну Ильину! Не нужна ей Дагмар! И ничего ей не нужно! Зачем? Зачем ей это все на «старости лет»! Потом мысль ее перекинулась на отца, на братьев… Интересно, а если бы полюбил так Андрей, ныне старик, поступил бы с ним так же Алексей, ее отец?.. Возможно и наверное… Штука в том, что ей кажется: с Андреем никогда никакой любви бы не приключилось, он в самом зародыше задавил бы ту любовь, да и «зародыша» бы не было… В этом она почему-то была уверена. А вот о Роде она думать не хотела, не могла. Надо иметь свежую голову и во всем разобраться самой, без подсказки. Боже мой, и нет Макса! Нет и не будет. Для нее. Улита поняла, что если не напьется сию секунду, то свихнется, и соседям придется взламывать дверь и везти ее в психушку, потому что к тому времени она и со стариком что-нибудь сотворит! Она схватила бутылку коньяка и выпила разом полстакана, а через минут пять остальные полстакана. Не только «захорошело», а «поехала крыша». Она пошла на кухню и включила, под настроение, песню Любы Успенской: «Кабриолет». И подпела: «А я сяду в кабриолет и уеду куда-нибудь, ты приедешь, меня здесь нет, а уедешь — меня забудь»… И, бухнувшись растрепавшейся головой на стол, зарыдала, а потом сразу обо всем, что было, что случилось, — забыла. Сидя заснула. Так они и спали: он, освободившийся от многолетнего груза своего адского наследия, она, приняв его, нагрузившись ужасными и тяжкими чужими, но получалось, своими, бедами. Улита ощутила на своих слабых плечах будто мешок с камнями, который ей теперь нести до конца дней. Мама оказалась не мама…

Улита всегда чувствовала в маме какую-то холодноватость и не было в ней сумасшествия любящих матерей, нежной ласковости… Не было в ней хотя бы капли Натальи Ашотовны. Были справедливость, строгость, радость, что Улита смышленая и хорошенькая… Ну и, конечно, удовольствие от того, что дочь стала известной актрисой. Вот сейчас, возвратившись на мгновение туда, в годы с мамой, в полусне, она поняла это.

Телефон заходился, как будто сам ощущая нервную напряженность звонившего. Но в квартире Улиты было благостно и тихо. Никто не просыпался. И не проснулись бы до вечера, а то и до поздней ночи, если бы в дверь не стали барабанить кулаком и не скандировать в дверную щель:

— У-ли-та, У-ли-та!

Улита подняла обезумевшую голову и не могла понять, что происходит. Кто-то ее зовет, но где и кто — неизвестно. И день ли, ночь?.. Она встала со стула, ее качнуло, увидела на столе бутылки и стакан, постепенно стало все проясняться, и она застонала. О Господи, как же она с этим со всем будет теперь существовать?.. Мозги еще были расплавлены, но она узнала голос Казиева за дверью, и, чтобы он не переполошил вконец ее соседок-бабулек, крикнула ему хрипло:

— Да подожди ты, сейчас открою!

И, уже освобождаясь от тумана, схватила со стола сценарий и письма и запихнула все в шкаф, а на стол, пометавшись, положила другой сценарий, завалявшийся у нее с давних пор. «Береженого Бог бережет», — подумала она. Потом впустила обезумевшего Казиева, который стал дико оглядывать переднюю, будто Улита за это время пригласила к себе по крайней мере группу ОМОНа для захвата Казиева!

— Да входи же, — раздражилась Улита, — никого, кроме Андрея Андреевича, нет. А он спит.

— Все-таки не Абрам Исмаилович, — бормотнул Казиев и вдруг поморщился, — мать, ты что, напилась, как сапог?

— Напилась, — подтвердила она, — тут не так напьешься…

— А что, что? — застрекотал Казиев.

Она ничего не ответила, слишком глобален ответ, и не для Казиева, а снова повторила:

— Проходи же на кухню.

Он как-то очень осторожно прошел, будто чего-то побаиваясь, и остро глянул на Улиту.

— Видно, сладились без меня?..

18.

Макс остановился в центре Славинска, на площади, чтобы отсюда начать поиски. Здесь все было как надо. Муниципалитет в бывшем здании горкома, бюст Ленина в самом центре скверика, вместо клумбы. С суровым лицом и хмурыми бровями — недоволен всем, что видит. Тут же расположился «Супермаркет» и свой «Макдоналдс».

Попал он в Славинск в конце рабочего дня, на площади мельтешило немало народу. Он помнил, что Ангел говорил ему как-то, со смехом, что у них аж две улицы Ленина. «Почему?» — удивился тогда Макс. «А одной видно мало оказалось. Одна — просто Ленина, другая — вторая Ленина. Я-то на второй, конечно, живу».

Итак, вторая Ленина! И вдруг удивился себе: с какой горы он свалился, что прибыл в этот занюханный город, к малознакомому парню, не к другу, и даже не к приятелю… А по сути — надо бы шарахнуться куда-нибудь за границу, далеко-далеко, за моря-океаны, и летать там на самолетах до одури… Зачем он здесь? Какой унылый городишко! Как тут можно жить? И как тут вырос Ангел?.. Умный, пытливый. Наверное, из-за этого учителя, как его там? Леонид Михайлович, кажется? Но приехал — ищи!

А там можно прихватить с собой Ангела и мотануть сначала в Москву, не видя Улиты. А потом еще куда-нибудь. Без женщин, вдвоем с Ангелом. Макс научит его управлять самолетом!

Он узнал, где находится вторая Ленина, и какая-то старушенция на вопрос, не знает ли она случайно, где здесь живет Ангел…

Он только-только хотел объяснить, какой и кто, как старушенция бойко зыркнула на него глазом и толково объяснила, как пройти.

Это оказалась старая, «хрущевская» пятиэтажка. Максу стало нехорошо, когда он поднимался по грязной темной лестнице на четвертый этаж, соответственно, без лифта. А родители Ангела? Что-то он говорил о пьянице-папаше?.. Но Макс тут же пресек себя — а у него родители? Вернее, родительница…

В это время у Ангела папаня, глава семьи, Владимир Васильевич, был не в духе. Сегодня на работе в обеденный перерыв отмечали день рождения старого мастера, которого через год этаким же макаром будут провожать на заслуженный (вечный уже) отдых. Хорошо, душевно посидели, но мало. Собирались после работы продолжить, но прибежала жена мастера и уволокла именинника домой. Развалилась компания. Хмель почти весь соскочил с главы семьи, и он был не в очень хорошем настроении, прямо скажем, в дурном. Надо бы взять в должок у кого-нибудь и самому продолжить «рождение» старика Потапыча… Но уже взято и перевзято до получки, жена слезу пустит, а дочь, которая приехала злая, как демон, из Москвы, могла бы дать папаше долларов сколько-то, в Славинске и обменный пункт есть, — так ведь не даст. Потому, глядя на Ангела в упор такими же, как у нее, синими-синими глазами, только у него с красноватой поволокой, папаша начал к дочери вязаться.

— Ты, я вижу, все возишься со старым пьяницей (себя Владимир Васильевич пьяницей не считал — он работает!). Прекрати это дело. Нечего тебе у него учиться, как водку пить.

Ангел молча ела суп.

— Ты слышала? — загремел папаня. — Я тебе говорю?

— Леонид Матвеич мой друг, — сообщила Ангел, так и не отрываясь от рассольника.

— Дру-уг? Во-она! — протянул смешливо папаня. — А я думал — собутыльщик! Чему он тебя научил, учитель твой? Как в койке цельными днями валяться?

Ангел молчала. Тогда папаня стукнул кулаком по столу. Тарелки слегка подпрыгнули, а матушка тихо ойкнула…

Оставим их на момент, потому что на общую кухню входил Макс. Проникнув в квартиру вместе с какой-то белобрысой толстой теткой, которая так от него сторонилась, что он подумал, что, наверное, его «Харли» стал «подтекать» и от него несет бензином.

А тетка, это была Нюра, напугалась, не террорист ли?

Войдя на кухню, растерялся. На него уставились шесть, а то и больше, пар глаз (время, не забывайте — обеденное!), и женщины замерли. К ним вошел принц не принц, но кто-то подозрительный… Они не могли бы определить точно, кто к ним вошел.

— Вам кого? — спросила самая смелая, молодая и симпатичная Ленка-холостячка.

— Простите, — сказал Макс, — не здесь ли живет Ангел?..

Холостячка заскучнела лицом и ткнула половником в даль коридорчика — налево, там на двери пять написано.

— Спасибо, — сказал Макс, уже не добавляя «мадам», как он привык в этой трахнутой Франции. Здесь это не играло.

Макс стукнул в дверь, услышал громовое — открыто, вошел и… Ангел сорвался из-за стола так, что Макс, не успев даже как следует увидеть его, остался наедине с папой и мамой, видимо. «Почему он убежал?» — думал Макс, мило улыбаясь и произнося всякие слова: «Здравствуйте, простите, что нарушил ваш обед…» Ангел же сорвался потому, что был одет в свой старенький ситцевый халатик, подпоясанный тонким пояском. Не потому, что халат был ветх, а потому, что халат — женский, и тут уж ни взять ни дать. Она внеслась к Леонид Матвеичу. Тот как обычно возлежал на тахте, курил и пил пиво. Ангел бросилась к нему, при этом бормоча:

— Леонид Матвеич, миленький, Макс приехал, он у нас, спрячьте меня, я не хочу… Спрячьте!

Сначала Леонид Матвеич не мог понять, кто такой Макс и почему Ангел прячется от него под плед. Он просто молча смотрел на нее и сделал только одно — перестал отхлебывать из банки пиво.

— Что такое? Какой Макс? Что с тобой, моя девочка? Зачем ты сгоняешь старого дедушку с его ложа?

Ангел быстро напомнила ему историю, которую рассказала по приезде из Москвы.

— Ах вот в чем дело! — вскричал Леонид Матвеич. — Голубок прилетел за своей горлицей!

— Да что вы говорите, Леонид Матвеич, вы сильно выпили? — с досадой отозвалась Ангел, — какая горлица! Он ничего не знает, просто я, наверное, там кому-то понадобилась. А я не хочу… Не хочу, чтобы он знал!.. Не хочу его видеть!

— Но он-то знает, потому и приехал! — безапелляционно заявил Матвеич. — Ему рассказали твои девчонки и сказали, где ты. Женщины болтливы, ты что, не знаешь? Вот он и примчался, потому что захотел увидеть тебя, и никого другого. Иди-ка ты к нему, и все.

В его рассуждении была логика. Конечно, кто-то из девчонок не утерпел и рассказал ему, а он… Значит, может быть… То, что говорит Леонид Матвеич, — правда?..

— Мне правда идти? — переспросила его Ангел.

— Конечно, правда, — ответил Леонид Матвеич, — после мне все в подробностях расскажешь, как я был прав.

Да, к этому моменту Макс знал, что приехал не к милому парнишке Ангелу, а к девице-Ангелице, то есть юной девушке по имени Ангелина, которая так сорвалась из-за стола, потому что не хотела показаться ему в истинном облике.

Произошло это так. Мама Зоя Николаевна, видя, что дочь упрыгнула в своем драненьком халатике, пригласила молодого человека присесть и спросила, кого он ищет (она ни сном ни духом не могла предположить, что этот красавчик и богатый, сразу видно, приехал аж из Москвы к ее дочери)?

— Мне нужен Ангел, — пояснил Макс, проклиная себя за свой срыв, который приобретает комические черты.

— Ангел? — переспросила озабоченно Зоя Николаевна. — А, ну да, я ее Ангелом прозвала, и все так и зовут. Ангелина вам нужна, правильно? Имя ее настоящее — Ангелина.

Макс был крепкий мальчик, скажем так, очень крепкий, но тут он остолбенел и красные круги поплыли перед его глазами! Девчонки водили его за нос, выдавая Ангелину за парня! А зачем? А затем, чтобы нацепить его на крючок таким вот образом. Но что, бежать? Наплевать на эту простую семью, хлопнуть дверью? Не увидеть эту Ангел…ину? А ему захотелось посмотреть на нее в девичьем облике.

Поэтому он ответил:

— Да, конечно, Ангелину. Мы тоже звали ее Ангел… Я пойду, пусть она выйдет ко мне. Я буду у дома. У меня мало времени.

Это он сказал на всякий случай, если она не выйдет через полчаса самое большее или если она вдруг станет ему не симпатична в своем истинном виде.

— До свидания, — вежливо попрощался он и вышел, оставив удивленных родителей.

Даже папаня молчал. Вбежала Ангелина.

— Макс где? — крикнула она.

Папаня начал было хвалить ее за то, что она там их здорово надула, и он обалдел, этот Макс, и так ему и надо, поганцу!

Но матушка, всегда тихая, покорная молчунья, вдруг перебила его, обратившись к Ангелу:

— Быстро переоденься и выйди. Он тебя на улице ждет. У нас, сама видишь, не для таких молодых людей место, да и нет его, места-то.

Веря Леонид Матвеичу, Ангел надела все, что носила в Москве и что здесь как-то не привилось, и вышла на улицу.

Макс сидел боком на своем «Харли» и курил.

— Привет, — сказала она так, как сказал бы Ангел.

— Привет, — откликнулся Макс. И — молчание.

Ангела начало слегка потряхивать. Если Макс знал и примчался сюда, как сказал Матвеич, «за горлицей», то встреча явно не та. Слишком странный вид у Макса, и он как будто не собирается ей ничего такого особенного говорить. Ну что ж. Тогда и она поведет себя по-прежнему. Пусть думает, что она — трансвестит, в конце концов! Наплевать.

А Макс искоса рассматривал ее. Это явный Ангел, тот, с которым он сдружился в Москве! Зачем эти превращения? Или может быть… Тут он подумал о том, что она и предположила.

— Короче, — сказала она сурово, — если ты по делу, давай говори. Если просто так, можем расстаться. Или покатаемся, у нас в городе воздух не очень. — Явно пахло застарелой химией. — А дальше есть места красивые…

— Нет, — честно ответил Макс, — я не по делу. Мне стало плохо в Москве и захотелось тебя увидеть.

— А теперь — расхотелось? — смело спросила Ангел.

— Н-нет, — ответил он медленно, изучающе глядя на нее.

Это ей надоело, и она сказала:

— Знай, я не парень и не полупарень. Я — девчонка. Так что не раздумывай, какой я ориентации или еще что-нибудь подобное. Мне так удобно ходить. Особенно в Москве. А ты сразу же признал во мне парня. Ну мы и не стали разуверять тебя. Я знаю, что девчонок ты не очень ценишь… А мне хотелось с тобой дружить.

Она выговорилась. Теперь его черед. И он сказал неожиданное:

— Давай показывай, где тут ваши красивые места.

У нее екнуло и покатилось сердце. Она еле забралась на сиденье за его спиной и обхватила руками. И вдруг такая тоска хлынула Максу в сердце! Такая! Он вспомнил вдруг Улиту… «Молчи! Не смей о ней вспоминать! Там все кончено. А здесь начинается? — спросил он себя и ответил: — Это было бы к лучшему».

Он как-то странно относился к Ангелу. Не отошло его восприятие ее как парня и вместе с тем прибавилось то, что она — девушка. Но не такая, как все эти… Которых он знал-перезнал и знать не хочет. Посмотрим. Он не спешит. И они понеслись. Она спрятала от ветра голову за его спину, которая сразу потеплела… Это его насторожило, и он решил, что пора сделать остановку. Начинался сумрачный вечер, а ночью… «Ночью надо быть в Москве?..» — подумал он. Ангел показала какой-то пригорок с юным подлеском рядом, и они пошли туда, таща «Харли» за собой по траве. Макс постелил куртку, и они сели. Ангел опять казался парнем, и Макс сказал в сгущающихся сумерках:

— Ангел, ты прости, но мне там так тяжело! Ты не понимаешь, просто поверь.

— Я понимаю, Макс, — услышал он в темноте незнакомый голос Ангела. — Очень хорошо. Потому что давно люблю тебя. Но это ничего не значит. Ты можешь умчаться сейчас на своем «Харли», и я не буду рыдать или тащиться за тобой в Москву… Нет. Мы всегда будем только дружить.

— Ты любишь меня?!

— Да, — ответила она и попросила, — давай больше никогда об этом не говорить.

— Как скажешь… — безнадежно произнес он.

И вдруг схватил ее за плечи, уткнулся куда-то в шею, грудь, и она почувствовала, как его слезы прожигают ей кожу. Он поднял голову. В глазах стояли слезы, — по сути, он еще тоже был ребенком, как и она. И Ангел не удержалась. Она губами стала осушать его щеки, подбородок, губы… Он притих, а потом сказал или спросил:

— А может так надо?

— Что? — не поняла она.

— Мы с тобой… — шепнул он.

Руки его каким-то — или ей так показалось? — профессиональным жестом стали расстегивать пуговицы на ее майке, а она была без лифчика, она их вообще не носила. И тут она поняла, что если не остановит его, то… И все будет кончено. Она это знала!

И отвела его руку:

— Не надо, Макс. Как… со всеми. Я — девушка, и для меня все не так просто.

У Макса никогда не было девственниц, он остановился и пришел в себя.

«Какая же я скотина, — подумал он. — Скот!»

— Простишь меня, Ангел? — спросил он. — Прости… От одиночества звереешь…

— Простила. Не надо больше об этом. Кто знает, что с нами будет. Может, завтра нам не захочется видеть друг друга…

— Или захочется… — сказал он и вдруг сорвался, — ты должна знать, Ангел, именно ты. Я — убийца.

— Ты? Не может быть, — откликнулась она.

Макс вскочил.

— Может! Я хотел убить! Хотел! Я ждал момента и даже вытащил пистолет! Я навел его на Родерика! Ты понимаешь это? Просто… Трусость или остатки разума, или что-то иное остановило меня… Я — потенциальный убийца! А если бы ты знала, как я отделал Казиева! Но за дело! Не уговаривай меня, я — чудовище!

— Хорошо, я тебя не уговариваю, успокойся! — произнесла Ангел, и Максу стало стыдно за свою истерику. Но ему так давно хотелось перед кем-то покаяться!

— Прости, — сказал он, — но это все мучает меня. Во мне вдруг может возникнуть такая ненависть!..

— И мне тебя надо бояться, — усмехнулась Ангел, но, почувствовав налет женского кокетства в своих словах, перешла снова на дружески-суровый тон, — Родерика убил другой…

— Но я хотел убить!..

— Не убил же. И никак бы у тебя не получилось, — окна бронированные… А кто-то знал, как надо. Ты заметил, как Родя упал? Не рухнул от выстрела?

— Я ничего не видел, — тихо ответил Макс, — как только понял, что не смогу выстрелить, умчался и вообще ничего не знал до Москвы. Ночью улетел… Только потом узнал, что его в тот вечер убили, и понял, что все равно кто-то наказал Родерика!

— Врач сказал, что это острая сердечная недостаточность, картина ясная, почти классическая. Я сама слышала. Его убили не из пистолета… Вот почему картина приступа, наверное… Но после пошли разговоры, что, мол, это убийство, а вот как совершено? И кем? А теперь новые слухи появились: убил мелкий завистник-мафиози, из наших. Но это фуфло для того, чтобы закрыть тему. Настоящего убийцу они ни в жизнь не найдут.

— А ты что, знаешь?

— Точно я ничего не знаю и не предполагаю. И ты не думай об этом. Хватит!

— Ты все же думаешь — старик? Но зачем ему?

— А зачем тебе, Макс?

— Я узнал, что этот Родерик гадко отзывается об Улите и что женитьба на ней — это трюк, из-за каких-то денег! Она, мол, слишком высокомерна, а еще квартиру от Роди поимела. Но и квартиру у нее бы отобрали. Как, кстати, отобрали сейчас… И денег никаких у нее нет. Я не мог стерпеть тогда все это и решился, но, как видишь, с негодными средствами.

— Откуда ты все это знаешь? — поразилась Ангел.

Макс усмехнулся.

— Я же ляпнул тебе, думая, что ты — парень, что один раз… с этой дурой Тинкой… Вот она, перепив и «ужасно любя» меня, мне выложила, что знала.

— Дрянь она! — с чувством произнесла Ангел. — Но хватит, хватит. Только еще одно. Возможно, старик из-за того же, что и ты.

— Какое он имеет отношение к Улите? — спросил Макс как бы себя.

— Этого я не знаю… — задумчиво ответила Ангел. — Родя — дурак, конечно, трепанулся где-то как-то, похвастался, может… Он не понимал, с кем имеет дело! А ведь старик и материал какой-то ему хотел то ли продать, то ли отдать… Для фильма. И все пошло прахом. Материал, наверное, пропадет, да и старик, мне кажется, тоже… Плюнет на все и на всех и исчезнет.

Она замолчала, вспомнив, что старик, когда она отдала ему уведенные ею отрывки, небрежно бросил их на стул. Значит, больше не нужны?..

Они с Максом говорят уже долго, а ни слова о них самих. Плохо это.

— Послушай, а кто он, этот старик? — продолжал с любопытством Макс.

— Я не знаю, но думаю, очень крупный бывший чин КГБ… Или авторитет воровской… Он чего-то и кого-то боится. Потому он меня и взял, я ведь договаривалась…

— Давай все забудем, Ангел. Я становлюсь… нет, пытаюсь стать другим, поверь, — попросил он и прошептал: — Хорошо, что ты со мной…


Улита еще не пришла в себя после разговора со стариком (не могла она называть его — Андрей Андреевич!), а тут этот безумец с выпученными глазами.

— Я так и знал! Ах, я дурак, дурак! Я забыл, какая ты подлая! Ты доказывала мне это не раз!

Улите было неприятно поднимать на него руку, давать пощечину, но этого и не потребовалось. Из комнаты вышел старик, и Казиев приутих, сел на стул, будто не он только что орал как резаный. Старик усмехнулся и попросил Улиту, вдруг назвав ее испанским именем (наверное, чтобы легче и быстрее было разобраться с Казиевым):

— Соледад, девочка моя, будь так добра, дай мне воды, простой воды…

Улита вышла, а Казиев еще больше вылупил глаза и опять на повышенных тонах, но много ниже, произнес:

— К чему этот театр? Думаете замутить мне голову? Она — не она, вы — не вы, я — не я… и хата не моя?

— Вы все определили очень точно, не зная ситуации. Вот что значит талантливый человек! — рассмеялся старик и стал жадно пить воду.

Казиев был хоть и зол, как вепрь, но понял, что произошло нечто из ряда вон… И хорошо бы ему все узнать точно и тогда уже решать, какую применять тактику. Кстати, про себя он отметил, что на столе лежит тетрадь, сильно напоминающая стариков сценарий… Немного вроде бы другая… Но это они могли сделать специально, Улита не успела убрать! Об этом тебе, Тимофей, забывать не надо! Они — так! И ты — так. Пусть будет не театр, а цирк с фокусами! А Соледад — это Улиткина роль. Он чуть не зарыдал от беспомощности, но взял себя в руки и выглядел просто несколько взволнованным. И сказал Улите:

— Я тебя не буду называть столь сложным именем, назову привычным — Улита, а мне дай выпить.

— Но сначала следует извиниться перед дамой, — укоризненно покачал старик головой, — а уж потом отдавать распоряжения.

— Извини, — пробормотал Казиев и, поняв, что этого мало, добавил голосом, в котором дрожала обида. — Меня простить можно, ведь я первым заинтересовался вашим…

— Андрей Андреевич, — подсказал старик.

— Спасибо, — кивнул Казиев, — вашим материалом и, думается, вправе знать все, что тут произошло… Сначала вы связались с Родей…

Старик помрачнел и тихо, но доходчиво сказал:

— А вот о Роде, пожалуйста, больше ни слова. Он не достоин, чтобы его поминали.

Казиев чуть не хлопнулся в обморок, ну дают эти двое! Да кто он такой, этот полубомж?

— Вот как? Теперь Родя не в чести! — воскликнул он.

— Давайте не будем ничего выяснять. Я кратко введу вас в курс дела, и, полагаю, на этом закончим.

Казиев чуял, что услышит нечто весьма удивительное и для него — не сильно приятное. Улите тоже было не по себе. Она не знала, что и как расскажет старик, а ей бы не хотелось, чтобы Казиев хоть что-то узнал. Но, посмотрев на старика, поняла, что зря беспокоится: он человек оттуда, и этим все сказано.

Будет сообщено столько, сколько нужно.

Старик сидел, чуть развалясь, в кресле и каким-то сожалеюще насмешливым взглядом смотрел на Казиева. А тому хотелось заорать на весь дом, двор, Москву: «Давай, не тяни, старый опенок! Чего ты мотаешь мне душу, которая и так измотана вдрызг!» Но сидел он тоже вроде бы вольготно и попивал коньячок.

— Дорогой мой, Тимофей Михайлович, — начал старик то ли торжественно, то ли как-то очень доброжелательно, с долей сожаления, — я вам должен открыть одну тайну, которая и удивит вас и, скорее всего, огорчит. Этот сценарий, как вы называете, не сценарий вовсе, а некоторые фантазии, которые иногда приходят в голову. Эта чепуховинка принадлежит мне лично, типа записной книжки… Как, простите, костюм, зонт, или шляпа, или, к примеру, запонки… То есть я могу отдать эти вещи, если их от меня примут, только самому близкому человеку… А уж если нет близкого, тогда — кому я захочу. Улите Алексеевне, например, великой актрисе, а может, моей родственнице, которую я разыскал… — пояснил старик, увидев вываливающиеся из орбит глаза Казиева, — так что все мои личные вещи, как и мои записи, она может взять, а может выкинуть в мусорник. Как ей заблагорассудится. Вам понятно? И если она захочет сделать кино… Если из моих записок хоть что-то можно вытянуть… Я буду только приветствовать и помогать по мере моих небольших сил.

Казиев, который вначале хотел встать и уйти и не слушать больше этот псевдочестный рассказ ни о чем. Ну, что действительно унижаться, когда все меж ними решено. Родственница она или ведьма в ступе, теперь не угадаешь! И за какие доблести старик ей все отдает? Может, за ордена? А что! Вполне! Старому бесу надо представиться где-то кем-то, вполне!.. Теперь все у нее. Старик настолько хитер, что, наверное, и в «родственницы» ее официально оформил. Вот и Родя был нужен как адвокат, а привлекал дурака-Родьку материалами, чтобы меньше платить! Как он Улитку назвал? Черт, забыл… A-а, испанское имя Соледад. Ну, едрен корень, авантюристы! А она-то, тихоня, глазки — долу, «монашка» на цыпочках! Как уделали его! Казиева! Как уделали! Что ж, молодцы, ничего не скажешь!.. Ну тогда хрен, как говорится, с вами, и с нами — тоже. Но пусть не думают, что он может купиться на такую фальш. Хотят, чтобы он ушел. Надо достойно уйти. Слезы кипели у Казиева в горле, так проколоться! Но есть кое-что: старик не богатей, только выпендривается. Вот если бы деньги достать на сам фильм! Конечно, он — Казиев! Но последнее время ему почему-то, как-то смущаясь, отказывают на самом киношном верху. Проворовались совсем? Или считают, что он выходит в тираж? После римейков ни одного фильма? Молчание? Нехорошо, сто тысяч раз — нехорошо. Со стариком и Улиткой — Соледадкой надо что-то делать! Иначе… Он боялся даже думать, что — «иначе»… Бедность. Забвение. Самое страшное для Казиева.

Тинка! Тинатин — грузинская княжна! Пусть-ка раскошелит своих папу-маму, пусть-ка они торганут своих баранов, а он, так и быть, женится на ней. Ничего страшного, страшнее, чем с Улиткой не будет! Казиев почувствовал, что просвет есть! Пролезть вроде бы можно. И надо взять и нахально посмотреть, что за тетрадь лежит на столе… Ничего себе — записная книжка! Наглый как танк этот старик! Увести?.. Нет. Кроме него, никого нету, если бы хоть один человечек! А что, если попросить почитать, так жаждется, мол? И потом — затерялся, простите-извините! А там — ищи, свищи… Нет, не солидно, не сопляк же он двадцатилетний, который так бы и сделал… Он встал. Вскочила и Улита, ей стало его жаль. Она быстро заговорила.

— Тим, если мы будем что-то ставить, я не знаю… То может быть… Ты?

Тут он допустил оплошку, ответил гордо:

— Зачем же я, если от меня так скрывали и отделывались (вот пусть попросят, поползают! Кто будет снимать-то? Соледад? Шиш! Тогда он может и согласится, если не найдет другого пути… И вздохнул: увы, такого больше нет нигде.)! Всего вам доброго. Прощайте.

Казиев удалился, даже не глянув на тетрадь, лежащую на столе.

— Ну, — сказал старик, — и что же вы надумали, моя дорогая Соледад-Улита?

Улита пожала плечами, она сейчас ничего не могла сказать. Старик вздохнул:

— Думайте скорее, дорогая. Я уже стар и, как говорят в России, неровен час… А без меня вы пока обойтись не сможете. Я же не сказал вам еще того, что вы имеете энную сумму, которую я не хочу называть вам сейчас — дабы не пугать. И что вас ждет не дождется ваша мать Дагмар, которая проплакала все эти годы о вас… Но многое еще — потом, после. А я, пожалуй, пойду. Не буду больше тебе, Солли, надоедать. Тебе надо остаться одной. Подумать.

Вдруг Улита решила, что старику не нужно возвращаться к себе. Не Казиев, нет! Вообще… И она предложила ему остаться. Он с благодарностью посмотрел на нее.

— Ты — добрая девочка, но, думаю, мне еще можно пожить там.

19.

Наталья перестала ждать домой своего сошедшего с ума сына. По-настоящему ли, на время?.. Кто знает. Позвонил племянник Миша и секретно сообщил, что Макс — один! — на время уехал. Пусть! Значит, так ему надо, тем более что Наталья знала — Улита в Москве.

И Наталья Ашотовна бросилась спасать издательство, которое она едва не загубила! Спокойно поразмышляв обо всем, чего почти никогда не делала все последние годы, она поняла, что рекламное дело, впрочем, и семейное, кое-как держалось на ее безудержной энергии и тяжком, часто неоправданно тяжком, труде ее подопечных. Быстренькая мысль, даже не мысль, а ее четверть — так, мыслишка, и вот она предстает с очередной новой свежей идеей… Так же и с сыном. Разве она хоть раз пришла к нему после долгих и серьезных размышлений? Нет. Она неслась к Максу после истерики, переходящей в истерию, и других эмоциональных взбрыков! И каждый раз они разлетались в разные стороны, гордо не уступив друг другу ни пяди. Что же творила она везде последнее время?! И как это выглядело со стороны?..

Ну влюбился ее сын в не очень молодую знаменитую актрису, ну и пусть! Пусть хоть женится на ней. Какое-то время будет счастлив, возможно, а потом все пройдет. Само. Не надо гнать картину, как говорили в ее юности. А она гнала, и гнала бешено. Пыталась устроить покупку актрисы! Не вышло. Дама оказалась высокого полета, хотя явно не богачка! С чего все пошло? Да с того, что однажды сюда, в ее кабинет, вошла тетя Паша и наговорила ей черт-те чего, а она тут же впала в транс и стала творить незнамо что! И тети Паши нет. То есть она существует, но Наталья ее прогнала, обвинив во всем.

С сегодняшнего дня все пойдет по-другому! И в семье. И в агентстве. Так, сразу измениться, конечно, трудно, но привыкай, милая, к жизни нормального человека, отвыкай от истеричной сумасбродности богачки! От денег это, от безнаказанности!

Вполне возможно, что «НАТТА» доживает последний год… И тогда? Ну с голоду они не перемрут, у них уже запас «прочности» есть, и связи, и деловая хватка, но стыдно! Нет, надо на уши встать, но быть на плаву! А Макс пусть делает, что ему заблагорассудится. Наталье показалось, что она стала чистой как агнец. И такое же появилось у нее выражение на лице, когда она заговорила за завтраком со своим мужем. Тот был потрясен — его жена обратила на него свое внимание!

Слушал и молчал, куски еле проглатывал, глядя на свою новую — новейшую супругу, тихую, как голубка, и мудрую, аки змий, но змий добрый. В конце ее выступления согласился с ней, сказав, что она во всем права. И она начала действовать, запретив себе спешить, что было ее основной чертой. В агентство вошла быстро, но не бешено. Все подняли головы.

Она улыбнулась, но не своей быстрой хищной улыбкой, а мягко и спокойно, и так же мягко произнесла:

— Всем доброе утро…

Медленно пройдя мимо Леночки, которая уже тихо тряслась, попросила:

— Леночка, когда освободишься, зайди ко мне.

Как только Наталья исчезла за дверьми своего кабинета, самый их смелый и язвительный отрок захихикал:

— Как моя бабушка говаривала: новый танец — поп с гармошкой.

То ли напряжение последних недель, то ли очень смешно сказал парнишка, но вся комната зашлась в тихом безумном хохоте…


Макс и Ангел, просидев до тьмы на пригорке, замерзли, и Ангел сказала, что тут недалеко есть сторожка. Макс возразил ей, что они могут доехать до какого-нибудь центра и снять номер… О Москве никто из них не сказал ни слова. Как будто не было такого города на свете. Ангел настояла на сторожке, потому что считала, что номер — это пошлятина, а уж номер в районке! Туалет на улице или в конце длиннющего коридора, и прочее соответственно. А сторожка — хотя бы романтика…

Макс согласился с ее доводами, но вдруг предложил съездить за бутылочкой? У Ангела нехорошо ворохнулось сердце, — значит, чтобы провести с ней остаток ночи под крышей, надо выпить?.. Она посмотрела на Макса, но никакой грустной задумчивости в его лице не заметила и обругала себя: «Да захотелось ему со мной выпить! Что страшного-то?..»

Они взгромоздились на «Харли» и с ветерком помчались в ночи. «Харли» рычал, как тигр, и они хохотали. Было хорошо и весело. Ангел скрестила руки на груди Макса и в один момент вдруг не сдержалась и как-то сильнее прижала руки, на что он, повернув к ней голову, крикнул: «Эй, Ангел, мне дышать нечем! Расслабься!» — И ткнул подбородком в ее скрещенные руки.

Она вздрогнула. Ей захотелось тут же убрать руки вообще, но этого в движении делать нельзя, и она просто почти перестала держаться за него. Тогда он снова полуобернулся и, смеясь, крикнул:

— Ну а это слишком! Анж, слишком!

«Анжем» он часто называл ее в Москве… Она оставалась для него парнем. Только иногда пробивается в нем отношение к ней, как к девушке… Вот вечером, когда он стал расстегивать пуговицы ее майки… Дура она, дура и есть. Надо было отдаться ему и плевать на то, что могло быть после! А вдруг бы все изменилось, и он влюбился бы в нее?! Ах, как же ей нужен сейчас незабвенный учитель, который все знает и понимает!

Они купили в ларьке по дороге бутылку какого-то вина и помчались назад. Ангел быстро разыскала сторожку, и они напросились к старику, который неизвестно, что здесь сторожил. Он отдал им свою комнату, а сам пошел на сеновал, хотя они сами туда хотели, но дед был неумолим и пришлось подчиниться, а то как бы не выгнал.

Когда они устроились на огромной постели старика, спинами прижавшись к теплой стенке печи, за занавеской, им стало уютно, но очень жарко.

Макс снял куртку, рубашку и сказал ей:

— Давай… — И споткнулся.

За эти два-три часа он ни разу не вспомнил, что она все-таки Ангелина, а не Ангел. Они глотнули из бутылки вина, оказалось не такого уж плохого, и Макс спросил:

— Ты обиделась?

Ей показалось, что он хотел сказать: обиделся… Но теперь ей всегда так будет казаться, пока… Пока что?

— И тогда на «Харли» тоже?

Чуткий, заметил. А вот что сказать — «да» или «нет», — она не знала и безумно боялась ошибиться, чтобы не потерять его, так неожиданно, волшебно найденного!

— Немного… — ответила она безлико.

— Не надо, — попросил он, глядя на нее потемневшими глазами, — я долго еще буду ошибаться… — И легонько коснулся губами кончика ее носа.

Это и обрадовало ее — «долго буду», значит… А вот этот легкий поцелуй, какой-то даже неприятный, — так, наверное, целуют стародавних возлюбленных, которые стали более подружками, чем любовницами… Сейчас она знала одно: если он дотронется до ее пуговиц на майке, она сама ему поможет. Глупость какая! Как она могла тогда так сказать! Да она хочет, чтобы именно он сделал ее женщиной! Разве не об этом она мечтала? А тут — загордилась, думала, он станет добиваться… Он — не стал.

За оставшиеся часы ночи он так ни разу и не прикоснулся к этим несчастным пуговицам, не сделал ни единого движения, которое можно было бы расценить, как… И она, конечно, тоже.

Так они сидели рядом на широченной дедовой постели, пили из горла не совсем гнусный портвейн и болтали обо всем, что не касалось их самих. Ангел рассказала про Казиева, про Леонид Матвеича… Ее подмывало спросить, любит ли он ее хоть немного или она все еще для него Ангел, тот, который был в Москве?.. Но не спросила, а он ничего не говорил. Только один вопрос задала она ему, хлесткий, который заставил его вздрогнуть:

— У тебя было что-то с Улитой?

— Если то, о чем ты подумала, то — никогда, — ответил он, не глядя на Ангела и будто рассердясь.

Но Ангелу показалось, что прошла какая-то секундная заминка, перед тем как он ответил. Может быть, что-то было?.. Один раз?

Они заснули, как сидели, на огромной кровати сторожа. Голова Макса упала на плечо Ангела, а она, скорчившись, упиралась затылком в стену. Открыв глаза, они вообще ничего не поняли, но скоро — разобрались, а Макс сказал:

— Если я сейчас не пробегусь, то лишусь ног и головы. Пойдешь со мной?

Не так он спросил, как бы ей хотелось, но отказываться она не стала, и вскоре они бежали ровным спортивным шагом по проселочной дороге. Ангел чуть отставала, но не потому что не могла его догнать, а потому что не хотела.

Не стоит описывать весь их день, который ничем особым не был замечателен. Ездили обедать в кафешку ближайшего городка, ходили с дедом по грибы, Ангел их жарила. К вечеру Ангел приметила, что Макс нервничает, но тщательно скрывает это.

«Наступает ночь, — подумала она. — Та вроде была первой в новой нашей обстановке и я, дура, не позволила ему… А сегодня? Хочет ли он этого так уж сильно, — подумала она, глянув на него искоса. Они сидели на бревнышке недалеко от сторожки, и закатное солнце изо всех последних сил освещало их. Макс жевал травинку, о чем-то глубоко задумавшись. Ангел, чтобы не мешать ему своим присутствием, прилегла в траву, куда сразу же он подкинул куртку. «Внимательный, вежливый… — со злостью подумала она, — ничего он от меня не хочет…»

А Макс думал, что никак не складывается в нем во что-то одно, определенное, эти два образа: Ангел, парнишка, который вызывал дружескую симпатию, и девушка Ангелина, сначала показавшаяся спасением, но когда отказала ему, — и правильно! — оказалась как бы не очень-то и нужной.

Не девица, но и не тот парнишка… Симпатия осталась, но она пока — может, только пока? — не переродилась в чувство иного рода. Он так надеется, что это случится нежданно, как с Улитой… Удар с небес! Но что-то подсказывало ему, что так не произойдет.

И вообще, наверное, второго «удара» не бывает. Впереди следующая их совместная ночь, и какой она будет, — он не знал. Если бы он очень захотел Ангелину, то не было бы никаких вопросов, он взял бы ее, что бы там она ни говорила… Но он не хотел, чтобы это произошло, как со всеми раньше — хочется, значит, можно. Он к ней относится по-особому, и вот это внушало ему надежду.

И тут вдруг она сама подсказала решение, ответ, открытие сокрытого в глубине желания.

— Макс, — окликнула она его, как бы только что проснувшись, — а что мы будем делать с дедом? Ему заплатить за проживание, или что?.. Мы же уедем от него?..

«Куда уедем, — подумала она, — к нам, в Славинск? Это — невозможно. В гостиницу? Еще хуже. У старика больше нельзя».

Макс повернулся к ней, своими опять потемневшими за эти дни глазами внимательно посмотрел на нее и медленно произнес.

— А не проехаться ли нам в Москву?

— И что? — вся напряглась она. Вот значит, как он решил!

— Да ничего, — пожал он плечами, — просто я подумал, что так будет лучше… Для нас.

— Почему? — продолжала допрашивать она его.

— Чтобы нам привыкнуть… — Он усмехнулся вроде бы весело, — встречаться… Видеться чаще и… привыкнуть.

— Мне что, снова явиться к Алене? — спросила она, чувствуя, что слезы, которые раньше так редко выливались из ее глаз, теперь очень близко подступили.

Ах, вот как!..

— Хочешь, поедем ко мне, я снимаю квартиру… — сказал он совершенно спокойно, но ощущая уже какую-то зависимость от нее.

Теперь ему надо решать, как и что… А почему, собственно? А потому что он приехал к ней! Но ведь он приехал не к ней, а к нему и не виноват, что оказалось вот так и никак по-другому…

— Нет, — ответила она тоже спокойно, далось ей это спокойствие. — Я не поеду. Я вернусь в Славинск, поживу там, поработаю… А потом, ближе к Новому году, возьму и появлюсь.

— Или появлюсь я, и раньше! — воскликнул он, и в голосе его проявилась радость, и ушла какая-то спокойная опустошенность.

Он еще подумал, что зря так сказал, не надо никогда давать надежду, когда сам не знаешь, как все будет. Но сказано! И ему все еще кажется, что она — его спасение! Просто вот так дурацки все получилось!

— Ну вот и решили, — засмеялась она, вставая и отряхивая джинсы.

И мимолетно пожалела, что не надела своего единственного платья, которое подарила ей Алена — синее, с белым воротником и мелкими цветочками, оно ей так идет, и босоножки, плетеные, на высоком каблуке. Тогда, возможно, не возникал бы у него в голове этот несносный Ангел!

— Поедем?

— Сейчас, — вскочил он с бревнышка, — только дам что-нибудь старику. Он славный, и нам было здесь хорошо… — вдруг сказал он с какой-то едва заметной грустью.

«А может быть, все-таки у нас получится?» — подумала она с опять вспыхнувшей — неярким, правда, светом — надеждой.

Через короткое время Ангел входила в свою квартиру. Но пошла не к себе, а к Леониду Матвеичу, хотя время было не для «них», Нюра еще не спала. Домой она идти не может и видеть своих не должна. Придется ей, пожалуй, ехать завтра в Москву и снова проситься к Алене, пусть что хотят, то и думают! Не выгонят же ее?.. У нее пятьдесят долларов, и ладно. Макс предлагал ей деньги, но она отказалась.

А он уже бешено несся в Москву. Москву!


Влетев в Москву, Макс так же точно бешено тормознул, аж крутанувшись на месте. Куда он несется и кто его здесь ждет? Он и впрямь малонормальный! К Улите? К Алене и Тинке?.. Мать и отца он как бы выключил из своего обращения. В «свой» дом, в квартиру, которую он снимает?.. Тоже не хочется, все там чужое, он пытается привыкнуть, но не получается. Ему нужна Москва, сама Москва! Там, в затерянности душистых лесов и полей, малости городков и селений он чувствовал себя потерянным, будто исчезнувшим и живущим на другой планете.

Макс оглянулся: он был ровно в районе Красносельской, а здесь живет Димон, к которому он раньше (до появления Улиты) налетал иной раз и всегда заставал хоть мини, но компанию. Это сейчас для него. Он позвонил Димону, тот, естественно, был дома (бросил учиться, не работал, родители давно в Америке, и он все собирается, но ленив, как сучок, и денег каждый раз не хватает на поездку, потому что они уходят на очередную тусовку).

— Максимилиан Шелл! — заорал Димон (он всегда так называл Макса). — Сто пудов! Ты где?

— Я рядом, — смеялся Макс.

Ему вдруг стало легко, там не надо ничего объяснять, даже говорить, не хочешь — никто к тебе не будет лезть ни с умными, ни с дурными речами… Ну, с дурными могут полезть, но пошлешь, и человек отстает.

— Еду! — крикнул Макс и сорвался с места.

У Димона все было по-прежнему. Две комнаты, полные народу, грохочет музыка, на полу, на ковре не поймешь что — и стол, и лежбище, и танцплощадка…

Димон, здоровый парень — румяный, толстощекий, задастый, волосы вьются пружиной, как у негра. На него приятно смотреть — этакий эталон здоровья, хоть на выставку! Димон сжал его в своих медвежьих объятьях. Макс хотел ответить так же, да нет! Укатали сивку.

— Шелл, ты чего такой квелый? — заорал Димон. — Сейчас мы тебя вылечим! Не нравишься ты мне, — огорчился Димон, — что тебя так скрутило?

— Да кое-что, — закрыл тему Макс, и Димон больше не задал ни одного вопроса.

«А если бы я привел сюда Ангела, — подумал Макс и не знал, как было бы: то ли с ходу она это все приняла бы, то ли с ходу отвергла. Максу показалось, что произошло бы второе. Ангелина… Ангел, тот принял бы. Но больше он на прошлом мысль не задерживал.

Потом уже Макс участвовал во всем. В дансинге, курении по кругу, безумству в новых хитах, которые каждый старался пропеть в силу своих возможностей. И вконец измочаленный, он оказался вдвоем с толстой девицей, которую звали Сэра. Она оказалась американкой, студенткой, здесь на практике, которая неплохо лепила по-русски, а он — на английском, так что они понимали друг друга. Деваха сказала, что он настолько — файн, и у них в Сан-Франциско, откуда она родом, таких нет и что ему надо ехать в Холливуд, а там просто войти к кому-нибудь в кабинет и тут же получить главную роль в любом фильме.

А ночью, лежа с ней на ковре, Макс вдруг разрыдался, стал ее целовать и называл Улитой. Но Сэра не обратила на это внимания.

Они, эти американцы, другие. Наша бы начала выяснять, кто такая Улита и что за идиотское имя? И может быть, даже устроила бы скандал… А тут так: Улита и Улита, а она, Сэра, здесь, с ним, этим потрясающим парнем во всех отношениях.

Так провел Макс у Димона три дня и три ночи, пока не понял, что силы у него на исходе, да и Сэра уже, кажется, начала действовать: звонила в Америку, говорила о нем, держала взглядом на привязи, чтобы не исчез…

Она всерьез задумала увезти его и вправду решила, что его возьмут в любой фильм. Может, так оно и случилось бы… Но Макс смылся. Нагло и тихо.

Он вышел на улицу и вдохнул с наслаждением, сладко, гадкий московский воздух, особенно здесь, вблизи трех вокзалов. Холливуд откладывается!

Поехал на «свою» квартиру. На определителе телефона высветились номер родительской квартиры и… Улиты. Макс и предположить не мог, какие дела закрутились в его отсутствие.


В студии меж тем собрались именно те, о ком подумал Макс. Исхудавшая Наталья, которая вздрагивала от любого стука, ей казалось, что входит сын.

Старикова идея была — пригласить Макса на пробы, на главную роль в фильме «Красный цвет предательства», как предлагал Леонид Матвеич, вызванный Улитой из Славинска в качестве режиссера. Рекламное агентство стало спонсором.

Наталья против того, чтобы Макс играл в фильме. Но что она может сделать? Здесь не она хозяйка. Так, на одну десятую. Главное для нее — наладить нормальные отношения с сыном! Больше ей ничего не надо! Ей не светило, чтобы из Макса сделали звезду и он вошел в это сонмище жаждущих и главное — страждущих ролей актеров. У него будет замечательная специальность: финансовые инвестиции в Россию, не так, кажется, называется, но смысл тот. Престижно, солидно и дает право ездить по всему миру. Чем плохо? А тут что? Ну получится этот фильм… А если у Макса — не очень?.. Он и сам не жаждет сниматься, она-то знает.

Этого хочет старик. Непонятно, кто он Улите? Он как-то открестился от всякого родства, дал понять, что знает и любит ее как великую актрису… И захотел отдать заработанные тяжким трудом деньги на фильм, не в гроб же он их с собой положит! Открестился он и от сценария, сказав, что все сделал Леонид Матвеевич, он только подбросил пару замечаний… В общем, темнит этот старик!

И девочки все, которые дружили с Максом, здесь. Тинатин. Алена и Ангел, хорошенькая, но больше похожа на мальчика. Она, сдается, неравнодушна к Максу, но провинциалка… Тинка? Ну с этой все ясно. Бедняга Казиев!.. Говорят, его скрутил такой страшный радикулит, что он даже встать не может! И Тинка, которая так стремится на главную роль, ездит его кормить. И будто бы они вскоре поженятся.

И есть еще Улита. От которой никуда не деться. Правда, она вроде бы скоро уедет в Испанию… Говорят, к родной матери. Но столько трепа! Не поймешь, где — правда, а где — ложь! И все окутано тайной. Она, Наталья, никуда не лезет. Ей бы с родненьким ребеночком своим, Максиком, увидеться!

Старик подошел к Улите.

— Солли (так он ее называл теперь наедине, как называла ровно один день дочку ее мать Дагмар), надо ехать за Максом. Время идет. Я не вижу никого другого в этой роли! Красота, страстность, мужественность, обаяние юности и жесткости… Ну неужели ты не понимаешь?

Улита рассердилась. Они с Максом не должны видеться, и Макс это понимает, и она. Потому он и не отвечает на звонки. А этот прицепился! Но, в принципе, он прав! Она тоже никого не видит, кроме Макса, на роль Алекса. А кто будет юной Дат? Старик хитрый. Он велел сейчас трем этим девочкам одеться в платья тех времен, их подгримируют, нагонят массовки и выпустят, когда войдет Макс.

Старик будет следить и поймет, как он сказал, на кого «клюнет мальчик», с кем ему будет легко сыграть нелегкую роль.

— Но он же не артист! Может, и таланта актерского у него нет!

Но и тут старик вывернулся, сказав, что не это важно, главное то, что есть в самом Максе.

Макс не смог отказаться, когда за ним приехала на машине незнакомая девушка со студии. Разозлившись на всех, поехал.

Он не ожидал, что когда войдет в знакомую небольшую студию матери, где снимали рекламу, там будет необычная атмосфера. Вечеринка?.. Малый прием?..

Вазоны с цветами, кресла, сервировочный столик. Он почувствовал себя неловко в джинсе, замшевых, но сильно ношеных кедах… Остановился и стал искать хотя бы одно знакомое лицо. Где-то таилась маленькая надежда, что сразу он увидит Улиту…

Улиту он не увидел, не мог увидеть. Она сидела в просмотровой комнате у монитора! Но старик был здесь! Сидел в кресле, в углу, охватывая взглядом всю площадь зальца.

«Старый жучила, — подумал Макс, — не зря он тут примостился!» Он решил подойти поздороваться с ним, но как-то все группировались вокруг него и ему пришлось обходить людей, и вдруг… Из распахнувшейся двустворчатой двери вышли три девушки. Первой он увидел Тинку, в платье старого покроя, но очень красивом, бледной зелени, с мелкими пуговичками донизу и в зеленых замшевых туфлях. Она была хороша необыкновенно: черные волны волос, лицо чуть в загаре, распахнутые искристые черные глаза… «Хороша», — подумал Макс.

Девушка, с которой он ехал, сказала, чтобы он вел себя естественно, как захочет, никаких заданий на пробы у него нет.

Наконец он сумел издали поклониться старику и рванулся к Тинке, чтобы сказать, как она здорово выглядит! Но она исчезла, лишь неуловимо мелькнуло ее платье среди толпы…

«Какую игру они тут затеяли? — подумал он и как-то дрогнул. И увидел двух — Ангела и Алену. Ангел была в синем платьице, в синих кожаных туфлях на толстом каблуке, с завитой головкой, по моде тех давних лет, посмотрела на него и улыбнулась. И он улыбнулся ей и снова подумал, как они все сразу изменились, стали взрослее, красивее, значительнее… Наконец он пробился к ним и Алена, стоявшая к нему полубоком, обернулась. Она была в чем-то серебристом, обтекающем, ее пепельно-серебристые волосы непокорными завитками обрамляли бледное лицо с огромными светло-серыми глазами и большим ярко накрашенным ртом, смотрела на него и не улыбалась, как те две.

Улита?.. Как она изменилась, и все же это она! Он подошел к ней, взял ее за руку, робко спросил:

— Улита?..

И понял, что нет, конечно, это не Улита!..

— Вы кто? — снова спросил он. Все вокруг замерли и смотрели на них, а оператор тихо снимал. Уж очень все было естественно и здорово!

— Эми, меня зовут Эми, — сказала девушка, — а тебя Федерико?

Макс растерялся, хотел назваться своим именем, но понял, что надо играть, и кивнул — да, я Федерико.

— Пойдем отсюда, здесь такая тоска! — сказала она, и он рассмеялся, так забавно она скривила рожицу.

И в ту же секунду понял, убедился, что это Алена!

Но Алена не такая, какой он ее знал, а совсем другая! Какой он ее и не мог себе представить! Улита! Только Улита могла быть такой.

Но самое странное, что его не смутило, что это Алена. Да, это она, без ее всегдашних сильных очков и вечно озабоченного лица. Оказалось, что она — потрясающа! Тинка и Ангел красивее ее, но она — единственная на свете, кто имеет право назваться Улитой.

К ним подбежали, Алена куда-то исчезла. Он искал ее глазами и вдруг увидел саму Улиту.

— Улита Алексеевна! — крикнул он.

Она пробралась к нему. Они с какой-то неловкостью поздоровались, и Улита сказала:

— Старый вепрь, — кивнув на старика, который все сидел в кресле, и вид у него был довольный, — знал, что делал. Знал, чего хочет. Он предвидел…

— Что? — спросил Макс.

— То, что случилось.

— А что случилось? — удивился он.

— Что вы будете играть две главные роли. Алена и ты. Вы так подходите друг другу.

— А она похожа на вас, мне так кажется… — сказал он и почему-то смутился, — я пошел к ней, как к вам.

— Не надо, Макс. Обо мне надо просто забыть. То есть не так…

Она запуталась:

— Ты же ничего не знаешь!

— Почти ничего.

— Я дам тебе сценарий, и тогда ты все поймешь, там — правда. Ты должен играть моего отца, Алекса, Алена — мою мать Дагмар… Эми и Федерико. Только тебе это говорю, остальные знают лишь то, что это обалденный сценарий, написанный Леонидом. Ты понял?

Он молча пожал плечами.

— Ну иди, возьми сценарий, потом все обсудим. Если будет нужда…

И она, чуть махнув рукой, быстро удалилась.


А Казиев умирал. Но не было у него никаких болезней, которые привыкли лечить терапевты.

Вы знаете, что такое душевные, духовные муки, которые пока медицина не только не умеет лечить, но и не знает, как к ним подобраться?..

Вот так и страдал Казиев, хотя, если бы какая-то светлая весть коснулась его, он бы подскочил со своего ложа немыслимых страданий и резво пробежал с полной солдатской выкладкой километры пути к осуществленной мечте…

Публика уже интересовалась, почему нигде нет Казиева, и было ей, публике, объявлено, что его скосил страшнейший, старинный, забытый им давно, но вдруг вот выскочивший радикулит.

Казиев лежал на своей тахте, запеленутый в теплый халат, и мучился, не передать как. Он был один, потому что Тинку, видите ли, позвали на пробы! А его, «великого и неделимого», не пригласили даже в рабочее жюри. У него украли сценарий, который он разыскал, холил и лелеял… И сценарий исчез.

Появился в руках интриганки и авантюристки, его жены Улиты.

Примерно так прикидывал Казиев разговор с кем-то, пришедшим его навестить.

Он почему-то стал называть Улиту «женой», хотя «сочетался», опять же гражданским браком, — то есть проживал, — с девицей Тинатин.

И чем все же он занимался? Он придумывал ходы. К примеру, выкрасть сценарий. Но куда с ним деваться? И на что его снимать, если это краденая тайна о семи замках?..

Или другой вариант — не достанься никому — Казиева устраивал на самый крайний случай. Натравить Тинку (что ей не дадут главную роль — он был уверен!), чтобы она устроила маленький переполох и во время переполоха подожгла листки нагло уведенного у него сценария…

Подставить Улитку. Обезвредить! Э-э, ерунда это, с ней сейчас не справишься. Осмеять и оплевать фильм? Это запросто… И людишек немало найдется, которые за бабки такое понастрочат, что не отмоешься! И слушателей-читателей подобного — навалом!.. Но так будет потом, после, когда фильм выйдет! Да что он дурью мается! Вот он, главный претендент! Его сладчайший друг и заслуженный алкаш республики, а ныне — режиссер-постановщик Леонид Матвеевич Афонин. Что означает: ты, Казиев, еще не совсем сбрендил. Споить Леонида! Леонида укладывают в шикарную больничку, типа неврологический центр, и ждут-пождут, когда тот придет в себя. А тот, при помощи друзей и товарищей, которые его в беде не бросят, будет иметь каждодневный дорогой и «мягкий» опохмел. Кого прикажете пригласить продолжить фильм, чтобы все было о’кей? Его, сердечного друга Казиева, пригласить. Вот это идея. Плодотворная и, как все простое, изящная.

Казиев вскочил, скинул халат и стал было одеваться… Но передумал. Пока лучше лишний часок полежать и подождать Тинку. От нее узнать очередные подробности и… собственно, начать готовиться к акции!

Боли исчезли.


Тинка прибежала, глаза на мокром месте. Конечно, ей не дали играть главную, эту Эми, а сунули подружку, которая дура и предательница!

Тинка разревелась по-настоящему:

— Это они нарочно! Потому что я с тобой! Старуха тебя ревнует! Я была так хороша, что даже Макс сказал мне об этом! А они все равно… И знаешь, кому они дали эту Эми?

— Кому? — с безразличием спросил Казиев, потому что на 99 процентов знал, что все только начинается. Может быть, и при нем Тинка не будет играть Эми… Но знать ей об этом не следует.

— Так кто будет играть «Эми»?

— Ты себе даже представить не можешь! Эта белая мышь!

— Кто, кто? — переспросил Казиев, вроде бы не зная такой уродины.

— Алена! Ну та, у которой я жила! Тощая такая, белесая! И Макс на нее прямо набросился! Нет, ты представляешь? У него, наверное, в башке не все в порядке. То старуха, то уродина! — И Тинка снова облилась слезами.

Казиев, наконец, вспомнил эту девчушку. Да-а, красоты в ней мало, и эти жуткие диоптрии!

Но Казиев все же был киношником от мозгов до пяток и подумал, что вот такие бесцветные мышки могут становиться красавицами на экране, а потом уже и в жизни, а вместо очков какие угодно линзы сейчас вставляй! Хоть золотые! И может талант?.. Кто знает? И гнать эту «мышь» не надо? Казиев распоряжался фильмом как своей собственностью.

20.

Пришла ночь, но ни один из участников этой истории не спал.

Улита, хотя и была «вполне взрослая» умница-разумница, все понимающая до донышка, — страдала, отдав Макса другой, да еще с улыбкой и «сердечностью»! Она все знала наперед! Что настанет день, и Макс, как Маугли, уйдет к «своим». С памятью, любовью, страданием, — но уйдет. И полюбит там «свою». А она, Улита, останется за чертой или границей, как хотите, — тоже со «своими»… Поэтому чем меньше она будет появляться на съемочной площадке, тем лучше. Для нее, но не для кино. Но Леонид здесь, рядом. Он все знает, все понял и сам в жизни перетерпел немало всякого. И снова ее мысли вернулись к встрече тех двоих: Макса и Алены. Девочка, на которую никто не обращал внимания, вдруг стала королевой — вариант Золушки.

Улита сразу отметила ее, когда та сняла свои ужасные очки, уменьшающие и обесцвечивающие глаза чуть не на сто процентов, и подумала, а в девочке что-то есть. Этот цвет глаз и волос… А когда Алене накрасили губы, оказалось еще, что у нее четко очерченный, красивой формы большой рот, и лицо вдруг просветлело, стало совершенно — почти совсем! — другим.

Макс почувствовал, что она, Улита, в школе была чем-то похожа на эту Алену. Улитину красоту тогда не видел никто, кроме мамы, ее приемной мамы, как оказалось теперь… И держалась Улита букой. Все, все почувствовал Макс! Улита эгоистично подумала, пусть он в ней любит меня юную, которую никогда не знал. Но если отвлечься, то эта их встреча действительно была волшебно красива. И предельно искренна, призналась честно Улита.


Алена не могла заснуть, потому что до сих пор не могла взять в толк, что же произошло?

У Макса был такой странный вид, будто все на самом деле… Будто он ее не знал, никогда не видел и, увидев, восхитился и… Перестань, дура, пудрить себе мозги, разозлилась она на себя. Он видел тебя до этого сто двадцать один раз и еще один и никогда — слышишь ты! — никогда не посмотрел на тебя более внимательно, чем на твою бабульку! Просто Макс легко вошел в атмосферу фильма. Вот так. А ты размазываешь манную кашу по тарелке. Надо постараться уснуть, чтобы ни о чем не думать. Выберут ее, прекрасно. Она постарается сыграть хорошо, насколько сможет. И пойдет во ВГИК! Не выберут ее, будет думать, как быть дальше! Но Макс…

Она снова и снова возвращалась к этой сцене, в которой существовала как бы помимо себя. Она ничего не играла! Увидела Макса, услышала его голос, и все покрылось вокруг туманом, в котором были только они вдвоем.

Но ведь раньше она не была влюблена в Макса! Она даже хихикала над девчонками! А это потому, дорогая моя, что у тебя не было ни малейшего, самого завалящего шанса! Ты боялась и оберегала себя тем, что сразу же запретила себе им восхищаться…

Он сегодня хотел довезти ее до дома, но началась какая-то суета, и она оказалась вместе с девчонками, не зная, радоваться или огорчаться.

По дороге завезли Тинку к ее Казиеву, Ангел поехала в гостиницу к Леонид Матвеичу, как Алена ни умоляла ее поехать к ней. Ангел была жутко сурова и сказала, что у нее с Матвеичем еще куча дел.

Алена, приехав домой, к бабке, сразу же забилась в свою комнату и сделала вид, что спит, — так устала за день. И бабулька, которой очень хотелось узнать, что да как у ее любимой внученьки, вздыхала и, проходя как бы случайно мимо двери «детской», все прислушивалась, а вдруг Аленушка проснется?.. Но Аленушка злобно «не просыпалась», вперив глаза в потолок и решая свои личные глобальные проблемы.

Она будет очень стараться играть хорошо, а там само все произойдет, если что-то должно произойти. Снова ей увиделся Макс, который шел к ней с растерянным и каким-то виноватым, что ли, лицом…


Ангел попросилась к Леонид Матвеичу (номер у него был двухместный, большой), чему тот был несказанно рад. Очень хотелось ему поговорить про фильм и за жизнь, и вторая задача у него была: не пить (а при Ангелине это сделать проще).

На время съемок он поклялся, что не сделает и глотка спиртного! Потому что этот фильм может даже его старую, почти окончательно разрушенную жизнь превратить в нечто вполне приличное и, боялся он признаться, прекрасное!

Рад он был Ангелу как никогда, готов был ради нее на все. Ведь эта девочка на своих ангельских крылышках принесла ему счастье… После ее приезда все изменилось, как в калейдоскопе. Нюру жалко, как она, бедная, рыдала! Пришлось оставить кое-какие свои вещички — с тем, что он, неизвестно когда, но вернется.

Ангелу некуда было деться, потому что на вопрос Улиты, как у нее с жильем, она гордо заявила, что живет у знакомой. Ехать к Алене она не могла, да и не хотела, хотя у той был такой просящий взгляд… Но Ангел наболтала что-то о работе с Леонид Матвеичем и буквально вырвалась от нее. Вслед ей Алена голосила:

— Ангел! Ну ты же понимаешь, что я остаюсь одна, с бабкой! Мне же слова сказать не с кем!

Вот пусть и думает о романе с Максом. А что роман неизбежен, Ангел чуяла!

Матвеич встретил ее со слезами радости и засуетился, звал в ресторан ужинать… Всем выдали толику денег, но для Матвеича это было целым состоянием. И еще он жаждал беседы со своей любимой ученицей! А ученица жаждала одиночества, которого не было и, как она предполагала, теперь уже не будет. Это было кошмаром.

Почему она, умная утка, не согласилась, когда старик предложил ей гостиницу, номер рядом с Матвеичем? Но тогда… Тогда все было другим. И жизнь, и ее состояние, и все, все… Тогда еще не было сегодняшних проб, и она жила у Алены. Она сама всего добьется. Так она задумала жить.

Теперь же, придя к Леониду Матвеичу, она обязана выслушивать своего учителя и отвечать ему разумно, а на это она сейчас не способна. Вот незадача. Придется надуть учителя, а что делать! И пока он ходил в кафе за чем-то там необыкновенным, чем хотел угостить свою любимицу, та, даже не приняв ванну, разделась, забралась в постель, повернулась лицом к стене и сделала вид, что заснула просто-таки намертво и будет спать до утра без забот.

Матвеич вернулся из кафе с полным пакетом всякой всячины. Ему сказали, что он мог бы заказать по телефону, но он свалил на то, что просто шел мимо… Забыл, забыл Леонид, как живут в гостиницах — приличных гостиницах! — цивилизованные люди!.. Он вернулся счастливый, а его подопечная, видно, умаявшись за непривычный день, спала детским сном. От расстройства Леонид чуть не заплакал! Он так представлял их сидение заполночь, их беседы!.. Он даже, позволил себе потрясти Ангела за плечо. Но куда там! Девочка спала.

Ангел же не заснула ни на секунду. Она все сказала о себе, что думала. Не винила Макса и уж, конечно, не винила Алену. Понимала, что та никак не могла думать о Максе в таком, так сказать ключе. Это все он со своим сумасшествием по Улите! Ну какая Алена — Улита! Да пошел бы он! Еще думать о нем. Надоел. Она должна думать о себе. Выработать манеру поведения и манеру жизни. Что сниматься она не будет, — это точно. А в женской роли — стопроцентно нет! Она так привыкла к своей «шкуре», что в платье чувствовала себя неуклюжей и неестественной, и все это, конечно, видели.

Что она не с Максом, виновата сама. Как же глупо, что она ему тогда отказала! Она — тупая и прямолинейная, как кусок рельса, железяка! Оказалось, что на своего папашу Ангел гораздо больше похожа, чем думала. В конечном итоге, она не так уж влюблена в Макса, чтобы с кем-нибудь бороться за него… И задремала. Но так же быстро и очнулась. Сначала от телефонного звонка и какого-то короткого разговора… Кто бы это мог быть в два часа ночи?.. Кто-то из киношников?.. Или вдруг Нюра разыскала Матвеича?..

Ангел на всякий случай оделась, мало ли кто там?.. Но выходить не спешила. Неприлично сразу выскакивать, ведь не зовет же ее Леонид Матвеич? Если что, позвал бы…

А в гостиной меж тем происходило братание.

Казиев позвонил Матвеичу довольно поздно. Нанес пурги насчет своих болезней, напридумывал пострашнее, чем радикулит, сказал, что может надолго залечь в больницу и хотел бы повидаться со старым товарищем, потому что кошка не совсем черная, но темно-бурая, между ними пробежала. Пусть простит, что так поздно, но ему только что сделали укол, и он почувствовал себя лучше.

Сначала Матвеич как-то не соглашался на приезд гостя, относя визит на завтра, на день, но, узнав о печальных обстоятельствах Тимоши, отмяк и позвал старого друга.

— Да я на часок, не больше, — предупредил больной Тимоша.

— А завтра ты ко мне приедешь.

Ковать железо надо сразу! Завтра можно продолжить уже как надо — с чувством, с толком, с расстановкой. И на старые дрожжечки!.. Будет самое оно.

Казиев взял из своих закромов бутылку джина «Гордонс», тоник, лимон, упаковку ветчины и баночку маринованного чеснока, который они все в молодости любили, но не любили их руководители за ужасный запах, усиливающий еще и дух алкоголя.

Конечно, Матвеича сразу же не погонят, за второй раз… сильно «пожурят», а уж на третий — все сто, отправят!

Ладно, начало есть.

Они расцеловались как старинные друзья, и Казиев выставил на стол свои «дары».

Матвеич вроде бы поморщился, глянув на джин, и Казиев взял его со стола (знал, что делает!) и сунул в кейс.

— Ну чего уж, — как бы нехотя произнес Матвеич, — привез, так убирать не следует. Сам знаешь.

— Я подумал по стопарику с тоником — ничего. Ты как?.. — спросил Казиев именно о том.

— Завязал, — охотно поделился своей новостью Матвеич, — знаешь, там все-таки очень гнусно было! И я как-то потерял все, что имел. Видишь, каким стал? Ты-то — орел, хоть и больной.

— Да брось ты, Леник, какой я орел! Гнилой весь! Вон уж и кино перестал снимать. Тяжко. Начинаю и… Все. Чувствую, силенки-то кончаются… Так-то вот. Но не будем о грустном, а поговорим как старички на завалинке. Но ты — молоток! Как это получилось?.. Я ведь тебе звонил туда не раз…

— Не звонил ты, Тима, ни разу. Вот просьбу я твою письменную помню, насчет какой-никакой идейки? Что, совсем плохой стал?

Казиев готов был взорваться, но сдержался.

— Сказал же — болею, что ты не понимаешь? Диабет, артрит — колени так сводит, шагу ступить не могу. И сразу же мозги не в ту степь. Мысли о том, что скоро…

— Ладно тебе, Тим!

— Давай выпьем за нас, молодых, красивых, талантливых! Какими были когда-то! — предложил Казиев и они выпили.

Закусывая чесноком и нахваливая его, Казиев рассказал, как на него напали, как он еле выкарабкался и что после этого все болячки полезли наружу.

— А кто, как ты думаешь? — спросил захмелевший Леонид.

— Думаю, из-за Улитки. Я тебе такое расскажу… Давай еще за дружбу!

Они выпили за дружбу, и Матвеич тоже закусил чесночком.


Ангел никак не могла взять в толк, кто бы это мог быть в гостях у учителя? А что — гости, стало ясно. Слышалось чоканье рюмок, бульканье наливаемого напитка, мужские, возбужденные голоса…

Кто пришел ночью к учителю и поит его? Кто? Она стала элементарно подслушивать. А что делать? Она знала, что учитель дал зарок и потому его взяли на фильм… Кто же это пакостит?.. И услышала такой знакомый гортанный голос! Казиев! Но он же тяжело болен?! Болен он! Змей подколодный! Как хорошо, будто кто подсказал, что она поехала сюда.

Ангел распахнула дверь.

«Как? Откуда появился этот мерзкий трансвестит? — ужаснулся Казиев и быстро оглядел стол, — все прилично, отпито немного. Матвеич пьяненький, но не сильно… Какого ей здесь надо? Встречаются старые друзья…»

— О-о, вот моя лучшая любимая ученица! Познакомься, Тим! Ангел, это Тим Казиев!

— Знаю, — жестко бросила Ангел. — Сейчас два ночи, у вас полная бутылка джина. Хорошее начало для завтрашних съемок. Господин Казиев, забирайте все и уходите.

— Как? — закричал Казиев. — Ты, мой друг, позволяешь какой-то девчонке так себя вести в нашем присутствии?! Она гонит прочь твоего старинного товарища?

Леонид Матвеич смутился. Он понимал, что пить ему сейчас нельзя, но отказать, как всякий мягкотелый интеллигент, не мог. А сейчас уже хотелось выпить еще. И поговорить с Тимошей начистоту. И о его рассказе Ангелу! Матвеич этого не забыл! И забормотал:

— Ангел, миленькая, ну перестань! Сядь с нами, посиди, послушай, что вспоминают старики. Выпьем мы по чу-чуть и разбежимся через полчаса…

Но Ангел не смотрела на своего учителя. Она смотрела на Казиева. И под ее стреляющим взглядом тот стал собираться.

— Ладно, — сказал он угрожающе, — я уйду, но мне никто не запретит дружить с Леонидом, верно, Леонид?

— Конечно, конечно, Тимоша, — бормотал неловко Матвеич.

Ангел открыла входную дверь и стояла возле нее.

И Казиев, проклиная все, выкатился из номера.

Учитель покачал головой и хотел было что-то сказать, но Ангел опередила его, закрывая дверь на ключ и кладя ключ в карман:

— Завтра благодарить будете.


Старик, он же Степан Семенович, он же Андрей Андреевич, всю ночь жег в свой печурке папки и бумаги, которыми наполнен был его гардероб. Он аккуратно раздирал их на мелкие части и запихивал в печку со словами: «Вот еще одна история, которая уже никому не нужна. Может, и нужна, но столько с ней возни… И к лучшему ли? Не уверен».

Когда под утро последняя бумажка была сожжена, он отмыл руки от сажи, взял тоненькую пластиковую папку, вложил какие-то банковские документы, чье-то свидетельство о рождении и удочерении такого-то ребенка женского пола, пачку долларов, магнитную карту и сказал самому себе, что теперь его дела закончены.

Через час домишко заполыхал.

Было совсем раннее утро, и в этих пустынных переулках некому было обратить внимание на пожар в покосившейся хибаре.

А когда все-таки какой-то прохожий, решивший сократить путь к Садовому, увидев объятый пламенем домишко, вызвал пожарных, тем ничего не оставалось, как залить синеющие последним пламенем остатки, чтобы не перекинулось ненароком на бывшую фабричку каких-то аптечных препаратов.

Трупов, сказали пожарные, не было. Но лазать по обгорелым бревнам никому из них не захотелось, тем более что дом значился нежилым помещением.

Старик, он же Степан… и так далее, больше нигде не появился, хотя и был нужен.

Улита же, придя в свою квартиру, увидела на столе пластиковую папку с документами и деньгами и сидела надо всем этим долго, задумавшись…


Съемочные дни едва начались, а люди уже шли к Улите со всеми проблемами, как к царице-матушке, на поклон, тайную беседу или со срочным сообщением. Улита мечтала, когда же она оставит группу и уедет, улетит, умчится отсюда! Но этого, она понимала, не будет, пока не будет готов фильм, где она играет… саму себя.

И мечта — так и оставалась мечтой. Но мечта эта имела свой изъян. Ее родная мать, Дагмар.

Дагмар не раз, когда звонила Улите, а звонила она каждый день, спрашивала, когда, когда же она увидит свою дочь! Она так ждет ее! Ведь Дагмар стара, и она хочет успеть увидеть свое родное потерянное дитя! Но штука-то состояла в том, что «дитя» не сильно хотело увидеться с матушкой! Что почувствует к незнакомой пожилой даме сама Улита? Скорее всего, мало, что почувствует. Симпатию. А вдруг антипатию?.. Надо будет выражать бурные чувства, иначе обидишь даму, то есть в общем-то не какую-то «даму», а несчастную мать. На этой жалости и решила строить Улита-Соледад отношения с Дагмар.

Ну сами представьте: жили вы жили одной жизнью и дожили до, скажем, достаточных лет, и вдруг оказывается, что у вас совсем другая мать, и еще иностранка! И настанет у вас совсем иная жизнь. Что с вами будет? И надо разбираться в себе, за что, вообще, страшновато браться, — столько там понамешано.

Снимать сцену гибели героя и все испанские сцены они будут в Испании, а уж потом — отъезд в Россию, где играть будет она одна из их троицы: Макс, Алена, Улита. Они станут возникать лишь как бесплотные тени… А их истории с Максом вовсе не будет в фильме. Так она решила.

Дагмар ненавидит Мадрид из-за воспоминаний, сообщила она, никогда там не бывает, живет в Барселоне. Она сняла группе виллу на побережье. Улиту ждет хотя бы на один день. Бывают же у нее свободные дни? Бывают… Но не спешила дочь к матери.

Алена завела Улиту в просмотровую комнату, где было всегда темновато, и дрожащим голосом заявила, что она сниматься не будет.

Улита так и села на стул.

— Что такое, Алена? В чем дело? — спросила она строгим голосом. Последнее время это стал ее голос, потому что решать сложности можно не только твердым характером, но и наитвердейшим голосом.

Алена расплакалась и невразумительно стала говорить, что она не сможет сыграть такую роль, что всем просто показалось, что именно она — та красавица Дагмар, которую полюбил Рафаэль (теперь Эми и Федерико), и вообще…

— Что «вообще»? — еще строже спросила Улита, понимая, примерно, что такое это «вообще»…

— Я не смогу играть с Максом, — бухнула Алена.

— Тебе что, он не нравится? — удивилась Улита.

Алена молчала.

Тогда Улита быстро заговорила:

— Знаешь, милая моя, на твоем месте, в твои годы, я бы плясала от счастья, что мне подвалила такая удача! Такой фильм! Да ты что? Партнер? Он тебе не нравится? Ничего страшного! Сколько таких примеров! Это и называется — актерская ра-бо-та!

Наконец Алена призналась:

— Нет, Улита Алексеевна, наоборот… Я… Я боюсь, что влюблюсь в него, а это для меня — трагедия.

— Но почему? — воскликнула Улита.

— Потому что он-то меня никогда не полюбит, а я себя знаю, я привязчивая как кошка! И буду таскаться за ним… — Тут слезы снова полились из ее светло-серых глаз. — И ведь это же не я сейчас! У меня вставлены линзы, у меня макияж, я совсем другой ощущаю себя, а дома я такая обыкновенная, а он — такой!..

Алена упала на грудь Улиты и рыдала почти в голос. Улита не знала, что делать с бедной девчонкой. Как уберечь ее от разочарований и драмы? Ведь у Макса волчьи зубы, она это хорошо запомнила. Но Алена такая способная, ей играть и играть!.. Отпустить домой?..

— Вот что, Алена, — сказала она, — давай с тобой договоримся. Ты — человек взрослый и разумный. Этот фильм ты обязана провести. Все уже заложено в договорах. Так, милочка моя, не делается. Кино, как ни странно, — очень серьезное производство. Это не игры на лужайке, хи-хи-ха-ха и фильм готов, а потом готовы фантастические сплетни обо всем. Но это я уже не туда… Советую тебе сыграть так, как ты можешь, поверь мне, я-то уж понимаю в актерах. А потом вы с Максом можете никогда не встретиться! Да кажется, он и не хочет становиться актером. Ну а если все не так? Если он тебя полюбит?.. Вон ты какая красотка стала! И не в линзах здесь дело, а в том, что ты нашла себя! Вот в чем, милая девочка! Ты о таком не подумала? И ты уже стала другой, понимаешь, стала! Не будешь ты дома сидеть у телевизора и варить супы мужу… Кино тебя еще изменит, и ты станешь вообще другой. Верь мне. Иди. Хватит рыданий. И чтобы больше я от тебя подобного не слышала, ну а если будет тяжко, я здесь.

— А говорят, что вы улетаете скоро… — прошептала Алена, утирая глаза и нос платком.

— Хотела бы, но не могу я вас всех тут бросить! Не имею права! Только эту тайну пока знаем я и ты. Пусть все думают, что я улечу, немного подберутся, подтянутся — страшно без меня, ведь так?

— Так. Как мы без вас! — испуганно-удивленно сказала Алена.

Она совершенно отделила Улиту от Макса, да и историю их слышала только от Тинки, а у нее — пятьдесят процентов вранья! Поэтому Алена так спокойно и шла на полную откровенность с Улитой. А Улита? Что ж… Такого она ожидала. Должна держаться и молчать. Алену ей было жалко, она ее так понимала!

Ангел увидела Улиту с Аленой, выходящими из зала, и сразу расстроилась, и даже — рассердилась. Эта тихоня уже шушукается только с Улитой! Как хорошо было бы, если бы получилось с гостиницей! И не буду я тогда зависеть от Алены. Здорово, что Алена не знает славинской истории с Максом. Знают только двое: Макс и она.

А Макс себя ведет так, будто вообще ничего не было. Плохо это. Но деться некуда.

— Улита Алексеевна! — крикнула Ангел, и Улита остановилась. Так случилось, что они впервые близко, наедине, видели друг друга.

«Она очень красивая, Макс никогда не разлюбит ее, пусть сто раз влюбится в свою Алену и женится на ней! В глубине души он будет любить эту, потому что она недосягаема», — так думала Ангел, глядя в лицо Улиты. А Улита глядела на Ангела с сожалением. Какая бы из них с Максом получилась отличная пара! Но что поделаешь, когда в жизни все бывает наоборот и редко — в точку!

Она мило обратилась к Ангелу:

— Тоже ко мне? Тут у нас с Аленой было целое собеседование об актерском мастерстве… А ты с чем?

— У меня все прозаично, — откликнулась Ангел, — я о жилье.

— Но Алена говорила мне, что у нее места хватает и вы будете жить вместе?

— Нет, — ответила Ангел, — жить вместе — обуза для обеих, я так считаю.

Она было хотела рассказать про ночной визит Казиева, но отказалась от этой идеи. Хрен с ним, с Казиевым, он все понял, да и учитель тоже. Лишние сплетни. Не надо.

— Хорошо, — согласилась Улита, — ты правильно решила. Сегодня же у тебя будет номер, в той же гостинице, где Леонид Матвеич. Знаешь, ведь Андрей Андреевич оставил мне деньги, тебе на квартиру! Так что недолго тебе жить в гостинице.

И она мягко и тепло пожала плечо Ангела. Ангел не успела ничего сказать от изумления, а Улита уже мелькала где-то…

Ангел шла из павильона, задумавшись. Как бывает в жизни! Встретились случайно на бульваре со стариком, потом Франция, убийство Роди и все остальное… Старик явно хотел убрать ее, но почему-то медлил. Она же это шкуркой чувствовала! Потому так рвалась убежать, без паспорта, без рукописи… А теперь — от него квартира. Может, именно за то, что хотел сделать? И не захотел в конце концов?.. Да кто теперь узнает, так ли это или как-то по-другому?


Леонид Матвеич перехватил старинную свою подругу на выходе.

— Ты мне нужна для важного разговора.

«Боже, что еще случилось, — подумала Улита и сказала:

— Леник, мне надо в банк, но пробуду я там недолго. Может быть, потом у меня, под кофе?

— Кофе лучше в следующий раз, я сегодня дико уставший, а разговор недолог: да — да, нет — нет…

— Что так? Не хочешь ли ты смотаться в свой, как он там, Зарайск? То есть — за раем… Там, наверное, хорошо… — мечтательно произнесла она.

— Очень хорошо, — не стал разубеждать ее Леонид Матвеич, а перешел к делу: — Ко мне приезжал Тима.

Улита вскинула брови и хотела что-то сказать, но Леонид остановил ее:

— Я все скажу, потом — ты. Главное запомни, никаких потачек: да — да, нет — нет. Повторяю.

И он стал говорить о Казиеве, что тот в плохом состоянии, не столько болен физически, сколько страдает морально, что они оба — и Леонид, и Улита, знают, конечно, что такое Казиев, и очень хорошо знают, но… Но бывают моменты в жизни, когда надо подать упавшему руку и тебе это зачтется… Потому что именно сейчас… И главное, Тима сам ничего не просил, просто Леонид все понял.

Улита перебила его.

— Все ясно. Я знаю Казиева лучше тебя, согласись? Он тут… — Она помолчала, решив ничего не рассказывать о том, что здесь было, пока Леонид гулял по зарайским тропинкам. — Чего он хочет?

— Он уже, по-моему, ничего не хочет, — ответил Леонид, — мы говорили с ним на отвлеченные темы… Ты собралась лететь к матери? — неожиданно спросил он.

Улита помедлила и ответила честно:

— Нет, только вместе с группой.

— Это очень здорово! А то я — один фактически. Андрей Андреевич так странно исчез, а он так помог во многом! И помог бы еще…

— Да-а, — протянула Улита, — сделал все свои дела и исчез. Но я так и думала.

— А ты не думаешь, что его… Что он совсем?.. — спросил с некоторой неловкостью Леонид.

— Не думаю, но с ним может быть — все. И Багамы и… тот свет, — ответила Улита суховато, давая понять, что тема эта тяготит ее.

Матвеич понял и с новой страстью заговорил о прежнем:

— Так вот, Улита, я прошу тебя, единственный раз в жизни поступись своим отношением. Введи Казиева вторым постановщиком, что ли?.. Знаешь, я боюсь, что не справлюсь со всем! Мне нужен Казиев, Улита. Мы с ним почти одно целое…

— Были, — ответила Улита, — не забывай слово «были»…

— Пусть так, — упрямился Леонид, — но Казиев мне необходим. И… пожалей его, а? Неужели ты такая же злая?..

«Наверное, такая же», — подумала Улита, а вслух сказала:

— Вы мне все надоели, как говорила моя мама, хуже горькой редьки! Решай сам.

— Разрешаешь? — крикнул Леонид.

— Не имею права запрещать! — тоже громко ответила она.

— Так — «да»?

Она пожала плечами и кинулась в свою «Шкоду». И так рванула, что завизжали покрышки.


Энергичная Дагмар Бильдт сняла для всей группы виллу с частью пляжа, который большим языком уходил в море. Там и решили ставить выгородку сцены корриды. Сначала намечали снимать Испанию в Крыму, но многие стали противиться, и главным защитникам идеи Крыма — Ангелу и Леониду — пришлось согласиться с большинством.

Казиев так и не появился на съемках. На просьбу приехать на переговоры, подписанную Леонидом Афониным, режиссером-постановщиком, он прислал факс, что болячки его давят и, наверное, додавят и потому он благодарит дирекцию и режиссера за приглашение, но — никак.

Улита вздохнула с облегчением. Все-таки понял хоть однажды.

А он зло рыдал у себя дома. Он понимал, что это Леонид по дружбе выпросил его… А личные его заслуги забыты, будто их и не было. В кино — так. Вообще в искусстве.

Он представлял себе эту сцену… Между жесточайшей Улиткой и мягким Леонидом, когда она, разрывая вокруг себя атмосферу в клочья, согласилась. Потому что Матвеич нудил и нудил, и донудился.

Казиев рыдал, кусал себя за руку, чтобы не услышала Тинка, спавшая рядом! Тинка утешала его тем, что ее родители оформляют отъезд в Америку, где у нее оказался прадедушка, и там ее Тима снимет такое кино, какое не снилось этим гнилушкам вонючим! Она отказалась от небольшой роли, хотя ей очень не хотелось этого делать. Но ради любимого мужа — расписывались они через две недели — она была готова на любые жертвы!

21.

Дагмар и Улита встретились сразу по прибытии группы на побережье. Улита хотела бы потянуть время встречи, — боялась! — но Дагмар позвонила и сказала, что ждет ее вечером у себя. Улита повиновалась. Поехала в Барселону, только успев принять душ и «уделать» себя, — нельзя же показывать матери (как странно звучит!), что у нее, скажем так, не сильно юная дочь.

А Дагмар было все равно. Будь даже ее Соледад уродиной, старухой… Главное, что ее девочка жива! И Дагмар сподобилась дожить до этого момента, о котором она сказочно мечтала десятилетия, зная, что мечта — беспочвенна. Хотя случались за эти годы странности.

Однажды, это было очень много лет назад, к ней на улице привязался нищий цыган и что-то ей бормотал и бормотал о своей несчастной судьбе… Чтобы отвязаться от него, она положила в заскорузлую от грязи руку монетку и почувствовала, как в ее руку скользнула крошечная бумажка. Не зная, чему повинуясь, она не отшвырнула этот клочок, а до боли сжала его в кулаке и сунула в карман пальто.

Дома она закрылась в своем будуаре, задвинула жалюзи (почему она так делала, она не могла объяснить себе ни тогда, ни потом), зажгла свет и развернула грязный клочок. Там было нацарапано: «Дочь жива. В другой стране». У Дагмар перехватило горло.

Она сначала спрятала этот клочок бумажки и, вдруг чего-то испугавшись, сожгла его и тут-то и зарыдала, затряслась, будто сожгла нить, протянувшуюся невесть откуда к ней от ее дочери, на маленькую могилку которой она ездила каждую неделю…

Не скоро Дагмар успокоилась. Она ждала еще чего-то. Какого-нибудь серьезного подтверждения, что дочь, ее Солли, жива…

Но шли недели, месяцы, годы… Ничего не происходило, и Даг решила, что это была чья-то злая шутка, вот только — чья? Андрэ?.. Зачем? И она снова заставила себя забыть обо всем и не думать, не думать, не думать!..

Года через три-четыре после этой встречи, в Стокгольме, она поехала на большой прием по случаю какого-то события. Идти не хотелось, настроение не то, чтобы прыгать по приемам и парти. Но подруга, жена американского советника Элис, заставила ее нарядиться, надеть свои роскошные драгоценности и пойти.

Элис с таинственным видом объявила Даг, что в нее влюбился какой-то знаменитый индийский путешественник и жаждет с ней познакомиться. Даг с удивлением посмотрела на подругу. Что, она шутит или больше, чем надо, выпила? О каких «интересах» может идти речь, когда Даг почти нигде не бывает, а влюбиться за секунду?.. Да и не видела она нигде никого, кто бы хоть каплю напоминал индийца. Что-то выдумывает Элис! Опять пытается ее с кем-то свести. А Элис прямо-таки втолкнула Дагмар в какую-то гостиную, и ей навстречу поднялся высокой худой человек с черными глазами, в чалме. Подбородок и щеки его покрывала вьющаяся, иссиня-черная щетина. Он был по-своему красив, но… Дагмар не заметила в нем и тени влюбленности, о которой прожужжала ей уши Элис.

Он предложил выпить мартини, завязался ничего не значащий разговор, не сидеть же молча! И вдруг индиец ни с того ни с сего стал рассказывать о несчастьях своей семьи… Его брата убили экстремисты, жена умерла от горя, и в живых осталась лишь крошка-дочь, но ее похитили, и вот он колесит по всем странам, пытаясь найти хотя бы след девочки…

Индиец прямо смотрел на Дагмар своими огненными глазами и шептал:

— Я знаю, знаю, что она жива…

Даг встала и, сославшись на головную боль, которая в действительности началась, ушла. И сразу же покинула прием. Индиец — сумасшедший! Но он опять напомнил ей о… Солли, Солли, которой давно нет, а было бы уже лет двадцать.

После этой встречи мысли о дочери снова стали терзать ее, и ей даже однажды ночью, когда она, перепробовав все снотворные, все же не заснула, а впала в странную дрему, вдруг показалось совершенно ясно, что не индиец то был, а сам Андрэ, который хотел таким вот кружным способом сказать, что Солли жива.

Утром она, вспомнив ночные бредни, отмахнулась от них и даже немного повздорила с Элис из-за ее пособничества. Но Элис все было ни по чем.

— Но он действительно просил познакомить вас… Кстати, после твоего ухода он исчез, и никто его больше не видел. А что он делал здесь? — полюбопытствовала Элис.

— А ты не знаешь? — удивилась Дагмар, ей казалось, что Элис знает об этом индийце хоть что-то. Но оказалось, Элис о нем ничего не знает. — Вел какие-то раскопки, — первое попавшее на ум бросила Даг.

— Да-а? — широко раскрыла глаза Элис. — А мне говорили о фамильных бриллиантах, которые он разыскивает…

Чушь. И никак ничего не узнаешь. Можно было бы эксгумировать трупик дочери, но она умерла младенцем и прошло столько лет!.. Тем более надо будет объяснять, почему она этого хочет. Нет.

Снова побежали, понеслись безжалостные годы.

И вот года этак три назад, на улице, она неловко столкнулась с молодым человеком, который, не извинившись, сказал ей тихо:

— Идите за мной. Осторожно.

Она пошла. Бояться чего-либо она перестала давно. Все ужасное, что может случиться с человеком, с ней случилось: она трагически потеряла любимого и крошку-дочь.

Они долго шли и вышли наконец к вокзалу. Там молодой человек сел в вагон, она — тоже, но в другую дверь. Они оказались в разных концах вагона. На одной из дальних остановок парень вышел, вышла и она. Он широко и быстро зашагал к небольшой гостинице. Она остановилась, как бы примеряясь, куда ей пойти, и прогулочным шагом двинулась к гостинице. Там она прошла в бар, заказала мартини. Появился парень и сделал ей знак глазами и, немного постояв, будто что-то вспоминая, быстро вышел. Допив спокойно мартини, Дагмар, а внутри у нее все дрожало, медленно встала, расплатилась и со скучающим видом покинула бар. Впереди мелькнула спина парня. Долго он будет мотать ее по улицам? Стало темнеть, она надела очки, потому что темная куртка парня сливалась с окружающим. Она не только не боялась, но злилась. Может, все это опять чья-то злая игра?.. Но она не отстанет от парня, нагонит его и спросит, наконец, что от нее хотят?

Они вошли в парк. Там веселилась молодежь, прогуливались пожилые пары, и парень, взяв ее за руку, втянул в какой-то хоровод, и так они, с этим хороводом, визжащим и поющим, прошли в глубь парка. И неожиданно оказались одни. Парень присел на траву и пригласил ее сесть. Место было глухое. Она не стала садиться на влажную траву, а прислонилась к дереву. И ждала. Как явно ждал чего-то и парень. И тут из-за дерева, как бес из шкатулки, выкатился круглый горбатый старик и подошел к ней, а парень исчез. Этот круглый горбатый, довольно страшный — уж очень некрасив! — старик сразу же сказал:

— Андрэ, ты узнала меня, Даг?

Она молчала в ужасе, потому что, сколько бы десятилетий ни прошло, тот Андрэ не мог превратиться в этакое чудище… И вспомнила, что с ней за эти годы все время происходили странности, которые как бы падали в вечность, не имея ни продолжения, ни объяснения. Хотя бы ужин в ресторане…

Прошло всего ничего после трагических событий, отец уговорил ее пойти с ним в ресторан поужинать, хотел хотя бы вытащить ее из дома. В ресторане к ним присоединился приятный молодой человек, остроумный, живой, смешливый. Он будто специально занялся Дагмар, и она немного оттаяла и даже посмеялась пару раз его шуткам.

Его звали то ли Ханс, то ли Йорк. Он вышел позвонить, и отец сказал ей:

— Даг, девочка, я не вечен, а это подающий большие надежды ученый, и холост.

Она холодно проронила:

— Папа, я забыла полить свои цветы, мне надо идти.

Увидела, как вытянулось у отца лицо, но тут подошел то ли Ханс, то ли Йорк… Ей пришлось извиниться перед ним. Он проводил ее до машины.

Придя домой из ресторана, Даг полезла в сумочку за сигаретами и сразу же увидела тонкую полоску бумаги, как телетайпная лента. На ней было напечатано: «Андрэ убийца Рафаэля». Она не спала всю ночь, курила сигарету за сигаретой, пила кофе, виски, джин… И все подробно вспоминала. И не знала, верить или нет этой полоске бумаги?.. Кто-то следит за ее жизнью ежечасно… Хорошо это или плохо? И как ей быть? Мысль гвоздем засела в мозгу: так это или нет? То, что было на бумажной ленточке… Андрэ был их другом, братом! Он так любил Рафаэля! Что же тогда? Как же можно жить на этой земле, где друг убивает? За что? Это ее потрясло, и она опять и опять раскладывала все и думала, думала… Как эта бумажка попала к ней в сумку? Сумка висела на ручке кресла. Ханс или Йорк? Официант?.. Не отец же!.. Но ничего тогда не прояснилось…

И вот теперь перед ней этот монстр!

— Так ты узнаешь меня, Даг? — настойчиво спросил старик.

Стало совсем темно, и его черты стерлись, остался лишь голос, все-таки голос Андрэ, постаревший, хрипатый!.. Как быть?.. Чему верить? И зачем этот человек здесь?

Она молчала. Он усмехнулся и сказал:

— Ну приму твое молчание за ответ.

Она должна спросить его о Солли, и пусть он ответит. Ей нужна правда. Любая. Боже, но от кого она ждет правды?! Сердце колотилось в горле, голова затряслась, как у древней старухи. Хорошо, что здесь темно и он этого не видит, а то ведь подумал бы, что она его боится! Нет, она не боится. Ничего. Отбоялась!

И он заговорил. Ни слова о том, только о Солли. Да, она жива. Он, Андрэ, спас ее. Похоронили другую девочку, а Солли он вывез из страны. Он быстро подскочил и поддержал ее, потому что, как ни уговаривала себя Дагмар быть твердой, не выдержала, тихо сползла по стволу дерева на землю.

Старик дал ей какую-то таблетку, она немного пришла в себя и попросила сигарету. Он дал сигарету и глотнуть из фляжки чего-то жгучего.

— Ты в порядке? — спросил он. — Я могу продолжать или мы проедемся по побережью?

— Нет, — сказала она, — здесь. Я в порядке. И слушаю тебя.

— Как я вывозил Солли, не буду сейчас рассказывать, очень долго. Как нас не «замели», понять до сих пор не могу. И что я перетерпел… Но это неинтересно. Звезды сложились над нами в счастливый узор.

Дагмар тихо плакала. Она зажимала рот платком, чтобы он не слышал… Она так не хотела, чтобы этот человек увидел ее слабой! Андрэ привез девочку в Россию, к бывшей жене Алекса, хорошей женщине и, что важно, всеми забытой. Солли стала красавицей и актрисой.

— Это Улита Ильина, может, ты слышала?

Дагмар пожала плечами, она не ходит в кино.

— Когда я увижу ее? — сумела она спросить. Но голос предательски задрожал.

— Теперь очень скоро, по сравнению с тем, что прошло. Я сообщу, — сказал старик, и, как бы извиняясь, добавил: — остался еще один, кто знает, но он очень болен и вот-вот отдаст концы…

— Или ты его убьешь, как Алекса? — не выдержала Дагмар.

В ответ было долгое молчание. О чем думал этот человек, никто не знает и не узнает. Возможно, он решал, как поступить с Дагмар… Возможно, что-то другое. Или пронзило его истрепанное сердце воспоминание о, можно сказать, уже древней любви к Дагмар.

Дагмар с серебристыми волосами и такой же красивой, как и сто лет назад!

Он закурил и совсем осипшим голосом сказал:

— Так ты знаешь. Откуда? — И не стал ни оправдываться, ни лгать, что это не так. Помолчав, добавил: — Ты ничего не поймешь, даже если я, как Шахразада, буду рассказывать тебе тысячу дней и ночей… Так все же откуда?.. — снова спросил он.

Даг рассказала о случае в ресторане.

Старик расхохотался:

— Так вот кто раскололся! Зачем? Из зависти? Ненависти?.. Но теперь его нет, — вдруг жестко сказал он, — и очень хорошо. Хорошо, что мы стары и подыхаем потихоньку. Жаль, что стареешь и ты… Но только там, где-то, в счет на годы, не внешне…

Теперь рассмеялась она. Такой он сделал неуклюжий комплимент. Он легко нашел ее руку в темноте и пожал. Его рука была холодной как лед. Дагмар содрогнулась. А вдруг старик (она никак не могла назвать его Андрэ) врет, нагло врет и внутренне хихикает. Развлекается!

Она поежилась, и старик чуткий, как мышь-полевка, уловил это движение и, подавив горечь, сказал:

— Я знал, что ты мне не поверишь… Но у меня есть доказательства. Шрам от щипцов у девочки на виске? Помнишь?.. Он остался. Возьми эти фото, — он дал ей конверт, — там все, ты поймешь сразу, что она — это ты и Алекс… Даже без шрама! Я тебе расскажу…

— Не надо! — почти закричала она. — Я не хочу больше ничего слушать! Хочу увидеть ее и сама убедиться… Когда?

— Я сказал — скоро, — раздраженно ответил старик. — Но ускорять ничего не буду.

Откуда-то бесшумно появился парень и помог им подняться, нашел машину, в которую с трудом забралась Дагмар, ноги ее не держали. Старик исчез. Растворился в темноте, а она так и не вытянула из него, хотя бы приблизительно, время встречи…

Дома, в спальне, она при всех зажженных светильниках рассмотрела фотографии из конверта. На одной была крошка Соледад, на второй — девочка лет тринадцати, тоже Солли, явно, с глазами и темной гривой волос, как у Алекса. И красивая женщина с лицом Алекса! От Дагмар были глаза, светлые, светло-серые, облачные… И у Алекса были светлые глаза… Эта женщина — их дочь! Дагмар убедилась в этом. И сердце ее трепыхнулось навстречу Солли…

Она поставила все три фото на туалетный столик, зажгла свечи, взяла бутылку джина и, прорыдав всю ночь и напившись, уснула под утро, уронив голову на столик, рассыпав серебристые, теперь уже от седины, волосы по упавшим фотографиям.


И вот теперь Дагмар ждала свою дочь.

Она сто раз подходила к зеркалу, смотрела, рассматривала каждую морщинку, как будто той, что придет, будет важно, старая совсем Дагмар или еще не очень… Десять раз меняла платья, и, наконец, придя немного в себя, перестала заниматься глупостями.

Она поглупела за последнее время! А ей надо быть во всех отношениях на высоте! Она же мать этой женщины! «Этой женщины»? Почему она так гадко чуждо назвала свою Солли? А потому что не верит она Андрэ!.. Неужто это те же злые игры?.. И войдет сейчас чужая женщина?.. Похожая, но не Солли… Авантюристка. Такая же, как Андрэ.

Вошла горничная и сказала, что к сеньоре — дама.

Дагмар кинулась вниз по лестнице, чуть не упав, и внизу столкнулась с ней. Одного взгляда было достаточно, чтобы Дагмар поняла, что это ее Солли, Соледад! Ее и Алекса! Все оказалось правдой. Гнусный старик попытался оправдаться перед концом…

Они стояли друг против друга и молчали. Улита думала, что это ее родная мать… Но что-то стопорило и не давало кинуться к этой седоволосой красавице, родившей ее в муках, потерявшей все и теперь нашедшей свою дочь! Что-то надо было преодолеть в себе, но что? Улита не могла разобраться.

Дагмар, видя эту скованность, сама напряглась, и ушло то, что испытала она сейчас, когда кубарем, как девчонка, летела по лестнице… Она прошептала:

— Моя Солли…

Обе разрыдались и кинулись друг к другу, и стояли, покачиваясь и прижимаясь щекой к щеке. Обе были примерно одного роста и, конечно, очень похожи! Если бы только не темные волосы Улиты…

Улита ощутила какой-то щемящий запах духов, который всколыхнул ее душу, — наверное, она помнила их с момента своего рождения, когда юная Дагмар наклонялась к свой новорожденной девочке?

Дагмар очень живо интересовалась съемками, иной раз чуть-чуть всхлипывала, но никаких истерик и рыданий, — светская дама. Она же знает, что нельзя мешать такой тонкой и сложной работе.

А уж что они обе чувствовали там, внутри себя, — неизвестно. Сколько прошло лет! И виделись они, вернее она, Даг, «виделась», — Солли же ничего не понимала, наверное, даже того, что она уже в этом мире… Один всего день! Но все еще впереди…


Перед съемкой Леонид Матвеевич, или как его называли — ЛЕМ, посоветовал двум влюбленным, по сюжету, погулять по набережной, посидеть в каком-нибудь кафе… Таково было задание, которое они готовились выполнить.


Алена сидела перед зеркалом и не знала, что с собой сделать.

То ли сразу изобразить Эми и в той одежде, в гриме прийти на свидание, как на репетицию… То ли, вынув линзы, напялить свои диоптрии и такой, какой была совсем недавно, явиться перед Максом…

«А зачем?» — спросила она саму себя. И не могла ответить. Был у нее, правда, один ответ — бабкин. Когда в очередной раз срывался у нее какой-нибудь школьный роман, бабка говорила: «Полюбите нас черненькими — беленькими-то нас всяк полюбит»… Правильный совет, считала Алена, но почему-то не хотелось ей подвергать испытанию ни себя, ни, главное, Макса! Зачем ему снова видеть неуклюжее существо, обязательно в вышитой блузочке и черненьких брючках, так почему-то всегда Алена ходила дома, и еще в этих ужасающих очках! Зачем? Она уже не она! Вон Улита! Уж наверное, утром она встает не такой блистательной, какой выходит к ним, сколько бы времени ни было, и сколько бы она ни спала!

Стала куклой, так и будь ею. Такое решение вынесла перед зеркалом Алена, ныне Эми.


Макс, увидев изящную девочку — именно девочку, а не девушку: в легчайшем платьице на тоненьких бретельках, с невинно оголенными тонким руками, буйными серо-пепельными кудрями, схваченными лентой, в лайковых балетках — был в очередной раз потрясен. Нет, не могло это существо быть Аленой, и он сразу же решил называть ее Эми.

— Привет, Эм, — сказал он, беря ее за руку, холодную как ледышка. — Ты что, замерзла? — удивился он.

— Я немого простудилась, — начала с ходу учиться врать добропорядочная Алена, сразу же поникшая от его — «Привет, Эм»! Не Алена!

Макс расстроился. Он хотел поехать с ней в Барселону, на поющие фонтаны, как раз заканчивается их сезон, он-то бывал уже здесь. Это она нигде не была, но решил пока об этом промолчать.

— Можем пойти в ресторан, посмотреть фламенко?

Алена, может быть, и хотела посмотреть танец фламенко, о котором столько слышала, но ей страшно было идти в ресторан, показываться всем… А как там себя вести? Что делать? Как?

Ничего она не умела и не знала и никогда не ездила за границу. Она чуть не заплакала от жалости к себе. И растрогался Макс. Она была так трогательна! Забитый больной ребенок!

Ему захотелось прижать ее к груди, но с ней так нельзя! «…Боже, что за женщины попадаются в последнее время! Ничего нельзя!» — «… А тебе нравились те, с которыми все можно?» — подсказал кто-то ехидно.

— Нет! — закричал он.

— Что с тобой? — спросила с испугом Алена.

— Ничего, — рассмеялся он, — просто я ответил своему внутреннему голосу.

— А что ты ему ответил? И что он хотел? — чуть-чуть кокетливо спросила Алена.

— Он спросил меня, нравишься ли ты мне.

— И ты ответил — нет?

Макс снова рассмеялся:

— У нас был длинный разговор, а в конце я ему сказал, что да, ты мне очень нравишься…

— Не говори так… — тихо сказала Алена.

— Чего ты боишься? — так же тихо спросил Макс.

Они стояли под средиземноморской сосной-пинией, в тени, мимо них шли парочки, в обнимку, смеясь… Все они были раскованы, шумны, из открытых кафе неслась разная музыка… А рядом с ним стояла тихая девочка, почти не видная под этой сосной.

У Макса опять сжалось сердце. А ведь она несчастлива и одинока, подумал он и, взяв осторожно ее за плечики, тоже холодные, как и руки, нежно привлек к себе, она не сопротивлялась, и сказал:

— Не бойся меня.

— Я и не боюсь, с чего ты взял? — весело заявила Алена и, вывернувшись из его рук, потянула Макса в отель «Тропикана», в кафе:

— Пойдем, посмотрим фламенко.

Вскоре они сидели, потягивая колу через соломинку и глядя, как статично и вместе с тем страстно движутся танцоры.

У Макса горели глаза. Он обернулся к Алене и сказал:

— Как хочется войти к ним, туда, и танцевать! Я обязательно обучусь этому танцу, он вгоняет меня в дрожь, — и улыбнулся, — и тебя заставлю научиться!

И снова со страстью стал смотреть на танцующих. Алена как бы осталась одна. Она потухала постепенно, видя, как танец захватил Макса, она тут может быть, а может и не быть… Он — человек момента, подумала она. И ей стало обидно. Почему теперь он так? Почему в студии он подошел к ней совсем другим, и она поверила, что молния ударила с небес в них обоих. А сейчас?..

Она вполне уверилась, что Леонид Матвеич специально направил Макса с ней «погулять», чтобы снять с нее зажатость. Но Макс так увлекся, что забыл про нее. А ей нужно внимание, и тогда у нее будто что-то теплеет в груди, распускается… Цветочек аленький, сама над собой посмеялась она.

Наконец танец закончился. Макс повернулся к Алене.

— Ну, что ты еще хочешь? — спросил ласково и добавил: — Может быть, я слишком увлекся, но фламенко меня всегда потрясает, а тебя? Ты видела его раньше?

Но Алена была на взводе. Только что не плакала.

Она сказала:

— Я устала, а завтра такой день. Вернемся на виллу. — Понимая, что говорит противным голосом, чуть ли не жены, но поделать с собой ничего не могла. Пусть. Какая уж есть.

Макс было хотел что-то сказать, то ли оправдаться, то ли еще что… Но, увидев ее замкнувшееся лицо, сам изменился. Исчезли его веселость и радость, лицо стало сумрачным и не таким уж красивым.

— Поедем? Или пройдемся пешком?

Ей хотелось как можно быстрее попасть в апартаменты, свалиться на постель и заплакать. Он ее не любит и не полюбит никогда! Она это всегда знала и потому не обращала на него внимания. А вот теперь, когда она чуть «отпустила вожжи» — вот тут-то и случилось: она влюбилась, а он…

— Поедем, — сказала она. И Макс моментально поймал такси.

Дорога была слишком короткой! Когда они расставались, он приблизил к ней свое лицо, его губы сухие и твердые прикоснулись к ее уху и прошептали:

— Запомни, ты — моя. — И он запрыгнул на террасу первого этажа, махнув ей рукой.

Алена без сил дотащилась до своего второго и, закрыв дверь, прижала к губам руку, которую он поцеловал. На вилле стояла тишина, и Алене стало не по себе. Она раздвинула стеклянные двери террасы, и дальние звуки музыки донеслись сюда, и стало немного повеселее. Пошла сварить кофе, потому что, сидя в кафе, она не ощущала — пьет ли, ест?.. Кажется, ничего не пила и не ела.

Села с чашкой кофе у террасы и, вспомнив весь их — ей показалось — такой короткий вечер, не могла себе представить, что он был. Что она сидела рядом с Максом и они разговаривали, и потом он поцеловал ей руку и сказал те слова: «Ты — моя»… Это значит, что он станет добиваться, чтобы она стала его любовницей? Наверное, так. Но это невозможно! Тинка говорила, что он сразу же бросает ту, с которой переспит. Значит, бросит и ее. Но она не позволит, не позволит! «Чего ты не позволишь, балда? — спросила она себя. — Молчи уж, коль ума Бог не дал».

Ей стало страшно. А вдруг он ворвется сейчас к ней?.. Странный, ниоткуда взявшийся страх все полз и полз по телу. Завтра главная сцена, а она, кроме каких-то не очень четких замечаний Матвеича, не слышала ничего.

Улита сказала ей:

— Не пытайся играть. Это не твое. Действуй так, как тебе подскажет сердце и все будет хорошо.

Ее охватил ужас. Она ничего не сумеет! И страшно, что именно сцену гибели будут снимать первой! Если бы потом, она сумела бы приноровиться к обстановке, к Максу… А так сразу?

От кофе лучше не стало. И никого рядом… Конечно, Макс придет сразу, стоит позвать. Но станет ли от этого лучше? Она не привыкла жить одна. Не надо было ей никуда тащиться! И бабушка говорила: «Не езжай, Аленушка, ну их! Без кино жила и проживешь. Мало что там будет, ведь ты такая неприспособленная. Все за тобой я да я… Артисты — люди фальшивые».

Алена вдруг решила пойти к Ангелу. Пусть они даже резко поговорят обо всем, и о Максе тоже! Но снова смогут дружить, а то сейчас у них странные, чисто деловые отношения. И Ангел исчезает, как только заканчивается работа.

И она отправилась к Ангелу, хотя было уже начало второго.


Ангел сидела на галерее, куда выходила ее комната, курила и думала об Алене и Максе. Как это у них моментально получилось? Она не успела глазом моргнуть, как Максик готов был упасть на колени. Пред кем? Перед Аленой! Аленой Новожиловой из города Славинска, самой некрасивой девчонкой из класса, что — класса! Школы!

Вот так, дорогой Ангел. А все ты со своими закидонами! Он же приехал к тебе! Он приехал к мальчику, но явно с чем-то в подсознании… И захотел девочку, тебя! А ты решила, что теперь полный порядок, и можно финтить, как хочешь! Нет, тогда финтить еще было нельзя, а надо было элементарно утерять твою драгоценную девственность… Теперь сиди с ней вдвоем.

Но могло с тобой получиться и иначе, тогда было бы похуже. Но не смертельно! Ну сидела бы она не в апартаментах в Испании, а рыдала бы в Славинске, да, может, еще и беременная! Наплевать, зато… Алена. Никакая, никакая, а вот нате вам!

Кто-то тихо появился на галерее. Ангел вздрогнула. Это еще кто?.. Перед ней стояла Алена!

— Ты чего не спишь? У тебя завтра такой день!

— Не ругай меня, Ангел, — прошептала Алена, — мне одной так плохо, так страшно, можно я с тобой посижу? Спать не хочу совсем.

— Боже мой, да входи же! — воскликнула Ангел.

Они прошли в спальню.

— Ну что ты? — спросила Ангел, и ей стало жаль эту девчонку, попавшую после своей тихой незаметной жизни в круговорот. Да еще этот сумасшедший Макс! Которому подавай либо немолодую даму, либо вот такого цыпленка!

— Я боюсь, — опять прошептала Алена, и слезы брызнули у нее из глаз. — Я боюсь Макса, потому что знаю, что мы — совсем не пара… И я не знаю, что мне делать!

— Знаешь такое выражение «браки заключаются на небесах». Не нам судить, кто кому нужен. Я не сержусь. В чем ты-то виновата?

Она хотела рассказать, как отказала Максу, но подумала, что окончательно добьет Алену. Вид у той был несчастный. А ей завтра играть!

— Я тебе лично посоветую вот что. Если он очень будет хотеть, ты это поймешь, не отказывай ему! Подумаешь, ценность какая — невинность! Смешно! Все равно когда-то надо становиться женщиной, этого не избежать, так лучше, чтобы это сделал Макс, а не какой-нибудь…

«Была бы ты так же умна тогда, на травяном пригорке! Цены бы тебе не было», — думала с горечью Ангел. Алене же она говорила честно то, что думала. Та впитывала каждое слово.

— Что, я неверно говорю?

— Верно, — согласилась Алена, — я сама так подумала и так решила… А там что будет, то и будет! — И слезы снова полились у нее из глаз.

Ангел приобняла ее, и Алена прошептала:

— Мы будем с тобой дружить все равно? Пожалуйста…

— Конечно, дурочка, — ответила Ангел, чувствуя себя на порядок старше этой пичуги.

Как она этого не замечала? Алена казалась ей холодной, рассудительной и даже надменной. Конечно, с бабушкой в родной квартире, и больше никого! Вот тебе и рассудительность!

Они еще немного поболтали, порадовались, что попали в Испанию, и Ангел прогнала Алену спать. Та покорно ушла и, как ни странно, заснула быстро.


И еще один вечер, в это же время, у Дагмар.

Дагмар поставила на столик бутылочку мартини и сказала:

— А теперь давай поговорим. Скажи, это я спрашиваю сразу, потому что потом забуду. Куда подевался этот прощелыга Андрэ?

Улита пожала плечами и рассказала о сгоревшем доме и документах, которые потом оказались у нее на столе…

— Думаю, он жив. Андрэ не из тех людей, кто лишает сам себя жизни, он слишком большой жизнелюб!

Дагмар усмехнулась, закурила и сказала:

— Но каков бы он ни был, я ему вечно благодарна, что он сохранил тебя. Если бы не он, тебя давно уже не было бы… Это я поняла. Вокруг меня все время сновали какие-то темные личности, пока отец не увез меня в Швецию. Он умер, и я вернулась сюда.

Дагмар бросила на Улиту острый взгляд:

— А ведь ты так и не считаешь меня своей матерью? Ты что, не веришь в это?

Это был самый страшный и сложный для Улиты вопрос, которого она ждала и на который у нее не было ответа. Пока. Или теперь до конца дней?..

— Дагмар, это все произошло настолько быстро, неожиданно и безумно, что, согласитесь, я еще не в себе… Ответить «да», я не могу, и нет, — тоже… Я должна ко всему постепенно привыкнуть.

— А вот я уже привыкла, что у меня есть дочь, — сказала Дагмар с некоторой горечью, которую она попыталась спрятать. — И не зови меня на «вы», пожалуйста, прошу тебя, договорились?

— Да, конечно, — отозвалась Улита.

Она смотрела на эту старую женщину и удивлялась яркости ее глаз, тонкому лицу, сохранившему красоту черт, фигуру, стройную и подтянутую.

— Скажи, Солли, а почему ты одна? У нас женщины в этом возрасте приобретают статус заново замужних или же оставляют себе своих старых дураков… — Дагмар рассмеялась. — Это только я такая, выродок (она вполне сносно говорила по-русски), решила, что буду всегда одна. Хотя мужчины у меня были, но все они… — Она поморщилась: — Не то. После Алекса. Никто не мог сравниться с ним. Жаль, что ты его никогда не видела! Так что у тебя с мужчинами? — перебила она себя.

«Рассказать ей о Максе, — пришла в голову Улите шальная мысль. — Может быть, она объяснит мне, что это? — И подумала о том, что сегодня вечером Леонид отправил Алену и Макса погулять перед завтрашней съемкой… — Пусть гуляют. Макс очень быстро женится, он же максималист. И возможно, очень скоро они разойдутся. Но вот она, Улита, этого всего знать не хочет.

Откровения не состоялись. Улита решила, что ничего не расскажет. Дагмар может не понять…

Так ушла минута, когда мать и дочь смогли бы стать ближе, может быть, даже родственнее по-настоящему. Но минута ушла, а Улита стала рассказывать о Казиеве. Дагмар поняла, что дочь ее что-то утаила, но не расстроилась. Потом. Они слишком поздно увиделись. Все будет медленнее, чем в молодости, когда ребенок твой — еще дитя.

И Дагмар вдруг сказала:

— Солли, ты должна знать, что эта квартира — твоя, и мои банковские вклады. А тебе есть кому передать? — озаботилась Дагмар. — Ведь у тебя нет детей?..

Улиту озарило: она составит завещание на Ангела! Да, именно так. Никому так не нужно все это, как ей, девочке, не имеющей ничего.

— Даг, у меня есть кому оставить! — воскликнула она.

— Да-а? — обрадованно вскрикнула и Дагмар. — Кто это? Тот мальчик-красавчик? — усмехнулась она.

«… Ах, старая грымза, что-то заметила!» — улыбнулась проницательности Дагмар Улита.

— Нет, мальчик сам по себе богат, о нем позже я тебе расскажу, — вдруг решилась Улита и назвала впервые свою мать на «ты».

— Девочке, помнишь, может быть, черненькая с синими глазами?

— Да, да, — возбужденно заговорила Дагмар, — она так мне понравилась. Правая рука Леонида.

— Она бедная девочка и очень способная. И потом… Если бы не она… Все бы случилось много позже.

— Расскажи… — попросила Дагмар.

Они долго сидели и говорили. И нечаянно-негаданно за этим разговором мать и дочь сблизились и Улита подумала, что… все может измениться!

22.

С утра у всех так дребезжали нервы, что если хорошо прислушаться, то можно было бы это уловить.

Приехала Дагмар, свежая и энергичная. Свежее всех, это точно! Леонид Матвеич был при белой рубашке и кожаном жилете. Он похудел, спал с лица и выглядел вполне еще молодым человеком. Он не пил и был занят любимым делом. Вот и весь рецепт.

Алена вышла из апартаментов, бледная как луна. Ей быстро дали кофе с ликером, и через полчаса она смогла разговаривать и реагировать на людей. С ней удалилась Дагмар.

Она просто и ясно, еще раз, повторила то, что было в тот день множество лет назад.

…Даг не пошла на трибуны, как не ходила никогда, а ждала Рафаэля в машине. Но когда услышала не победный общий крик, а гул, похожий на вой, выскочила из машины, потеряла по дороге туфли-лодочки и, босиком промчавшись по ряду трибун, которые внезапно замолкли, скатилась на арену, еще не видя ничего, но уже зная, что она увидит. И увидела. На своем красном плаще, весь в крови, лежал ее Рафаэль. Мулета тоже в крови, в холке быка, мертвая туша которого валялась рядом. Быка звали Хуан.

Пока она бежала, задыхалась от рыданий, которые никак не могли вырваться наружу, бились где-то в груди, горле, и ей пришлось рвануть платье, чтобы не задохнуться, и оно просто разлезлось от этого страшного рывка.

И так, босиком, с разорванным платьем она упала на грудь Рафаэля, и он открыл глаза… Она стала целовать его, повторяя: «Ты жив, жив!» А он пытался улыбнуться и тихо, еле-еле, одними губами сказал: «Амор, Даг…» Откуда-то появился Андрэ, она ничего не понимала, только кричала: «Он жив, врача, умоляю, врача!..» Увидела, что он умер, и сама будто умерла — потеряла сознание. Надолго.

— Вот, девочка, как это было тогда…

— Ты поняла?

Алена, трясясь, прошептала:

— Поняла.

— Только не волнуйся так, это давнее прошлое. Ты видишь, я спокойна. Иди, я буду поблизости.

Подошла Ангел, подергала платье у Алены на груди:

— Не слишком крепкий материал?

— Нет, — сказала Алена отвлеченно, — я пробовала, марля очень тоненькая…

— Хорошо, — сказала Ангел и ушла куда-то.

Подходил учитель, что-то объяснял, но она еле слышала.

Прозвучал гонг. Начало боя…

Алена вздрогнула, и по ней мгновенно пробежал озноб…

Сейчас он еще жив! Вот рык быка… Вот крик трибун — оле! Вот свист восхищения… И вдруг — тишина. Мгновенная. И сразу будто весь театр в один миг дохнул: «А-ах-х…» И страшный гул — вой понесся с трибун.

Алена выскочила из машины, по щекам ее лились слезы, ей нечем было дышать, и она рванула ворот платья. Где-то на краю сознания мелькнула мысль — рано платье… Но она неслась не обращая внимания ни на что. В ней билось одно — это случилось! По дороге она потеряла туфли, с трибун вниз бежала босая и, рыдая и крича: «Макс! Макс!», летела, как ветер, к красному пятну на арене, разрывая на груди платье, и все увидели ее белые козьи грудки, которые вздрагивали и сверкали на солнце.

А она наконец вспомнила имя героя и закричала:

— Федерико!

Но тут, добежав до лежащего на песке арены Макса, увидела его закрытые глаза, красное вокруг него — кровь! — кинулась ему на грудь, забыв, что платья на ней почти нет. Она целовала его губы, глаза, волосы и шептала:

— Я люблю тебя, я люблю тебя…

И он отвечал ей:

— Я люблю тебя, я люблю тебя…

Алена забыла о камерах, о кино, о том, что на нее смотрит столько людей. Слезы все катились у нее из глаз и вдруг прорвались рыданием. А с трибун бежали какие-то люди, ее хотели оторвать от Макса-Федерико, но она вцепилась ему в плечи, и тогда он, открыв широко глаза, прошептал:

— Амор, амор… Эми… — И вдруг замер, откинув вбок голову. Когда Алена увидела это, она потеряла сознание.

Очнулась она на вилле, где была куча народу. К ней сразу подошли Дагмар и Улита. Они смотрели на нее как-то странно, и ей показалось, что она плохо все сделала или что-то случилось с Максом.

— Макс?.. — спросила она.

— Он здесь, — откликнулась Улита, — ты пока отдохни, девочка моя…

— Ну, ты дала! — изумленно закричал подошедший Леонид. — Так рвануть! Ну Сара Бернар! Алиса Коонен! С ума сойти, как она неслась, как разрывала платье!.. А как рыдала! О Боже, я видел, как плакали в массовке. Только ты сначала забыла имя…

Дагмар легко улыбнулась:

— Это поправимо.

— Но я больше не смогу… — прошептала Алена.

— И не надо, все равно — озвучка! В общем так, ты — актриса, мне так сдается, — сказал учитель, будто смущаясь, и отошел в сторону. — И Макс был хорош! Играть вам, дети, и играть!

Все ушли, она не заметила как, — испарились. А к ней подошел Макс и сел рядом.

— Макс, — она дотронулась до его губ пальцами, и глаза наполнились слезами.

Он наклонился к ней и шепнул:

— Я люблю тебя…

— И я… — эхом отозвалась она и вдруг сказала: — Сегодня ночью мы будем вместе.

— А если днем? — спросил он, улыбаясь.

Он постарался снизить пафосность. Задернул жалюзи, закрыл на ключ дверь. Подошел к ней, медленно снял обрывки платья, стянул трусики, и она осталась лежать, не шевельнувшись, совершенно обнаженная. Быстро разделся сам и лег рядом с нею… Она вздрогнула и уже хотела сказать — не надо… Но он стал целовать ее, не давая ей сказать ни слова… И что-то вошло в нее, и ее пронзила острая, почти невыносимая боль, и она чуть не закричала, но он зажал ей рот губами. Она обхватила его голову руками, смотрела в его странно-напряженное лицо и прошептала:

— Макс, я так люблю тебя…

Скоро она перестала ощущать себя, чувствовала только его, и это уносило ее куда-то в высь. И от неведомого этого ощущения почти отключилась, а когда пришла в себя, увидела над собой лицо Макса.

Он улыбался ей нежно и ободряюще.

— Ну не так уж я страшен? — спросил он смешливо.

Она серьезно ответила:

— Мне от тебя ничего не страшно.

И она увидела, что глаза у него как-то блеснули — неужели слезы? У Макса — слезы? Из-за нее? Алены? Уродливой девочки из Славинска?..

Под утро, когда он ушел от нее, вернее, она ласково прогнала его, Алена, не проспав ни минуты, решила бежать.

Все хорошо. Она — женщина Макса и любит его, а он — ее, но нельзя, чтобы их любовь превратилась в обыденность. Нужно исчезнуть. Так ей подсказывала интуиция. Исчезнуть, чтобы он не видел ее, а думал о ней. Сейчас перерыв в съемках, другие будут играть, она — позже… До этого может произойти все что угодно, а если продлится у него любовь к ней, тогда все правильно, нет… — она будет держать себя так, что никто ничего и не подумает. Интрижка. И только. Так решала, вдруг ставшая снова рассудительной, Алена. В общем, загадывать нечего, а надо садиться в самолет, писать письмо Улите и Леониду Матвеичу и бежать. Ведь если она увидит холод в глазах Макса, тогда и вправду настанет катастрофа, которую она вряд ли переживет… А сейчас уходит она. Так, он ее не забудет!

Написав на ее взгляд вполне разумное письмо, Алена собрала вещи и поняла, что одна она никуда не полетит и не поедет. Надо идти к Ангелу. Только той она сможет объяснить все, и только та поможет ей и поймет все.


Макс сидел на террасе и пребывал во мраке. …Что происходит с ним и с женщинами, которых он выбирает? Или они — его? Что Алена улетела в Россию, он узнал недавно, впрочем, как и все. Когда нашли ее письмо, все стали ахать и охать! А он был даже спокоен. Может быть, Алена умнее всех… Скоро все они будут в России… И он встретится с ней. Что из того, что она улетела первой? Он понимал, почему она сделала так, но не обижался и не сердился. Он и сам не знал еще, чего он хочет. Алена трогала его своей прелестью и детскостью, которые он совсем недавно в ней увидел… Ангел — мальчишеством. Улита — идеал его и мечта, не осуществимая. Все они прекрасны… Он знал, что истина близко и откроется ему враз, неожиданно… И как это случится, ему пока знать не дано.


Когда Алена и Макс стояли на подиуме, получив свои награды за две главные роли, зрители заходились от восторга: так юны и красивы эти двое, почти небесно! И всем казалось, что они любят друг друга… Да в этом все были уверены!

Многие дамы прослезились. Но больше всех — маленькая черноволосая женщина в серебристо-синем костюме. Она даже очки сняла, так заливали ее глаза слезы счастья. Счастья?.. Видимо, да.

Наталья Ашотовна, плача и всхлипывая, однако не могла не думать о том, что девочка Алена из хорошей семьи, умненькая, не очень уж красива, но у Макса свои взгляды. Главным, что совершенно примиряло Наталью, было то, что Алена талантлива! Так все кругом говорили.

Одни глаза, смотревшие на сцену, были совершенно сухими. Синие, яркие, как летнее небо перед закатом, они смотрели только на Макса. И в этих глазах было намешано многое: тоска? Да, пожалуй. Восхищение? Да. Но еще и некая усмешка. А так, на вид, сидит красивая девочка-мальчик в бархатном черном брючном костюме, с тоненькой золотой ниткой на шее.

Старика не вспомнили. Наверное, так было надо. Слава досталась больше всего, кроме самих героев, конечно, Улите и Леониду.


Глаза Макса все время искали кого-то в публике, и наконец найдя, он выкрикнул:

— Дагмар Бильдт!

На сцену поднялась старая, но прекрасная Дагмар.

Крики и аплодисменты глушили все, но Макс, повернув голову к Улите, одними губами что-то прошептал, что, она не поняла, только как будто уловила слово — «всегда»…

И улыбнулась ему.

ЭПИЛОГ

Раннее утро. Воздух нежен, как крылышко мотылька, и свеж, как запах яблока. Море тихо и зелено, только у кромки берега о чем-то лепечут белые бурунчики. Рай. Земной — другого мы не знаем.

Под сине-белым зонтиком, в глубоком плетеном кресле удобнейше расположился очень старый человек, в панаме, легких брюках и белой футболке. На столике рядом бутылка «Перье» и сверкающий чистотой бокал. Сигары, грозные на вид. Старик, прищурившись, смотрит, как выплывает лик яркого, еще холодного сейчас, солнечного светила. Может быть, он задремал, потому что не услышал шаги и не отреагировал на подошедшего к нему высокого, худого, иссохшего, как старый йог, и такого же темнокожего, тоже очень старого человека.

Но лицо того не излучало блаженства, которое заливало фигуру сидящего. В нем были боль и усталость, казалось — вековые.

— Привет тебе, старая обезьяна! — хрипло прошептал пришедший.

Сидящий чуть вздрогнул, открыл глаза. В них только на одно мгновенье возникло удивление, но потом глаза его приняли ироническое выражение.

— Старый шакал! Выследил! Но не это удивительно — выжил, вот заковыка!

Тощий старик натужно расхохотался:

— Все-таки я — больший профессионал, чем ты. И раньше и теперь.

— Если тебя это утешает, пожалуйста, я буду вторым. Меня это не трогает даже за левую пятку. Ты-то зачем здесь? Что тебя принесло в эти благословенные края? Уж не я ли? — спросил с улыбкой толстый старик в панаме. — Возьми кресло, не стой на ветру, а то ведь ненароком упадешь и помрешь. А тут трупы не нужны.

Тощий старик еще больше потемнел — видимо, так приливала теперь кровь к его лицу.

— Ты хоть понимаешь, обезьяна, что теперь ты всецело в моих руках? — спросил он и сел рядом в такое же кресло, но как-то сиротливо, неудобно, по-нищенски.

— Ну и что? Убьешь меня? Укоротишь мое бытие на час или год? Кому от этого радость или горе? Я все свершил на этой земле, что мог и даже не мог, что хотел и чего не хотел совсем. Мы с тобой грешники, но не великие, как самые грязные людишки говорят о себе. Грешник великим быть не может. Разговорился я с тобой. Давай завязывай со своим делом. Но только скажи мне правду, единожды, — что тебя заставляет метаться за мной по миру? Терять и снова находить… И ничего не сделать?

Тощий взял сигару, обрезал край, закурил, закашлялся, но быстро остановил кашель каким-то судорожным движением горла. Выглядел он не только больным и истощенным, но и нищим — драные, неровно обрезанные белые от стирок или хождений по солнцу джинсы, грязная черная майка без рукавов и серая от пыли бейсболка.

Справившись с кашлем, он сказал:

— Я тебя ненавижу. Всегда ненавидел. За то, что ты убил своего брата. За все.

Старик усмехнулся:

— Какой нежный?! Ну надо же! А кто предложил именно меня на этот проект? Ты. Я знаю.

— Я. Мне хотелось посмотреть на тебя… Откажешься? Нет! Ты не отказался. Вот в чем штука!

— А знаешь, в чем штука? Ты завидуешь мне. И всю жизнь завидовал: как это я, такой дрянной человек, вдруг вылез на авансцену и живу то в Париже, то в Риме, то в Рио? А ты корпишь и гнешь спину в Союзе, хотя и занимаешь большое место? И не можешь никак написать хотя бы одну увлекательную служебную записку, которую читали бы как роман? Ты хотел извести все наше колено: погубить меня, моего брата, крошечную девочку и заморскую красавицу, любимую брата… Почему ты тогда оставил нас в живых? Ну скажи на прощанье?

Тощий молчал. Старик с сожалением посмотрел на него:

— Сдохнешь ведь сейчас…

— Не сейчас, не бойся. Не опохабит пляж моя старая шкура. Почему я тогда вас не пустил в распыл? Мне приятно было думать, что в любую минуту я смогу появиться перед любым из вас и вам некуда будет от меня деться. Ты думаешь, с твоим Родериком не я повидался? Скажи мне — спасибо! — Он закашлялся и сплюнул.

— Давай, шакалье, верши свой суд, а то не успеешь. Придется мне, старой обезьяне, возиться с тобой. А чем тебе не угодил Родя? Адвокатишко не из первых?

— Потому что он был твоей дойной коровой. А я не хотел, чтобы ты пил молочко, ясно? А вообще, я передумал. И я не заставлю с собой возиться. У меня еще есть и силы, и здоровье. Я все знаю, все умею… — его голос прерывался, — я уйду, и ты снова будешь дрожать от того, что я еще здесь, на земле! Я ведь знаю последнюю твою самую тайную тайну!..

Старик остро посмотрел на тощего:

— Врешь ты все. Ничего ты не знаешь, кроме того, что я позволяю знать, не знаешь!

Но вдруг почувствовалось, что он как-то захолодел, перестал быть столь довольным и благополучным. И будто солнце, уже целиком расцветшее на небе, закрылось на миг туманным облаком.

Тощий что-то уловил и расхохотался:

— Видишь, как ты перепугался? А что, если игру начать сначала?.. Записочки, свидания… Намеки… Ты — хотел въехать в рай? Не выйдет! Сказать почему?

Не глядя на него, старик закурил и произнес:

— Говори. Тебе никто не мешает, даже я. Видишь, не хватаюсь за пистолет, хотя он всегда со мной.

Тощий покачал головой:

— Не сейчас. А может и вообще — никогда, потому что… Ну ты догадываешься почему, ведь так, старая обезьяна? Не из-за тебя. Из-за других. Стары мы! Дурак! Стары! Ты как был глуп, так и остался таким. Ничего не понимаешь. A-а, иди ты… — И тощий исчез в мареве занимающегося жаркого дня. А старик долго смотрел ему вслед с какой-то странной полуулыбкой — жалости, презрения и боли.

Разгорелось светило и даже ему, глубокому старцу, стало тепло, и он вдруг совершенно забыл эту встречу. Не было ее.


Когда-то тощий старик был куратором группы Андрэ. И действительно по своим данным был высоким профессионалом разведки.

Он хотел сказать Андрэ о том, что знает его тайную тайну. Улита дочь Алекса, но… не Дагмар. Ее родная мать — Ольга Николаевна. Улита старше умершей почти сразу после появления на свет маленькой Солли, на год-два. Андрэ, всю жизнь тайно восхищавшийся Дагмар, задался безумной целью: вернуть ей дочь любым способом. Когда он увидел девочку Улиту, он понял — она! Он сам постепенно привык к тому, что Солли жива, и воспринимал девочку, за которой послеживал, как истинную дочь Дагмар.

А потом девочка выросла, у Андрэ начались сложности по службе — благодаря «тощему», и только в конце жизни он, неправедно разбогатевший и умудренный, занялся судьбой Улиты.

И благополучно.

Андрэ точно знал, что тощий мертв… А оказалось вот — нет. Но теперь ему было все равно. Пусть все узнают. Никто уже не поверит в обратное! Тощий скоро отдаст концы, как, впрочем, и он сам. И тайна уйдет вместе с ними.



Она — Ангел из провинции, юная и неопытная. Он — молодой обольстительный красавец, его идеал — известная актриса. Ангел влюбляется и готова даже прикидываться парнем, лишь бы находиться рядом с любимым.

Они такие разные. Есть ли у них шанс быть вместе?..

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.


Оглавление

  • ПРОЛОГ
  • 1.
  • 2.
  • 3.
  • 4.
  • 5.
  • 6.
  • 7.
  • 8.
  • 9.
  • 10.
  • 11.
  • 12.
  • 13.
  • 14.
  • 15.
  • 16.
  • 17.
  • 18.
  • 19.
  • 20.
  • 21.
  • 22.
  • ЭПИЛОГ