Лестница Шильда (fb2)

- Лестница Шильда (пер. Конрад Сташевски) (а.с. под СР (си)) (и.с. Зарубежная фантастика "МИР" (продолжатели)) 1.62 Мб, 385с. (скачать fb2) - Грег Иган

Настройки текста:



Грег ИГАН ЛЕСТНИЦА ШИЛЬДА
Роман

(в дифференциальной геометрии, а также ее приложениях к теории относительности) — метод первого порядка Оля аппроксимирующего параллельного переноса вектора вдоль кривой с использованием только аффинно-параметризованных геодезических».

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1


В начале был граф, сходный более с алмазом, нежели с графитом. И каждый узел этого графа был четырехвалентен, то есть связан четырьмя ребрами с четверкой других узлов. Если считать по ребрам, то кратчайший замкнутый путь от одного узла обратно к нему же представлял собою петлю из шести ребер. Каждый узел принадлежал к двадцати четырем таким петлям, а также к сорока восьми петлям длиной восемь ребер каждая и четыремстам сорока восьми — длиной десять ребер каждая. Но у ребер не было четко выраженной формы или длины, а узлы не занимали никаких определенных позиций; порожден граф был единственно фактом наличия связей между узлами. Модель связей повторялась бесконечно. И это было все.

В начале? Подумав немного. Касс[1] поправила себя: такова была версия событий, какую ей преподали в детстве и какую она тогда запомнила, но сейчас она предпочитала осторожничать. Правила Сарумпета позволяли проследить историю Вселенной вспять во времени почти до самого Алмазного Графа. Там было все, о чем только можно было мечтать в эпоху Большого Взрыва: низкий уровень энтропии, бездонная сокровищница новорожденных частиц, стремительно расширявшееся пространство. А вот стоило ли вообще заходить по этим вешкам так далеко назад, вопрос отдельный.

Касс еще немного покрутила похожую на пчелиные соты модель графа во тьме внутри головы. Отринув детское восприятие мира, она оказалась неспособна определить, в какую же эпоху своей собственной жизни существует. Таков был один из несущественных побочных эффектов долголетия: пробуждение смахивало подчас на попытку отыскать путь домой по улице, застроенной десятком тысяч точно таких же зданий, и только одно из них могло быть ее пристанищем. По ту сторону век, вне сомнения, находились ключи к разрешению этой трудности, но сейчас это ее мало занимало; прежде чем стряхнуть с себя сонное оцепенение, ей требовалось вернуться к настоящему, следуя особой внутренней логике воспоминаний.

Правила Сарумпета позволяли применить понятие квантовой амплитуды к вероятности того, что за произвольно взятым графом последует любой иной. Среди прочего правила предсказывали, что, если в графе имеется петля из трех трехвалентных узлов, перемежаемых тремя пятивалентными, его наиболее вероятные потомки унаследуют эту модель, однако произойдет ее сдвиго-перенос на примыкающее множество узлов. У такой петли было специальное имя: фотон. Правила предсказывали, что фотон будет способен перемещаться. Куда? А во всех направлениях с равной вероятностью. Чтобы направить фотон в нужную точку, требовалось уже немножко попотеть, составляя суперпозицию сущего роя различных версий, которые накладывались и компенсировали эффекты одна другой по мере передвижения во всех направлениях… всех, кроме одного, предпочтительного.

Другие модели вели себя сходным образом, их симметрии и взаимодействия с превосходной точностью соответствовали свойствам известных элементарных частиц. И каждый граф оставался просто графом, набором узлов и взаимосвязей. А пустоты в алмазной решетке жили своей жизнью.

В нынешнем своем состоянии Вселенная существенно отдалилась от Алмазного Графа. Но даже участок почти абсолютного вакуума на межзвездном просторе обязан был своей почти идеально евклидовой геометрией тому обстоятельству, что возник он как суперпозиция множества графов, сметанных между собою виртуальными частицами. И пусть даже идеальный вакуум при всей его сложности был изучен и количественно охарактеризован, процессы в большей части реального пространства совершенно неконтролируемым образом расходились с этим идеалом. Пространство это было подернуто вечной рябью гравитационных волн, простреливалось космическими лучами, загрязнялось беглянками — молскулами и нейтрино.

И вот Касс прибыла на Станцию Мимоза, расположенную в половине светового года от голубого субгиганта, давшего ей название,[2] а от Земли удаленную на триста семьдесят световых лет. Здесь Райнци и его коллеги возвели противошумовую заслонку.

Касс открыла глаза. Портал, как и прежде, висел там, где ложе сужалось и уходило в стену. Чуть повернув голову, она могла взглянуть сквозь него на Квиетенер[3]: синее сияние отражалось от оболочки в миллионе километров отсюда. На Станции Мимоза свободного места было так мало, что ей пришлось воплотиться в теле ростом не более двух миллиметров и обозревать окружающее под более острым углом, чем обычно. Невесомость, вакуум, размеры крохотного насекомого… но ей было на диво легко: вес тела уменьшился тысячекратно ощутимее, чем площади поперечных сечений мускулов и сухожилий. Перегрузки и напряжения, какие довелось бы ей испытать в любом физическом столкновении, были смехотворны: даже влетев прямиком в керамическую стену, она почувствует меньше, чем перышко, остановленное заслоном из цветочных лепестков.

Жаль, что такой же, почти волшебной, гибкости не стоило ожидать от переговоров с местными. Она покидала Землю без всякой уверенности, что хоть кто-то из мимозанцев заинтересуется ее предложением и усмотрит в нем практическую пользу. Но лишь в последние несколько дней она понемногу начала отдавать себе отчет в том, как вероятен прямой и болезненный отказ. Она могла бы выступить с докладом, не выходя из дома, но требовалось поистине стоическое терпение, чтобы смириться с задержкой в семьсот сорок лет на каждую реплику дискуссии. Могла воспользоваться Суррогатом, превосходно информированным и натасканным, но, разумеется, лишенным собственного интеллекта — он бы ходатайствовал вместо нее. Но, обуреваемая смесью нетерпения и собственнических чувств, она бросилась сюда физически, как в омут с головой.

И теперь до вынесения вердикта осталось менее двух часов.

Она отстегнулась и поплыла прочь от ложа. Мыться или удалять из тела отходы не было нужды. Да и потом, с того самого момента, как она прибыла на станцию в форме пучка ультрафиолетовых импульсов, предваренного заголовочным пакетом с требованием воплощения почти в любых мыслимых условиях, мимозанцы вели себя неизменно вежливо и обходительно, и Касс не хотела понапрасну тревожить их просьбами о подобных фривольных излишествах. Снабженное системами рециркуляции тело и место для сна — вот и все, что ей было нужно для счастья. Оболочка, вместившая ее, была герметична, способна противостоять вакууму, и не нуждалась ни в какой пище, кроме световой энергии. К этому телу нужно было привыкнуть, но, в конце концов, разве там, на Земле, нет нужды свыкаться с обычаями и климатом незнакомой прежде территории? Здесь же, на Станции, требовать пищи и места, чтобы испражниться, было бы так же грубо и глупо, как, явившись погостить в любое место на Земле, настаивать, чтобы тебе подавали на завтрак любимые с детства блюда.

Круглого сечения туннель, едва ли шире, чем было в длину ее собственное тело, соединял спартанские апартаменты гостьи с палатой, где она могла подключиться к программному обеспечению, привезенному с Земли, а уже с его помощью — пообщаться и с обитателями Станции. Она начала спуск в это подобие буровой скважины, цепляясь за стену всеми конечностями, но то и дело чуть ощутимо ударялась головой, локотками или коленцами.

На входе в палату ей показалось, что она выныривает из горловины узкой темной норы и парит над бескрайними лугами под облачным небом. Иллюзия была аудиовизуальной, поскольку звук кодировался в радиоволновом диапазоне, но — без силы тяжести, которая могла бы притянуть ее к сокрытой под лугом керамической основе палаты, — чрезвычайно убедительной. Всего-то и нужно, что пара клочков травы да несколько весело стрекочущих насекомых, и вот она уже наполовину уверилась, будто обоняет воздух, напоенный ароматами позднего лета. Хм. А если бы этот пейзаж объял ее до глубины души, до памяти об ощущениях старого тела ростом в добрых два метра, жадно поглощавшего сдобренную фруктами овсянку после утомительного заплыва через озеро Чалмерс? Было бы это актом предательства… по отношению к кому? Самой себе? Ха. Коль скоро она мерно дрейфует над всем этим успокаивающим пейзажем, не теряя чувства реальности, почему бы и не продвинуться немного дальше?..

Она заставила себя отвлечься от этих мыслей, втайне оставшись рада, что они ее преследуют. Сейчас, когда существуют легкодоступные средства мгновенно придать себе любую мыслимую форму, единственный путь сохранять самоидентичность — это воздвижение собственных границ и препонов. Собственно, стоит тебе потерять охоту мучить себя вопросами, а правильно ли они прочерчены и в нужном ли месте вознесены, как ты тут же сведешь себя к эквиваленту старого Человека Разумного, у которого вообще не было никакого выбора и разнообразия.

На небольшом расстоянии от выхода из норы стояла, сложив руки на груди и слегка улыбаясь, мраморная статуя, представлявшая Райнци. Касс жестом поприветствовала посланника, и статуя ожила: белый мрамор на глазах обрел текстуру и оттенок человеческой кожи. Райнци, между прочим, уже несколько поколений не общался ни с кем, обладавшим не то что живой кожей, а даже ее симуляцией. Впрочем, Касс не была сведуща в локальных коммуникационных протоколах Мимозанской Станции, а потому предпочла обходиться визуальным диалектом, который применялся на Земле.

— Мы оповестим вас о нашем решении в девять часов, как и обещали, — сказал посланник, — но надеемся, что вас не слишком отягчит маленькое предварительное совещание. Дело в том, что среди нас есть те, кто не уверен в полноте достигнутых результатов и настаивает, что остались еще не до конца проясненные проблемы. Начало встречи в половине восьмого.

Посланник вежливо склонил голову и снова застыл, не дожидаясь ответа.

Касс постаралась не придать слишком большого значения неожиданным переменам графика. Неприятно, конечно, что ее временные хозяева не смогли прийти к окончательному решению, но, с другой стороны, они же не собираются мучить ее неизвестностью дольше ожидаемого. Да, она уже изложила им во всех подробностях каждый этап и аспект эксперимента, которым были заняты ее мысли почти три десятилетия, а теперь они с бухты-барахты возжелали услышать от нее нечто новое и существенное, дав ей всего двадцать минут на подготовку. Ну и что? Нет повода тревожиться. Какие бы изъяны ни отыскались в предоставленном ею анализе, у нее будет шанс их исправить.

Все же ее уверенность была заметно поколеблена, и она никак не могла отрешиться от мыслей о вероятном провале. Проведя здесь месяц, она не испытала еще ни одиночества, ни тоски по дому, решив, что уплатит эту цену по возвращении. Даже для неторопливых Воплощенных семьсот сорок лет — значительный промежуток… Ее друзья, оставшиеся на Земле, переживут за это время столько перемен, что у нее уйдет тысяча лет на преодоление отставания и отчуждения. Тысяча — это еще в лучшем случае.

Она верила, что сумеет это преодолеть, изжить потери… но лишь постольку, поскольку у нее было что им противопоставить. Она была Одиночкой. Это означало, что все решения она принимает сама и только сама. И знает им цену. Но, как только поймешь, что у такой ситуации есть и труднодостижимые иначе преимущества, так сразу и почувствуешь гордость за любой свой выбор, кроме откровенно идиотского, вместо того, чтобы восставать против нее.

А что, если мимозанцы отвергнут ее предложение? Спору нет, перенестись через сотни световых лет, воплотиться в теле насекомого, способного обитать даже в вакууме, оторваться от всего, что было родным и близким в ее мире, в надежде, что это поможет быстрей всего проверить оселком практики ее революционные идеи — поступок бесстрашный и романтический. Ну и что? Как долго она сможет черпать утешение в простом осознании его смелости, понимая, что все надежды рухнули?

Она свернулась в клубочек и попыталась расплакаться. Ей это было нелегко. Слез она пролить не могла, а рыдания, отражаясь от затянутого мембранами ротового отверстия, превращались в подобие комариного писка. Но рудиментарные легкие работали, двигались, подрагивали, и это даровало ей некоторое облегчение. Она не полностью стерла воспоминания о земном теле из разума, слишком уж прочно врезались способы выражения эмоций даже в нынешнюю его форму. Это было как ощущать фантомную боль в ампутированной конечности — не так убедительно, как симуляция, но вместе с тем достаточно правдоподобно, чтобы почувствовать… разницу.

Наплакавшись, Касс распрямила конечности и поплыла над лугами дальше, как семя одуванчика, такая же тихая и светло-прозрачная, как и всегда после прибытия.

Она знала то, что тогда, раньше, узнала о Квантовой теории графов. Какие бы откровения она ни была способна извлечь из этого ошеломляюще сложного массива информации, она это уже сделала. Давно. Но если мимозанцы отыскали вопрос, на который у нее нет ответа, выскажут сомнение, какое она не в состоянии будет развеять, это значит, что у нее появился шанс научиться чему-то новому.

И пускай даже они отошлют ее восвояси ни с чем, она вернется не с пустыми руками.


* * *

Первый вопрос задала Ливия, и он оказался куда проще, чем ожидала Касс.

— Вы полагаете, что правила Сарумпета корректны?

Касс медлила дольше, чем ей на самом деле нужно было для формулировки ответа, потому что стремилась придать ему надлежащий вес.

— Я не уверена, но вероятность этого столь велика, что меня она просто ошеломляет.

— В предложенном вами эксперименте правила эти будут проверяться с недоступной прежде степенью точности, — заметила Ливия.

Касс покивала.

— Я рассматриваю это как его преимущество, но не слишком значительное. Мне не верится, что простая дополнительная проверка справедливости Правил даст настолько убедительные результаты, чтобы оправдать эксперимент. Меня больше интересует то, что из этих правил следует, чем их проверка на корректность.

Она обвела взглядом тех, кто сидел тесным кружком на лугу. Янн, Баким, Дарсоно, Илен, Зулкифли и Райнци. Личины для них выбирал ее личный Посредник, поскольку своих заготовок собеседники не предоставили, но, во всяком случае, выражения лиц и язык тела определялись их намеренными реакциями в режиме реального времени. Так вышло, что сейчас все они, казалось, проявляли умеренный интерес, стремясь при этом не упускать ни слова.

— В достаточной ли мере вы доверяете КТГ[4]? — Уж конечно, Ливия отдавала себе отчет, как странно звучат ее вопросы. Было в тоне, каким они задавались, что-то вроде извиняющейся просьбы немного подождать, пока не прояснится истинная цель.

— Да, — ответила Касс. — Она проста, изящна и согласуется с результатами всех наблюдений вплоть до настоящего времени.

Ее ответ мог показаться излишне бойким, но были ведь другие, те, кто выразил использованные в нем критерии количественно. КТГ описывала динамику Вселенной с минимально возможной алгоритмической сложностью. КТГ давала топологическое описание некоторых базовых результатов теории категорий. При этом математическом подходе правила Сарумпета становились так же очевидны, неизбежны и естественны, как законы арифметики. КТГ считалась наиболее вероятным кандидатом на роль системы законов, скрытых за всем сущим, какой бы широкой экспериментальной проверке ни подвергали ее с использованием всех баз данных по ядерной физике и космологии.

Дарсоно подался вперед и вставил:

— Но почему вы в своем сердце, — он стукнул себя в грудь воображаемым кулаком, — уверены, что правила верны?

Касс усмехнулась.

Это не было жестом, который ее Посредник благоразумно вставлял из стандартного словаря. Дарсоно должен был затребовать его в явной форме.

— В какой-то мере, — ответила она, позволив себе немного расслабиться, — потому, что они выступают неотъемлемой частью нашей истории. У идей есть родословная. И если бы какая-нибудь чужая цивилизация одарила нас Квантовой теорией графов, вырезанной на скрижалях, — если бы она свалилась нам на голову в восемнадцатом или девятнадцатом столетии, я не могла бы испытывать к ней тех же чувств. Но и пожалуй, занимают достойное место среди самых прекрасных творений Древних. До сих пор они предоставляют нам наилучшие практические приближения к должному описанию большей части Вселенной. КТГ возникла от их союза. Если общая теория относительности так близка к реальности, что мы упустили не больше самого незначительного фрагмента, и то же справедливо в отношении квантовой механики… Много ли свободы остается для формулировок теории, которая повторяет все успехи их обеих и при этом каким-то образом все еще должна быть неточной?

Куснанто Сарумпет жил на Земле на заре третьего тысячелетия, когда стараниями группы физиков и математиков, разбросанных по всей планете (теперь они были повсеместно известны как Спиновые Султаны), зародился первый жизнеспособный отпрыск общей теории относительности и квантовой механики. Чтобы скрестить два способа описания природы, требовалось заменить прецизионную, недвусмысленно определенную геометрию классического пространства-времени квантовым состоянием с набором амплитуд, приписанным всему разнообразию мыслимых геометрий. Один из способов решить эту задачу был таким: частицу (например, электрон) в мысленном эксперименте заставляли пройти по петле и затем вычисляли амплитуду вероятности, отвечавшей состоянию, в котором направления спина частицы в начале и конце путешествия совпадали. В плоском пространстве так и было — всегда. Но в искривленном пространстве результат зависел от точной геометрии области, через которую проходила траектория частицы. Обобщение этой идеи привело к концепции пространства, пронизанного сетью путей, по которым путешествовали частицы с различными спинами. Требовалось сравнивать эти значения во всех точках пересечения путей, для всей Как и гармоники волны, такие сети могли служить строительными блоками для всех квантовых состояний геометрии.

Квантовые графы Сарумпета были детищем спиновых сетей — они отошли еще на шаг от общей теории относительности, но унаследовали от родительских подходов все лучшие качества. Понятие пресуществующего пространства, в которое погружалась спиновая сеть, в этой теории объявлялось излишеством. Все — пространство, время, геометрия и материя — определялось исключительно через собственные понятия теории графов. Частицы мыслились петлями с переменной валентностью, вплетенными в ткань графа. Площадь любой поверхности была пропорциональна числу ребер графа, пересекавших ее, а объем любой области — числу узлов, содержавшихся там.[6] Любая мера времени, от сроков обращения планет по орбитам до периодов колебаний атомных ядер, в конечном счете могла быть выражена через изменения графов, которыми описывалось пространство в два выделенных момента.

Сарумпет десятилетиями пытался вдохнуть жизнь в этот метод, найти законы, управлявшие вероятностями перехода одного графа в другой. В конце концов его осенило: выбора нет! Только при одном наборе правил все будет работать. Ведь, как бы ни были несовершенны великие прародители этой теории, в своих областях ответственности они давали предсказания, проверенные с допуском в игольное ушко, и не были опровергнуты. Если пытаться сохранять преемственность с обеими теориями, места для вольностей и ошибок просто не оставалось.



Ливия сказала:

— С концептуальной точки зрения аргумент этот весьма убедителен. Но правила могут быть неточны в частностях — в таких мелочах, что до сих пор их даже не замечали. И под влиянием этих неточностей ход вашего эксперимента рискует полностью измениться.

— Да, — согласилась Касс, — мой тест крайне чувствителен к ним. Но я его не за этим предлагала.

Они ходили кругами.

— Если правила верны, то разработанный мною граф будет стабилен почти шесть триллионных долей секунды. Это достаточно долгий срок, чтобы мы успели получить ценную информацию о пространстве-времени со свойствами, радикально отличными от характерных для нашего. Если граф не просуществует так долго, я буду крайне разочарована. Я же не делаю это лишь с целью опровергнуть Сарумпета!

Касс обернулась к Дарсоно, ожидая какого-то намека: разделяет ли он ее пыл? Но прежде чем ей удалось разобраться в его настроении, вновь зазвучал голос Ливии.

— А что, если его стабильность превзойдет ваши ожидания?

Касс наконец-то поняла.

— Вы заботитесь о… ? Я очень тщательно изучила все возможные риски при проведении…

— Но только в предположении, что правила Сарумпета справедливы.

— Ну да. А на чем же еще я должна была строить свои оценки, скажите на милость? — Касс с трудом сдерживала сарказм: на кону стояло слишком многое. — Я особо подчеркнула: у нас нет уверенности в том, что правила остаются справедливыми в любой мыслимой ситуации, в том числе и в той, где они еще не проверялись. Но ничем лучшим я не могла бы руководствоваться.

— Как и я, — вежливо заметила Ливия. — Но мне кажется, что успех правил Сарумпета не следует переоценивать и неверно интерпретировать. Общая теория относительности и квантовая механика с момента своего возникновения представлялись не более чем аппроксимациями — на пределе своей применимости обе они выдают нам совершенную бессмыслицу. Но тот факт, что для КТГ не было отмечено такой бессмыслицы — что нет никаких фундаментальных причин, возбраняющих ее универсальную применимость, — не гарантия, что такая применимость действительно имеет место.

Касс стиснула зубы.

— Я признаю вашу правоту, но что это нам оставляет? Мы что, должны отвергать идею любого эксперимента, не поставленного прежде?

— Разумеется, нет, — сказал Райнци. — Ливия предлагает многостадийный подход. Прежде чем конструировать ваш граф, нам стоит провести серию прикидочных экспериментов, постепенно приближающих нас к его созданию и заполняющих пробелы в нашем знании.

Касс молчала. Конечно, в сравнении с полным отказом такая помеха была несущественной, но все же замечание порядком уязвило ее. Надо же, разрабатывать и оттачивать методику эксперимента тридцать лет и напороться на возмутительное обвинение в безрассудстве.

— На сколько стадий вы предлагаете разбить опыт?

— Пятнадцать, — ответила Ливия. Она махнула рукой, и вакуум перед нею заполнила последовательность целевых графов. Касс тянула время, изучая их.

Следовало признать, что подобраны они были превосходно. Сперва поодиночке, затем парами и тройками появлялись инструменты, призванные очертить ее конечную устойчивую цель. Если вообще был некий прежде не выявленный изъян в правилах, из- за которого окончательный граф мог представлять опасность, то едва ли существует лучший способ попутно обнаружить и его.

— Это, — сказал Райнци, — всецело ваш выбор. Мы проголосуем за любое ваше предложение.

Их взгляды встретились. Его лицо выражало полную открытость — пускай немного лицемерную, но это не значило, что он полностью неискренен. Он ей не угрожал и не пытался рассердить. Это был скорее знак уважения: предоставить выбор ей самой, дать взвесить все риски и преимущества, еще раз встретиться со всеми затаенными страхами… прежде чем они проголосуют.

— Пятнадцать экспериментов, — протянула она. — Сколько времени на них уйдет?

Илен ответила:

— Может быть, три года, а может быть, и пять.

Условия разнились, и Квиетенер был далек от совершенства. Планировать эксперимент по КТГ было все равно что ждать, пока прибрежный прибой настолько успокоится, чтобы заслонки из папиросной бумаги преградили путь волнам и позволили протестировать на выделенном таким образом пространстве какие-нибудь замысловатые идеи гидродинамики. Лабораторных сосудов с водой тут быть не могло: пространство-время было единым, неделимым океаном.

Что до разлуки с друзьями, то пять лет ни в какое сравнение не шли с веками, которые уже были потеряны, и все же перспектива эта Касс порядком обескураживала. Наверное, эти чувства отразились на ее лице, потому что Баким заметил:

— Вы всегда можете вернуться на Землю без промедления и дождаться результатов там.

Некоторым мимозанцам было невдомек, с какой стати, если жизнь на Станции так трудна, кому-то вообще втемяшилось попасть туда в какой угодно телесной форме.

Дарсоно, как всегда, проявив сочувствие, быстро добавил:

— Или же мы можем предоставить вам новое жилище. На другой стороне Станции есть удобная полость примерно вдвое просторнее; придется только дотянуть туда некоторые кабели.

Касс засмеялась.

— Спасибо. — Может статься, они даже вырастят ей новое тело, целых четыре миллиметра… А еще можно отбросить все сомнения, слиться с программами и жить со всей роскошью, какой она ни пожелает. Это и была истинная опасность, с которой она сталкивалась тут ежедневно: не просто соблазн, а риск принять все принципы, на которых она построила собственную личность, за мазохистские бредни.

Она опустила взгляд на виртуальную лужайку, оттиснутую на сетчатках лазерным лучом (как и все вокруг), но мысленным оком продолжала видеть иной образ, почти такой же яркий и отчетливый: Алмазный Граф, каким он являлся ей во сне. Она и не надеялась достичь его, соприкоснуться с ним, но могла увидеть его в новом качестве, понять совершенно новым, необычным способом.

Она явилась сюда в надежде на перемены, что бы ни должно было ее изменить: не это новое знание, так что-нибудь еще… Сбежать на Землю в страхе, что за эти пять лет сознательной жизни ее внутренние ограничения будут испытаны более жестоко и тщательно, чем за те же три четверти тысячелетия дома, означало бы смалодушничать так, как никогда еще в жизни.

―  принимаю предложение Ливии, — ответила она. — согласна разбить эксперимент на стадии.

— Все согласны? — поинтересовался Райнци.

Тишина.

Касс слышала стрекот сверчков.

Никто? Ни сама Ливия, ни даже Дарсоно?

Она перевела взгляд.

Все семеро мимозанцев подняли руки.


2


Пока ионный скутер нес ее через миллион километров до Квиетенера, Касс впервые за эти годы наслаждалась открывшимся зрелищем. Ускорение скутера составляло 1,25g, но кресло казалось таким удобным и мягким, будто она плыла… плыла в темной воде под чужими небесами. Даже на расстоянии в половину светового года Мимоза сверкала в десять раз ярче полной луны, как ослепительная фиолетовая игла, пронзающая непроглядную черноту. Поодаль, там, где сияние это не затмевало звезды, солнц все равно было так много, что она оставила попытки угадать очертания созвездий. Любой контур, какой она могла представить, соединяя звезды мысленными линиями, был ничем не предпочтительней альтернативного, а потом и третьего, за ним четвертого. Это походило на суперпозицию графов, в которой есть возможность выбора разных наборов ребер, соединяющих одни и те же узлы. Когда она только прибыла сюда, то обзавелась привычкой искать на пределе видимости свою родную звезду, наблюдая в пугливом восхищении, как та дрожит и мерцает, едва различимая даже в тысячекратном увеличении, доступном ее глазам. А теперь — позабыла все ориентиры, какими пользовалась, чтобы ее найти. Больше того: ей и вовсе не хотелось запрашивать эти ориентиры у навигационных программ. Солнце больше не было единственным маяком уверенности и надежности в ее мире. А скоро она снова увидит его вблизи, как привыкла.

Каждый раз, когда намеченная Ливией стадия эксперимента подходила к завершению, Касс отсылала со сводкой новостей маленький взвод цифровых курьеров к семи поколениям своих предков и потомков, а заодно и друзьям в Чалмерсе. Она и сама принимала много десятков таких посланцев, главным образом от Лизы и Томека. Слухи и сплетни были противоречивы, но все равно очень приятны. Шли годы, и у друзей наверняка нарастала неуверенность — а стоит ли вообще продолжать это странное занятие — кричать в пустоту? Путешествуй она в физическом теле (как до сих пор поступала горстка Древних), по возвращении ее бы с головой засыпали горы накопившейся за века почты. Сведенная к бестелесному безвременному сигналу en route,[8] она не имела выбора: ей предстояло ступить в неизвестное будущее без подготовки. Возвращение домой виделось самой сложной задачей из всех когда-либо стоявших перед нею. Впрочем, теперь она была почти уверена, что время, проведенное здесь, стоило этой жертвы.

За полчаса до прибытия на место Касс свернулась клубочком и вжала голову в кресло. Выхлоп двигателя казался едва видимым факелом, бледней спиртового пламени при дневном свете, но она знала: стоит только перегнуться вниз и сунуть руку в поток плазмы, как все сомнения насчет уязвимости мимозанской телесной оболочки будут развеяны.

Она видела, как впереди вырастает громада Квиетенера — серебристая сфера, в которой отражался голубой пламень Мимозы. Вокруг нее крутился рой сфер поменьше, как правило, парных, неброских цветов и куда меньшей яркости. Почти невидимые привязи скрепляли сферы-близнецы, позволяя им обращаться друг возле друга, пока ионные двигатели осторожно уравновешивали слабую хватку гравитации Квиетенера так, чтобы центр масс каждой пары сфер оставался неподвижен относительно далеких звезд.

Квиетенер позволял провести эксперименты, невозможные в любом другом месте во Вселенной. Правильно подобранное распределение материи и энергии могло искривить пространство-время любым разрешенным уравнениями Эйнштейна способом, а вот создание нужного состояния квантовой геометрии оказалось куда менее тривиальной задачей. Это нельзя было назвать формовкой пространства-времени по аналогии с формовкой металлического изделия из сляба в литейном цеху. Процесс требовалось контролировать с такой же степенью точности, как и путь частиц в двухщелевом интерференционном опыте.[9] Правда, в квантовой геометрии размер «частиц» был на двадцать пять порядков меньше атомного. Испарить, ионизировать или иным способом разделить их для исследования поодиночке не представлялось возможным. Отсюда следовало, что с ранее указанной степенью точности придется перемещать объекты, эквивалентные для целей опыта чурбанке стали весом десять тонн.

Очистка исходного вещества могла в этом помочь, и Квиетенер как нельзя лучше выявлял любые примеси и загрязнения. Обычная материя и магнитные поля поглощали или отражали заряженные частицы, а оболочки экзотических ядер, уловленные в ловушки гамма-лучевых лазеров в состояниях, распад из которых был возможен только после поглощения нейтрино, собирались в обогащенную фракцию, выделенную из миллиардов им подобных — те пребывали в вечном странствии, и замедлить их могла, пожалуй, лишь свинцовая преграда толщиной в галактику.

Гравитационные волны проходят сквозь любые объекты, и единственным оружием против них может служить встречный волновой пакет, подобранный так, чтобы погасить первый. Со случайными катаклизмами космического масштаба — например, вспышками сверхновых или падением звезд в черные дыры в центрах далеких галактик, — приходилось мириться. Однако более или менее постоянный поток гравитационных волн от местных двойных звезд был циклическим и, следовательно, предсказуемым. К тому же слабым. Поэтому Квиетенер окружали рои противонаправленных источников на орбитах, подобранных так, чтобы растягивать пространство в центре установки в те моменты, когда имитируемые ими космические тела воздействовали на нее, и так далее.

Пролетая всего в паре километров от одного такого источника, Касс увидела его скалистую поверхность сложной формы, выдававшую происхождение из мимозанского пояса астероидов. Любой фрагмент космического мусора, крутившийся в системе Мимозы, был постепенно — за тысячу лет без малого — вытянут из ее гравитационного колодца и доставлен сюда. Инициатором процесса выступил пакет спор микронного размера, заброшенный с Виро,[10] ближайшего обитаемого мира, на скорости в девяносто процентов световой. Что до самих мимозанцев, то они прибыли кто откуда, но тем же способом, каким воспользовалась Касс, по мере сборки Станции.

Скутер мягко сбросил скорость, причалил к платформе, и она снова ощутила невесомость. Когда ей случалось оказаться достаточно близко от Станции или Квиетенера и прикинуть на глаз их скорости, неизменно выходило, что движутся они немногим быстрее обычного поезда. Это и было источником навязчивой иллюзии, будто в пятичасовом путешествии она и проехалась-то всего лишь через земной континент. Даже на Луну и обратно не слетала, не говоря о большем.

Одна из стен причала была снабжена крючьями, по которым Касс и начала взбираться. Рядом не замедлил возникнуть Райнци: мимозанцы снабдили стены всех мест, которые она посещала при поездках в Квиетенер, умнопылевыми проекторами и камерами, так что хозяин и гостья могли видеть друг друга.

— Вот и он! — весело сказал Райнци. — Если не случится никаких неожиданностей вроде взрыва сверхновой, мы наконец-то увидим твой граф воплощенным в жизнь.

Программа пририсовала ему реактивный ранец, чтобы придать достоверность его передвижениям вверх по стене точно в том же темпе, в каком неуверенно покоряла преграду она сама: ведь Райнци при этом ни к чему не прикасался.

Касс ответила тоном стоика:

— Я поверю только тогда, когда это произойдет.

На самом деле Касс испытывала какую-то полубезумную уверенность, что никаких препятствий больше не возникнет, и творилось это с ней уже двенадцать часов, с тех пор, как Илен ввела эксперимент в актуальное расписание. Восемь из четырнадцати предшествовавших графов были получены с первой же попытки, и вероятность успеха в еще одном, решающем, опыте была дразняще высока. Но ей не хотелось ничего принимать на веру. Если что-то вдруг пойдет не так, будет проще скрыть разочарование, притворившись, будто она с самого начала не питала особых иллюзий на предмет успеха.

Райнци не стал с ней спорить, но проигнорировал показной пессимизм.

— У меня к тебе предложение. Новый опыт, который тебе может показаться занятным пережить. Заодно и отпразднуем. Думаю, что моя идея вступит в противоречие с твоими высокими принципами, и все же смею надеяться, что тебе она понравится. Ты меня выслушаешь?

Мина у него была такая невинная и спокойная, что у Касс не осталось сомнений: он в точности отдавал себе отчет, как это прозвучит в переводе. Если так, то идея, вероятно, не так уж абсурдна или неприятна…

Она была в него влюблена и понимала это. Он никогда не был так заботлив, как Дарсоно, не старался все объяснить и преподнести в наилучшем виде. И это лишь придавало делу интриги. Как было бы хорошо, если б они сумели найти общий язык и стать любовниками, отбросить искаженные представления друг о друге… Это хоть как-то примирило бы ее с перспективой покинуть Мимозу. Оставаясь верна идеалам Воплощения, она поневоле обрекла себя на аскетизм, а ведь к этому качеству она никогда по доброй воле не стремилась. И вряд ли пожелала бы, чтоб именно за это ее впоследствии вспоминали.

— Я тебя слушаю, — произнесла она.

— По особым поводам, как этот, мы иногда уходим в ядро. подумал, а не предложить ли тебе присоединиться к нам.

Касс замерла и воззрилась на него.

— В ядро? Как? Неужели кому-то наконец удалось разобраться со всеми трудностями?

Построенные из экзотических ядер фемтомашины применялись в качестве компьютеров особого назначения с тех пор, как был разработан общий подход к проблеме, то есть уже шесть тысяч лет. По чистой скорости все остальные субстраты им в подметки не годились. Но, насколько было Касс известно, никто еще не смог стабилизировать фемтомашину дольше, чем на несколько пикосекунд. За это время устройство производило колоссальный объем вычислений, но потом неизбежно разваливалось на ошметки, из которых потом нужно было кропотливо выуживать искомый результат. Гамма-спектроскопия позволяла извлечь лишь несколько сотен килобайт, и даже для дифференциальной памяти — сжатого описания опыта, которое могло затем быть воспринято замороженной копией личности, действительно эти события прожившей, — этого было недостаточно, причем на порядки. Касс подумалось, что она могла пропустить новости о совершенном в этой области прорыве, пока добиралась сюда с Земли, но если слух этот вообще дошел до Станции Мимоза, она бы уже наверняка о нем знала.

— Нет, — ответил Райнци, — технология осталась неизменной. Мы занимаемся фристайлом. Односторонний перенос.

Перенос разума в субстрат в состоянии квантовой дивергенции.[11] — это означало, что никакие результаты никакой версии вычислений не удастся выявить, извлечь и вернуть в привычное аппаратное обеспечение. Райнци просил ее клонировать себя в виде ядерной бомбы с номографическим часовым механизмом и создать множество различных версий своей личности, причем без надежды выжить хотя бы для одной из них.

Касс решительно бросила:

— Нет. Извини, но я не могу к вам присоединиться.

Она была сыта этими штучками по горло: приходилось уже ей с деланным равнодушием созерцать секс между разными версиями.

Она пошутила:

— Я оставила мысль о дальнейших переносах, когда обнаружила: стоит мне узнать что-то существенное, как мой вес заметно меняется.

Постоянно изменявшиеся, точно карты в тасуемой колоде, энергии связывания фемтомашин были порядка их собственной массы. Это было все равно что терять или набирать по килограмму несколько раз в секунду простой силой мысли.

Райнци усмехнулся.

— Я так и знал, что ты откажешься. Но было бы невежливым не спросить тебя.

— Спасибо, я ценю.

— Ты считаешь, что это похоже на смерть?

Касс сердито взглянула на него.

же воплощена, а не разупорядочена. Если копия моего разума обретет самосознание на несколько минут, а потом прекратит существовать, это не равнозначно смерти. Просто амнезия.

Райнци ее ответ, казалось, озадачил.

— Тогда я и вовсе ничего не понимаю. Я в курсе, что ты предпочитаешь воплощаться, чтобы воспринимать окружающее честно. Но мы же не говорим о том, чтобы погрузить тебя в какую-нибудь комфортную симуляцию жизни там, на Земле. Твой эксперимент продлится всего шесть пикосекунд. Запустив себя в связанном сильным взаимодействием субстрате, ты сможешь отслеживать поступление данных в реальном времени! Разумеется, ты рано или поздно получишь доступ к тем же самым данным, но не мгновенно и не такой тесный.

Он заговорщицки улыбнулся.

— Вообрази, что к тебе во сне явился призрак Сарумпета и сказал: «Я дарую тебе сновидение, в котором ты станешь свидетельницей распада Алмазного Графа. Ты отправишься назад во времени, умалишься до планковских масштабов и увидишь все своими глазами, именно так, как это и происходило. Единственная загвоздка в том, что, проснувшись, ты все забудешь». Ты сказала, что не веришь, будто сон — это смерть.

Касс отпустила один из крючьев и отклонилась от стены. Не было смысла уточнять, что он предлагает ей картинку куда менее значительного события, притом в миллиарды раз меньшего разрешения. Это не было билетом в зрительское кресло подле колыбели Вселенной. И все равно… она не могла бы подобраться ближе к событию, которому уже посвятила семьсот сорок пять лет жизни.

Она ограничилась тем, что ответила:

— Дело тут не в потере воспоминаний. Что прожито, то прожито. Меня волнуют другие состояния, которые заодно мне придется пережить. И заботят другие люди, которыми мне придется стать.

Для себя Касс исчисляла возраст цивилизации с момента изобретения квантового синглетонного процессора — кваспа.[12] Ей пришлось смириться с необходимостью расщепления на разные версии — полностью избежать этого было невозможно; взаимодействие с любым, даже самым обычным, объектом в окружающем мире вело к формированию запутанной системы: Касс-и-облако, Касс-и-цветок… Нельзя было даже рассчитывать, что эти, другие части системы не образуют суперпозицию различных классических исходов, генерируя тем самым множество версий ее самой как свидетельницы различных явлений внешнего мира.

Но, в отличие от горемык-предков, сама она в процессе не принимала участия. Квасп в ее голове выполнял вычисления, будучи полностью изолирован от огромного мира за стенками черепа; в норме это состояние изоляции длилось бы несколько микросекунд, но в данном случае продолжительность его была намеренно увеличена. Пока вектор состояния кваспа не примет значение, отвечающее одному-единственному исходу с абсолютной вероятностью, карантин не прервется. В каждом цикле операций квасп поворачивал вектор, отвечавший одной из имеющихся альтернатив, преобразуя ее в иную, обладавшую, впрочем, наряду с остальными качествами и желательным. Хотя маршрут перехода от одной альтернативы к другой с необходимостью включал суперпозицию великого множества исходов вычислений, действия Касс определялись только одним состоянием — окончательным.

Быть синглетоном, Одиночкой, означало, что все ее сознательные решения принимаются к сведению.[13] Ее никто не принуждал порождать легионы своих копий, каждая из которых реагировала бы на внешние факторы особым образом, во всех ситуациях, какие требовали сознательного выбора или рискованного суждения. Конечно, она не была Homo sapiens в строгом смысле слова. Тем не менее ей удалось, насколько возможно, приблизить себя к существу, которым представитель этого вида считался большую часть эволюционной истории. Результату выбора, созданию, которое поступает только

Райнци не настаивал и не пытался возобновить разговор, пока они не добрались до места наблюдений. Это была маленькая пещерка во внешних слоях корпуса Квиетенера, едва ли просторней ее личной каюты на Станции. Из предметов мебели там имелось единственное кресло. Ближе к месту событий подобраться Касс не смогла бы при всем желании. Даже скрупулезно обесшумленный процессор, ответственный за работу виртуальных мимозанцев, оказался под запретом в пределах Квиетенера. У Касс таких шуморезок не было, так что ей пришлось согласиться на глубокую заморозку мышления при температуре всего несколько градусов Кельвина за три минуты перед началом опыта. Никаких неприятных ощущений, кроме обычной неподвижности, заморозка не доставляла, но послужила неприятным напоминанием о том, что замкнутый цикл «дыхания» ее мимозанского тела — лишь плацебо, обманка. Впрочем, она уже двадцать раз прибегала к этому маневру, главным образом затем, чтобы устранить досадную трехсекундную задержку при отправке данных на Станцию.

Она устроилась в криогенном кресле, и вокруг стали возникать остальные мимозанцы. Они либо дружелюбно поддразнивали ее, либо же хвалили за выносливость. Ливия отпустила шутку:

— Нам бы стоило побиться об заклад тогда, в самом начале, окажутся ли предварительные эксперименты пустой тратой времени, или нет. Тогда бы ты сейчас могла меня с чистой совестью обобрать до нитки. — Единственным материальным объектом, принадлежавшим Ливии лично, была точная реплика древней бронзовой монеты, отлитая из бросового астероидного металла.

— А что бы я могла поставить на кон? — Резонно заметила Касс, покачав головой. — Свою левую руку?

Они поступили совершенно правильно, приняв предложение Ливии; Касс давно уже перестала возмущаться. Это было не только безопаснее, но и корректнее с точки зрения общенаучной методологии: испытывать каждую новую структуру шаг за шагом.

Но оказалось, что Ливия намекает на реальный спор: Баким заключил пари с Дарсоно, что Касс не дотерпит на Станции до конца предварительных опытов. Когда Касс попросила разъяснить, что именно было поставлено на кон, Посредник оказался бессилен подобрать не только точные аналогии, но даже и приблизительные. Конечно, предметом этим не могла служить ни совокупность информации, ни какой-либо акт символической преданности или же унижения проигравшего. Касс тревожилась не столько по поводу самого пари, сколько от своей неспособности осмыслить происходящее даже наполовину. А что будет, когда ее друзья станут спрашивать о жизни и привычках мимозанцев? Неужели все рассказы волей-неволей придут к ее извинениям за собственную тупость?

С равным успехом она могла бы проехаться в один из крупных городов Земли и просидеть там все отпущенное на поездку время в подземном ливневом водостоке, перекрикиваясь через узкую решетку с людьми наверху и строя приблизительные догадки о том, что же находится на уровне улицы, какие события имеют место и какие объекты в них участвуют.

Казалось очевидным, что Райнци откомандировали задать ей Ядерный Вопросик после общего голосования, поскольку никто больше не поднимал эту тему. Касс обнаружила, что ее гложет некоторое разочарование: никто даже не смутился, демонстрируя свое очевидное превосходство над нею. Они не уходят, не бросают ее одну. Они просто клонируют свои личности в ядерном субстате. Поскольку возвращение клонов не предусматривалось, у оригиналов не было резона прерывать беседу даже на пикосекунду, пока их сверхскоростные версии занимаются своими делами.

И наконец на стене перед нею возник целевой граф. В нем четко выделялись четыре основных комбинации вершин, испытанные ранее в каждой из ранних структур. Виртуальные частицы стабилизируют обычный вакуум, создавая связанное состояние материи и энергии, наиболее вероятным результатом эволюции которого будет оно само. Точно так же и четверной узор Касс приближал нововакуум к постоянному существованию, но равновесие оставалось лишь приблизительным: из правил Сарумпета следовало, что даже бесконечная сеть, построенная на этом структурном мотиве, распадется в состояние обычного вакуума за считанные секунды. Но в планковском масштабе достижение было преизрядное. Точность, необходимая для создания такой структуры, примерно отвечала точности, с которой должен был бы выверять свои шаги канатоходец, пожелавший обойти земной шар несколько миллиардов раз без единого падения. В действительности каждый созданный ими фрагмент нововакуума был бы с самого зарождения окружен своим более стабильным старшим аналогом. Неизбежное свершится в триллион раз быстрее.

Илен запросила сводку результатов контрольных измерений с зондов, разбросанных больше чем на световой час вокруг. Ничего, способного нарушить ход эксперимента, там не оказалось… во всяком случае, ничего, что летело бы медленнее девяноста пяти процентов скорости света. Зулкифли дополнил ее отчет докладом о состоянии механизмов глубоко в недрах Квиетенера. Системы, пробужденные двенадцать часов назад, через несколько минут должны были выйти на полную готовность.

Одиночный граф на стене представлял собой просто грубый набросок того, что они надеялись сотворить. Сам нововакуум был, строго говоря, суммой взятых в одинаковом соотношении сорока восьми разновидностей целевого графа. Все они получались из оригинала тривиальными преобразованиями симметрии. В каждой индивидуальной конфигурации сказывалась предпочтительность одного направления в ущерб иным, но в сумме все отклонения компенсировали друг друга, порождая идеально изотропное состояние. Поскольку ни один из этих графов не встречался в природе, элегантное описание это было в изрядной мере бессмысленным. Впрочем, не составляло особого труда показать, как получается тот же вектор состояния суммированием по сорока восьми областям обычного вакуума, слегка искривленным и ориентированным в сорока восьми направлениях.

Внутри Квиетенера находился гелий в количестве, равном по массе среднему астероиду. Он был охлажден до конденсата Бозе-Эйнштейна[14] и переведен в состояние, при котором вероятность его пребывания в сорока восьми разных местах была одинакова. Альтернативные места эти были размещены на поверхности сферы шести километров в диаметре. Обычная материя и вообще любое вещество, хоть как-то взаимодействующее с окружающим миром, вели бы себя так, словно каждая из этих сорока восьми позиций уже стала реальностью. Если бы рой пролетавших мимо пылеобразных частичек вторгся в систему или же поведение гелия en masse[15] каким-то образом отпечаталось на движениях его собственных атомов, то результаты его изучения оказались бы с необходимостью половинчаты. Вся квантовая информация была бы безнадежно утрачена, осталась бы лишь классическая. Однако конденсат был изолирован от окружающего мира так же тщательно, как любой работающий квасп, и охлажден до температуры, при которой состояния всех индивидуальных атомов полностью определялись макроскопическими свойствами.[16] Невзирая на все скрытые сложности, внутри или снаружи, система размером с гору стала квантовомеханической.

Вакуумная геометрия пространства внутри Квиетенера унаследовала множественность состояний гелия: вектор его состояния представлял собой сумму векторов сорока восьми гравитационных полей. Когда все компоненты конденсата окажутся в отведенных им местах, квантовая геометрия центра сферы станет эквивалентна геометрии нововакуума. И родится новая разновидность пространства-времени.

Так обстояли бы дела в идеале: предсказуемое явление в точно определенном месте. Но реальность оставалась источником непредсказуемых помех и неточностей. Если удача будет на стороне экспериментаторов, то в области размером несколько метров на несколько минут возникнет несколько тысяч кубических планковских длин[17] нововакуума, которые будут устойчивы в течение беспрецедентно долгого срока — шести триллионных долей секунды.

Янн обернулся к Касс.

— Ты готова к заморозке?

Когда ей впервые задали этот вопрос, она почувствовала почти такую же сильную тревогу, как тогда, на Земле, перед отбытием, но вскоре он превратился в формальность. ,

Так это и делается.

Пара минут безмолвной неподвижности, пока на экране перед ней не появится первая порция данных.

Если все сложится удачно, это в последний раз. Пять часов дороги обратно на Станцию, день-другой анализов, скромное торжество и отбытие. Ее ждало земное тело, замороженное куда глубже, чем когда бы то ни было остывало это. Световые годы в мгновение ока — и новый набор воспоминаний сметет и сомнет ледяную паутину, затянувшую старое естество.

— Нет, — ответила она. — Еще нет.

Лицо Янна омрачилось беспокойством, но лишь на миг. Касс заподозрила, что за этот миг тот успел проконсультироваться с кем-то более догадливым. Хотя мимозанцы не могли превзойти ее в чистой скорости мыслительных процессов, поскольку пользовались такими же кваспами и сталкивались с теми же проблемами «бутылочных горлышек» канала вычислений, друг с другом они общались в пять раз быстрее, чем позволяла привычная ей форма речи. Когда они пользовались этой способностью для скрытных переговоров у нее за спиной, ее это начинало раздражать. Но только тогда.

— Скажи Райнци, что я изменила решение, — добавила она суховато.

Янн с видимым облегчением улыбнулся. Тут же его образ исчез, а ему на смену явился Райнци. Изображение оказалось достаточно четким: в хлопотах последних приготовлений мимозанцам было чем развлечься, помимо игр с инерцией для ее же блага.[18]

Райнци вел себя осторожней, чем Янн.

— Ты уверена? После всего, что мне понарассказывала?

— Я — квинтэссенция Одиночества, — сказала Касс. — Я все взвесила и приняла решение.

Не было времени описывать замерзающим языком нахлынувшие на нее чувства и переживания. Частично их можно было свести к тому же собственническому ощущению, какое главным образом и заставило ее забраться в такую даль: она не хотела, чтобы мимозанцам открывался лучший вид на то, что им предстояло создать вместе, и неважно, насколько оправданной была такая позиция. Было в этом и что-то от страстного желания прикоснуться к результатам сразу же, пока они еще не остыли. Конечно, прикоснуться к графу или увидеть его своими глазами она не могла. Но оставаться заточенной в теле, способном воспринять и осмыслить лишь малую толику данных, да и то через бесконечные миллисекунды после самого события, было нестерпимо. Все равно что не участвовать в опыте вовсе. С таким же успехом она могла бы не покидать Землю, веками дожидаясь результатов эксперимента, поставленного за многие световые годы оттуда. Компромисс был неизбежен, но она чувствовала, что должна подойти как можно ближе.

Помимо эксперимента как такового, была еще одна деталь, все-таки проникшая меж прутьев водосливной решетки. И, не совершив этого поступка, она не могла покинуть Мимозу. После пяти лет монашеской жизни, пяти лет, в течение которых она отказывала себе в виртуальном комфорте, ее уже просто тошнило от верности принципу «базовая Реальность превыше всего». Помимо несомненного факта, что развоплощение будет просто делом чести, оставалась еще и потребность, сколь угодно низкая, вытащить себя из абсолютистского лаза, который она с неизменным упорством рыла с момента прибытия. Если бы она позволила себе маленькие поблажки в самом начале, то сейчас, быть может, не испытывала бы, в строгом смысле слова, такого отчаяния. Но время полумер миновало. Если она вернется на Землю неизменной, это не будет триумфом цельной личности, но лишь разновидностью смерти. Пора взорвать всю эту герметичную неизменность, подобную черной дыре.

Имелось и одно очень существенное возражение, которое она ненавидела всеми фибрами души: потеря контроля.

Какой бы выбор она ни сделает сейчас, все пути ведут в тупик.

Но есть ли онэтот выбор?

Клоны проживут всего несколько субъективных минут, по большей части всецело погруженные в поток данных. Ну что скверного может натворить промежуточная личность? Обменяться парой колкостей с Ливией и Дарсоно? Раскрыть постыдную маленькую тайну из прошлого людям, которые не то что не способны ее понять и принять, но даже и упрекнуть толком не успеют? Это не значит открыть дверь перед самым старым человеческим кошмаром: ужасом бесконечных страданий, безграничного разнообразия глупостей, нескончаемых разновидностей банальности. Расстояние диффузии ее копий в пространстве вероятностей крохотно. Какие бы несчастья ни сулила эта вылазка, какие бы проступки она ни совершила там, все это будет прощено и невосстановимо стерто.

Вид у Райнци был скептический. Винить его в этом она не могла. Но и времени для игр в адвоката дьявола и испытаний ее смелости не осталось. Касс молчала и смотрела на него.

Спустя миг он склонил голову, соглашаясь.

Она ощутила поток низкоуровневых запросов и позволила Посреднику ответить. Тот же процесс лежал в основе ее пересылки на Станцию с Земли: сперва предварительные данные, характеристики ее ментальной структуры, необходимые для имплементации в новое окружение.

Райнци произнес:

— Возьми меня за руку. Мы пойдем вместе.

Он накрыл призрачными пальцами ее руку, спрашивая ее обо всем.

Касс внимательно разглядывала его лицо. По чистой случайности Посредник придал ему облик, внушавший ей доверие, но лица Воплощенных давали ничуть не больше информации об истинных характерах, неважно, были их черты высечены по желанию владельца тела или генетически. Если глаза Райнци спустя пять лет все еще кажутся ей доброжелательными, разве не значит это, что он увидел, как она к нему на самом деле относится? Не время сейчас впадать в паранойю и размышлять о том, что за разум в действительности под маской.

Она сказала:

— Ты-то сам боишься?

— Немного, — признал он.

— А что страшит тебя больше всего? Что может произойти, как ты думаешь?

Он покачал головой.

— Нет у меня ужасного пророчества о моей судьбе, лежавшего под замком. Но… мы столько раз это делали, а я так и не приблизился к пониманию, на что эта штука в действительности похожа. У тебя есть причины считать ее опасной?

— Никаких, — улыбнулась она.

Различия между ними не были так сильны, чтобы следование его дорогой представлялось ей безумием. Во всяком случае, не большим безумием, чем прогулка по недрам вулкана след-в-след за бронированным роботом. Не было в этом ничего странного или непереносимо болезненного. Если ей это на самом деле так нужно, то чего бояться?

Касс разблокировала врата потока.

Рука Райнци прошла сквозь ее собственную, но, как и прежде, она ничего не ощутила.

Касс передернуло.

Я такая же, как и всегда.

Но часть ее личности, жаждавшая этого более всего на свете, бессильна была унять этот трепет.

— Не беспокойся, — заверил он, — ты не обязана ждать без дела, и тебя ничто не разочарует. Если четкий сигнал из Квиетенера поступит, фемтомашина начнет работу. Если не поступит, то она никогда не активируется.

Касс запротестовала:

— Ты вообще с тем человеком говоришь?

Ему бы стоило упомянуть об этом перед Расщеплением.

Райнци пожал плечами.

— Для клона это самоочевидно. Если у него вообще выпадает шанс об этом задуматься.

Если вакуум в сердце Квиетенера начнет меняться, ее новое «я» пробудится к жизни, чтобы увидеть все в подробностях и в замедленном времени, претерпит миллионы бифуркаций, а затем исчезнет, прежде чем Касс даже услышит добрые вести. Ни награда, ни расплата за нее были недоступны из ее личного будущего.

Но Спящая и Бодрствующая в конечном счете остаются одной личностью. Сон, что ей не дано запомнить, будет принадлежать ей одной.

А что у нас здесь и сейчас?

Придется работать с мельчайшими угольками, какие повезет выкрасть из костра.

Она обернулась к Янну.

— Замораживай меня. В последний раз.


3


Касс оглядывала виртуальную палату. Экран на дальней стене отображал плотные массивы новых данных, в остальном перемен не было заметно. Мимозанцев представляли обычные образы, выбранные Посредником; она, как и прежде, не могла и надеяться почувствовать их так, как они ощущали друг друга. Структуры ее мозга, ответственные за обработку сенсорных данных, не изменились; они просто были выведены из связи с реальными органами чувств. Кожа Райнци едва заметно касалась ее собственной — модуль перекодировки взаимодействовал с интерфейсом симуляции. Это и было единственным доказательством взаправдошности перехода из ее мира в его.

Или, говоря точнее, они оба переместились в новый мир, откуда никому нет возврата.

Касс это не сердило, скорее вызывало у нее горько-сладкое чувство одновременной значимости и бессмысленности новообретенной свободы воли. Если бы она оставила плотскую форму годом или двумя раньше, то могла бы рассчитывать на большее: отыскать путь постепенной трансформации в новое качество, научиться непосредственному пониманию мимозанского языка. А сейчас у нее даже не было времени потакать своим прихотям: вообразить себе виртуальный заплыв, трапезу или бокал холодной воды. После пяти лет все удовольствия, в которых она себе отказывала, наконец стали ей доступны, но именно в тот момент, когда ничего, кроме нежелательных препятствий, в них увидеть было нельзя.

Она высвободила ладонь из руки Райнци и попыталась сосредоточиться на показаниях дисплея. Из сердца Квиетенера шла слабая струя частиц, знак появления неустойчивой границы между старым вакуумом и его новым аналогом.

Данные начали поступать всего пару сотых пикосекунды назад, так что статистика оставалась неоднозначной. Она смотрела, как обновляются графики и разбухают массивы цифр, уплотняются рои точек на полудесятке диаграмм, медленно сглаживаются кривые. Каждая цифра и каждая кривая что-нибудь да означали, и Касс могла их интерпретировать. Она видела, к чему идет дело. Это было как смотреть в лицо старого друга, понемногу выплывающее из непроглядной тьмы, после того, как ты рисовала в уме картины встречи добрую тысячу раз. И даже стань лицо это чужим, незнакомым, ее ощущения не ослабели бы. Само по себе предзнание происходящего уже достаточно радовало ее. Не было нужды взращивать в уме дополнительные сомнения, чтобы прибавить эксперименту напряженности.

— То, что мы сейчас делаем, не так уж необычно, — проронил Дарсоно.

— Мне думается, каждый живет по крайней мере в двух временах: быстром, немедленном, слишком детализированным, чтобы схватывалось нечто большее, чем простое впечатление, и втором — медленном, достаточно заторможенном, чтобы воспоминания полностью осмыслить и интегрировать в себя. Мы воображаем, будто в нашей памяти нет пробелов, и прошлое всегда с нами во всей полноте, ведь в любой момент мы можем оглянуться вспять и узреть беглые наброски и синопсисы. Но пережили-то мы куда больше, чем вспоминаем.

— Но это не у всех так, — возразил Баким. — Есть же люди, которые записывают каждую свою мысль.

— Да. Но это не настоящая память, пока ее нельзя активировать произвольной цепочкой мыслей, переживаний и ассоциаций. А этого-го как раз никто и не позволяет. Неконтролируемый ассоциативный поток приведет к безумию. Так что это не более чем перечень потерянных и забытых вещей.

Баким торжествующе засмеялся.

— Настоящая память? Ага. Осмелюсь предположить, что, если я переживаю что-нибудь в таких мельчайших подробностях, так достоверно, что не могу охватить все эти детали сознательным восприятием в одно мгновение, то это тоже не настоящее переживание, а всего лишь жестокая насмешка, нужная, чтобы я стащил обратно домой весь тот хлам, какой забыл пережить?

Касс невольно улыбнулась, но предпочла воздержаться от спора.

Да нет, пожалуй. Но это была неустранимая бессмысленная изнанка любого потенциального Ветвления. Если она влезает во что-нибудь неприятное, она сама, или совершит какую-то глупость, то об этом стоит сожалеть. Только Остальное — не более чем мазохистские увертки. (Она не бралась думать, постоянно ли это решение во всех историях, есть ли в нем какой-то неотвратимый здравый смысл, или же, приняв его, она просто отрезала одну ветвь.)

Ливия сказала:

— Я не понимаю, что творится с энергетическим спектром.

В притворной невесомости палаты она парила вниз головой, и лицо ее находилось на самом краю поля зрения Касс.

— Кто-нибудь вообще пояснит, что это такое?

Касс изучила гистограмму, показывающую число зарегистрированных частиц в различных диапазонах энергий, и поняла, что с теоретически рассчитанной кривой это распределение не согласуется. Она, вообще говоря, и раньше отметила этот факт, но списала его на артефакты малого размера выборки.

Край гистограммы был достаточно гладок, и общая форма ее не испытывала чрезмерных флуктуаций, поэтому несовпадение с расчетной кривой нельзя было объяснять случайными шумовыми эффектами. Что еще хуже, вся высокоэнергетическая статистика, выведенная под диаграммой, неопровержимо удостоверяла, что накопленный объем данных уже давно достаточен для построения достоверного спектра.

Райнци спросил:

— А мы не могли напутать с геометрией барьера?

Наблюдаемые частицы отражали путь коллапса нововакуума.

Касс впервые смоделировала процесс еще на Земле, и расчеты показывали, что начальная форма барьера будет зависеть как от чистого случая, так и от некоторых неконтролируемых деталей условий внутри Квиетенера. Но по мере распада барьер должен был приобрести сферическую форму, а все неровности и морщинки — успешно сгладиться.

По крайней мере, исходя из некоторых само собой разумеющихся предположений. Она сказала:

— Если преобразованная область изначально имела неправильную форму, это могло стабилизировать дефекты. Но я понятия не имею, что могло привести к первоначальным отклонениям.

— Какая-то незначительная примесь, недостаточная, однако, чтобы нарушить когерентность? — предположила Илен.

Касс пробурчала что-то в знак несогласия. Было бы, конечно, лучше располагать обзором с нескольких разных углов, что позволило бы отследить асимметрию рассеяния излучения. Но они сами пробудились к жизни, как только первые данные с ближайшего детекторного кластера активировали ближайшую фемтомашину, а информация со второго по близости кластера поступит в ту же точку еще только через микросекунду. К тому времени они уже будут давно мертвы.

Ее старая воплощенная личность получит картину хотя и грубую, но и куда более широкую. Она сама тут с иным заданием — это и есть ее единственный raison d’etre[19] — вытащить из первичных данных как можно больше смысла.

Энергетический спектр не отличался ни особой сложностью, ни необычной шириной, не был зубчат и неровен. Он не казался , чтобы приписать его нововакуумной области в форме сосиски, блина или пончика, не говоря уж о более экзотической структуре с фрактальной извилистой границей. Пик был такой же ширины и такого же типа симметрии, как и рассчитанный. Но он сместился выше по шкале энергии, а его «плечи» по обе стороны изменили направленность. Не то чтобы экспериментальный результат был зеркальным двойником теоретически вычисленного, но Касс чувствовала, что их можно перевести друг в друга достаточно простым и очевидным преобразованием. Если где-то там, в куче уравнений, поменять плюс на минус, то примерно график и получился бы.

Зулкифли уже понял кое-что большее.

— Если модифицировать оператор границы, поменяв местами его роли внутри и снаружи, мы получим превосходное согласие с экспериментом.

Касс пробрала дрожь ужаса. Если быть точной, она испытала переживание, от которого у ее земного, ныне фантомного тела, свело бы живот.

Если Зулкифли прав, то занятая нововакуумом область расширяется, а не коллапсирует.

Она спросила:

— Ты уверен, что это сработает?

Зулкифли отобразил произведенные им расчеты и наложил их на опытную гистограмму. Его кривая проходила точно по вершинам всех столбцов. Он нашел, в каком месте плюс меняется на минус.

Но…

— Это же невозможно, — заявила она.

Перемена ролей, предлагаемая им, была по-своему элегантна, но бессмысленна. Это было как утверждать, что они видят свет костра, в котором пыль сгорает, превращаясь в дрова. Сохранение энергии было предметом довольно тонких материй, даже в классической общей теории относительности. В КТГ, однако, все оказалось проще: плоский вакуум оставался неизменен от одного момента к другому, и все поразительное разнообразие законов физики было следствием этого простого требования. Хотя от повседневных понятий работы, тепла и энергии его отделяла целая пропасть, все же миллиарды самых обычных явлений, свидетельницей которых Касс была в своей жизни, оказались бы невозможны, если оператор границы, предложенный Зулкифли, верен, и дела обстоят совсем не так.

Наступило молчание. Никто не осмелился ей противоречить, как, впрочем, и отрицать великолепное согласие кривой Зулкифли с экспериментом.

Потом Ливия заговорила:

— Правила Сарумпета обеспечивают идеальную стабильность нашему собственному вакууму; это краеугольный камень, на котором Сарумпет возвел свою теорию. Нововакуум распадается так, как предсказывают эти правила. Каково же простейшее объяснение этого парадокса? — Она помолчала минуту, затем сформулировала свое решение: — Предположим, что сорта вакуума по-своему стабильны. Если существуют более общие законы, делающие это возможным — и включающие как частный случай правила Сарумпета, — мы бы никогда не пришли к ним из постадийных экспериментов, потому что мы никогда не работали с полным набором виртуальных частиц, составляющих жизнеспособный альтернативный вакуум!

Янн примирительно усмехнулся.

— Все потенциально возможные вакуумные состояния должны рассматриваться в равной мере? Как бы экзотичны они ни были, все они пребудут вовеки? Какая демократия! Но разве это не заводит нас в тупик? Разве не должен нововакуум в этой теории замораживаться, а его граница — оставаться неизменной?

Илен сказала:

— Нет. Динамика не будет столь же равновероятна. Переходу вакуума одного сорта в вакуум другого сорта барьер не помеха. Я предполагаю, что в конечном счете останется вакуум с меньшим разнообразием частиц.

, Касс это скорее рассердило, чем напугало. Разговоры о безостановочной конверсии вакуума были неотвратимы. Они пять лет угрохали, исключая ее возможность, проверяя соблюдение правил Сарумпета для каждого графа, какой вообще имел к ней отношение. Большей осторожности они не могли бы себе позволить.

Райнци тихо проговорил:

— Предположим, что нововакуум разрастается. Но что происходит, когда на его пути встречается какая-то примесь? Это когерентное состояние, которое стабильно только в идеальной изоляции, в самом сердце самого глубокого вакуума во Вселенной. Оно чрезвычайно уязвимо. Как только оно встретится с несколькими случайными нейтрино и выйдет из когерентности, останутся всего лишь сорок восемь ароматов [20] обычного вакуума, и все с разными историями. Безвредных ароматов.

Ливия просительно взглянула на Касс. Казалось, что она хочет сделать Касс провозвестницей дурного, вместо того, чтобы, как обычно, взять эту роль на себя.

Касс оказала ей эту услугу.

— Хотелось бы, чтоб ты был прав, Райнци, но твой аргумент некорректен. Это все равно что сказать, будто наш родной вакуум представляет собой суперпозицию различных искривленных версий нововакуума. Если мы имеем дело с новым законом вакуумной динамики, и он действительно предусматривает строгое сохранение нововакуума, то, в согласии уже с законом, вакуум будет тем неустойчивым квантовым объектом, который ждет не дождется декогеренции.

Райнци обдумал ее слова.

— Ты права, — признал он. — Но даже это не приближает нас к пониманию процессов, происходящих на границе. Ни один специальный закон не поможет нам там. Мы поймем, что случится с барьером, только в том случае, если выведем более общий закон.

Касс рассмеялась, и в ее смехе прозвучала горечь.

— А какая разница, что мы поймем? Мы даже не сможем ни с кем поделиться этим знанием! Мы не в состоянии предупредить их!

Барьер перемещался не со скоростью света (в противном случае они вообще бы не пробудились к жизни, потому что он давно поглотил бы фемтомашину), но было маловероятно, что он движется так медленно, чтобы их оригиналы даже успели его заметить, не говоря о бегстве.

В любом случае знания, добытые клонами, окажутся бесполезны. Шанса открыть их окружающему миру не было. Фемтомашина разработана для единственной задачи — вычислить своих обитателей. Но не для их блага. После нее останется только мусор. Даже если бы им удалось закодировать сообщение в продуктах распада, никто не додумается его там искать.

Сопровождавшие ее по жизни слоганы противников Виртуальной Реальности с новой силой зазвучали в голове, и ей

― 

― 

― 

― 

― 

― 

― 

― 

― 

― 

― 

― 


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

4


605 лет после катастрофы на Станции Мимоза.


Обитаемый космос [23]


― 

― 

― 

― 


 

― Х

― 

― Тебе придется по вкусу grandtour [29]? Мне хотелось бы ввести тебя в курс дел.

зачем!!



5


Неплохо для праздношатающегося


― 

― 

― 


― 


6



― 

― 

― 







― 


7



― Они все на Глисоне.[58] Большие семьи там не в диковинку. Младшему четыреста девяносто.

― И никто не путешествует?

― Нет. А как там Эмина?

Мариама довольно закивала.

― Она родилась на Хар’Эль.[59] И осталась со мной. Мы долго путешествовали вместе.

― А сейчас она где?

―  точно не знаю.

Она постаралась, чтобы в голосе не прозвучало и следа сожаления, но Чикайя полагал, что сумел уловить в нем нотку грусти.

Он сказал:

― О привязанности к планетам следует знать одну штуку. Как только ты прикипел к месту, оно твое. Даже если ты убежишь на край света, в паре часов от тебя обязательно найдется тот, кто решил там остаться.

― Но пара путешественников? Что это гарантирует? — передернула плечами Мариама. — Разве что частые встречи, каждые несколько столетий или около того. Или даже чаще, если поднапрячься. У меня нет ощущения, что Эмина для меня потеряна.

― Конечно же, это не так. Да и остальные. Что же останавливает тебя? Почему ты не навещаешь тех, кто сошел на берег?

Она помотала головой.

― Ты знаешь ответ. Ты как мостик, перекинутый между сказкой и… хм, редкой разновидностью климатической катастрофы.

― Да ладно! Не так уж это и плохо.

Чикайя знал, что в ее словах есть зерно истины, но даже поднимать эту тему казалось ему изрядным извращением. Когда бы он ни встретил радушный прием, причина этого всегда была одинакова: удивление при виде залетного гостя, желание полюбоваться иномирскими диковинами. А вот если твое собственное чадо пережило три-четыре поколения своих же потомков, если все это длится веками, ты уже больше не отколовшийся фрагмент мозаики. Но он в жизни не думал куда-то .

Никуда.

Как только он приказал колыбели на Тураеве переработать свою исходную плоть, беспокойство о том, ждут ли его где кров и забота, покинуло его.

Он поинтересовался:

― А кто второй родитель Эмины?

Мариама улыбнулась.

― А кто был твоим партнером на Глисоне? С кем ты растил шестерых детей?

― Э-э, я первый спросил.

― А что такого? Ну ладно. Она осталась на Xар’Эль. Даже Эмина не сумела ее оттуда вытянуть.

Мариама опустила глаза и провела подушечкой пальца по краю одной из самых абстрактных резных фигурок.

Чикайя заметил:

― Если бы ты могла утащить с собой кого угодно, какой смысл их покидать? На Земле существовали культуры, исколесившие континенты, там сложились целые семьи путешественников — и даже они, я тебя уверяю, были куда консервативней тех, кто решил остаться, или тех, кто пополнил ряды диаспор.

Мариама нахмурилась.

― А что, если у двух странников рождался ребенок? Какое племя называло его своим?

― Никакое. Они странствовали не из чистой охоты к перемене мест. Они знали, чем придется заплатить — разрывом налаженных связей и все такое. — Чикайю охватило deja vu,[60] он вдруг понял, что говорит словами собеседницы. Он подцепил эту привычку давным-давно у других. — Я не говорю, что в этом есть что-то плохое или противоестественное. Шесть поколений перекати-полей, ну и? Если только здесь нет противоречия в терминологии… Но они не смогут держаться вместе вечно. По крайней мере, не стреножив себя правилами тысячекратно более строгими, чем те, каким обязаны были бы повиноваться, оставшись прикованы к планете.

Мариама раздраженно ответила:

― Временами ты превращаешься в долбанутого идеолога! И прежде чем обозвать меня лицемеркой, подумай, что эдакие проповеди всегда привлекают отъявленных мерзавцев.

― Правда, что ли? Для тебя не вполне типично вовремя вспомнить, что нож режет обоими краями лезвия.

Чикайя примирительно поднял руки. Он не был, вообще говоря, разгневан или рассержен, но понимал, к чему все идет.

― Ну ладно, пустое. Забудь. Мы не могли бы сменить тему? Ну пожалуйста.

― Тогда расскажи про Глисон.

Чикайя обдумал ответ.

― Ее звали Леся. Я пробыл с ней сто шестьдесят лет. Мы были влюблены. Все это время. Мы стали краеугольными камнями друг друга. никогда не был так счастлив. Он раскинул руки. ― Вот что произошло на Глисоне.

Мариама скептически оглядела его.

― И ничего тебя не расстраивало?

― Нет.

― Но ты не хотел бы там остаться?

― О, нет.

― Так, значит, ты ее не любил. Ты мог быть очень счастлив. Но ты ее не любил.

Чикайя покачал головой. Происходящее начинало его забавлять.

― Ну и кто из нас заидеологизирован?

― Ты что, проснулся с утра и решил ее покинуть? И не было ни боли, ни затаенных обид?

― Нет, это мы проснулись однажды утром, зная, что в следующем году я уйду. Да, она не была путешественницей. Ну и что? Для меня все кончено? А ты что думаешь, я бы ей лгал с самого начала? — Он так разволновался, что скомкал постель, но тут же провел рукой по простыне, и та очистилась от складок. — Ты знаешь, каково бы, по мне, ей было, дотянись Барьер до Глисона?

Мариама долго не отвечала, понимая, что любой репликой признает свое поражение. Но через несколько секунд поддалась.

― Она бы испугалась?

― Нет. Я думаю, она приняла бы его с благодарностью.

Чикайя улыбнулся, видя, как противно стало Мариаме.

Странно. Она каким-то образом надежно утвердила его в занимаемой позиции, выказав себя противником. От этого оказалось куда больше проку, чем если бы они без конца успокаивали и ободряли друг друга как союзники.

Он продолжил:

― Ты не допустишь к себе путешественника в надежде, что твой мир навеки пребудет неизменным. Ты так поступишь только потому, что сама не в состоянии вырваться, сбежать, и без очевидного знака перемен, висящего у тебя перед глазами каждый день, ты долго так прожить не сможешь. Вот что такое Барьер для подавляющего большинства. Он сулит перемены, которых нельзя было добиться иным путем.


* * *

Обещанная Софусом презентация проходила в амфитеатре, сооруженном кораблем примерно посередке одного из жилых модулей. Все пустовавшие в тот момент каюты были переконфигурированы и сдвинуты к центру таким образом, чтобы возникло одно вместительное помещение. Когда до Мариамы дошло, что при этом пострадает ее собственная каюта, она возмутилась.

― У меня там стекло! — обвиняющим жестом она указала на противоположный конец амфитеатра. — Вон прямо там, где вот этот расселся.

― Оно надежно защищено, — убеждал ее Чикайя тоном ветерана физики концертинных эффектов.[61] — В любом случае, даже если оно и разобьется, что ты теряешь? Что сломано, может быть починено.

― Оно еще ни разу — подчеркнула она.

Чикайя сказал:

― Терпеть не могу объяснять очевидное, но… — Он свел вместе большой и указательный пальцы, демонстрируя переход к атомарным масштабам.

Мариама смотрела на него, пока он не отвел руку.

― Это не то же самое. Но я и не ожидала, что ты поймешь…

Чикайя поморщился.

― Намекаешь, что я вконец обмещанился?

Лицо Мариамы смягчилось, она протянула руку и сочувствующим движением погладила его по выглядевшей обритой голове.

― Нет. Твои просчеты куда тоньше.

В этот миг Чикайя заметил Янна, вошедшего через портал амфитеатра в сопровождении нескольких собеседников. Он поднял руку и поманил его к себе. Янн охотно последовал приглашению, увлекая за собой спутников.

Расма, Хайяси, Бираго и Сульджан, как оказалось, работали над постройкой нового спектрометра. Из подхваченных им обрывков беседы стало ясно, что все, за исключением Бираго, поддерживают сторону Добытчиков; трое остальных перебрасывались шуточками, живописуя свое намерение прочистить фильтры от планковских червей, чьи предательские сигнатуры основательно запакостили дивные картины, открывавшиеся спектрометру. Бираго, казалось, не слишком обижался на них, но Чикайя прекрасно понимал, какой природы его спокойствие — то была реакция человека, чьи противники так многочисленны, что нет смысла аргументировать при них отличную от мнения большинства позицию.

Что до Мариамы, то она сходным образом очутилась в явном меньшинстве, однако ее поведение выходило за рамки обычной дипломатической корректности; получив краткую вводную, она болтала с Добытчиками так оживленно, что не оставалось сомнений в ее неподдельном дружелюбии. Чикайя задумался, а не их ли старую приязнь она держит на уме, стараясь не проявлять своей истинной позиции. Впрочем, какие бы усилия она ни прилагала сейчас ему на благо, загладить осадок после препирательств с Зифет и Кадиром ей ни за что не удастся.

Янн заметил:

― Новый спектрометр выглядит вполне прилично. Мы вдвое повысили разрешающую способность и теперь захватим целую новую полосу в гамма-диапазоне.

Чикайя покивал. Ему осталось непонятно, что это даст.

― А о чем это они все?

Он указал на трибуну: та медленно вытягивалась из пола прямо на глазах. Посредник пояснил, что расписание докладов нужно, чтобы отвлечь собравшихся от досужего трепа; то же относилось к перемене освещения и поднятым занавесям. Вероятно, этот аспект местной культуры «Риндлера» просто вошел в обиход, оставшись нигде не задокументирован.

― А я точно не знаю, — сознался Янн. — Обыкновенно вести разносятся загодя, иная сорока и за пару недель что-то да приносит на хвосте. Но это выступление как снег на голову. Доклады Софуса, впрочем, всегда небезынтересны. Уверен, что ты не разочаруешься.

― Он уже обмолвился насчет временной асимметрии.

― Что, асимметрия при обращении времени? Он что-то приготовил на тему стрелы времени в нововакууме?

― Нет. Насчет асимметрии при переносе относительно временной координаты.

У Янна округлились глаза.

―  — заниженная оценка моих ожиданий от его доклада.

Появился и сам Софус. Он пошел было к трибуне, но, не дойдя до нее, остановился и встал с одной ее стороны. Еще не все собрались в амфитеатре, и было похоже, что помещение окажется забито битком.

Мариама раздраженно стреляла взглядом на припозднившихся.

― Что, не могут потом все посмотреть у себя в черепушках?

― Это плотская прихоть, — важно согласился Янн. — Я тоже так до конца ее и не понял.

Чикайя поднял глаза и осмотрелся. Люди рассаживались даже на стульях, подвешенных к потолку. Туда можно было подобраться из коридорчиков, пересекавших верхние уровни и обычно обнимавшихся без предупреждения. Корабль постарался использовать каждый квадратный метр свободной поверхности, даже если это не оставило ему иного выхода, как сбить в кучу всех пассажиров. Он наткнулся на встречный взгляд Расмы и услышал шутку:

― Мне всегда хотелось побывать на представлении, где зрители свешивались бы со стропил и перекрытий.

Софус прочистил горло, и шорох в аудитории почти тотчас же стих. Чикайю это порядком впечатлило. Он сам, даже случись ему знать в лицо всех на борту, прибег бы к услугам Посредника, чтобы привлечь их внимание.

Софус начал говорить.

― К настоящему моменту мы засылаем графопостроительные зонды и накапливаем данные уже больше двухсот пятидесяти лет, пытаясь понять, что находится по ту сторону этой, — он сжал ладонь в кулак и указал им на Барьер, — стены. Результаты сейчас доступны для обозрения каждому из вас. Теории рождаются и умирают, и у нас уже достаточно данных, чтобы умертвить девяносто девять процентов всех идей в колыбели, не проводя никаких новых экспериментов для их поверки. Некоторым это представляется проявлением бессилия. Как можем мы вообще надеяться понять нечто, описываемое столь сложными закономерностями? От Ньютона до Сарумпета прошло всего лишь три с половиной столетия, что же с нами не так? Мы располагаем математическими инструментами, пригодными для исследования модельных систем, превосходящих сложностью все, доныне обрушенное природой на наши головы. Бестелые еще десять тысячелетий назад устали от физики и занялись чем-то более интересным. Для них жить на таком скудном минимуме интеллектуальной стимуляции все равно что для взрослого — до конца времен ковыряться в детском наборе строительных кубиков. Но даже их чрезвычайно гибкие в своей бестелесности разумы оказались бессильны разломать новую игрушку, которую мы им так любезно подсунули.

Чикайя обменялся взглядами с Янном. Тот безразличным тоном прошептал:

― Наверное, я должен чувствовать нечто вроде благодарности, когда бы и кому бы ни приходило на ум, что именно бестелые разработали и запустили Квиетенер.

― Правила Сарумпета, — с подчеркнутым изумлением возгласил Софус, — выдержали двадцать тысячелетий скурпулезнейших проверок! Как могли бы они оказаться принципиально неверны и ввести нас в заблуждение?! Естественно, что мы избрали консервативный подход, представившийся нам наиболее разумным. Мы решили разрабатывать новый набор, логичным образом включавший бы старые правила как частный случай, но лишь ненамного расширявший их. Нам хватило бы малюсенькой, едва уловимой поправки, небольшого расширения правил, которое бы, не перечеркивая прошлых успехов, объяснило также, что случилось на Станции Мимоза. Вот и чудненько, решили мы. Задействованная математика обещала быть сравнительно несложной. Люди составляли и решали уравнения, даже не отвлекаясь от потока новостей. Потом мы построили «Риндлер»… и обнаружили, что минимальная модификация правил не согласуется с нашими находками. Мы еще немного отклонились от первоначальной версии. И еще немного. В сущности, как бы нелицеприятно ни звучало это применительно ко многим из вас, — но я обязан это сказать, — большая часть нашей работы за четверть тысячелетия сводилась к итерациям этого процесса, снова и снова, снова и снова… Не меняя фундамента, мы воздвигли даже более сложные и прихотливо украшенные теоретические башни, чем ожидалось, и большая часть их рушилась при первой же проверке их предсказаний.

Софус сделал паузу и слегка нахмурился. Он стал похож на проповедника, поразившегося, куда завела его собственная риторика. Когда Чикайя слушал его раньше, речи Софуса звучали скорей оптимистично. Однако сейчас в них проступала фрустрация. Это чувство нельзя было назвать необъяснимым. Но так он рисковал, что аудитория недооценит сказанное им впоследствии. Возглашать после такой преамбулы что-то фундаментально новое было бы весьма кичливо и спесиво, ведь столько достойных исследователей уже подходили к снаряду и в бессилии отступали. И даже если он искренне уверен, что те заблуждались, и прогресс достижим не подъемом по их плечам, а рытьем туннеля под ногами, такое вступление уже определяло границы, которых могла достичь благосклонность аудитории.

Он внутренне собрался и продолжил, слегка расслабившись. Было очевидно, что он поклялся пролить свет на объект исследований, сколько бы миров и эго ни ставило бы это решение на кон.

― Сарумпет был прав во всем, что происходило до Мимозы, и мы не имеем права не учитывать этого факта! В определенном смысле и мы были правы, стараясь как можно меньше отклоняться от его канонов. Но такой подход лишь загнал нас в угол, где мы продолжаем строить все новые и новые, с каждым разом более вычурные и усложненные «поправки» к исходному набору правил. Но что нам на самом деле говорят правила Сарумпета? — Софус остановился и оглядел присутствующих, словно ожидая, что кто-то выступит добровольцем. Но он завладел всеобщим вниманием, и аудитория молчала. — Мы можем сформулировать их полудюжиной способов, и все они одинаково элегантны и убедительны. Комбинаторный перебор амплитуд вероятностей перехода между квантовыми графами. Экспоненциально растущий гамильтониан[62] временной эволюции вектора состояния. Имеются также формулировка через лагранжианы,[63] категории, операции над кубитами[64] и, вероятно, еще около сотни версий, у каждой из которых отыщутся преданные сторонники-энтузиасты, которые мне ни за что не простят досадную забывчивость относительно их любимицы. Но что они все говорят нам в конечном счете? Что наш вакуум стабилен. А почему они говорят нам именно это? А потому что этого потребовал от них Сарумпет! Если бы из правил вытекало что-то иное, он бы признал их неверными, разве нет? Стабильность вакуумного состояния — не то предсказание, какое следует из глубинных принципов и должно быть удовлетворено любою ценой; это просто первостепенный критерий успешного дизайна теории. Сарумпет обнаружил простые и красивые аксиомы, отвечавшие его целям, но в математике полным-полно столь же красивых утверждений, которые не годятся на роль аксиом теории, описывающей все, что происходит во Вселенной.

Софус опять остановился, сплел руки, наклонил голову. Чикайе показалось, что он просит аудиторию быть к нему снисходительной. То, о чем он только что заявил, представлялось столь очевидным и бесспорным, что добрую половину слушателей наверняка озадачило, чтоб не сказать разозлило: как это лектор посмел в тысячный раз расходовать их время болтовней о подобных трюизмах.

― Наш вакуум стабилен. На этом крюке Сарумпет подвесил все созданное им. Но почему же его правила оказались так поразительно успешны, если теория его в конечном счете базируется на предположении, которое, как мы теперь знаем, не соответствует действительности?

Софус помедлил, позволив вопросу на миг повиснуть в воздухе, затем резко сменил предмет речи.

— Не знаю, многие ли из вас слыхали о правилах суперотбора?[65] сам выучил этот термин едва месяц назад, проведя целое историческое исследование. Это древнее понятие, рожденное на заре квантовой механики. Оно присутствовало в ее понятийном аппарате лишь первые несколько веков, а потом люди научились толком обращаться со своими инструментами. Всякий знает, что среди аксиом квантовой механики есть относящаяся к суперпозиции векторов: если возможные физические состояния обозначить как V и W, то допустимо и образование aV + bW, где для всех возможных пар комплексных чисел а и Ь их сумма квадратов, то есть полная амплитуда вероятности, равна единице. Если же это утверждение справедливо, почему мы никогда не наблюдаем квантовое состояние с вероятностью положительного заряда 50 % и отрицательного заряда 50 %? Сохранение заряда не является существенным для теории. Если люди могут приготовить пару фотонов, каждый элемент которой с одинаковой вероятностью находится на каждой из сторон континента, почему нельзя изготовить систему, где такое положение дел справедливо для электрона тут и позитрона там… — Софус поднял сперва левую руку, затем правую, — или vice versa?[66] Сотню лет с небольшим люди отвечали на этот вопрос примерно так: «О, для заряда действуют правила суперотбора! Обычно вы легко можете скомбинировать векторы состояния… но если они принадлежат различным секторам суперотбора гильбертова пространства,[67] этого нельзя сделать!» Так получилось, что существуют странные гетто, отграниченные друг от друга, обитателям их не дозволено смешиваться. Отграничены от ? Механизма нет, системы тоже; это просто-напросто непреложный голый факт, кое-как задрапированный изящной терминологией. Но постепенно люди пошли дальше и разработали методы квантовой механики, позволявшие работать при опущенных барьерах. И постепенно начерченные на картах разграничительные линии отошли в такое давнее прошлое, что и припомнить-то их затруднительно. Если бы какой-то новичок задал невинный вопрос старшему студенту: «А почему суперпозиция разных зарядов невозможна?», ответ был бы: «А потому что это запрещено правилами суперотбора, идиот!»

Софус опустил взгляд и спустя миг продолжил, подпустив в голос ехидцы:

― Конечно, мы все усложнили. Никто больше не верит в подобную ерунду — и даже ребенок знает истину. Электрон и позитрон в идентичной позиции коррелировали бы с кардинально друг от друга состояниями фонового электрического поля, и если ты не располагаешь средствами, позволяющими отследить все тончайшие детали и учесть их при наблюдении, распознать суперпозицию шансов не будет. Вместо этого считается, что два различных зарядовых состояния претерпевают декогеренцию, и ты расщепляешься на две версии себя самого, причем у каждой своя правда: одна считает, что зафиксировала электрон, а другая готова поклясться, что наблюдала позитрон! И хотя правил суперотбора, таким образом, не существует, мир выглядит так, как если бы они присутствовали и работали, как если бы математика это допускала… в той или иной форме.

Тут Чикайя ощутил, как обстановка в амфитеатре неуловимо переменилась. Прежде, оглядывая собравшихся, он отметил, что в большинстве своем они недоумевают, чего ради их заставили выслушивать столь тривиальные рассуждения. Они привыкли относиться к Софусу с уважением, делали скидку на его репутацию и проявляли готовность дослушать его до конца, не ожидая, впрочем, никаких откровений, смирившись с мучительно занудным пережевыванием базовых концептов их области. Теперь стулья заскрипели, слушатели заерзали, точно разом решив, что равнодушие и легкое разочарование стоит отбросить, и лекция принимает оборот, бесспорно, достойный более пристального внимания.

Пока это настроение ширилось по амфитеатру, у Чикайи по позвоночнику внезапно пробежали мурашки. Он не осмелился бы утверждать, что предвидел следующие слова лектора, но его телесной реакции они отвечали как нельзя лучше.

― Я считаю, что правил Сарумпета не существует, — заявил Софус. — Ни исходных, ни расширенных, дополненных и усовершенствованных, которые объяснили бы нам, что случилось на Станции Мимоза. Но мир от этого не перестает выглядеть так, как он и выглядел бы, если б у нас не было иного выхода, как только выдумать эти правила.

Воцарилось молчание. Чикайя обернулся к Мариаме, подумав, что она могла извлечь из предыдущих речей Софуса больше, но у нее был столь же озадаченный вид. Чикайя просто поразился Софусовой решительности. Мариаму же его заявления, казалось, встревожили, если не повергли в ужас.

― Как же могут правила Сарумпета представляться нам истинными, если они ложны? — продолжал Софус. — Как может наш вакуум казаться стабильным, если он неустойчив? Я полагаю, что ответ на оба этих вопроса лежит в той же области, что и решение другого парадокса, сформулированного почти двадцать тысяч лет назад. Как может наша Вселенная вести себя в согласии с правилами классической механики, если на самом деле она подчиняетя квантовой механике? Иллюзию классичности создает наша неспособность отследить поведение квантовой системы во всех его аспектах. Если мы не в состоянии наблюдать всю систему, если она так велика и сложна сама по себе, если она запутана с окружением, которое то информация, отделяющая подлинную суперпозицию, где альтернативные реальности сосуществуют и взаимодействуют, от классической смеси взаимоисключающих возможностей, для нас теряется. Я считаю, что тот же эффект работает и в случае с правилами Сарумпета. Как это возможно? Правила Сарумпета обладают квантовой природой. Они приложимы к системам, которые, как подразумевается, не претерпевают декогеренции и не обретают классического оттенка. Как же может взаимодействие с окружением разрешить столь глубоко квантово-механический по своей природе парадокс?

Софус улыбнулся, но явно с тяжелым сердцем.

― Ответ был у нас под носом все двадцать тысяч лет. Электрон, заряженная частица, преобразующая обыкновенный вакуум в своем окружении и нечто совершенно иное, все же подчиняется квантовой механике, если рассматривать ее поведение с точки зрения степеней свободы. Положение частицы описывается квантовой механикой, а заряд — классической физикой. Даже если мы прилагаем все усилия, чтобы изолировать электрон от его окружения, мы неизбежно терпим неудачу применительно к другой половине проблемы. Декогеренция скрывает суперпозицию различных зарядовых состояний, но не различных положений частицы. Наша ошибка имеет классический характер, а успех — квантово-механический. Мы полагали, что правила Сарумпета относятся исключительно к квантово-механической части проблемы: это был конец истории, самый низкий уровень, правила, описывающие поведение идеально изолированной системы. Конечно, мы принимали как должное, что на практике полностью изолировать что бы то ни было от его окружения нельзя, однако дело было не в этом. Сама Вселенная, совокупность всех систем, по умолчанию подчинялась правилам Сарумпета, потому что, как бы тщательно мы ни исследовали мельчайшие фрагменты ее, как бы старательно ни вычленяли их из общей структуры и как бы скрупулезно ни изучали, мы наблюдали только соответствие этим законам. Это и было роковой ошибкой. Электрон показывает нам, как могут сосуществовать квантовые и классические свойства. Вы можете добиться определенного квантового поведения системы, отношениях, но это не значит, что вы докопались до самого ядрышка. уверен, что правила Сарумпета имеют природу. Часть общего вектора состояния любой системы подчиняется им, но не весь вектор в целом. Та часть, для которой правила Сарумпета справедливы, взаимодействует с окружением одним способом: она изменяет его, преобразуя в то, что мы называем вакуумом. А остальные компоненты вектора ведут себя Они создают совсем другие состояния. Мы можем проследить поведение системы до планковских масштабов, и все, что мы видим, есть не более чем один классический результат измерения: в соответствии с ним, правила Сарумпета совершенно точны, а наш вакуум абсолютно устойчив.

Кто-то порывисто встал, и Софус жестом пригласил слушателя высказаться.

― Да, Тарек?

― Вы считаете, что наш вакуум стабилизируется чем-то вроде квантового эффекта Зенона?[68]

Чикайя вывернул шею, чтобы внимательнее разглядеть того, кто задал этот вопрос. Тарек был Защитником, пытался выгравировать на Барьере планковских червей, способных уничтожить нововакуум, и не желал дожидаться разрешения проблем его природы и содержимого. Впрочем, в его поведении не было ничего фанатика. Он просто взял на себя функции глашатая нетерпимости, втихую разделяемой почти всеми.

― Как-то так, — согласился Софус. — Квантовый эффект Зенона стабилизирует системы, находящиеся под постоянным наблюдением. Я полагаю, что фрагмент Всеобщего Графа, куда погружены все объекты, «измеряет» наблюдаемый нами вакуум, чем и определяются законы динамики, управляющие материей и ее движением в этом вакууме. Сходным образом в пузырьковой камере пар конденсируется в капли, отмечающие путь заряженной частицы. Нам только кажется, что частица следует по четкой траектории, потому как каждая возможная траектория коррелирует с определенным рисунком капель — и у капель слишком много скрытых степеней свободы, чтобы они сами были подвержены квантовым эффектам. Но нам известно, что существуют ветви реальности, на которых частица проследовала по другим путям, в окружении других конденсировавшихся капель.

Тарек нахмурился.

― Так почему же мы не в состоянии распознать путь, набор правил, управляющий состоянием области за Барьером?

Софус ответил:

― Потому что это не другой вакуум или иной набор правил. Он не обладает классическими свойствами, которые мы могли бы обнаружить. Нет, он может быть расщеплен — в формальном, математическом смысле — на сумму компонентов, каждый из которых подчиняется отдельной совокупности правил, аналогичных правилам Сарумпета. Но мы не можем установить корреляцию с каждой компонентой по отдельности так же, как мы это делаем в своем собственном вакууме, а следовательно, не можем и надеяться, что нам станет доступна каждая из частных совокупностей его правил.

Чикайя испытал ощущение сродни похмелью. Было еще рано всерьез принимать идеи Софуса, но простота их оказалась для него неизъяснимо притягательна. За Барьером существует суперпозиция всех возможных законов динамики!

― И что, мы не можем измерить этих свойств? — спросил Тарек. — Не в состоянии их определить, не расщепляя себя самих на разные версии? Когда мы взаимодействуем с нововакуумом, или как бы там его ни называть, мы не можем не преобразовываться в суперпозицию наблюдателей, каждый из которых регистрирует тот или иной закон динамики?

Софус покачал головой.

― Чертя несколько зондографов планковского масштаба на поверхности системы шириной в шесть сотен световых лет, мы ничего не добьемся. Если за Барьером имеются некие пресуществующие законы, мы в принципе можем однажды их обнаружить этим способом, но всерьез рассматривать такую перспективу трудно. По нашу сторону Барьера существует четкая корреляция, стягивающая воедино ткань пространства-времени: динамика может отслеживаться в разное время в разных местах, и результаты будут обладать внутренней взаимосогласованностью. Для того, что находится за Барьером, не имеют смысла понятия пространственной или временной корреляции. Можно сказать, что наши зондографы на каждом уровне эксперимента щедро снабжают нас случайным шумом.

Расма, а сразу за нею и десяток слушателей, резко встали. Те, кто припозднился, вернулись на свои места, и Тарек, пускай и с видимой неохотой, последовал их примеру.

Она сказала:

― Это удивительная идея, Софус, но как вы намерены проверить ее на опыте? У вас есть какие-то надежные предсказания?

Софус показал на пустое место перед собой, и там появились

― Как видите, мне удалось рассчитать спектр излучения Барьера. Я не претендую на большее, но по крайней мере моя теория верно предсказывает скорость Барьера в половину световой. И я могу воспроизвести общий результат всех проведенных доселе экспериментов, а именно, их абсолютную неспособность выявить что-то хоть отдаленно напоминающее законы динамики. Для ретродикции [69] уже много. Я предсказываю, что, буде мы повторим старые эксперименты, перегравируем старые зондографы, а ход опытов отследим с помощью нашего нового спектрометра, мы обнаружим ровнехонько то же самое, что и в первый раз. А потом еще раз. Снова и снова. Никаких моделей, никаких симметрий, никаких инвариантов, никаких законов и правил. Мы только что открыли, что нам нечего открывать. И все, что я могу предсказать, таково: чем пристальнее мы будем вглядываться, тем четче проступит отсутствие предмета исследований.


8


Янн перекатился по кровати и, давясь смехом, свалился на пол.

Чикайя перегнулся через край своей постели.

― Эй, приятель, с тобой все в порядке?

Янн кивнул, зажав рот рукой и тем частично приглушив смех, но остановиться не смог.

Чикайя не знал, на самом ли деле тот раздражен или обеспокоен. Бестелые, занимая тела, зачастую размечали их необычным образом. Очевидно, смех показался Янну единственно адекватной психической реакцией на хамство, которое Чикайя, сам того не желая, себе позволил.

― Ты уверен, что я тебе не навредил?

Янн покачал головой, продолжая безостановочно смеяться.

Чикайя сел на кровати, свесив ноги, и попытался воззвать к своему собственному чувству юмора.

― Эту реакцию я не назвал бы привычной себе. Отвержение и веселье — одинаково приемлемы, но обычно они обнаруживаются гораздо раньше.

Янн сумел кое-как взять себя в руки.

― Извини. Я не хотел тебя оскорбить.

― Я так понял, что ты не заинтересован довести начатое до конца?

Янн скорчил гримасу.

― Я бы попытался, если для тебя это настолько важно. Но мне тяжело будет отнестись к этой задаче всерьез.

Чикайя закинул ногу ему на грудь.

― В следующий раз, когда захочешь испытать ощущения, аналогичные чувствам Воплощенных, просто… сымитируй их.

Он по-прежнему чувствовал какую-то тень похоти при соприкосновении своей кожи с кожей другого человека, но постепенно тяга эта сглаживалась и вскоре должна была уняться совсем.

Он соскользнул с кровати, присел на корточки и поцеловал в губы, подумав, что это может его окончательно угомонить. Янн озадаченно улыбнулся.

― Прикольно.

― Забудь. Пустое.

Чикайя поднялся и начал собирать одежду.

Янн лежал на полу и смотрел на него.

― Я уж думал, что научился распознавать все телесные сигналы, — пробормотал он. — Но они так сыры, несовершенны, даже сейчас… А перед тем шло только одно сообщение, без конца… Будь счастлив, будь счастлив, будь счастлив! Ты думаешь, с этим телом что-то не так?

― Сомневаюсь, — сказал Чикайя и сел на пол, скрестив ноги. — Ты ожидал большего?

― Ну, я и так счастлив, поэтому большего мне и не надо.

― А насколько ты счастлив?

― Настолько, насколько вообще возможно… не имея на то особого повода.

― Понятия не имею, как интерпретировать твое заявление. Проясни критерии отбора особого повода.

Янн пожал плечами.

― Ну, нечто большее, чем просто услышать от моего тела: «Будь счастлив, будь счастлив, будь счастлив!» Но почему?

― Потому что ты близок с теми, кто тебе приятен, и тебе приятно доставлять им удовольствие.

― Но это в случае, если они пользуются тем же определением. Мы ходим по кругу.

Чикайя застонал.

― А теперь ты лукавишь. Это традиция, унаследованная от биологии, что зиждилась на половом воспроизводстве. Ты пойми, все традиции произвольны, но это не значит, что за ними ничего не стоит.

― Да я знаю. Но я ожидал чего-то… более тонкого.

― Э, на это уйдет немало времени.

― Сколько? Часы?

― Века.

Янн подозрительно прищурился.

Чикайя рассмеялся, но тут же заставил лицо посерьезнеть.

― На Тураеве, — объяснил он, — увлечение должно продлиться не менее шести месяцев, прежде чем станут возможны серьезные физические отношения.

Как и все общедоступные модели, тела «Риндлера» допускали промискуитет: любая пара тел могла развить совместимые половые органы, в большей или меньшей степени по доброй воле. Можно было наделить их любыми встроенными ограничениями по своему выбору, и они остались бы действительны, пока ты занимаешь тело. Однако с тех самых пор, как Чикайя покинул свой дом, он не чувствовал потребности препоручать эту задачу кому-то еще.

― Ожидание по-своему притягательно, — пояснил он. — Ты можешь решить, что оно чревато жутким разочарованием, но я полагаю, что генитальная настройка усовершенствовала секс почти так, как изначально и мечталось. Действуя по велению сиюминутной прихоти, остаться в дураках рискуешь куда сильнее.

Янн запротестовал:

― Да чтоб ты знал, я к этому уже месяцев шесть готовился.

― С момента моего прибытия? Я покорен! Но что с того? Ну кого бы еще ты рискнул попросить об этой услуге?

Янн смущенно усмехнулся.

― А как я мог не заинтересоваться такой возможностью? Этим плоть и славна, каким бы нежелательным ни почитали сие качество.

Он внимательно оглядел Чикайю, на миг посерьезнев.

― Я причинил тебе боль?

Чикайя покачал головой.

― Для этого тоже нужно больше времени.

Он помедлил.

― А как это делается у бестелых? Ребенком я часто воображал, что будет, если все вокруг получат симулированные тела. Мне представлялось, что секс останется таким же, как и во плоти, только с цветными вспышками, космическими лучами и все такое прочее.

Янн расхохотался.

― Может, двадцать тысяч лет назад и жили люди, склонные мыслить его таким примитивным, но все они обратились в тепловой шум задолго до моего рождения.

Подумав, он быстро добавил:

― Я не хочу укорять тебя за следование этой традиции… Твой мозг прошит в соответствии с нейробиологией млекопитающих, и в исходной своей форме такое поведение не является патологическим. Я могу предположить, что оно и поныне исполняет некоторые полезные общественные функции, служит эдаким экзистенциальным плацебо. Но если ты способен перековать свою ментальную структуру, удовлетворение собственных прихотей при интенсификации наслаждения быстро заводит тебя в безынтересную cul-de-sac. Мы изжили это много эпох назад.

― Уже неплохо. Но какими заменителями вы пользуетесь?

Янн сел и прислонился к постели.

― Всеми иными занятиями Воплощенных. Мы обмениваемся дарами. Стараемся вызвать восхищение и притяжение у других. Показаться им привлекательными. Иногда растим детей вместе.

― И даже так? А какими подарками вы можете обменяться?

― О, произведениями искусства. Музыкой, например. Или теоремами.

― Оригинальными?

― А то!

Чикайю это впечатлило. В математике оставалось еще предостаточно неизведанных территорий, куда более сложных и захватывающих, чем физическое пространство. Но обнаружить никем ранее не доказанную теорему — свершение отнюдь не рядовое.

― Это, пожалуй… рыцарственно, — заметил он. — Рыцарь мог бы промчаться на верном коне до края света и принести даме яйцо дракона. А ты сам делал нечто подобное?

― Да.

― Как часто?

― Девять раз.

Увидев, как Чикайя восхищен, Янн рассмеялся и пояснил:

― Это не всегда так судьбоносно. Будь оно так, поступок этот вполне отвечал бы по сложности обретению средневекового дворянского титула, и никто бы не заморачивался им.

― Итак, ты начал с чего-то полегче?

Янн кивнул.

― Когда мне было десять, я не нашел ничего лучшего, чем преподнести моей даме сердца пару отображений, преобразовывавших группу вращений в четырех измерениях в основное расслоение[70] над трехмерной сферой.[71] Древние придумки, но я их для себя переоткрыл.

А как они были приняты?

― О, они ей очень понравились. Она обобщила их на более обширные пространства и отдарила мне результат.

― Ты не мог бы мне продемонстрировать?

Янн начертил диаграммы и уравнения небрежными жестами рук, а Посредники показали их парящими в воздухе. Чтобы придать смысл группе четырехмерных вращений, требуется отобразить их на трехмерную сферу направлений в четырех измерениях, сопоставив каждое вращение с направлением, в котором оно затрагивает ось абсцисс. Отметив все повороты, для которых роль оси абсцисс оставалась одинаковой, можно затем дополнительно отсортировать их путем вращения в остальных трех направлениях. Таким образом исходная группа расслаивалась в набор копий вращений, то есть обычную плотную сферу, на границе которой противолежащие точки склеиваются, поскольку любая пара вращений вокруг противоположных осей совмещается друг с другом при повороте на сто восемьдесят градусов. Подобно искусной отрисовке перспективы на двумерной картине, эти расслоения значительно упрощали понимание топологии более обширной группы.

― Другое отображение сперва инвертирует все вращения, так что вся конструкция выворачивается наизнанку, — показал Янн с ностальгической улыбкой. — Я понимаю, как это сентиментально, но первая попытка остается с тобой навсегда.

― О, да.

Математически здесь не было ничего сложного, но Чикайе картинка запала в душу, как первая торжественно подаренная самоделка Воплощенного ребенка.

― А как это было с тобой?

― Обычно больший успех сопутствовал мне с цветами.

Глаза Янна округлились.

― Да нет. Твоя первая любовь. Как это было?

Чикайя подумал, не солгать ли, но это у него всегда плохо получалось. Но что ответить? Он не хотел придумывать кого-то еще, вымарывая Мариаму из своей жизни.

― Я не могу тебе объяснить, — сказал он.

― Но почему?

Теперь Янн выспрашивал подробности с удвоенным рвением.

― Ты переживал бы из-за нее сейчас, четыре тысячи лет спустя?

― Ты был бы удивлен моей реакцией. — Чикайя тянул время, лихорадочно соображая, как отразить натиск собеседника, не заинтриговав Янна еще сильнее. — У меня есть история получше, и ее я тебе могу поведать, — нашелся он наконец. — О первой любви моего отца. Согласен на такую замену?

Янн неохотно согласился.

― Когда моему отцу было четырнадцать, — начал Чикайя, — они с Лайош[72] полюбили друг друга. Началось все зимой, когда они взяли привычку забираться друг к другу в дома ночью и спать вместе.

Янн поинтересовался:

― А почему им приходилось тайно залезать туда? Они опасались, что родители их остановят?

Чикайя на миг потерял дар речи. Этого ему еще никогда и никому не приходилось объяснять.

Нет. Родителям все было известно. Но прикольнее делать вид, что это секрет.

казалось, чуть озадачила его реплика, но он готов был слова Чикай и на веру.

― Продолжай.

― К лету они совсем извелись. Они могли только ласкать и целовать друг друга, ничего больше, знали, что эта неопределенность продлится еще сколько-то. Но не понимали, сколько. Они плавали вместе, гуляли и ждали, когда же случится. Длили эту замечательную болезненную тоску.

Чикайя улыбнулся, скрывая усмешкой внезапно нахлынувшую печаль. Он сомневался, что когда-либо вернется на Тураев поговорить с незнакомым отцом.

― В разгар лета они гуляли на окраине. И там мой отец стал свидетелем самого странного и ужасного события, какое только случалось на Тураеве за тысячу лет. Он увидел, как приземляется космический корабль. Древний, как мир, с примитивным двигателем, он опускался на языках пламени, испепеляя растения и переплавляя скалы.

Янн был поражен.

― А Лайош, она, что… — Его обуревали эмоции. — Твой отец увидел, как Лайош…

― О нет, нет же! — Чикайю поразило, сколь абсурдное предположение выдвинул Янн, однако искренность, прозвучавшая в его реплике, согрела ему душу. Ему доводилось встречать фанатиков, для которых было само собой разумеющимся, что рассказ о трагической гибели твоей первой возлюбленной оставит бестелого совершенно равнодушным.

— Даже анахронавты не приземлились бы местным на головы, — объяснил он. — У них было соответствующее оборудование.

Янн расслабленно выдохнул.

― Итак. Твой отец и Лайош повстречали анахронавтов. Какими они оказались?

― Они улетели с Земли за четырнадцать тысяч лет до того момента. Еще в доквасповую эпоху. Они уже располагали биотехнологией, позволявшей сохранить плоть жизнеспособной на такой срок, однако потратили много времени зря в криогенном сне.

― Криогенном сне? — зачарованно повторил Янн. — Я всегда знал, что такие люди существовали, но ни разу не встречался ни с кем, кто бы слышал рассказ о них от свидетеля событий.

Он вздрогнул, стряхивая с себя неожиданную отрешенность.

― Чего они хотели?

— Покидая Землю, они отдавали себе отчет в том, что технология оставит их далеко позади. Они понимали, что отправляются в будущее. Они знали, что повстречают в дальней дороге незнакомые общественные структуры. Именно поэтому они согласились. Им было интересно поглядеть, во что превратится человечество в будущем.

― Понятно.

Янн, по всей видимости, хотел что-то возразить, но сдержался.

― Но одна проблема интересовала их в особенности, — продолжал Чикайя. — Они поведали отцу, что желают узнать, на какой стадии в данный момент находится вечное противостояние мужского и женского начал. Они хотели услышать о войнах и перемириях Мужчины и Женщины. О победах, компромиссах и отступлениях.

― Погоди-ка. Сколько твоему отцу лет?

Шесть тысяч с небольшим.

― И, значит… — Янн недоуменно поскреб шею. — Тураев оказался первым миром на их пути? За четырнадцать тысячелетий?

― Нет. Они навестили уже шесть планет, прежде чем попасть

Янн развел руками.

― Признаюсь, я потерял нить твоих рассуждений.

― Никто не набрался духу сказать им, как обстоят дела, — объяснил Чикайя. — Когда они посетили первый более-менее современный мир, Крейн, прошло какое-то время, прежде чем они освоились на месте и недвусмысленно заявили о целях полета. Но к тому времени, как они стали задавать вопросы, местные уже поняли, что путешественники полны предубеждений. Они провели в заморозке тысячи лет и наконец довели путешествие до этапа, который должен был оправдать все нечеловечески изобильные жертвы. Никто попросту не отважился сказать им, что единственным рудиментом присущего некогда человеку полового диморфизма, дошедшим до наших дней, является разница в склонениях частей речи, согласованных с именами, изначально принадлежавшими разным полам. И что ожидать от этих грамматических ископаемых какой-то корреляции с реальностью столь же наивно, как на основании общности грамматических правил неодушевленных объектов делать вывод, что у грома есть член, а у таблицы — матка.

Янн ужаснулся.

― И они им ? На Крейне? И на всех остальных планетах?

― Это показалось меньшим злом, — протестующе оборвал его Чикайя. — Когда к этому прибегли впервые, никто ведь всерьез не верил, что они способны долететь до следующего мира. А когда это случилось, молва их уже опередила, и у местных было время составить правдоподобную легенду.

― И так раз? Даже если бы им скармливали ту же легенду на шести планетах, не могло же у них не найтись шанса сравнить ее с действительностью.

Чикайя покачал головой.

― Легенды были неодинаковы, в том-то весь и смысл. В противном случае придумку быстро бы разоблачили. Они отправлялись в будущее, надеясь, что оно изменится совершенно определенным образом. На Крейне они охотно рассказывали о своеобразных традициях и обычаях, сформировавшая на корабле за время полета, и это позволило местным удачно обыграть их ожидания. Они рассказали, что всех «мужчин» истребил вирус вскоре после колонизации, сочинили великую сагу о возрождении, разучили подобающие танцы, навешали им лапшу на уши: общество-де раскололось на две фракции, одна из которых пыталась восстановить половое размножение, а другая после отчаянных попыток отстоять свой однополый статус все же сдалась. Анахронавты попались на эту наживку, охали, ахали, восторгались всем, что им насочиняли о гендерной проблеме будущего. Они подготовили отчеты, нащелкали фото, отрядили наблюдателей на несколько поддельных церемоний и ролевых реконструкций, а потом полетели дальше.

Янн закрыл лицо руками.

― Это совершенно непростительно!

― Ни в чем ином их не разыгрывали, — заверил его Чикайя, — о будущей физике, например, у них сложились не менее странные представления, однако же люди честно просветили их о реальной ситуации.

Янн поднял голову, немного успокоившись.

― А что случилось потом?

― После Крейна? О, началось своеобразное соревнование, кто надует изобретательнее: кто придумает самую невероятную заставит анахронавтов принять ее за чистую монету. Тут чума не была столь опустошительна. Там случилась межполовая война. Здесь начались репрессии. А вот тут цивилизация вернулась к рабству.

― Рабству?

― Угу. И даже больше того. На Краснове им заливали, что в течение тысяч лет мужчины убивали первенцев, чтобы беспрепятственно сосать материнское молоко, благодаря мутациям ставшее подлинным эликсиром долголетия. Практике-де этой пришел конец только столетие назад.

Янн так и плюхнулся на кровать.

― Это уже полный сюр. Во многих отношениях. даже не с чего начать.

Он затравленно посмотрел на Чикайю.

― И что, это отвечало ожиданиям анахронавтов? Ни прогрессасчастья, ни успеха, ни общественной гармонии? Только самые отстойные вытяжки из отбросов истории? Вновь и вновь, тысячелетие за тысячелетием?

Чикайя ответил:

― На Мякеля [73] люди настаивали, что с момента колонизации на планете не было никаких военных конфликтов. Это показалось анахронавтам настолько подозрительным, что они не переставая копали во всех архивах, доискиваясь страшных тайн, которые им, увы, никто не мог преподнести. В конце концов до местных дошло сообщение с Крейна, живописавшее подробности Первого Контакта, и они поняли, что надо делать. Они поведали, что их общество обрело устойчивость после изобретения Священной Пентады, то есть семейной структуры, составленной из пары мужчин, пары женщин и одного нейтера.

Чикайя прищурился.

― Они разработали правила сексуальных отношений между членами Пентады, что-то насчет равного числа гомосексуальных и гетеросексуальных контактов. Я толком не помню, как там все обстояло. Но анахронавтов просто заворожило эдакое «культурное богатство». Так получилось, что их определение культурного богатства предусматривало всестороннюю экстраполяцию страностей, уродств и произвольно узаконенных чудачеств, бытовавших на Земле в момент их отлета по части сексуального и общественного правопорядка.

― А что их ожидало на Тураеве? — спросил Янн.

― За кораблем следили уже веками, так что сам факт его прибытия ни для кого не стал неожиданностью. Отец с ранних лет знал, что странные путешественники уже на подлете и явятся на планету примерно в это время. Разные общественные группы отстаивали различные варианты побасенок, которые надлежало, как обычно, скормить анахронавтам, но ни один из них не обрел всепланетной поддержки. Поскольку анахронавты редко посещали больше одного города за раз, от местного населения просто требовалось вести себя скоординированно. Но мой отец оказался не готов к такой миссии. Он не следил за точным графиком продвижения корабля, и даже если бы он понимал, что вскоре произойдет, вероятность приземления анахронавтов именно в этом месте, за пределами его родного города, оказывалась ничтожна. У него были более плодотворные темы для раздумий.

Янн выжидательно усмехнулся, явно не в силах себя больше сдерживать.

― Итак, пламя угасло, пыль улеглась, отцовский Посредник откопал древний язык гостей в своих архивных файлах… и он должен был стоять как пень и не моргнув глазом настаивать, что понятия не имеет, о чем его спрашивают?

― Именно. У Лайош не было ни малейшего понятия, что ондолжны говорить незнакомцам. Если б они читали некоторые доклады об анахронавтах, то могли бы сообразить сослаться на некие культурные табу на обсуждение этих тем, но, увы, они не догадались прибегнуть к этой уловке и на ходу изобрести мнимый обет молчания. Все, что им оставалось, это строить из себя невежественных придурков, еще не достигших половой зрелости. — рассмеялся. — И это после взаимного влечения? В нескольких днях или даже часах oт consummiatio[74]… я не уверен, как правильно отразить эти понятия в знакомых тебе эквивалентах…

Янн оскорбился.

― Я не идиот. понимаю, какое оскорбление они бы проглотилиНе надо мне ненапряжных эквивалентов.

Чикайя склонил голову в знак извинения, но он считал, что в вопросах необходима точность.

― Да, их гордость была бы задета, но тут речь идет о больЛепить все что угодно, только не правду, стало бы предательством их едва оформившихся отношений. Даже разучи они наперед свои роли, я не уверен, что их чувства пережили бы тафарс.

Он постучал кулаком по груди.

― Больно лгать о таких вещах. Другие на их месте, возможно, наслаждались бы участием в заговоре. Но только не отец с Лайош. все приготовления значили не больше, чем белый шум. Они были центром Вселенной. Остальное не имело смысла.

И они сказали им правду?

Чикайя кивнул.

― Да.

― О себе самих?

― И даже больше того.

― Правду обо всей планете? Что так заведено по всему Тураеву?

― И даже больше.

Янн испустил давно сдерживаемый стон восхищения.

― Они рассказали обо всем?

Чикайя сказал:

― Мой отец не осмелился прямо утверждать, что все предыдущие информанты путешественников морочили им головы. Однако он объяснил, что во всей обитаемой Вселенной, за исключением общин немногих оставшихся в живых современников самих анахронавтов, ни у кого из потомков привычного им человечества не сохранилось ничего даже отдаленно напоминающего половой диморфизм, и что такое положение вещей сохраняется уже девятнадцать тысяч лет. Задолго до колонизации первого мира за пределами Солнечной системы, сообщил отец, человечество изжило войны, рабство, социальный паразитизм, болезни и квантовую нерешительность. И, отвлекаясь от некоторых специфически местных деталей, например, точного возраста полового созревания и периода задержки между зарождением чувства и наступлением периода сексуальной активности, он и его возлюбленная Воплощают собой универсальное условие принадлежности к человечеству. Они самые обычные люди, и это все. Иных категорий, по которым проводилось бы разграничение, просто не существует.

Янн обдумал его слова.

― И как же неустрашимые исследователи гендерных проблем отнеслись к его речам?

Чикайя поднял руку ладонью вперед, призывая его к терпению.

― Понимаешь, они были слишком вежливы, чтобы обозвать моего отца врунишкой в лицо. Поэтому они направились в город и опросили остальных.

― И все они, без единого исключения, рассказали им предварительно утвержденную басню?

― Да.

― Так что они улетели с Тураева, ни на бит не поумнев. Разве только прибавив к своей фольклорной коллекции озорную сказочку в исполнении парочки подростков столь озабоченных сексуально, что они целую гендерную мифологию изобрели.

Чикайя ответил:

― Это вполне вероятно. Единственное осложнение таково: после Тураева они больше не опускались ни на одну планету. За ними следили, и корабль функционировал в прежнем режиме. У них было четыре-пять возможностей посетить обитаемые системы. Но каждый раз они пролетали мимо, не заглянув туда.

Янн вздрогнул.

― Ты думаешь, теперь это корабль-призрак?

― Нет, я так не думаю, — сказал Чикайя. — Я думаю, они снова в криогенный сон. Они лежат в саркофагах, и тоненькие питательных растворов омывают их плоть. И снятся им все ужасы и напасти, что они призывали перед тем на наши головы во имя жестокого, примитивного, мазохистского Человечества, само понятие о котором, по справедливости говоря, должно было умереть еще до того, как они покинули Землю.


* * *

Когда Чикайя поднимался в челнок перед Янном, Мариама с мимолетной усмешкой оглянулась на него. Смысл улыбки был очевиден, но он предпочел не подать виду. Он в жизни бы не подумал делиться с ней подробностями их с Янном затеи, а уж тем паче рассказывать, что из этого вышло. Его взбесило, что она сумела восстановить по смутным намекам по крайней мере половину истории, просто увидев их вместе.

Он мог бы проинструктировать свою экзоличность, и та устранила бы выдававшие его мельчайшие жесты. Но тогда он стал бы тем, в кого менее всего желал превратиться: герметично запаянным сосудом, молчаливой безликой скалой. На миг он чуть не поддался искушению обернуться и демонстративно приобнять Янна за плечи, просто затем, чтобы обесценить все дедуктивные потуги Мариамы. Но, подумав немного, решил, что это хотя и прикольная идея, но Янна его поступок ввергнет во всевозможную сумятицу.

Мариама села рядом с Тареком. В том маловероятном случае, если они любовники, Чикайя, наверное, будет последним, кто об этом узнает. Пятый пассажир, Бранко, тщательно застегнул ремни безопасности. Обернувшись к нему, Чикайя пошутил:

― Это нехорошо, что ты в меньшинстве. Стоило бы по крайней мере привязать к себе наблюдателя.

Бранко любезным тоном ответствовал:

― На хер. Последнее, чем я бы вздумал заняться, это играть в ваши параноидальные игры.

Бранко принадлежал к изначальной коалиции, разработавшей и воплотившей как «Риндлер», так и графопостроитель с его Пером. Защитники и Добытчики заполонили корабль на протяжении десятилетий, источая густой бюрократический туман, в котором Бранко теперь с изрядным трудом прокладывал себе дорогу. Но, как он раньше объяснил Чикайе, к манерам и требованиям незваных гостей, как бы они его ни раздражали, он привык. Все, что его интересовало как одного из разработчиков графопостроителя, это доступ к Перу. А такую возможность ему иногда предоставляли, и, оставаясь невозмутим, он мог решить больше задач и сделать это лучше. Фракции поднимали много шума, но в долгосрочной перспективе, сколь мог судить по своему опыту Бранко, совокупный выхлоп от их бучи был столь же ничтожен, как от стычек приверженцев религиозных культов за доступ к спорным святыням древней Земли.

― И, сохранившись в облаке, вы не в состоянии даже убить друг друга, — радостно констатировал он. — Как же это должно быть прискорбно.

Когда челнок отстыковался от «Риндлера», Чикайя вдруг сообразил, что едва замечает переход к невесомости и то, какой странный вид у жилых модулей на солидном расстоянии — точно это кукольный домик какой или термитник. Путешествие к Барьеру потеряло значимость, стало столь же привычным, как полет через атмосферу обычной планеты, притом что на планете даже рейсы по одному и тому же маршруту никогда не были так однообразны, как здесь.

Тарек сказал:

― На самом-то деле это мы в меньшинстве — два к трем. Если вы ни на чьей стороне, значит, вы Добытчик. Никакой разницы.

― Ах, вон оно что! — Бранко с улыбкой откинулся на спинку кресла. — Ну что же, поездка наша быстротечна, но я не откажусь от услуг шута.

― Но вы же никого не обманете, — горячо заявил Тарек.

― Это не имеет значения, — раздельно сказала Мариама, и Чикайя проследил, обменяются ли они с Тареком взглядами. Не обменялись. — Обе стороны располагают достаточным числом наблюдателей. Неважно, сколько их именно здесь. — Она говорила ровным тоном, никого не убеждая или не умоляя.

Тарек утих. Чикайя был впечатлен: ей удалось подавить в зародыше нараставший скандал, не настроив Тарека против себя и не взяв никаких обязательств перед ним. Она не потеряла хватки, но лишь отточила ее. Некогда Чикайя безвольно следовал за ней, точно без памяти увлекшийся, измученный пацан. Как же она, должно быть, огорчилась и удивилась, осознав, что он не тот противник, на ком ей стоит практиковаться. Оказалось достаточно обычных гормонов. С тем же успехом она могла колошматить тряпичную куклу самыми изощренными ударами из арсенала боевых искусств.

Расстроенно вздохнув, Бранко прикрыл глаза и притворился дремлющим.

Члены экипажа «Риндлера» в большинстве своем испытали смесь недоумения и тревоги, когда прогнозы Софуса начали подтверждаться, а все гениальные модели, строить которые они были такие мастаки, были разбиты в пух и прах испытаниями нового спектрометра. Но если не известно никаких изначальных корреляций для динамики по ту сторону Барьера, это не значит, что их вообще нельзя установить. Бранко разработал великолепный эксперимент, целью которого было использовать границу нововакуума как посредника при запутывании друг с другом различных областей Той Стороны.[75] Динамика, которую обнаружит опыт, несомненно, останется продуктом случайного выбора из всех доступных вариантов — или, точнее говоря, граничащая с ново- вакуумом Вселенная в ходе декогеренции расщепится на разные ветви, в каждой из которых будет наблюдаться свой результат. Но, по крайней мере, разброс их составит не больше нескольких квадратных планковских длин.

Когда челнок пришвартовался к Перу, Янн промурлыкал:

― Это, думается, впервые, когда я прибываю сюда без опасений остаться с носом.

Чикайя опешил.

― Ты никогда не возлагал никаких надежд на старые модели? У тебя не было среди них любимицы?

Янн уступил:

― Было несколько, доставлявших мне определенное эстетическое удовлетворение. был бы счастлив, выдержи они проверку экспериментом. Но я никогда прежде не имел серьезных оснований ожидать такого исхода. До сегодняшнего дня.

― Я польщен, — сухо уронил Бранко. — Но я не нахожу причины, по которой вы должны менять заезженную пластинку.

Чикайя не выдержал:

― Ты вообще ничего не чувствуешь? Тебя не волнует резуль

Бранко заинтересованно воззрился на него.

― Друг сердечный, ты тут уже ?

Первым в туннель нырнул Тарек, за ним Мариама. Чикайя последовал за ней.

― Ты помнишь нашу детскую игровую площадку? — прошептал он. — И трубы?

Она хмуро поглядела на него и озадаченно качнула головой.

Чикайя ощутил укол разочарования. Он-то думал, что это мето пробудит в ней те же ассоциативные цепочки.

Бранко в контрольной рубке меж тем уже давал инструкции стилусу. Говорил он сиплым голосом, чуть напевно, и каждое слово сочилось презрением, точно цитата из сардонических стихотворных памфлетов.

― Фазовые соотношения в диапазоне энергии пучков от 12 до 15 ТэВ таковы… — «Они что, всерьез заставляют меня читать это вслух?» — словно бы поражался он.

Чикайя выглянул в окно и обвел взглядом нерушимую стену света. Ему часто снились яркие сны о Барьере. В этих видениях граница придвигалась к стене его каюты и поглощала ее. Он прислонялся к ней ухом, напрягал все тело, ловя звуки с Той Стороны, призывая хоть какие-нибудь сигналы.

Иногда перед самым пробуждением он замечал на стене радужную пленку, и сердце его переполнялось восторгом, ужасом и счастьем. Означает ли такая реакция Барьера, что его преступление разоблачено? Или… что он в действительности не совершал его?

Бранко поглядел на них и с притворным удивлением протянул:

― Это что, уже все? Мне больше ничего не нужно делать?

Тарек ответил:

― Пока все, но я требую доступа к аппаратуре.

― Ура! — сказал Бранко, оттолкнулся от панели управления и поплыл к окну, оплетя руками затылок.

Тарек заступил на его место и первым долгом отвел стилус от Барьера. Чикайя слышал о функциональных поверках оборудования, но свидетелем их во плоти не был. Под самый кончик Пера подводили пакет детекторов, проверенный фракцией, чья очередь настала, и затем тщательно изучали испускаемые стилусом частицы, чтобы увериться в их соответствии заявленной последовательности. Чикайе захотелось отпустить какую-нибудь колкость, однако он смолчал: что бы ни принудило Тарека потребовать проверки, жалобы на дотошность лишь усилят его подозрения.

Цепляясь за поручни под окошками, он подобрался к Мариаме вплотную.

― Где ты пряталась? Я тебя несколько недель не видел.

― У меня было много конференций, — ответила она.

― У меня тоже.

― Это другие.

Дополнительных разъяснений не потребовалось. Она явилась на «Риндлер» для совместной с Тареком работы над планковскими червями, и, очевидно, надежда на успех еще не умерла.

Нововакуум уже стал крупнейшим протяженным объектом в Галактике и продолжал расширяться так стремительно, что, вздумай кто-нибудь облететь его кругом на скорости света, он бы обнаружил по возвращении в исходную точку, что площадь поверхности возросла в сорок раз. И даже если бы Защитники разработали методику, позволяющую обратить это расширение, окружить весь объект машинами, пригодными для ее реализации, не представлялось возможным. Единственным разумным решением оставалось внедрение в нововакуум самовоспроизводящегося зародыша на квантовографовом уровне, чтобы тот пожрал его и выкакал что-нибудь более приемлемое.

Сторонники этой идеи отмечали, что планковские черви всего лишь обратят вспять эффекты мимозанской катастрофы. Но Чикайя полагал, что аналогия ложна. То, что было потеряно в ходе мимозанского инцидента — самые обычные, при всей их уникальности, планеты, — уже изучили вдоль и поперек. Узнать о нововакууме ровно столько, чтобы открылась возможность заразить его грибковой гнилью? Ему это представлялось крайним извращением всех идей, сделавших такую разведку реальной и нужной. Он уже нажил достаточно проблем, потворствуя ребяческой трусости.

― И каковы же перспективы? — Он говорил прежде всего о перспективах затеянного Бранко эксперимента, но если Мариама соблаговолит отвлечься на что-нибудь иное, тем лучше.

Мариама долго думала, прежде чем ответить:

― Меня почти убедили в справедливости воззрений Софуса, но я не уверена, что направление, указанное Бранко, с ними согласуется. Ну и что? У нас нет прямого доступа к частным проявлениям динамики на Той Стороне. Даже выудить оттуда произвольное состояние при сохранении корреляции будет неплохим уловом.

Янн с отсутствующим видом парил в некотором отдалении, но в рубке было слишком тесно для подлинного уединения, и теперь он уже не мог притворяться, будто не подслушивает.

― Да что ж вы такие пессимисты? — вмешался он, подплывая ближе. — Да, Правила низвергнуты, но это не означает, что правил вообще нет. Есть еще области топологии и квантовой теории, которые стоит принимать во внимание. Я переосмыслил работу Бранко, использовав формализм теории кубитовых сетей, и она обрела для меня новый смысл. Это похоже на попытку провести эксперимент по квантовому запутыванию на идеально абстрактном квантовом компьютере. Собственно, это определение довольно близко к тому, что, как утверждает Софус, кроется за границей: там находится исполинский квантовый компьютер, способный осуществить любую операцию, корректно описываемую в общих терминах квантовой физики — и он действительно осуществляет их, все одновременно, пребывая в суперпозиции состояний.

Мариама распахнула глаза, но нашла в себе силы возразить:

― Софус ничего подобного не утверждает.

— Да нет, конечно, — согласился Янн. — Слишком он осторожен, чтоб использовать такую терминологию — с пылу с жару. Утверждение, что Вселенная является квантовой машиной Дойча-Беннетта-Тьюринга, не очень-то приветствуется в определенных физических кругах, поскольку оно не содержит никакой информации, доступной эмпирическому опровержению.

Он с озорством улыбнулся.

― Но мне это что-то напоминает, ох как напоминает. Если хотите как следует наржаться, у меня для вас заготовлена вытяжка из пропаганды противников искусственного интеллекта доквасповой эпохи. Некогда я читал труды одного такого мыслителя, утверждавшего, что, как только станет возможным бестелое существование личности, цитата — «необоримая жажда вычислительной мощности», — конец цитаты, побудит бестелый интеллект преобразовать всю Землю, а за ней Вселенную, в идеально эффективный компьютер планковских масштабов.[76] Самоограничения? Они ни разу не были бы нам присущи. ? Какая может быть мораль без печенки и гениталий? Потребность в насущном мотиве совершить нечто подобное? А кто в здравом уме откажется от дополнительной вычислительной мощности? На это я дам краткую, но суровую отповедь: «Чего ж тогда вы, ленивые плотчики, не превратили всю Галактику в шоколад?»

Мариама уронила:

― Ты нам только дай время.

― Оборудование, кажется, прошло проверку, — Тарек упаковал детекторы и начал опускать стилус.

Бранко расплел руки и зааплодировал.

―  Будет ли мне позволено принять это за общий тезис картезианского скептицизма?

Тарек бросил:

― Вы можете вернуться к инструкциям.

Бранко начал последовательность сызнова. Чикайя ожидал, что в этот раз он окажется проворней, но потом понял, что Бранко, по всей видимости, прилагает все усилия, чтобы в точности воспроизвести свои первоначальные жесты и интонацию.

Тогда Чикайя поймал взгляд Тарека и сказал:

― Вы знаете, мне кажется, что вам стоит не меньше нашего уповать на успех эксперимента.

Тарек нахмурился, будто предположение Чикайи не было ни разумным, ни даже сколько-нибудь правдоподобным.

― Это правда. Именно поэтому я так серьезно отношусь к своим обязанностям. — Помолчав, он добавил резко: — Разве вы не понимаете: я охотно бы поверил, что все так же добросовестны. С радостью! Но я не могу. Слишком многое на кону. Если от этого я выгляжу забавно, пускай так. На мне ответственность перед грядущими поколениями.

Бранко завершил второй сеанс мелодекламации. Янн вставил:

― Одобрено.

Тарек сказал:

― Да. Начинайте.

― Выполнить, — обратился Бранко к Перу.

Перо промолчало, а мгновением позже из-под пола донеслось резкое шипение. Чикайя терялся в догадках, что это было, пока не увидел проблеск понимания на лице Бранко.

По одному из окон пробежала трещина. Потом по другому. Чикайя обернулся к Мариаме.

― Ты сохранила резервную копию?

Она кивнула.

― Во сне. А ты?

― Тоже.

Он неуверенно улыбнулся, стремясь показать ей, что готов ко всему, но не препятствуя ей выразить собственные переживания. Они через многое вместе прошли, но лицезреть локальную смерть другого никому из них еще не довелось.

― Янн?

― Я под прикрытием. Не волнуйтесь.

Бранко и Тарек были в том же положении. Никто не рисковал потерять воспоминания больше, чем за день. Испытав локальную смерть в четвертый раз, Чикайя утратил ощущение собственной подлинности и перестал чувствовать истинный, до кишок пробиравший страх за свою судьбу. Были у него и кое-какие воспоминания, доходившие вплоть до одной из последних минут. Но в присутствии других людей умирать всегда неприятней. Ты волей-неволей задаешься вопросом, насколько страшно им и как тщательно они сохранялись.[77]

Тарек нервно осмотрелся.

― А может, нам лучше вернуться в челнок?

― Угу, — сказал Бранко.

Стена за спиной Чикайи издала протестующий стон. Он обернулся и увидел, что она заметно деформировалась, на манер баяна, и межоконные углы стали неимоверно острыми. Чикайю это поразило. Утечка воздуха из Пера не могла бы вызвать такие поперечные деформации. Очевидно, структура испытала воздействие со стороны самого Барьера. Он никогда еще не видел ничего подобного. Балки и перекрытия, изготовленные из самых разных материалов, просовывали на Ту Сторону, и оставшаяся снаружи часть конструкции вела себя так, будто забарьерная перестала существовать. Никаких остаточных воздействий. Какие бы силы ни взбудоражил Бранко, эффект явно не ограничился перемещением границы на несколько сантиметров.

Тут стена опять дернулась, и сдавленные было вместе окна расползлись в стороны. Но они не встали в первоначальное положение, а распахнулись наружу, как створки дверей.

Чикайя издал вопль ужаса и зашарил вокруг, ища опоры. Ему удалось поймать только плечо Янна, и они оба вывалились в образовавшееся отверстие.

Чикайя замер. Несколько секунд он готовил себя — на подсознательном уровне — к жуткой боли. Ее не последовало, и он расслабился всем телом. Он понимал теперь, что скафандр защитит его, но глубже поверхностной кромки разума знание это не пробилось. Ему случалось парить на высоте, где требовался дополнительный источник кислорода, плавать на глубине, где от следующего беспрепятственного вдоха его отделяли часы подъема, но черное пространство меж звезд оставалось квинтэссенцией угрозы: нехоженым, равнодушным к его потребностям, враждебным всему живому. Слово было не из тех, что внушают надежду. Дыхание жизни в его теле могло замереть в мгновение ока.

Он огляделся. Толчок выходящего наружу воздуха было ощутимым, но длился недолго, так что едва ли они двигались очень быстро. Но он смотрел не в ту сторону, где находилось Перо — единственный разумный ориентир. Барьер же не мог служить указателем скорости в каком бы то ни было направлении.

До этой минуты он задерживал дыхание, словно нырнув под воду, но теперь вдруг понял, что потребность выдохнуть исчезла в тот самый миг, как мембрана скафандра затянула его рот и нос. Легкие автоматически закрылись. Тело модели, обычной для «Риндлера», способно было продержаться на анаэробном метаболизме несколько дней. Кожу чуток холодило, но, подняв руку, он увидел на тыльной стороне кисти серебристую пленку скафандра, удерживавшую телесное тепло. Он неуверенно протянул руку и коснулся Янна. Лицо приятеля обратилось в сплошной слиток металла, за исключением двух дырочек.

― Когда ты решил явиться меж нас, тебе следовало знать, о Железный Человек, что затея обречена. Робот всегда выдает себя.

Чикайя двигал зубами и языком, но это не имело особого значения. Посредник улавливал речевые импульсы и оперативно переключал их с бесполезных голосовых связок на радиоканал.

Янн ответил:

― Ты сам выглядишь куда занятней.

Они медленно вращались вокруг оси, примерно перпендикулярной границе нововакуума. Когда произошел очередной поворот, Перо вплыло в поле зрения Чикайи, показавшись из-за плеча Янна. Нижняя часть структуры вспучилась и перегнулась, но рубка управления, насколько можно было видеть, отстояла от Барьера на безопасное расстояние. Они с Янном находились в четырех-пяти метрах над Барьером и двигались по траектории, примерно параллельной ему. Впрочем, что-то ему подсказывало, что параллельность эта так или иначе окажется неидеальной.

Он заметил сияющую фигуру Мариамы. Та выглядывала через пролом.

― Все в порядке, — передал он. — Уходите в челнок.

Она кивнула и помахала рукой, точно он не услышал бы ответа.

- Ладно. Ждите, мы прилетим забрать вас, — сказала она после этого.

Для следующего вопроса Чикайя переключил Посредника в режим частной беседы.

― А с нами вправду все в порядке? У меня нет навыков, чтобы на глазок оценить нашу относительную скорость.

― Мы движемся к Барьеру, но так медленно, что до контакта с ним остаются еще часы.

― Тогда хорошо.

Чикайю передернуло. Он все еще держался правой рукой за плечо Янна, сжав его так крепко, точно от хватки зависела его жизнь. Он понимал, что на самом деле это не так, но расслабить захват не мог.

― Тебе больно? — спросил он.

― Нет.

На металлическом лице Янна что-то сверкнуло. Чикайя покосился вниз. Там неспешно проплыл клочок светового полотнища, сиявший ярче своего окружения.

― Что ты обо всем этом думаешь? — спросил Чикайя.

У него как-то разом прояснилось в голове, шок от выброса из рубки отступил. Не считая иллюзий, создаваемых допплеровским сдвигом, Барьер оставался неизменен столетиями: то была стена сплошного, бесструктурного света. Даже мельчайшая неоднородность, замеченная на ней, произвела бы оглушительный эффект. Он почувствовал себя ребенком, на глазах у которого взрослый только что дотянулся до синего летнего неба и поцарапал его ногтем.

― Я бы сказал, что Бранко преуспел в своих попытках выудить что-нибудь на эту сторону.

― Мы получим новую физику? Новые правила?

― Очень возможно.

Мариама вмешалась:

― Мы в челноке. Все в безопасности.

― Отлично. Не спешите нас забирать. Вид отсюда потрясный.

― Я надеюсь, что ты не всерьез. Мы вернемся через несколько минут.

Странное яркое пятно уплыло из поля зрения, но через несколько мгновений ему на смену явилось другое такое же. Пятна имели форму эллипсов с размытыми краями и двигались со стороны графопостроителя.

― Как тени рыб, проплывающих среди рифов, — произнес Чикайя. — Плывут над нами на солнечном свету.

Янн сказал:

― Ты не думаешь, что пора слегка расстроиться?

Закружив его в непроизвольном танце, Чикайя на миг поймал взглядом ползущий от разрушенного Пера челнок. Он усмехнулся, вспомнив, каким голосом Мариама обещала вернуться и спасти его. Если бы на Тураеве они отдались на волю своих чувств, через год или два это плохо бы кончилось. Все бы выгорело, хотя потом…

Янн проговорил:

― Как-то это зловеще выглядит.

― А? Что?

― Ты не мог бы повернуть голову назад и посмотреть на Перо? Это может закончиться быстрее, чем я подберу подходящие слова.

Чикайя изогнул шею. Барьер выпятил колоколообразный холмик, высотой метров сорок-пятьдесят, и полностью облек им Перо. Когда вращение закрутило его дальше, он перестал сопротивляться и повернул шею в другую сторону, ускоряя возврат в ту же точку вместо того, чтобы задерживать отход от нее.

Холмик опадал, а кольцо, сформировавшееся у его подножия, напротив, поднималось. Чикайя внезапно заметил, что оно там не одно: вокруг большого кольца появилось еще множество маленьких, точно круги на воде. Они выплывали из центра на большой скорости, но переднее кольцо двигалось быстрее остальных. Все вместе походило на поверхностную волну неясной природы. Большая часть волнового фронта распространялась медленней, но даже так обгоняла их самих.

Он поискал челнок и обнаружил его по бледно-синему выхлопу, хорошо заметному на звездном фоне. Тяга, развиваемая ионным двигателем, была еще невелика. Со временем он может разогнать суденышко до значительной скорости, но пока что кораблик был не маневренней тяжелой ванны на льду. Челнок мог вернуться за ними еще до подхода волны и даже успеть унестись прочь от Барьера, но места для каких-то новых осложнений, вызванных Бранко, в такой схеме уже не оставалось.

Янн угадал его мысль и решительно заявил:

― Им лучше держаться подальше отсюда.

Чикайя кивнул.

― Мариама?

― Нет! — зашикала она. — Я знаю, что ты скажешь!

― Все хорошо. Мы спокойны. У нас остались копии. Даже не думай об этом.

―Я насчет волны. Это предсказуемое явление! Я рассчитала траекторию, которая соответствует всем…

― Предсказуемое?

― Мы этого добились!

― Все проголосовали? Тарек, Бранко?

Бранко лаконично ответил:

― Я того же мнения.

Тарек промолчал, и Чикайя почувствовал к нему симпатию. Никто и не ожидал, что он добровольно рискнет собой ради того, чтобы два заядлых оппонента не остались без нескольких часов памяти и пары легкозаменимых тел. Но если бы он так поступил, его бы многие зауважали.

Проще быть утилитарно настроенным фанатиком, пропитанным до мозга костей догматической гнилью, а не любоваться кем-то, кто готов поставить под угрозу личные комфорт и безопасность, спасая других.

Потребовалось ему для этого собрать мужество или нет, в любом случае поступок с точки зрения Чикайи был неожиданно великодушный.

Чикайя сказал:

― Держитесь подальше, мы не можем себе позволить потерять и челнок!

Аргумент не имел особого смысла — запасы исходного сырья на борту «Риндлера» еще не истощились, а при необходимости можно было пожертвовать и некоторыми модулями самого корабля. Но ему хотелось обеспечить товарищей бескорыстным алиби.

― Вам надо спасти как можно больше данных, — прибавил он, и это прозвучало убедительней. — Теперь Пера нет, и каждое сделанное вами наблюдение бесценно.

«Риндлер» располагал мощными инструментами, испытанными в подбарьерной области, но некоторые особо тонкие моменты, вероятно, определялись тем, насколько близко сможет подойти к Барьеру челнок.

Мариама помедлила с ответом. Но тишина уже сказала Чикайе, что он переубедил спутницу.

― Хорошо.

Ее голос вроде бы не изменился, и только Чикайя уловил в нем нотку, знакомую еще с Тураева: она признавала не столько свой провал, сколько неверный выбор объекта приложения усилий. Она понимала, чем заплатит за это, и знала, что теперь они с Янном останутся довольны.

― Мир, Чикайя?

― Мир, — ответил он.

― Хорошая работа, — прокомментировал Янн.

― Спасибо.

За плечом Янна Чикайя видел, как надвигается волна. Высота ее падала по мере удаления от места, где раньше располагалось Перо, но все еще была с избытком достаточна, чтобы накрыть их с головами.

Чикайя подумал, чего больше хочется Янну — как-то отвлечься от происходящего или же встретить его прямо и открыто.

― Эх, хорошо-то как. Терпеть не могу этих фокусов, но… У тебя ноги сильные?

― А?

Чикайя почти сразу же понял, чего хочет товарищ.

― Нет. Пожалуйста, не надо.

― Не надо кукситься. Функционируй мы с тобой в одном и том же режиме, было бы и впрямь трудно выбирать. А так… Времени-то нет. Я могу восстановиться из резервной копии и почти без промедления приступить к работе. У тебя же уйдут месяцы, чтобы привести себя в порядок.

Чикайя знал, что это правда. У «Риндлера» кончились запасы свежих тел, а еще двадцать с лишним гостей было на подходе. Чикайе пришлось бы ожидать в конце очереди. Обычно задержка оказывалась минимальна по сравнению с веками путешествия в бессознательном состоянии, однако отклик на опыты Бранко гарантировал им, что каждый новый день будет уникален.

― Я никогда никого не убивал, — сказал он. У него свело кишки от омерзения при одной мысли об этом.

― Я тоже никогда не умирал во плоти, — Янн не стал спорить с гиперболой. — Секс и смерть, все в один день. О чем еще мог бы мечтать бестелый?

Волна опять вторглась в поле обзора. До нее оставалась минута, возможно, меньше. Чикайя отчаянно пытался прочистить себе мозги. Янн требовал от него не большего, чем он сам только что — от Мариамы. Но его обуревали стыд и боль от собственного эгоизма, от подспудного стремления спастись ценой жизни Янна. Эта реакция была правильной, но стоило ли возносить ее выше остальных соображений? Впрочем, отстраниться от этой эмоции, действовать, не принимая их в учет, он тоже не мог. Он понимал, что поступит, как должно, потому что было бы крайне глупо им пропадать без тел, но притворяться, что перспектива эта его радует или оставляет равнодушным, не хотел.

Он взял левую руку Янна в свою, затем на миг разжал железную хватку правой на его плече, чтобы и правыми руками они могли соприкоснуться. Прижал колени в груди, замер. Гребень волны надвигался. Он был уже в тридцати метрах от них.

Слишком сложный трюк. Времени не осталось.

― Доверь мне свое тело, — тихо проговорил Янн, — я позабочусь об остальном.

Чикайя бросил управлять телесной моторикой, и они стали двигаться вместе, как танцовщики парного балета, достигшие в своем деле предела совершенства. Ему показалось, что десятки тонких невидимых рук ухватили его за все члены и принялись манипулировать ими на свой лад, но без сопротивления. Руки болезненно искривлялись, спина гнулась, но пальцы оставались сплетены в обезьяньей хватке, пока ноги, чуть не оторвавшись от туловища, не встретились с ногами Янна, ступня к ступне.

― Твоими стараниями я достиг изотопии,[78] — сказал Чикайя.

― Полагаю, в этом я не слишком оригинален, — засмеялся Янн.

― В такой ситуации — зачет.

Чикайя сперва потерял ориентацию в пространстве, но затем, совершив вместе с партнером несколько поворотов, прочертил мысленную координатную линию от звезд к волне. Мускулы ног свело. Давление на ступни нарастало. В конце концов ему показалось, будто руки сейчас вырвет из плечевых суставов.

И тогда Янн нарушил молчание.

― До скорого, — сказал он.

Их пальцы расплелись. Чикайя отчаянно схватился за пустоту, разделившую их тела, потом остановил движение и скрестил руки на груди. Он немного переместился и попал как раз в ту точку, где раньше находилось Перо. Гребень меж тем приближался. Когда он подошел вплотную, Чикайя сжался в тугой ком, и волна прошла под его телом. Серебристое сияние облизало пятки.

Он немного распрямился и увидел, что волна откатывается, а внутренность ее расцвечена сложной сетью шрамоподобных линий, похожей на карту какого-то запутанного лабиринта. Узор менялся на глазах. В этом процессе была своя соблазнительная логика, линии двигались не в случайном порядке. Но разгадать стоявшую за ним закономерность на месте было выше его сил. Все, что он мог; так это записать игру линий.

На миг Чикайя утратил способность сосредоточиться на чем бы то ни было, кроме отступавшей загадки, и проводил ее взглядом.

Теперь все изменилось. Что бы ни обнаружил — что бы ни вызвал к жизни — Бранко, стена, разделявшая миры, перестала быть непроходимой.


9

― Каждый, кто жалуется на законы физики, сам без них и пальцем не шелохнет.

Чикайя отвернулся от контрольной панели. Он не слышал, как Расма вошла в Синюю Комнату.[79]

― Старый прикол, — объяснила она, ступая по широкому, ничем не заставленному полу. — Он восходит еще к Медеру. И служит лишним подтверждением того, как тяжело послать дурной меметический вирус в его чумной рай.

― Я бы не стал на это распыляться, — предупредил Чикайя. — Мне кажется, первоначальная версия включала формулировку «Каждый, кто жалуется на человеческую природу...» Как только вторая часть тезиса оказалась потенциально опровержима, мем просто взял и сменил контекст. Можно буквально обессмыслить эти афоризмы в одну строчку длиной, а они продолжают распространяться, несмотря ни на что.

― Ах ты черт.

Она уселась рядом с ним.

― И что говорят нам законы ?

― Что макроскопическая симметрия соответствует SO(2.2), а калибровочная группа — Е7.

Он показал на экран.

― Ничего в полном смысле нового для нас, однако точная природа лагранжиана поистине уникальна. — Чикайя засмеялся. — Послушай-ка, я и вправду этим blase.[80]

― Повидал одну вселенную — считай, повидал их все. — Расма придвинулась к экрану, чтобы внимательней изучить диаграммы симметрии, построенные на основе промежуточных результатов и теперь намеченные к дальнейшей проверке Левой Рукой.

Она глянула на таймер.

― Тринадцать минут? Ну ты даешь, это почти рекорд. Ты полагаешь…

Чикайя метнул на нее быстрый взгляд, и она рассмеялась.

― Только не говори, что я подтасовала результаты.

― Это уж вряд ли. Мне просто удалось взрастить в себе похвальное равнодушие к идее, что выборка динамик одна за другой в надежде, что одна из их разновидностей вдруг окажется стабильна, принесет сколько-нибудь плодотворные результаты. Скорее всего, ничего не выйдет.

― Думаешь, не выйдет? — Расма поджала губки. — Ну ладно. Нет смысла просто сетовать на судьбу, разве не так? Что ты намерен со всем этим делать?

Чикайя ответил жестом, выражающим полнейшее бессилие. Она недовольно глянула на него.

― Ты устал от всего? Тебе так лень?

Обычная подначка, но в каждой шутке есть доля шутки, и реплика его зацепила. Расма имела право так говорить: она пробыла на «Риндлере» всего на шесть месяцев дольше Чикайи, а уже успела приложить руку к нескольким значительным проектам. Она помогала разрабатывать спектрометр, утраченный вместе с графопостроителем. Она же потрудилась над дальнейшим



-


― 

― 

― 


10

-

― 



11



― 

― 



-


12


― Похоже, трибуны Колизея готовы нас приветствовать, — сказала Расма. — Ты первый.

― Я иного мнения. — Чикайя взял ее за руку. Ладонь подрагивала. Они больше двух часов просидели в коридоре за стенами impromptu [98] амфитеатра, где собрались Защитники. Черная звуконепроницаемая поверхность перед ними начинала трансформацию, в ней проявлялась дверь.

― Убавь адреналин, прошу тебя, — посоветовала она.

― Не хочу, — ответил он. — Так должно случиться, и будь что будет. Это правильный исход и правильные чувства.

Расма фыркнула.

― Я слышала приверженцев традиционных верований, но это просто смехотворно.

Чикайя подавил желание ответить раздраженно. Если он намерен использовать во благо естественное возбуждение своего тела, надо тщательней следить за цивилизованностью поведения.

― Это слишком важно, — объяснил он. — Я не хочу предстать перед ними тихим и бесстрастным.

― Так что, я буду рациональна, а ты — пылок и страстен? — Расма улыбнулась. — Ну что, стратегия ничуть не хуже любой другой.

У Чикайи ушло шесть дней, чтобы продавить принятие решения, которым допускалось ознакомить Защитников с последними достижениями оппозиции. Процесс этот выдался чрезвычайно запутанным. Оставалось только надеяться, что его хватит. Защитники смогут воспроизвести эксперименты, увидеть те же результаты, прийти к тем же выводам. Он уже видел развертывающуюся цепочку причин, следствий и событий. Она заживет собственной жизнью.

И вот Защитники объявили, что двум Добытчикам будет дозволено выступить перед ними до голосования по мораторию. Он вызвался добровольцем. Он так тяжко работал, подготавливая ситуацию, в которой противники были бы поставлены перед фактами и готовы слушать, и теперь в высшей степени лицемерно было бы отойти в сторонку и поручить ответственный последний этап кому-то еще.

Дверь открылась, и вышел Тарек. Он выглядел скверно, гораздо хуже, чем мог предполагать Чикайя. В стрессовой ситуации усталостный износ тела можно было, как и в любой другой, уменьшить по желанию владельца, но у Тарека были глаза человека, чья совесть алчет жертв более обильных, нежели простой сон.

― Мы готовы, — сказал он. — Кто выступит первым?

Расма ответила:

― Чикайя еще не умастил тело козьим жиром,[99] так что первой пойду я.

Чикайя проводил ее внутрь и отошел в сторону, когда она приблизилась к трибуне. Он смотрел на ярусы сидений, сплошь заполнявшие модуль, и видел звезды только через прозрачную стену над верхними рядами. Тут были и хорошо знакомые ему Защитники, и сотни совершенно неизвестных людей: как и в его родной фракции, у Защитников появилось множество новобранцев.

Аудитория выжидала в полнейшем молчании. На некоторых лицах он заметил печати каменной обиды, кто-то оглядывал его с откровенной враждебностью, но большинство попросту устали, измучились, как если бы более всего им было ненавистно не само присутствие Добытчиков с их неприятными откровениями, а бремя оскорбительного выбора. Чикайя мог их понять. Частью сознания он не желал ничего, кроме как послать куда подальше все, над чем трудился, вытворить что-то, способное обессмыслить дальнейшие усилия, безразлично как, а потом свернуться в комок и заснуть на неделю.

― Вы видели результаты недавних наших экспериментов, — начала Расма, — и мы пришли в предположении, что вам удалось их успешно воспроизвести. Пусть меня кто-нибудь поправит, если это не так, и вы сомневаетесь в достоверности наших исходных данных.

Она сделала паузу. Софус отозвался:

― Мы не подвергаем их достоверность сомнениям.

Чикайе полегчало; если бы Защитники вздумали прицепиться к техническим деталям, заподозрить сложный блеф и заявить, что ничего полезного в предоставленной информации они не усматривают, дискуссия, не успев начаться, увязла бы в перекрестных обвинениях. Расма продолжала:

― Хорошо. Вы также видели симуляции Умрао, и я надеюсь, что у вас есть им некоторые аналоги. Мы бы могли просидеть тут неделю, обсуждая, насколько правомерно применять к структурам, условно обозначенным нами как вендеки, определение живых существ. Очевидно, впрочем, что их сообщество — или смесь, если вы предпочитаете более нейтральную терминологию, — образует фон, совершенно отличный от вакуума, с которым мы знакомы, и всего, что большинство из нас только могло себе представить за границей нововакуума, направляясь сюда. Мы уже пришпилили к Барьеру состояния с экзотическими законами динамики. Мы наблюдали десятки тысяч образцов, отобранных из огромного каталога вакуумной физики. Но естественное состояние Той Стороны, наилучшее возможное приближение к пустоте и однородности, открывает доступ ко всем этим возможностям одновременно. сама явилась сюда, ожидая увидеть физику, записанную символами другого алфавита, подчиненную иной грамматике. Именно Софус первым постиг близорукость этих ожиданий. Наш вакуум не просто лишен вещества, вся наша Вселенная не просто разрежена в материальном смысле. То, что лежит по Ту Сторону Барьера — не физика, изложенная на другом языке, не аморфный рандомизированный Вавилон, смешение всех возможностей. Это результат синтеза, мир, окрашенный в оттенки столь богатые, что все, видевшееся нам раньше возможным во Вселенной, начинает казаться холстом, залитым от края до края только одним из основных цветов. Теперь же мы получили намеки на возможность существования за Барьером организмов даже более сложных, чем вендеки. В этом случае я, пожалуй, ничего не смогу сделать, чтобы повлиять на вашу интерпретацию доказательств. сама не уверена, что это означает. Это может значить все что угодно: жажду контакта живых разумных существ, обмен брачными песнями у животных, неодушевленную систему, так жестко ограниченную законами Той Стороны, что это повергает ее в состояние куда более упорядоченное, чем наши инстинкты полагают возможным. Ответа я не знаю, как и любой из вас. Быть может, на Той Стороне вообще нет жизни и говорить не о чем. Может, там нет ничего, кроме перемешанных в разном соотношении вендеков, и так всю дорогу вниз. Мы еще не можем сказать точно. Но представьте хоть на миг, что сигнал, который мы наблюдаем, испущен созданием, структурная сложность которого соответствует, например, насекомому. Если настолько изощренная форма жизни возникла всего за шестьсот лет, это означает: стремление к порядку и структуризации на Той Стороне так явно выражено, что представляется почти немыслимым сценарий, в котором мы окажемся неспособны ни адаптироваться к ее условиям, ни хотя бы приспособить отдельные ее области для своего проживания. Вообразите себе галактику полной планет, так похожих на Землю, что мы могли бы легко их терраформировать или, подправив пару-тройку генов, ужиться с местной природой. И даже больше того: представьте все эти миры расположенными так тесно, что путешествие с одного на другой отнимает дни и недели вместо десятилетий и веков. Если бы мы переселились на эти планеты, нашему Расщеплению был бы положен конец. Закон, утверждающий , », утратил бы силу. А теперь, в довершение всего, представьте, что меж этих землеподобных миров расположена еще одна полная планет галактика, так же тесно заселенная различными формами иной жизни. Если же этого мало, вообразите, как эти миры существуют и развиваются в соответствии с новой физикой, такой богатой и удивительной, что знакомство с ней стало бы толчком для мощнейшего прорыва в науке продолжительностью десять тысячелетий, преобразовало бы всю нашу технологию, наполнило бы новыми соками искусство. Действительно ли Та Сторона предлагает нам такие возможности? Не знаю. И вы не знаете. Быть может, среди вас есть те, кому все равно: что бы ни лежало по Ту Сторону Барьера, оно не может оправдать потерю даже только одного мира, уход в Рассеяние еще какого-то числа людей. Но я надеюсь, что большинство все же склонно остановиться и сказать: да, Мимоза имела страшные последствия, посеяла хаос и разрушение, да, их надо остановить… но не любой ценой. Если за Барьером существует огромный новый мир, несущий в себе новые тайны, новое знание и даже принадлежности миллиардам людей — место, которое будет означать для наших потомков так же много, как наши родные планеты означают для нас самих, — то нельзя считать, будто чаши весов ни при каких обстоятельствах не склонятся в его пользу. На Земле люди оставляли свои семьи и нации, плыли по рекам и поднимались в горы, чтобы потом никогда больше их не увидеть. Они были предателями и дураками? В Рассветную Эпоху им удалось сохранить Землю невредимой и не принудить к аналогичной жертве кого-то еще. Но тем не менее они покончили с миром, каким он был, с колыбелью человечества — со вселенной, где означала немедленный контакт, немедленное столкновение культур и ценностей, а не меру жертв, какие должно принести, чтобы получить эти сокровища. не знаю, что лежит за Барьером, но возможности, год назад подобные воздушным замкам, сейчас тысячекратно менее шатки. Все, о чем я только что говорила, может оказаться миражом, жестокой иллюзией, но если и так, это мираж, который мы все видим своими глазами, неуверенно колышущимся над раскаленным горизонтом. Еще несколько шагов ему навстречу — и мы сможем судить раз и навсегда, насколько этот мираж реален. Вот почему я прошу вас о моратории. Что бы вы ни вынесли из нарисованной мною картины, пускай даже вы сомневаетесь, что она на чем-то основана, не принимайте решения впопыхах, игнорируя ее. Дайте нам еще год, присоединитесь к нам, помогите нам найти ответы. И потом решайте, как поступить. Благодарю за внимание.

Расма сделала полшага от трибуны. Кто-то раскашлялся. Конечно, это были не восторженные аплодисменты, но и не издевка. Чикайя не мог уверенно прочесть настроение аудитории по вроде бы равнодушному молчанию, но Расма не столько искала компромисса, сколько забрасывала удочку, надеясь, что на нее поймаются скрытые единомышленники. Если кто-то и переменил свои воззрения под влиянием ее слов, то едва ли они горят желанием оповестить об этом остальных. Тарек сказал:

― Мы будем задавать вопросы, когда выскажется Чикайя.

Расма кивнула и зашагала прочь от трибуны. Проходя мимо Чикайи, она ободряюще улыбнулась и тронула его за руку. Теперь он начал сомневаться, правильно ли поступил, пропустив ее вперед. Не только потому, что идти по ее стопам было тяжелее, чем ему показалось сперва. Перед собранием Добытчиков речь, подобная только что слетевшей с ее уст, воодушевила бы его, исполнила решимости. Но, видя отсутствие всякого видимого эффекта, он почувствовал себя, точно после горького похмелья.

Чикайя поднялся на трибуну и окинул толпу беглым взглядом, ни на ком в особенности не останавливаясь. Мариама наверняка где-то здесь, но он был бы счастлив ее не заметить, оставить ее присутствие абстрактной возможностью.

― Есть шанс, — начал он, — что за Барьером существует разумная жизнь. У нас нет тому точных доказательств. Мы не достигли должной полноты понимания потусторонних процессов, мы даже не взялись считать вероятность ее возникновения. Но мы знаем наверняка, что сложные процессы, неосуществимые в вакууме или в горячей плазме, наполнявшей нашу с вами Вселенную через шестьсот лет после ее зарождения, прямо сейчас происходят на Той Стороне. Вы можете считать вендеков живыми существами или не принимать их всерьез. Но их присутствие недвусмысленно указывает, что базовая структура Той Стороны не имеет ничего общего с пустым пространством. Никто из нас не прибыл сюда, вооруженный этим знанием. Веками мы представляли себе нововакуум стремительно расширяющимся огненным шаром. Я сам явился на борт, питая слабую надежду, что мы сможем как-то научиться выживать внутри этого шара. Но я и мечтать не смел, что на Той Стороне могла развиться жизнь. Жизни вообще не так-то легко зародиться в вакуумной Вселенной. За исключением Земли, мы обнаружили всего четыре карантинных ныне планеты, населенные живыми существами — примитивными одноклеточными. Это из более чем миллиона обследованных! Двадцать тысяч лет мы лелеем надежду, что Земля — колыбель разума — не одинока во Вселенной, и я не думаю оставлять эту надежду. Но сейчас мы стоим перед Барьером, а не между пустыней с разбросанными по ней редкими оазисами с одной стороны и озером раскаленной лавы с другой. Мы между родной пустыней и очень странным океаном. Океан этот тоже может оказаться пустыней, своего рода. Он может быть турбулентен, ядовит. Все, что мы можем утверждать с уверенностью, так это что он не похож на привычную нам Вселенную. Теперь мы видим даже больше — какие-то движущиеся под его гладью тени. Лично мне они кажутся сигнальными маяками разума. отдаю себе отчет в том, что такая интерпретация может оказаться совершенно неверной. Но если бы на какой-то планете мы обнаружили нечто хоть на десятую долю настолько многообещающее, неужели мы бы не завопили от радости и не бросились его исследовать? На кон поставлены дома и сообщества миллиардов. Годичная задержка может почти наверняка стоить нам потери еще одного мира. — Чикайя страшно измотался, пока придумывал, как наилучшим образом обставить эту фразу. Он ведь не просто резко требовал пожертвовать целой планетой, но и прощупывал, насколько близки к созданию планковских червей его противники. — Но мы уже эвакуировали целые миры, чтобы предоставить столь редкую во Вселенной жизнь самой себе, дать ей шанс развиваться. Мы способны создавать in vitro[100] организмы куда большей структурной сложности, но и поныне расцениваем простейшие чужие микробы как уникальную возможность узнать больше о своем собственном происхождении, о том, насколько дальним может быть родство всех форм жизни. был бы рад списать вендеков на выкрутасы химии планковского масштаба, но даже тончайший намек на возможность присутствия по Ту Сторону, буквально на расстоянии вытянутой руки, разумной жизни стоит расценить так же серьезно, как и — по меньшей мере — возможность, что те вот предоставленные своей судьбе микробы разовьются во что-нибудь не менее сложное, чем земные формы жизни. Я не прошу каждого, кто слушает меня в этом помещении, отбросить ценности, с которыми тот сюда пришел. Но никто ведь не явился сюда с целью или даже мыслью уничтожить целую иную цивилизацию. Если вы верите, что на Той Стороне не может существовать разумной жизни, вам предоставляется прекрасная возможность подтвердить свои предположения. Если вы усомнились в этом хоть на вот столько, то у вас есть превосходный шанс получить больше информации о ней. Мы не просим вас подождать, пока ситуация вполне прояснится. Та Сторона слишком велика; как бы ни были совершенны наши технологии, всегда остается возможность, что от нас сокрыта какая-то ее часть. Но после шести столетий, в течение которых Барьер оставался полностью непрозрачен, и нескольких недель, за которые мы научились смотреть сквозь него, пускай даже очень близоруко, мы просим только об одном — дайте нам еще год на исследования. Мы можем так никогда и не обнаружить там то, ради чего ставим все на кон. Но по крайней мере у нас есть первая по-настоящему реальная возможность выйти за пределы голых умопостроений. Не думаю, что в этих обстоятельствах мы имеем право зажмуриться и не приглядываться пристальнее. Спасибо за внимание.

Чикайя сошел с трибуны. Он держался как мог, пока говорил, но от обескураживающей тишины у него пересохло во рту. Быть может, Добытчики и правильно поступили, решив выложить карты на стол перед врагом, но эффект получился ничуть не лучше прежнего: то же безразличное неприятие, переходящее во враждебность. Он проинструктировал экзоличность успокоить тело; чем бы он ни руководствовался, в срочном порядке отпуская на свободу гормоны, победа или провал уже принадлежали прошлому.

Тарек сказал:

― Вопросы и комментарии, пожалуйста.

Поднялся Бираго, обращаясь прямо к бывшей своей коллеге.

― Вендеки кажутся мне реально существующими. Сомневаюсь, чтобы вы сумели сконструировать нечто подобное втайне от нас. Я не так уверен насчет этого вашего сигнального слоя; откуда нам знать, что это не вы его создали?

Расма ответила:

― Не вполне понимаю, какого ответа вы от меня ждете. Мне показалось разумным, чтобы вы переместили Правую Руку вдоль Барьера и поискали край слоя, а потом посмотрели, действительно ли его центр находится под Левой Рукой или же нет. Впрочем, если вы всерьез воображаете, будто мы в состоянии создать такой слой, не сомневаюсь, что вы приписываете нам и способность надежно замести следы его изначального распространения. — Она всплеснула руками. — Если приглядеться пристальнее, доказательства умножатся. Больше мы ни о чем не просим вас. Если в чем-то сомневаетесь, таков единственный способ эти сомнения развеять.

Брайко коротко, не очень-то впечатлившись, рассмеялся и сел обратно.

Чикайя был готов к обвинениям в подделке данных, но идея, что такая неоспоримо присутствующая Барьером структура может быть причислена противником к фальшивкам, не приходила ему в голову. Если Защитники и засылали шпионов, то уж наверняка те сообщили им, насколько смехотворным выглядит такое предположение? Но ведь шпионы поделятся разведданными только с теми, кого это сообщение наверняка не поколеблет.

Встал Софус.

— Я изучил эту проблему. Я не верю, что слой мог быть построен Левой Рукой так, чтобы мы этого не заметили. К вендекам приложимо аналогичное заключение. Эта структура подлинная. Ее надо изучать. Я появился здесь, чтобы уберечь цивилизации от гибели, а не разрушать их. Вероятность, что мы столкнулись с проявлением чужого разума, чрезвычайно мала, но к ней стоит отнестись крайне серьезно. Я решительно поддерживаю предложение объявить мораторий. Этот срок не пройдет для нас втуне; мы не прекратим размышлять и планировать свои действия. Год, за который мы сможем как следует обсудить и взвесить следующий шаг, в сочетании с информацией, которую предположительно удастся почерпнуть с Той Стороны в ходе исследований глубинных структур, спасет больше миров, чем потребует принести в жертву. Барьер расширяется со скоростью в половину световой. Успех любой попытки его остановить или обратить вспять сильно зависит от скорости распространения «возбудителя» этого процесса, который в конце концов будет нами определен. Хватаясь за первое найденное решение, в то время как открывается возможность значительно усовершенствовать его, мы не добьемся ничего, кроме локальной победы. Если нам удастся очиститься от любых подозрений в том, что мы совершаем величайшее злодейство, и отточить оружие, которое предстоит повернуть против этой угрозы, можно будет сказать, что курс между высокомерным пренебрежением ею и откровенной трусостью, между сдачей всего, что нам дорого, и бездумным вторжением в непроглядную тьму, выбран верный и достойный.

Софус сел. Чикайя перекинулся взглядами с Расмой. Пожалуй, лучшего союзника они и пожелать не могли. Чикайя обрадовался, что не озвучил аналогичные преимущества для фракции Защитников в своей речи. Из уст Софуса они прозвучали куда правдоподобнее и весомее. Рискни же с такими предположениями выступить представитель оппозиции, это вызвало бы только отторжение.

Следующей должна была говорить какая-то новоприбывшая. Чикайя с ней никогда не общался, но, если верить сигнатуре, ее звали Мурасаки.[101]

— Там может существовать разумная жизнь, а может ничего и не быть, — сказала она. — Какая нам разница? Мы вправе принимать на себя ответственность только в надежде на то, что наши действия встречают адекватный отклик. Многие великие мыслители аргументированно доказывали, что разумные существа, не родственные нам, не облекаются действием нашего собственного морального кодекса. Даже на чисто эмоциональном уровне ясно, что существа эти — порождения абсолютно чуждого и неприемлемого для нас мира. О каком же сочувствии им можно говорить? О каких общих с ними целях?

Чикайю мороз продрал по коже. Тон Мурасаки был вежливо-удивленным, точно она и впрямь не могла взять в голову, как вообще кто-то может придавать малейшее значение чужой жизни.

— Эволюция движима соперничеством, — продолжала она. — Если мы не отвоюем нашу территорию и не позаботимся о ее безопасности, то, как только потусторонние существа узнают о нашем существовании, они уж наверняка изыщут способ разогнать Барьер до скорости света. Основное преимущество в том, что Та Сторона не подозревает о нас, и мы обязаны воспользоваться им. Если здесь и жизнь, если здесь есть существа, для которых Та Сторона — комфортабельная среда обитания, то единственный для нас выход — это удвоить усилия с тем, чтобы уничтожить их прежде, чем они истребили нас самих.

Она села, и по аудитории поползли шепотки. Если большинство Защитников и решило никак не реагировать на представленную им петицию, к отдельным членам фракции это явно не относилось. За все время, проведенное на борту «Риндлера», да какое там — во всех своих странствиях от мира к миру Чикайя никогда не слышал, чтобы кто-то высказывал столь бессмысленную и омерзительную точку зрения. Многие культуры активно распространяли свое влияние, многие насмехались над выбором оппонентов и подкалывали их, но ни один даже самый пылкий приверженец Воплощения или бестелесной жизни, ни один даже самый последовательный сторонник планетарной традиции или свободы передвижения никогда не клеймил иные подходы к жизни в таких словах, утверждая, будто они так омерзительны, что уничтожить их без зазрения совести — дело похвальное и настоятельно необходимое.

Эти слова не могли пройти незамеченными. Идея геноцида могла выродиться в нечто едва ли большее, чем фигура речи, однако следовало учитывать, что в новые времена еще не возникала ситуация, когда усилие, потребное для совершения массового убийства, не было так уж непропорционально возможной пользе от него, пусть даже сформулированной языком полубезумным.

Если кто-то до сих пор лелеял мечты возродить кошмары Варварской Эпохи, то шестьсот лет постоянного бегства и открывшаяся возможность наконец отплатить за эти несчастья чему-то абсолютно чужому и непостижимо враждебному казались вполне достаточными аргументами, чтобы девятнадцатитысячелетнему периоду, в продолжение которого ни одно разумное существо не пало от руки себе подобного, настал конец.

Пока Чикайя пытался придумать достойную отповедь, встал Тарек.

бы хотел ответить, если можно.

Чикайя удивленно обернулся к нему.

― О да, разумеется.

Тарек прошел к трибуне и положил руки на импровизированную кафедру. Потом посмотрел вверх и обратился прямо к Мурасаки.

― Вы правы: если за Барьером существует разумная жизнь, то она, скорее всего, не сможет разделить моих целей. В отличие от присутствующих в этой комнате, ведь они по жизни идут почти той же дорогой, что и я, придерживаясь в точности аналогичных вкусов в еде, искусстве, музыке и сексе. В отличие от людей Шура,[102] Картана [103]и Сапаты, которых, потеряв мой родной дом, явился я сюда защитить. Они, без сомнения, отмечают те же праздники, наслаждаются теми же песнями и историями, собираются каждую сороковую ночь, чтобы посмотреть те же пьесы, которые актеры разыгрывают на том же языке, по тому же неписаному канону, как и те, кого я оставил. Если за Барьером существует разумная жизнь, то наладить с ней мы, без сомнения, окажемся не в силах. Существа эти, скорее всего, лишены миловидных мордашек новорожденных млекопитающих, или что мы там принимаем за характерные черты нового человека. Никто из нас не способен вообразить, что потребуется для ликвидации препятствия столь труднопреодолимого, или попытаться применить на практике такие мудреные абстракции, как, например, Общая теорема об интеллекте. Хотя в моем родном мире каждый человек, достигший двадцати лет, обязан был овладеть ее формализмом, так что нельзя исключать, что и по Ту Сторону она повсеместно известна. Вы правы: нам следует снять с себя ответственность за какие угодно моральные суждения и руководствоваться исключительно соображениями естественного отбора. Эволюция так основательно печется о нашем счастье, что никто, рожденный ей подчиняться, не подумает на нее сетовать или восставать против нее. История полна забавных экспериментальных примеров людей, следовавших велению инстинктов по любому поводу. Они трахали все, что двигалось, воровали все, что плохо лежало, разрушали все, что им попадалось на пути. Вердикт, увы, беспристрастен и безличен: поведение, способствующее рассеянию генетического материала в среде, есть залог неподдельного удовлетворения как для тех, кто этим занимается, так и для тех, кто их окружает.

Тарек переменил позу, крепко вцепившись в кафедру, но продолжал тем же голосом:

— Вы несомненно и бесспорно правы: если за Барьером существует разумная жизнь, мы обязаны истребить ее по малейшему подозрению, что она может поступить с нами аналогично. И, руководствуясь этим выводом, мы можем и ко всему остальному подходить с тех же позиций: а именно, что у жизни нет иных целей, кроме стремления поддерживать и воспроизводить себя самое, и систематическое истребление всего, кроме нас, а хотя бы и тех из нас, кто не удовлетворяет критериям безопасности, есть кратчайший путь к этой цели.

Он несколько секунд простоял молча. В комнате опять воцарилась тишина. У Чикайи перехватило сердце от ужаса и стыда. Он никогда не думал, что Тарек способен занять такую позицию, хотя, обозревая ситуацию ретроспективно, он начал понимать, что высказанная Защитником точка зрения присуща тому изначально, и никакого предательства прежних идеалов Тарек не совершал. Наверное, Тарек затем и покинул семью, оставил родной дом и друзей, чтобы сражаться за их будущую безопасность, и самим актом прибытия сюда он преобразовал себя из представителя определенной культуры в защитника более универсальных представлений о должном. Может, он и фанатик, но если так, то движет им идеализм, а никак не лицемерие. Если за Барьером обитают разумные существа, сколь угодно чуждые ему, он все равно меряет их той же меркой, с какой подходит ко всем остальным.

Тарек сошел с трибуны. После него встал Сантуш, еще один новоприбывший, и произнес пылкую речь в поддержку Мурасаки, используя примерно так же леденящие кровь выражения. Когда он закончил, полдюжины человек подхватились с мест и принялись наперебой перекрикивать друг друга.

Тарек с некоторым трудом восстановил тишину.

— Есть ли еще вопросы к Расме и Чикайе, или же нам целесообразно перейти к внутрифракционным прениям?

Вопросов не оказалось. Тарек обернулся к ним.

― Я должен попросить вас покинуть собрание.

Чикайя бесстрастно ответил:

― Удачи.

Тарек неохотно улыбнулся в ответ, точно пытаясь показать, что они оба в конечном счете могут преследовать аналогичные цели, отстаивая их по-разному.

Потом сказал:

― Не знаю, как долго это будет продолжаться, но мы не выйдем отсюда, пока не примем решение.


* * *

Выйдя в коридор, Расма повернулась к Чикайе.

― Откуда они? Мурасаки и Сантуш?

― Понятия не имею. В их сигнатурах это не указано.

Он проконсультировался с кораблем.

― Они оба прибыли с Пфаффа,[104] но истинное происхождение предпочли не разглашать.

― Откуда бы они ни оказались, напомни мне в случае чего, чтоб и ноги моей там не было.

Ее затрясло. Она безвольно обхватила себя руками.

― Стоит ли нам дожидаться их вердикта? Он может последовать и довольно нескоро. Им все равно придется огласить его публично.

― Ты о чем? Не думаю, что нам стоит возвращаться в Синюю Комнату.

― Как насчет моей каюты?

Чикайя расхохотался.

― Ты себе даже не представляешь, как это сейчас заманчиво звучит.

― Именно так оно и должно прозвучать.

Расма взяла его за руку, и он понял, что она не шутила.

― Эти тела быстро обучаются. Особенно если сохранилась память о прежнем увлечении.

― Я думал, с этим все кончено, — сказал Чикайя.

― Это персистентность как она есть.

Она повернулась к нему лицом.

― К кому бы ты ни был до сих пор привязан, обещаю, что воспоминания о нашем заочном соревновании вылетят у тебя из головы и больше никогда не вернутся. — Она усмехнулась собственному преувеличению. ― Ну или, по крайней мере, я все для этого сделаю, если ты посодействуешь.

Чикайя лишился дара речи.

Ему все в ней нравилось, но какая-то очень глубокая часть его личности все еще вела себя так, точно держаться от нее подальше было делом чести.

Он попытался подобрать нужные слова.

― Я в семь раз тебя старше. У меня тридцать один ребенок. Шесть поколений моих потомков старше тебя.

― Угу, я уже это слышала. Ты стар, ты очень стар, ты супер-стар и на грани маразма. Но мне кажется, что в моих силах оттянуть тебя от края пропасти.

Она прильнула к нему. Запах ее тела понемногу обретал особенную значимость.

― Если у тебя есть шрамы, я их все обцелую и сведу.

— Я хочу, чтобы они оставались неприкосновенны.

— Ладно, как хочешь. На самом-то деле я, конечно, бессильна их стереть.

― Ты замечательная. Но ты слишком мало обо мне знаешь.

Расма издала недовольный стон.

― Да прекрати ты поучать всех с высоты четырехтысячелетнего жизненного опыта. Твой возраст не является естественной единицей измерения времени, с коей долженствует сопоставлять все остальное.

Она придвинулась еще ближе и поцеловала его в губы.

Чикайя не пытался отстраниться.

Она спросила:

― Ну и как тебе?

Чикайя придал лицу выражение, в некоторой степени отвечавшее довольной ухмылке квайнианского сомелье.

― Ты лучше Янна. Думаю, что ты в этом уже практиковалась.

― Хотелось бы, но… Думаю, ты оставался девственником доброе тысячелетие?

― Нет. Просто я себя так чувствую.

Расма отступила на шаг, но потом протянула руки и взяла его ладони в свои.

― Пойдем. Дождемся итогов голосования у меня. Мы не сможем проделать ничего, против чего ты бы возражал. Извращения невозможны биологически.

― Этим тебе в детстве все уши прожужжали, да? Жизнь всегда сложнее.

― Только если ты ее усложняешь.

Она потянула его за руки.

— У меня, знаешь ли, есть своя гордость. Я не собираюсь тебя до посинения упрашивать. Я даже не намерена тебе угрожать и заявлять, будто это твой последний шанс. Но я не верю, что мы чужие друг другу. Не верю, что ты в эту чушь искренне веришь.

― Не верю, — признался он.

― И разве не ты только что возгласил длинную программную речь об опасности принятия решений в обстановке информационного голода?

— Я.

Она торжествующе улыбнулась. И он не стал с ней спорить. Логика отступила в сторону. Стоило наконец повести себя так, как хочется. Но если один инстинкт говорил ему, что ее надо отвергнуть, ибо много раз он принимал именно такое решение и уже отвык считать противоположную линию поведения чем-то иным, кроме предательства, то другой нашептывал, что, если он не изменит себя, то жить дальше еще хоть век не имеет смысла.

Чикайя сказал:

― Ты права. Положим конец нашей отчужденности.

Они пошли в каюту Расмы и легли на ее постель. Все еще одетые. Они болтали обо всем подряд и изредка целовались. Чикайя знал, что Посредник сообщит ему результаты голосования немедленно. Но ожидание изматывало его. Он сделал все, что было в его силах, чтобы продемонстрировать Защитникам истинное положение дел на Той Стороне, и не мог отдыхать, не узнав, пропали эти усилия зря или же нет.

Почти через два часа после их выступления перед собранием пришла новость об объявлении моратория. Процентное соотношение голосовавших не указывалось. Но перед тем, как начать прения, Защитники недвусмысленно объявили, что решение будет принято количественным большинством и обязательно к исполнению для всех.

Чикайя следил, как Расма меняется в лице, слушая объявление.

― Мы их сделали, — сказала она.

Он кивнул.

― И Тарек. И Софус.

― Да. Они сделали больше нашего. Но у нас есть повод для торжества.

Она поцеловала его.

― А он у нас есть?

Чикайя не корчил из себя недотрогу, но старался не судить по прелюдии.

― У меня — так точно.

Пока они раздевали друг друга, на Чикайю нахлынул прилив счастья даже большего, чем любое сексуальное вожделение. Что бы ни привязывало его к Мариаме, путы эти наконец спали. Заговор на энергостанции мог уничтожить между ними всякое доверие, но не отравил его чувств, его тяги ко всему, что он в ней ценил. И он не потерял права быть с человеком такой же жизненной силы, приверженцем таких же идеалов, какие некогда разделяла она.

Расма постучала пальцами по шраму на его ноге.

― Ты мне о нем не расскажешь?

― Не сейчас. Это очень долгая история.

Она усмехнулась.

― Хорошо. На самом — то деле мне сейчас и не до того.

Она передвинула руку выше.

― Ой, а что это у нас тут выросло! Я знала, что оно будет прекрасным. И у меня есть кое-что как раз по его размеру. Оно почти идеально сюда войдет. И сюда. И, может быть, даже…

Чикайя сжал зубы, но не останавливал ее. Пальцы бегали по его телу, снаружи и внутри. Она касалась его в месте, которого прежде не существовало. В месте, где не бывали еще его собственные пальцы, в месте, которого не видели его собственные глаза. Он никогда не чувствовал себя таким слабым и уязвимым.

Он лежал и следил, как она вызывает в нем ощущения формы, чувствительности, поверхности. Вызов и отклик.

Он взял ее за плечи, привлек к себе и поцеловал, а затем ответил ей тем же, нанеся на карту их тел вторую часть прежде неизведанной территории. Ему было четыре тысячи лет от роду, но он еще не утомился и не пресытился этим. У природы воображение довольно бедное, но люди никогда не устают искать новых путей друг к другу.


13


Посредник Чикайи разбудил его, получив срочный вызов от посланника Бранко. Сообщение показалось Посреднику достаточно важным, чтобы потревожить хозяина во сне.

Чикайя впустил посланника. Ему не хотелось закрывать глаза, рискуя провалиться обратно в сон, поэтому он для верности вообразил фигуру Бранко у своей постели в полумраке каюты.

― Искренне надеюсь, что это важно, — заметил Чикайя.

― Мне очень неловко беспокоить вас, — прошептал посланник. Он вел себя куда деликатнее самого Бранко. — Но вам и вправду стоит это выслушать. Я беседую только с несколькими людьми. С теми, кому я доверяю.

― Я в шоке.

Посланник посмотрел на него так, что сразу стало ясно: иронии он не чужд.

― Кто-то попытался перехватить управление кораблем. Я не знаю, кто именно. Непосредственный физический источник угрозы представляет собой запасную коммуникационную линию для внешних инструментов. Она находится на складе, куда есть доступ не у одной сотни человек. Атака была обречена с самого начала. Кто бы ее ни предпринял, он очень слабо разбирается в технологиях, с которыми полез играться.

Чикайя вздрогнул. Он вспомнил. Разве не Тарек тогда строил бредовые предположения на предмет того, как Янн «вмешается» в работу корабельной сети, действуя с одного из своих кваспов?

― Однако, по всей видимости, она порождена сочетанием глупости и отчаяния, и весьма правдоподобно, что на этом злоумышленники не остановятся. Поэтому я решил поставить в известность нескольких более или менее уравновешенных членов каждой фракции. Вам лучше бы найти этих придурков и воспрепятствовать их дальнейшим диверсиям. Держите свои дома в чистоте, или я вас всех поставлю в строй и заставлю прогуляться через воздушный шлюз.

Посланник откланялся и исчез. Чикайя моргал, глядя во мрак. — не лучший аргумент, чтобы настоять на своем, но Чикайя не сомневался, что Бранко искренен. Если фракционные дрязги достигли стадии, когда в опасности оказался сам «Риндлер», разработчики корабля наверняка не станут церемониться с самоселами.

Он разбудил Расму и пересказал ей новости.

― Почему Бранко не поговорил со мной? — огорчилась она. — Разве я не заслуживаю доверия?

― Не принимай всерьез. Он мог просто решить, что сообщение покажется более весомым, если его будут передавать из уст в уста, чем если он обратится ко всем лично.

― Я шутила, — она склонилась над ним и поцеловала, — но спасибо, что внес ясность.

Она притворно застонала.

― О, нам пора.

― Чего?

― Янн хочет поговорить с нами.

Она помедлила.

― И… Сульджан с Умрао тоже.

― Мы пойдем вместе. Надо организовать митинг. — Чикайя поднял подушку и накрыл ею лицо. — Не могу поверить, что у меня это вырвалось…

Расма рассмеялась и похлопала его по руке.

― Да, нам и вправду надо это обсудить. Но вставать с постели не обязательно.

Расма попросила Посредника согласовать протоколы и послала Чикайе приглашение в виртуальную Синюю Комнату. Его зрительный ракурс быстро переместился по полу и взмыл на уровень стола, где сидели Расма, Янн, Сульджан, Хайяси и Умрао. Он знал, что остальные видят его только как иконку, и что внешность и жесты можно корректировать. Но подлинного Воплощения он не достиг. Он по-прежнему воспринимал себя недвижно лежащим на постели.

Сульджан спросил:

― Есть идеи, Чикайя? Кто бы это мог быть?

― А кто бы мог быть таким идиотом? думал на Тарека, но что-то не вытанцовывается. Если только он не блефует настолько искусно…

Хайяси покачала головой.

― Не Тарек. Я слышала, что Защитники раскололись почти поровну на голосовании, но он был среди тех, кто выступил за мораторий.

— Ты говоришь, что они раскололись почти поровну. Насколько 

― Ближе, чем я ожидала, — ответила она. — Против выступили почти сорок процентов, в основном новобранцы.

― Сорок процентов… — Чикайя до последнего надеялся, что Мурасаки и Сантуш высказали мнение немногочисленных экстремистов, Впрочем, они могли ими и быть. Не надо быть искренним сторонником геноцида, чтобы проголосовать против моратория. Достаточно просто усомниться, что уничтожение Той Стороны возымеет столь огромные последствия. Очевидно, у многих новобранцев не нашлось времени ознакомиться с незнакомой физикой ошеломляющей сложности и размаха. Они могли просто не поверить, что доказательства существования сигнального слоя правдивы, даже если это подтверждают их собственные эксперты.

Янн сказал:

― Мы не вправе исключать, что у кого-то в нашем собственном лагере уже плавится мозг. Мы добивались моратория, но это совсем не означает, что этого хотели все из нас.

Сульджан вздохнул.

― Это очень даже верно, и все же… с учетом временных показателей я не верю, что это был кто-то из нас.

― Но именно таковы и могли быть их намерения, — предположил Умрао. — Кто-то надеется, что их поползновения , и нас выбросят с «Риндлера» — что автоматически отдалит Защитников от создания полностью боеспособных планковских червей на несколько столетий.

Расма ответила:

― Все, что осталось от доброй воли к сотрудничеству между фракциями. Все, что мы могли бы узнать за год моратория. Вот чем они рискуют.

― Нейтральным специалистам будет позволено продолжать исследования, — указал Умрао.

Чикайя сказал:

― Ни для какой фракции не будет полезно вылететь за борт. Это должен быть кто-то действительно уверенный в успехе.

― И какого рода этот успех? — спросила Хайяси. — Они хотели перехватить управление кораблем. Чего ради?

Внезапно у стола материализовался Бхандари.

― Терпеть не могу влезать без предупреждения, но если кто-нибудь из вас интересуется, как там дела в реальном мире…

Он развернул перед ними рамку, в которой возник вид одного из тросов «Риндлера». Шестеро человек лезли по нему и в данный момент находились недалеко от вершины одного из модулей, медленно взбираясь к концентратору. На спине у каждого было что-то громоздкое, коробкообразное, выглядевшее так, словно его наспех стачали из набора базового инструментария для экспериментов с Барьером. Чикайя не узнал «альпинистов-любителей», потому как на них были одинаковые серебристые скафандры. Он попросил корабль сопоставить очертания лиц с анкетами людей, присутствовавших на борту. Оказалось, что это Мурасаки, Сантуш и еще четверо новобранцев. Все они прибыли более или менее одновременно с Пфаффа.

Расма исчезла из виртуальности, одновременно Чикайя почувствовал, как она трясет его за плечи.

― Вставай!

На мгновение утратив ориентацию, он повиновался.

― Зачем? — спросил он. — Что они, по-твоему, делают?

― Не знаю, но лучше приготовиться к самому плохому варианту. — Расма схватила свою банку скафандроспрея и торопливо обрызгала его. — Теперь распыли на меня. Быстро!

Чикайя сделал, как она сказала.

― К самому плохому? А чего ты ожидаешь?

― Они же направляются к двигателям, разве не так? Можешь придумать этому невинное объяснение? Давай сразу в челнок.

―  Тебе не кажется, что ты слишком уж предусмотрительна? Я сохранился этой ночью. Даже если мы погибнем здесь, я тебя не забуду.

Расма улыбнулась и покачала головой.

― Прости, но вынуждена развеять романтику. Я думаю о большем. Если эти люди вознамерились отобрать у нас «Риндлер», кто-то должен остаться в живых и защитить Ту Сторону. Из тех, кому я доверяю в этом вопросе, ты к челноку ближе всего.

Чикайя вскочил и стал натягивать одежду.

― Тогда пойдем вместе.

― Нет. Пока мы не поймем, что творится, лучше действовать порознь. Они могут как-то повредить челнок, и мы его потеряем. Лучше, чтобы один из нас спасался в челноке, пока другой пытается преградить им путь к концентратору.

Чикайя разозлился, но понял, что аргумент не лишен смысла. В конце концов, она же ему не приказывает. Надо действовать как можно оперативнее, а пререкания, кто главнее, этому только помешают.

Он запросил вид челнока у корабля. Оказалось, что тот все еще на приколе и внешне выглядит как обычно. Тем не менее исключать возможность саботажа пока было нельзя.

― Ты поднимешься вслед за ними? — спросил он.

― Если разработчики доверят мне такую миссию.

― А как эта шестерка прорвалась наружу? Что-то непохоже, чтобы Бранко их вышвырнул.

Расма закончила одеваться.

― Они на тросе, который соединяет модуль с мастерской. Вероятно, они делали вид, что работают над каким-то вакуумным сенсором. — Она окинула каюту прощальным взглядом, точно приводя все воспоминания в окончательный порядок.

Чикайе болезненно захотелось коснуться ее, но он не осмелился отягощать расставание.

Выйдя в коридор, он спросил:

― Если что-то пойдет не так, где встречаемся?

― Моя ближайшая РКЛ на Пфаффе. Если сигналы подтверждения идентичности прекратят поступать, она проснется первой.

― Как и моя.

― Тогда там и встретимся.

Она улыбнулась.

― Но я все-таки хотела бы не столь радикального воссоединения.

Они подошли к лесенке.

― Береги себя, — сказал Чикайя.

― В предпочтительном списке личностных качеств, которые мне бы здесь пригодились, осторожность отсутствовала. — Она приложила ладони к его лицу и коснулась его лба своим. Чикайя слышал ее дыхание. Восхищенное возбуждение и страх переполняли ее. Она явно не последовала собственному совету насчет адреналина. Для такой миссии спокойствие будет только лишним.

После этого она выпустила его из объятий, развернулась и побежала вверх по лестнице, не произнеся ни слова.


* * *

Чикайя спустился на прогулочную дорожку и спросил у корабля, что происходит в мастерской. На главной сборочной платформе, открытое внешнему вакууму, покоилось нечто вроде наполовину готовой заготовки сенсора. Никаких ключей к разгадке замысла Мурасаки и ее пособников он не нашел. Зачем они поднимаются в концентратор? Хотят перевести двигатели на форсаж-режим и угнать «Риндлер»? Это невозможно. Ну, го есть задача полегче, нежели взять под контроль систему управления кораблем, но ненамного. Но предположим, что авантюристы настроены предельно оптимистически. Как они поступят, достигнув этой цели? Бегство от Барьера только замедлит работу обеих фракций.

Обозревая мастерскую, Чикайя заметил темный порошок на полу, у самого шлюза.

― Что это? — поинтересовался он у корабля.

― Кровь.

Атмосферы в мастерской не было. Чтобы порезаться через скафандр, требовалось приложить очень существенные усилия, так что на халатность это не спишешь.

― Покажи мне, когда ее пролили.

Корабль прокрутил ему запись пятнадцатиминутной давности. Он увидел Сантуша, выходящего через шлюз. С его пальцев текла кровь, заливая пол. Его скафандр только начал наливаться серебром, чтобы противостоять холоду космоса, и Чикайя ясно различал его лицо. Одна ноздря была забита красными и черными комочками, по виду происходившими из дыхательной мембраны скафандра. Глаз над нею был полуприкрыт, веко набухло и кровило. В целом вид у Сантуша был такой, словно ему только что от всей души врезали по лицу стальным бруском. Неужели он с кем-то подрался? Сущее безумие.

На аллее Чикайя увидел Кадира, бежавшего ему навстречу. Они с подозрением уставились друг на друга. Кадир опомнился первым, развел руки в жесте, выражавшем полнейшую невиновность.

―  не с этими лунатиками, мы их выгнали!

― Ты знаешь, что происходит?

― Ну, я знаю, что они выступили против меморандума, но я понятия не имею, чего они сейчас хотят добиться. Бираго с ними заодно. Но только с ним я общался. Остальные были не очень-то разговорчивы. Они объявили, что такие же странники, как и ты, но ни с кем особо не контачили, только между собой. Правда, на путешественников они не очень-то похожи. Те, стоит тебе высказать мнение, отличное от их собственного, обычно не останавливаются на половине фразы и не смотрят на тебя так, словно у тебя отросли крылья.

― А где Бираго? — спросил Чикайя.

― Когда я слышал о нем в последний раз, сообщалось, что он заблокировал проход в мастерскую и выразил намерение остановить любого, кто попробует догнать их.

― Но он не сказал, чего они хотят? Не было ни угроз, ни требований, о которых они бы торговались?

― Я думаю, торговаться тут уже не о чем, — ответил Кадир.

― Правая Рука в безопасности? Они могли ее использовать, перехватить контроль над ней так, чтобы вы не заметили?

Кадир передернул плечами.

― Если верить отчетам, она бездействует уже несколько дней. Но Бираго помогал ее строить. Я не знаю, на что он способен.

Они расстались. Когда Чикайя достиг дальнего конца дорожки, голос Расмы в его голове сказал:

― Разработчики пропустили меня. Я на тросе. — Даже по девокализованному радиоканалу ее голос передавался таким же выразительным, как и всегда; об этом позаботился ее Посредник. В нем звучало нервическое веселье, точно погоня ее очень забавляла. — Я отстаю от наших бунтовщиков на довольно приличное расстояние, но думаю, что смогу их догнать, если постараюсь.

― Ты в меньшинстве, а они совсем ополоумели. — Чикайя рассказал ей, как выглядел Сантуш.

― Сульджан и Хайяси направляются к другому тросу. Они еще раньше просили у Бранко доступ, но он им всучил поддельные коды. Сказал, что в этом нет необходимости. Думаю, точка зрения разработчиков на происходящее резко переменилась.

Чикайя преодолевал нижний ярус своего жилого модуля. До челнока таких модулей надо было пройти еще три.

― Они думали, что справятся сами, а теперь поняли, что не в силах?

Он ломал себе голову над смыслом авантюры. Ясно же, что тросы недостаточно разумны, чтобы не пустить мятежников или каким-то образом обезвредить их. Внутреннее пространство модулей допускало почти безграничное разнообразие конфигураций, но разработчики, вероятно, даже не думали, что от тросов понадобится что-то большее, чем постоянное натяжение.

― На что еще они могут рассчитывать? — спросил он. — Смести их оттуда мусоросжигательным лазером? Что бы ни придумали, это либо технически доступно, либо невозможно вообще.

― Может, они надеются в последний миг воззвать к их моральным качествам.

― Эти люди намерены либо угнать корабль, либо уничтожить его. Перед этим они могут спокойно сохраниться в любом месте по их выбору. Их воспоминания у них в руках. Не сомневаюсь, что Бранко их бы без зазрения совести испарил, если б смог.

― Его предложение могло не пройти на голосовании, — ответила Расма.

Чикайя попросил корабль показать ее изображение. Одинокая фигурка была всего в пяти-шести метрах от начала километрового троса, но взбиралась быстро: цеплялась за едва заметный жгут моноволоконных нитей коленями, подтягивалась, втаскивала тело выше еще на длину протянутой руки, повторяла все сначала. По крайней мере, у концентратора ее скоростью можно будет пренебречь. Если в конце концов она окажется в невесомости, он легко догонит ее и подберет на челнок.

― Дай мне посмотреть твоими глазами, — попросил Чикайя.

― Зачем?

― Просто на минутку. Пожалуйста.

Расма, поколебавшись, переслала ему картинку. Она посмотрела вниз на сияющую сферу модуля, потом взглянула вверх, через спицы корабельного колеса, в ту сторону, куда — на расстоянии четверти оборота колеса — направлялся преследуемый ею мятежник. Справа от нее невозмутимо высилась ослепительно сверкавшая стена — Барьер.

— Я не боюсь высоты, — сказала она сухо. — Перестань за меня волноваться.

И отключила обзор.

― Я не волнуюсь, — солгал Чикайя.

― О, смотри; Сульджан уже подоспел. Я здесь не одна. Давай в челнок, скорее! Если здесь случится что-нибудь достойное твоего внимания, я тебя вызову.

― Хорошо.

Ощущение ее присутствия пропало, и Чикайя бросился бежать. Он потерял кучу времени, пытаясь сложить кусочки мозаики воедино. Зачем вообще задаваться вопросом, чего хотят мятежники? Расма рассуждала вполне логично. Он ненавидел себя за то, что сейчас находится не рядом с ней. Но она поручила ему другое задание, не менее ответственное, и надо бросить все силы на его выполнение, а не увиливать без нужды.

На дорожках и в коридорах он много кого встречал, но не останавливался, чтобы прокричать вопросы или обменяться предположениями. Если появится достоверная информация, она поступит к нему немедленно, все равно, из какого источника. Уже через несколько минут с него градом катился пот: биохимией корабельных тел можно было управлять довольно свободно, однако его нынешняя оболочка разрабатывалась отнюдь не для быстрого бега, а о тренировках он как-то не позаботился. Он мог легко отключить неприятные ощущения. Но существуют пределы допустимого, у которых нет с болевыми ничего общего.

Внезапно из пустоты выскочил Янн и побежал рядом с ним.

― Расма сказала, ты направляешься к челноку. Сколько свободного места в твоем кваспе?

― Извини, но для попутчика не хватит.

Янн покачал головой, предположение Чикайи его явно развеселило.

― А мне не нужен извозчик. Я вполне адекватно функционирую без кваспа, который за мной повсюду волочится, и не слишком волнуюсь, сколько резервных копий и куда разбросал. Но, если при кораблекрушении тебя выбросит на рифы, тебе понадобится содействие.

Чикайя ответил по радиоканалу, чтобы не сбивать дыхание.

― Идея отличная, но, как я уже сказал, места для второй личности в моем кваспе не хватит.

― Я и не ожидал этого, — ответил Янн. — Я припас для тебя набор библиотек, он занимает всего несколько экзабайт,[105] но в нем содержится сумма наших сведений о Той Стороне. Все, чему я научился от Сульджана, Умрао и остальных, и все, что я разрабатывал для себя. Конечно, эти сведения бесполезны для того, кто лишен возможности работать с Барьером. Поэтому я провел голосование, и по его результатам контроль над Левой Рукой полностью перешел к тебе.

Чикайя не ответил. Янн продолжал:

― Ты, ясное дело, не хочешь все это на себя взваливать, но, поверь, мы и так охраняли тебя от этого, пока могли. Выхода нет.

― Что они там вытворяют? — спросил Чикайя.

― Не волнуйся. Поспеши в челнок и удирай как можно быстрее. Мы с тобой свяжемся, как только опасность минует.

― Это все в предположении, что мятежники не захватили челнок первыми.

Чикайя сверился с картинкой, челнок был на месте.

Янн спокойно ответил:

― Они не могли бы его украсть, потому что Бранко его заблокировал. Он согласился освободить управление только для тебя. А теперь перестань спорить и лови библиотеки.

Чикайя приказал Посреднику принять пакет. Янн весело добавил:

— Остается надеяться, что тебе он не понадобится.

И исчез. Чикайя тут же свернул в сторону, избегая столкновения с каким-то пешеходом, который посмотрел на него, как на безумца. Никто из людей, встреченных им после того, как Расма отключилась, особо не спешил. И чем меньше оставалось пробежать до челнока, тем больше людей направлялось в противоположную сторону: прочь от единственной спасательной шлюпки «Риндлера». Часть его личности, полная воспоминаний о жизни на планетах, нашла такое поведение абсурдным: впрочем, на его пути попадались и миры, где уплывать на шлюпке прочь от горящего корабля по бескрайнему океану было бы не менее глупо. Но даже в культурах, где к потере очередной телесной оболочки относились равнодушно, обычно находилось значительное число доброхотов, желавших, чем смогут, помочь оказавшимся в опасности приверженцам иной точки зрения. Наверное, и поблизости отыщутся какие-нибудь переполненные людьми околопланетные орбиты, где потерпевших кораблекрушение вскоре выловят из вакуума во плоти, а не как пакеты данных.

Впрочем, перспектива побега с «Риндлера» в форме сигнала тревоги должна была бы скорее ободрить его.

Пробегая последнюю прогулочную аллею, Чикайя запросил у корабля вид на входной шлюз челнока. Там никого не было, никакой охраны. Он только вознамерился запросить последовательность картинок, перекрывшую бы весь остаток пути, как увидел своими глазами группу людей, стоявших посреди аллеи. Четверо отступили на несколько шагов, а пятый вышел вперед и замахнулся каким-то металлическим дрыном.

Чикайя сбавил темп и наконец остановился. Мятежник продолжал невозмутимо приближаться. У него был вид человека, совершающего запланированные действия. Чикайя спросил у Посредника сигнатуру врага. Определить ее Посредник не смог, но корабль услужливо начертал имя противника поперек его лица: Зелман.

Чикайя задержал дыхание и приветливо обратился к бунтовщику:

― Поговори со мной. Скажи, что тебе надо.

Зелман молча шел навстречу. Его лицо было обезображено даже сильнее, чем у Сантуша. Вдоль носа тянулась алая полоса, под глазницей набухал огромный синяк. Четверо спутников Зелмана были так же изуродованы. Если такие повреждения они получили в драке между собой, оставалось предположить, что изначальная группа злоумышленников развалилась еще много недель назад.

И вдруг Чикайя понял. Зелман не скрывал своей сигнатуры, показывая враждебные намерения, не отзывал ее, пытаясь скрыть свою личность. У него вообще не было сигнатуры. И Посредника, чтобы ее переслать. У него не было экзоличности. У него не было даже кваспа. Мятежники воспользовались каким-то чрезвычайно грубым хирургическим инструментом и вырвали друг другу цифровые мозги.

― Поговори со мной, я подберу перевод! — крикнул Чикайя. — У нас в базе все старые языки!

Он и не ожидал, что его слова будут поняты, но пытался спровоцировать противника хоть на какой-то ответ. Если Зелман вообще сохранил дар речи.

Чикайя не помнил, сколько процентов нервной ткани Homo sapiens обеспечивает базовую функциональность. Тела риндлеровского типа обычно сохраняли про запас много нейронов, поскольку точное распределение обязанностей между центральной нервной системой и цифровыми модулями от культуры к культуре разнилось. Он полагал, что даже этого резерва в норме не хватит, чтобы вместить информационный эквивалент предкового мозга, но при аккуратной переделке и оптимизации это могло оказаться возможным.

Когда расстояние между ними сократилось до десяти-двенадцати метров, Зелман остановился и открыл рот. Полился сплошной поток звуков. Чикайя не мог даже разобрать отдельные слова, его ухо не привыкло к самостоятельной дешифровке чужой речи. Впервые в жизни он начинал беседу с незнакомцем, не располагая предварительно согласованными парой Посредников протоколами, этими мостиками, перекинутыми через межличностную пропасть. Но спустя пару мгновений после того, как фраза перестала звучать, он вспомнил, как это делается, выделил ключевые звуки и расшифровал высказывание.

― Поворачивайся и проваливай, или я тебя в котлету изобью.

Чикайя ответил на том же языке, отчаянно надеясь, что его поймут. Посредник проследил этимологию слов Зелмана вплоть до давно вымершего земного языка двадцать третьего стандартного столетия, но корректировки, приводящие словарь в соответствие с вариациями, развившимися в течение тысячелетий в оторванных от мира общинах носителей языка, приходилось вносить буквально на лету.

― А иначе что? Ну хорошо, я повернусь и уйду, чтобы сгореть вместе с кораблем?

— Если разработчики согласятся отвести корабль от Барьера, — ответил Зелман, — никто не сгорит.

Чикайя пожал плечами.

― Для нас сбежать и сгореть — одно и то же. Все, что нас удерживает здесь — доступ к Барьеру. Любой выбор нас его лишит. Можете вышвырнуть нас отсюда хоть на Землю. Можете разбивать наши головы дубинками по одной. Сотрудничества вы от нас не добьетесь. Никогда.

― Но ты избавишь себя от боли, — сказал Зелман. — Или от хаоса, если боль тебе нипочем.

Он сделал еще шаг и воздел свою палицу. Чикайя не был мастером боевых искусств, поэтому препоручил все проблемы экзоличности и остался безучастно наблюдать за происходящим. В конце концов он обнаружил, что стоит, попирая ногой шею распростертого поперек аллеи Зелмана, и держит отнятую у того железяку.

― Это был не ты! — прошипел полузадушенный Зелман. — Ты, бескровный червячишко!

― Ой, — сказал Чикайя. — Ты заметил? Молодец.

Четверка товарищей Зелмана подступала. Двое несли горшки с какими-то растениями. Оружие это встревожило Чикайю не столько размерами, сколько нелепостью.

― Не надо, — предупредил он. — Все это бесполезно. Как бы ни были вы на нас обижены, мы бы дали вам слово.

― Мы мирно изложили свои доводы, — пропыхтел Зелман. — Несколько часов назад.

― Какие доводы? Эволюционный императив, война за свою территорию? Напомню, мы потеряли две тысячи звездных систем, а вы еще не потеряли ни одного корабля.

― Так ты думал, мы останемся сидеть сложа руки и наблюдать? После того, как вы предали интересы собственного биовида и уничтожаете остатки человечества?

Чикайя меж тем пытался понять, откуда взялись мятежники. Чтобы сойти за обычных путешественников, они, наверное, перекодировали себя для работы под прикрытием в кваспах и биологических мозгах одновременно, как троянские вирусы. Неприятно, должно быть, было им лежать в засаде и, ничего не предпринимая, наблюдать, как действуют вторые половинки. Эти нейроконструкты, скорее всего, и не понимали большей части, а то и всего сказанного вокруг — даже если слова срывались с их

― 

― 

> Изначально да. Но его переделали.

> Среди веществ, выделяемых листьями и стволом, нет ничего потенциально опасного.

> О корнях у меня сведений нет.

― 

― 

― 

― 

 

― 

― 


14



> Отступил? Как далеко?


― 

― 

― 

― 

― 

— Да.


― 


― 

-

 многие по


― 

―