загрузка...
Перескочить к меню

Грань тьмы (fb2)

- Грань тьмы (пер. Юрий Александрович Смирнов, ...) 2.37 Мб, 596с. (скачать fb2) - Конни Уиллис - Мартин Кэйдин - Хассо Грабнер - Энтони Трю

Настройки текста:



Грань тьмы

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

В шестидесятые года Стенли Крамер поставил великолепный фильм «На последнем берегу». Это была, пожалуй, одна из первых лент-предупреждений, сделанная с пронзительным чувством тревоги.

Я очень хорошо помню, как осуждали фильм Стенли Крамера, ставший одним из важнейших событий киноискусства тех лет. Я вспоминаю статьи наших международников, иногда иронические, а подчас крикливо-злые, посвященные фильму и режиссеру.

В те годы наша пропаганда не могла смириться с главной идеей фильма — в будущей войне не будет победителей.

Пожалуй, ни одно поколение не слышало столько маршевой музыки. Звуки ее пропитали нашу судьбу, как рыбный запах робу матроса сейнера.

Марш был для нас не просто жанровым признаком. Он был частью идеологии. И слушая эту бравурную, четкую музыку, мы твердо верили, что нет никого сильнее и умнее нас.

А между тем в паузах между двумя маршами радио объявило о новой бомбе, сброшенной на Хиросиму и Нагасаки. Так мы узнали об атомном оружии.

Догадались ли мы о наступлении чудовищной эры? Пожалуй, нет. Маршевая музыка победно раскачивала нас. Мы твердо верили, что обязательно победим, а атомные бомбы будут рваться только на территории возможного противника.

Отвечая на вопросы московского корреспондента «Санди Таймс» 17 сентября 1946 года, И. В. Сталин сказал:

«Атомные бомбы предназначены для устрашения слабонервных, но не они могут решать судьбы войны, так как для этого совершенно недостаточно атомных бомб».

На слова «вождя» немедленно откликнулась БСЭ. В 1950 году во втором томе мы читаем:

«…Таким образом несостоятельна американская пропаганда, утверждавшая, что атомные бомбы могут заменить другие виды оружия и сами по себе решать исход войны»[1].

Я очень хорошо помню этот день. Ликующая осень над военным городком, грохот сапог на плацу, скрип десантных тренажеров.

На середине были прерваны занятия по матчасти оружия предполагаемого противника, и нас повели в учебный класс, который с утра оборудовали неведомыми плакатами и диаграммами.

У входа в зал мы расписались в амбарной книге и получили на руки маленькую брошюру, отпечатанную на плохой, желтоватой бумаге, — «Памятка солдату по противоатомной защите». Из памяти и сбивчивого рассказа подполковника из частей химзащиты мы твердо поняли, что советскому солдату атомный взрыв практически не страшен.

Надо только умело надевать противогаз, пользоваться, в крайнем случае, химкостюмом и носить специальную накидку. Но главное, что необходимо усвоить и отработать до автоматизма, — умение ложиться к атомному взрыву ногами.

Когда занятия окончились, я попросил разрешения обратиться к подполковнику.

— Давай, курсант.

— А почему же тогда так много жертв и разрушений в Хиросиме и Нагасаки?

— Япония — страна отсталая, там почти вес дома из бамбука. Понял?

— Так точно.

— А что до жертв, так тогда люди не знали, как надо ложиться в случае взрыва.

Позже, когда умер Сталин, убрали с поста министра обороны маршала Булганина. Задумайтесь над этим очертанием! Маршал Булганин ни одного дня до этого не прослужил в армии.

Новый министр маршал Жуков прекрасно понимал, что такое ядерное оружие. И вот тогда нас начали учить по-настоящему. Мы узнали, что такое ядерное оружие на самом деле. Узнали и содрогнулись. Как в принципе близка катастрофа. Мир постоянно балансирует на этой невидимой грани, за которой наступает тьма. Борьба против ядерной угрозы — это не только газетные статьи и телевизионные дискуссии. Кино, литература просто обязаны постоянно напоминать людям о страшной реальности.

Именно этой задаче и отвечают произведения, вошедшие в настоящий сборник. Произведения четырех разных писателей, написанные в разной манере, подчинены одной теме — они предупреждают нас о страшной грани, на которой сегодня стоит человечество.

Хассо Грабнер (ГДР) ОПЕРАЦИЯ «НОРСК ГИДРО» Повесть

1

Лейтенант Тор Нильсен спускался по ограниченной телеграфными столбами извилистой дороге, ведущей к заводу. Он торопился. В эти дни в Норвегии все торопились. Одним не терпелось растоптать страну, другим — встать на ее защиту, некоторым — продать ее, пока есть цена, а кое-кто торопился страну оставить. В этой спешке все смешалось.

За станцией канатной дороги склон горы становился круче. Пока что лейтенант не видел никаких строений там, в долине, но знал: перед его воротами стоят чужеземцы. На их знаменах изображен орел, но сами они похожи на саранчу, омерзительную и всепожирающую. Между гудящим роем этой саранчи и огромным заводом стояла редкая шеренга норвежских солдат, в подсумках каждого из них не больше трех десятков патронов, а у пулеметчиков нет запасных лент. Так что, если не случится чуда, немцы не позднее завтрашнего утра займут завод.

Чудо! Нильсен презрительно сплюнул. Должна произойти целая вереница чудес, чтобы помешать гитлеровцам вступить завтра, 4 мая этого проклятого 1940 года, в Веморк. Два-три дня назад британцы и французы бесславно завершили свои короткие гастроли, бежав в Андаленес и Намсос. Случилось бы чудо, если бы они сегодня или завтра вернулись! Где-то на севере Норвегии король Хаакон VII и правительство Нигаардеволда проводили дни и ночи в бесплодных совещаниях и консультациях. Части их армии разбиты, рассеяны, взяты в плен, капитулировали или перешли на территорию Швеции. Случилось бы чудо, восстань армия из пепла за ночь, чтобы изгнать из страны войска господина фон Фалькенхорста.

Чудеса такого порядка никогда сами по себе не происходят, и завтра немцы войдут в Веморк. И с завтрашнего дня огромное предприятие по электролизу аммиака будет работать на новых хозяев.

Нильсен уже спустился по склону довольно низко. Сейчас перед его глазами открылись внушительные строения «Норск гидро». Взорвать эту коробку будет делом труднейшим, если вообще выполнимым. Чтобы выяснить намерения дирекции на сей счет, Нильсен и проделал этот нелегкий путь. Надо побеседовать с руководством, обсудить хотя бы саму возможность минирования. И кроме того, эти люди должны узнать вполне определенно, что не позднее завтрашнего дня им предоставится возможность собственными ушами услышать отвратительное приветствие «хайль Гитлер!»

Йомар Ларсен, исполняющий обязанности директора «Норск гидро», до предела ограничил число приглашенных на встречу с лейтенантом Нильсеном. В его кабинет были вызваны лишь заместитель главного инженера Эйнар Паульссон и представитель профсоюзов, механик установки Арне Бё. Арне Бё при всем желании нельзя было назвать другом Ларсена, но профсоюзы пользовались здесь большим влиянием — даже на сегодняшний день.

Завершив свое короткое сообщение, Нильсен поставил перед ними вопрос необыкновенной важности: взрывать или нет.

— Мы готовы выставить несколько сот человек для защиты Рьюкана, Веморка и предприятия, — сказал Арне Бё.

— И как вы намерены обороняться? — спросил лейтенант. — Камнями против танков?

Трое представителей предприятия молчали. В этой тишине слова лейтенанта Нильсена прозвучали как удары молотка, загоняющего в гроб последние гвозди.

— С военной точки зрения игра проиграна: по крайней мере в настоящий момент. И неизвестно еще, как надолго… Так что предложите?

Ларсену было явно не по себе: он то откидывался на спинку кожаного кресла, то низко наклонялся над столом. Разумеется, все ждут решающего слова от него. Но что сказать? Разве его поймут, если он скажет: «…Главные акционеры никогда не простят мне взрыв установок по электролизу аммиака»? Но что этому молодому офицеру до забот акционеров?

Общее напряжение снял Эйнар Паульссон:

— О взрыве нечего и думать. После взрыва в долину хлынут сотни тысяч литров аммиака, это уничтожит все живое внизу, разрушит Веморк и может поставить под угрозу существование людей даже в Рьюкане, а это совсем неблизко отсюда.

Арне Бё кивнул, а Йомар Ларсен облегченно вздохнул.

— Что немцы сделают с аммиаком, если он попадет им в руки? — поинтересовался лейтенант.

Ларсен бросил быстрый взгляд на инженера Паульссона. Кажется, тот его сразу понял. Совершенно очевидно, что офицер и представления не имеет о побочном продукте электролиза аммиака, который несравненно важнее для военных целей — об окиси дейтерия, о так называемой «тяжелой воде». По-видимому, нет смысла пускаться в подробные объяснения.

Лейтенант Нильсен переводил взгляд с одного из сидящих перед ним мужчин на другого. Что-то они скрывают. Неужели дух предательства проник и сюда? Неужели эти норвежцы — сторонники изменника Квислинга? Нет, быть не может. Среди ста норвежцев и одного такого пошиба не найдешь, а тут из троих — все трое?

— Может быть, имеет смысл разрушить по крайней мере пять-шесть ступеней конечного каскада? — спросил Арне Бё.

Ларсена охватил испуг. Именно этот участок предприятия был любимым детищем акционеров. Благодаря ему «Норск гидро» стало единственным в мире значительным предприятием по производству окиси дейтерия.

— В чем дело? — Тор Нильсен почуял неладное.

Похоже, этот человек из профсоюза взял быка за рога. Ларсен надеялся, что механик Бё не сможет толково, вразумительно объяснить офицеру, для чего нужна «тяжелая вода», что ответ его будет расплывчатым. Но тут господин директор ошибся. С помощью Бё лейтенант довольно быстро разобрался в том, какое именно применение может найти невинный с виду «побочный продукт».

Нильсен так и вскочил с места.

— И вы еще колеблетесь, господа? Желаете стать пособниками дьявола?

Прежде чем ответить, Ларсен глубоко вздохнул. Установка высокой концентрации по числу аппаратов и выносной арматуре по сравнению с основной установкой — мелочь. Несколько ячеек электролиза, только и всего. Разрушить ее не представляет никаких трудов. Равно как и восстановить. Неужели стоит завтра же ткнуть немцев носом в эту установку, самим фактом разрушения подчеркнув ее особую важность? Ларсен завершил свои объяснения вежливой, но недвусмысленной угрозой в адрес молодого офицера: он-де и представить себе не может всех последствий принятия крайних решений.

Ни инженер, ни представитель профсоюзов не возразили Ларсену, и Нильсен счел свою задачу выполненной.

— Мне придется оставить вас, — проговорил он, и голос его дрогнул. — Мое несчастье состоит в том, что с моим уходом ваш город покидает Свободная Норвегия. Никто не знает, куда мы уйдем и найдется ли для нас место в этой стране. Мы знаем только, что свобода страны будет продолжать жить в сердцах норвежцев. И из своих сердец будут они черпать силы для защиты родины, которую армия по разным причинам — где по своей вине, а где и нет — отстоять не смогла.

После его ухода все трое некоторое время подавленно молчали. Арне Бё подошел к окну, посмотрел на мачту перед зданием управления завода. Завтра там будет развеваться ненавистное знамя… Да, но есть как будто еще одна возможность. Он повернулся к инженеру.

— Пока что телефонная станция в руках норвежцев и обслуживает норвежцев! Позвоните вашему брату, бургомистру Рьюкана. Ему предстоит кое-что сделать до прихода фашистов…

— Боже мой, конечно! Уйдешь с головой в свои дела — и забываешь о самом очевидном.

2

В штабе генерал-полковника Николауса фон Фалькенхорста росло приятное возбуждение. Офицеры, прикомандированные к штабу главнокомандующего группой войск «Норд» для оказания ему всемерной помощи, на отсутствие поручений не жаловались. А ведь ситуация в эти первые майские дни, можно сказать, окутана розовой дымкой — по сравнению с тем, что делалось здесь в апреле. Операция «Везерюбунг» — таким было кодовое название нападения на Норвегию — отнюдь не была подготовлена как полагается. Вбить в голову норвежцам, будто никакой войны против них не ведется, будто великодушные немецкие братья просто-напросто хотят своим военным присутствием гарантировать их нейтралитет и обезопасить от агрессии… Англии. Нет, бомбардировка с моря и с воздуха, высадка войск и наступление танков были восприняты как враждебные акции — и был открыт ответный огонь. Это было первым важным просчетом ОКВ, и обошелся он недешево. И когда несколько позже в Средней Норвегии высадились британские, французские и польские части, в штабе Фалькенхорста воцарилось уныние. Зато сейчас солнце светило вовсю! Сто пятьдесят тысяч немецких солдат, в сто раз лучше вооруженных, чем их норвежские противники, готовились увенчать свои головы «лавровыми венками вечной славы».

Подполковник Крумбигель, начальник отдела I«A» штаба главнокомандующего, изучал поступившую почту. Вот конверт с пометкой «секретно, только для высшего командования». Рейхсминистр по вооружению сообщает о прибытии группы экспертов, которые займутся производством в городе Рьюкане или поблизости от него. Главнокомандующего группы войск «Норд», настоятельно, не терпящим возражения тоном, просили оказывать этой группе помощь незамедлительно и неукоснительно. Короче, поручение у группы в высшей степени ответственное. И, разумеется, помощь группе будет оказана. Тем более что Рьюкан вот уже несколько дней как очищен от войск противника.

Ход мыслей Крумбигеля был прерван появлением адъютанта, который доложил об обер-лейтенанте Бурмейстере из ОКХ[2]. Крумбигель велел пригласить его. Когда обер-лейтенант появился на пороге, адъютанту сразу пришло в голову, что этому посетителю куда больше подошел бы другой мундир. Цвета спелой пшеницы коротко подстриженные волосы, тщательно расчесанные на пробор, светло-голубые глаза, высокий рост, широкие плечи. Просто удивительно, что на нем мундир офицера пехоты. За офицерами с его внешностью СС гоняется, как дьявол за душами.

Безукоризненно козырнув, обер-лейтенант с видом человека, настолько уверенного в себе, что способен об особо важных делах говорить предельно скромно, передал адъютанту документы. Из них следовало, что господин Шпеер, министр вооружений, собственной персоной, просит главнокомандующего назначить подателя этих бумаг комендантом города Веморка. Подробности передаст обер-лейтенант лично, а самое главное сообщит господину фон Фалькенхорсту прибывающий вскоре профессор Хартман, научный руководитель регионального штаба Веморка. Письмо министра не оставляло никаких сомнений: по форме это просьба, а по сути — приказ.

Обер-лейтенант счел свое поручение достаточно весомым, чтобы представиться самому главнокомандующему. И вскоре Детлеф Бурмейстер был допущен к генерал-полковнику. В кратких, по-военному отрывистых фразах доложил главнокомандующему о себе все, что требовалось.

Наследник старинного любекского торгового дома «Фридрих Карл Христиан Бурмейстер — оптовая торговля древесиной», следуя внутреннему побуждению, а также сообразуясь с интересами отцовской фирмы, изучил скандинавистику. Он овладел всеми скандинавскими языками и вник в историю и культуру этих стран столь же основательно, сколь и в их экономику и экономическую географию. Причем особенный его интерес вызывала Норвегия. Именно в этих знаниях нуждался торговый дом Бурмейстеров, благоденствие которого в значительной мере зависело от купли и перепродажи норвежской древесины. Сейчас вермахту, трудовому фронту и не в последнюю очередь концлагерям требуется неслыханное количество досок на бараки. Заказы распределялись министерством Шпеера, у которого фирма «Фридрих Карл Христиан Бурмейстер» была на отличном счету. Когда Норвегия была оккупирована, главе фирмы пришла в голову удачная мысль порекомендовать господину рейхсминистру своего прекрасно подготовленного сына — в качестве комиссара с особыми полномочиями. Для заготовки древесины, например. Но у господина рейхсминистра нашлось иное применение для обер-лейтенанта Детлефа Бурмейстера.

Генерал-полковнику было не с руки отказывать в просьбе рейхсминистру, и обер-лейтенант Бурмейстер вышел из его кабинета с полномочиями коменданта Рьюкана и Веморка.

3

Бургомистр Йенс Паульссон предстал перед командиром батальона, 4 мая занявшего Рьюкан. Майор был недоволен: его части-де плохо обеспечиваются свежими яйцами и молоком. Йенс Паульссон пожал плечами:

— В Норвегии нет закона, обязывающего бургомистра продавать что-либо, если он того не желает.

Переводчик старался представить бургомистра в наименее выгодном свете: если удастся очернить его, это во вполне обозримом будущем приведет к тому, что он сам сядет на вместо Паульссона. А переводчик Эрлинг Лунде чувствовал себя созданным для этой должности. Уроженец Рьюкана, он почти пятнадцать лет провел в столице и за рубежом. Бродяжничал, перебивался случайными заработками, однако у него всегда хватало ума и изворотливости повсюду найти кров и дармовой стол. Эти качества привели его прямиком в «Хирд» — сформированные по образцу СА штурмовые отряды Видкуна Квислинга. Сейчас Лунде торжествовал: пробил его час! Ближайшая цель — стать бургомистром Рьюкана. Но пока это место занимает Йенс Паульссон, человек, получивший на последних выборах семьдесят процентов голосов избирателей, а при теперешних условиях его каждый рьюканец поддержит. И сместить его может только немецкая комендатура, причем даже ей будет нелегко это сделать, ибо военным предписано по возможности не вмешиваться в дела местных гражданских властей. Здесь как-никак не Польша.

Командир батальона пренебрежительно проговорил:

— Глупости! Подумаешь, норвежские законы! Кого они интересуют!

— Меня, — совершенно спокойно ответил Паульссон.

Майор побагровел.

— А меня нет! Вы поняли?!

— Конечно, понял. Но ведь вы и не являетесь бургомистром Рьюкана. Я — другое дело. — Голос Пенса сделался чуть-чуть резче. — И пока я останусь на посту бургомистра Рьюкана, в этом городе будут действовать норвежские законы.

— Я прикажу расстрелять вас! — рявкнул майор.

— При следующем бургомистре тоже будет действовать норвежское законодательство, господин офицер.

— Я на вашем месте не стал бы утверждать это с такой уверенностью, Йенс Паульссон, — перебил его переводчик.

Бургомистр смерил его презрительным взглядом и даже не удостоил ответом.

— С этим человеком каши не сваришь, господин майор, — обратился Лунде к майору.

Вмешательство переводчика пришлось ему не по вкусу. Поморщившись, он жестом руки велел тому умолкнуть. Потом одернул китель и высокомерно проговорил:

— Я в ваших объяснениях не нуждаюсь! Мое последнее слово: пятьсот литров молока и тысяча яиц ежедневно. Да или нет?

— Хоть две тысячи — пожалуйста, если хозяева кур вам их продадут.

Майор потерял всякое самообладание.

— Тысяча чертей и одна ведьма! — возопил он. — Вы будете поставлять мне молоко и яйца, вы, вы лично! Вы! Поймите это!

Нервозность командира батальона никакого впечатления на Паульссона не произвела. Кажется, он даже улыбнулся:

— У меня нет ни коровы, ни кур — так что сожалею. Весьма сожалею.

— Стража! — рявкнул майор. Тут же на пороге появился часовой. — Увести! — приказал майор.

Командир батальона был зол. На упрямца-бургомистра, на прилипалу-переводчика, на себя самого, на свое нелепое положение. Он не сомневался в том, что шеф его за это решение не похвалит. Господи, до чего все просто было на Восточном фронте. Там вместо зондеркоманд чуть что — на виселицу, в лагерь, самое меньшее — телесные наказания. Вот где жизнь!..

Отослав переводчика, он задумался.

В этом тягостном раздумье он и пребывал, когда подъехала легковушка, из которой вышли обер-лейтенант Бурмейстер и два нижних чина. Бурмейстер немного прошелся, чтобы размять ноги. Огляделся по сторонам. Богом забытая дыра этот Рьюкан!

Передача бумаг прошла довольно быстро. Из документов Бурмейстера явствовало, что четвертая рота из батальона майора, которой командовал обер-лейтенант Дюррхаммер, будет расквартирована в Рьюкане и перейдет в подчинение коменданту города. В конце беседы майор сообщил обер-лейтенанту о происшествии с бургомистром Йенсом Паульссоном. Как только он начал свой рассказ, Бурмейстер сразу сообразил, что это просто подарок, свалившийся с небес! Ему сразу же представляется блестящая возможность продемонстрировать населению Рьюкана, насколько справедлива немецкая администрация — как в Рьюкане, так и во всей Норвегии. Командир батальона не сообразил, как ловко можно повернуть копье. Что ж, сам виноват. А он, Бурмейстер, эту выигрышную карту разыграет. Но сейчас об этом, конечно, нечего распространяться.

Сочтя, что все вопросы, которые следовало решить наедине, рассмотрены, майор вызвал командира четвертой роты, чтобы представить его своему преемнику. Некоторое время спустя в кабинет коменданта города явились обер-лейтенант Дюррхаммер, лейтенанты Бекман и Хильпрехт, обер-фельдфебели Тайкерт и Миллер. Среди них не было ни одного, кто способен был хотя бы отчасти понять, сколь ответственная задача перед ними поставлена.

На другое утро Детлеф Бурмейстер проснулся в весьма неважном настроении. Выспаться как следует на старинном кожаном диване не удалось, да и свинцово-серое небо за окном на веселый лад не настраивало. Его денщик, ефрейтор Хааде, обрисовал сложившееся положение достаточно наглядно: ни хлеба, ни яиц, ни колбасы в этой дыре заполучить не удалось.

— Видать, бургомистра не зря посадили под замок, господин обер-лейтенант, — позволил себе заметить унтер-офицер Бирман.

— Хорошо, — кивнул Бурмейстер, — вот с него и начнем. Приведите его. Надо думать, у него в животе бурчит, как и у нас.

Йенс Паульссон смотрел на незнакомого офицера с деланным безразличием. Он принял его за члена военно-полевого суда. И очень удивился, когда офицер поднялся, протянул ему руку и, отдав вежливый поклон, представился:

— Бурмейстер. С сегодняшнего дня — военный комендант Рьюкана.

Смутившийся Паульссон пожал протянутую руку, от чего смутился еще больше. В ту же секунду он отметил про себя, что офицер обратился к нему на безупречном норвежском языке. Огляделся — действительно хирдовца Лунде в комнате не оказалось. Выбирая то сугубо деловые обороты, то переходя на нормальный человеческий язык, комендант города объяснил арестованному бургомистру, что вчерашний инцидент реальной почвы под собой не имел. Он выбирал слова так, что у Паульссона могло сложиться впечатление, будто немецкое верховное командование направило нового коменданта в Рьюкан специально для того, чтобы восстановить попранную справедливость.

— Нам незачем терять время на пустые словопрения, — перебил Паульссон разговорившегося обер-лейтенанта. — Наши отношения, то есть отношения немецких оккупационных войск и норвежских учреждений, предопределены Гаагской международной конвенцией. Мы требуем, чтобы вы соблюдали положения этого закона. Им исключается вмешательство во внутренние дела оккупированных стран. Ваш предшественник эти положения нарушил. Теперь от вас зависит, в каком духе вы будете действовать.

Бурмейстер улыбнулся. Упрямство этого человека ему понравилось. Именно таким и должен быть истинный представитель германской расы. Совершенно спокойно он проговорил:

— Вы заблуждаетесь, многоуважаемый, Гаагская конвенция о военных действиях, а именно Четвертая Гаагская конвенция 1907 года, предусматривает состояние войны между двумя странами. А никакой войны между германским рейхом и Норвегией не было и нет. Тем более мы, немцы, должны быть вежливыми, как и подобает рыцарям.

Бургомистр встал.

— Значит, я могу идти, — холодно сказал он.

— Разумеется. Я был бы рад, однако, если бы на некоторое время вы согласились составить мне компанию, побеседовали бы со мной. Прошу вас, присядьте.

Поколебавшись недолго, бургомистр сел. Дружелюбие немца сбивало его с толку. На какую-то долю секунды мелькнула даже мысль: а что, если этот офицер — противник гитлеровского режима? Но он тут же ее отбросил. Слишком уж этот комендант прилизан и приглажен: заурядное лицо, гладкие ухоженные руки, мундир сидит как влитой. Нет, не из тех он людей, что рискуют свободой и жизнью, нет — это хитрец, научившийся скрывать свои подлые намерения за красивыми словами.

Но Бурмейстер не оставил бургомистру много времени для психологических построений.

— Сотрудничать нам с вами предназначено судьбой, — начал он. — Бессмысленно вопрошать ее о чем-либо, незачем спрашивать и о нашем согласии — повиноваться судьбе мы обязаны. Я уполномоченный по всем военным вопросам, вы возглавляете гражданскую администрацию Рьюкана и окрестных мест. Так разделим же ответственность!..

Паульссон снова перебил коменданта:

— С понятием «судьба» человек обычно связывает такие определения, как «тяжелая», «трагическая», все остальные встречаются куда реже. Разделить ответственность, значит, разделить власть — вашу власть. Не сомневаюсь, вы выбрали подходящие для теперешней ситуации в Норвегии слова, однако я предпочту скорее стать жертвой вашей власти, нежели исполнителем приказов немецких властей.

— Таким образом, вы не желаете со мной сотрудничать?

— Нет.

Бурмейстер наморщил лоб. Открытый отказ этого человека настолько же разозлил его, насколько понравилось свободомыслие Паульссона.

— И как же вы себе мыслите вашу дальнейшую деятельность? — спросил он, не скрывая внутреннего сожаления.

— Мне нечего теряться в догадках. Пока я бургомистр Рьюкана, я буду исполнять свои обязанности, как и прежде.

— На этом посту вы останетесь лишь с согласия немецких инстанций.

— Тут вы заблуждаетесь. Исполнять свои обязанности я действительно могу лишь с согласия немецких властей. Но бургомистром я останусь до тех пор, пока граждане Рьюкана этого пожелают.

— Не будем состязаться в хитроумии, господин Паульссон, — ответил обер-лейтенант. — И закончим этот бесполезный диспут. А теперь мне хотелось бы задать вам несколько вопросов о Веморке.

И тут бургомистр понял: Веморк, «Норск гидро» — вот почему сюда прислан этот ловкий, обходительный, прекрасно владеющий норвежским языком офицер. «Норск гидро»!

4

Прежде чем профессор доктор Хартман с его группой был принят генерал-полковникам фон Фалькенхорстом, по прямому проводу Берлин — Осло состоялись переговоры, которые можно было сравнить с ожесточенной битвой. Тербовен считал, что группа немецких научных работников должна находиться в подчинении немецких гражданских властей в Норвегии, и попытался через Геринга склонить к этой мысли фюрера. Кейтель же объяснил фюреру стратегическую важность и значимость этой миссии. А после того, как его поддержал и Шпеер, Гитлер высказался в пользу военных. Хотя Хартман отнюдь не собирался посвящать фон Фалькенхорста в детали и смысл своего пребывания в Рьюкане.

А Фалькенхорст, типичный немецкий генштабист, особого любопытства не проявлял. Войска — это, по его мнению, массы солдат, достаточное число офицеров и горсть военачальников. Необходимая техника предоставляется за соответствующую оплату промышленностью. Инженеров и конструкторов он считал чем-то вроде высококвалифицированных и высокооплачиваемых кузнецов и слесарей. На сей раз главнокомандующий группы войск «Норд» догадался, что кое-какие люди в Берлине делают ставку на чудо-оружие, сырье для которого производится не где-нибудь, а в богом забытой южнонорвежской дыре. Фалькенхорст счел все это очередной выдумкой геббельсовской пропаганды. Никакого нового чудо-оружия рейху не требуется, оно уже есть — это генералы вермахта. Чудо-оружие, взращенное на почве подчиненного ему рейхскомиссариата Норвегии, гораздо отчетливее вырисовывалось перед Тербовеном, чем перед главнокомандующим фон Фалькенхорстом. А потом это оружие будет применено против Англии и всех остальных стран, вздумавших противиться политике фюрера… Нет, бывший банковский бухгалтер Тербовен не разбирался в ядерной физике. Но он ни на секунду не ставил под сомнение всемогущество германского гения, раскрепощенного Гитлером. И Хартмана он воспринял как один из инструментов провидения, призванного гарантировать рейху победоносную тысячелетнюю историю. Инструментом нужно уметь пользоваться, и он, Тербовен, счел себя абсолютно подготовленным для этого.

Будучи человеком действия, насквозь пропитанным ядом национал-социализма, он напустился на книжных червей из Гамбурга, прибегнув к самым мощным орудиям новой фразеологии. Он обрушил на Хартмана и его спутников такие обороты, как «германская миссия», «фаустовский напор», «новый европейский порядок», «всемирная еврейская плутократия», и наконец… «верность нибелунгов». Они отреагировали по-разному. Доктора Нентвига языковая эквилибристика Тербовена воодушевила, доктору Рюкерту она показалась скучной, а профессору Хартману — примитивной.

— Ну, не знаю… — сказал доктор Рюкерт, когда все трое спускались по широким ступеням дворца норвежского кронпринца, который Тербовен выбрал под свою резиденцию ко всеобщему неудовольствию норвежцев.

— А что? Это человек, который верит в успех своего дела, — отозвался доктор Нентвиг. И вопросительно поглядел при этом на профессора. «Идиот, — подумал тот, — полный идиот!» — Рюкерт ничего не ответил, предоставив своим ассистентам гадать о том, какого мнения их шеф.

Когда господа ученые ушли, Тербовен позволил себе рюмочку французского коньяка. Потом снял трубку аппарата прямой связи, соединявшей дворец Скомгун со зданием норвежского министерства иностранных дел на Викториа-террас, где размещалась теперь служба безопасности. Штандартенфюрер Фелис, шеф СД, как раз подсчитывал, на сколько сот человек подчиненных у него прибавится, и звонок рейхскомиссара Тербовена был явно некстати. Тот порекомендовал ему как можно скорее отправить в Рьюкан специальную группу. Причем строго-настрого указать ее командиру следить не только за тамошними норвежцами, но и за неким профессором Хартманом.

Фелис пообещал немедленно исполнить поручение. Тем более что в его распоряжении был человек, как нельзя лучше подходящий для подобных заданий: унтерштурмфюрер СС Лотар Книппинг. До 1937 года Книппинг изучал в Галле химию, но перед самыми выпускными экзаменами был исключен из университета за то, что выкрал у одного из своих однокурсников письменную дипломную работу и с незначительными стилистическими поправками представил ее совету факультета как свою собственную. Книппинг, правда, объяснял решение университетского сената как масонскую интригу против стойкого национал-социалиста, но даже сам рейхсштудентенфюрер оказался не в силах помочь ему. С тех пор бывший студент возненавидел профессуру, как чуму; для него все они были прислужниками еврейства, масонами и большевиками. «От добра добра не ищут», — подумал Фелис, С самодовольной улыбкой он прошел в кабинет Редиса и, найдя подходящие для такого случая нужные обороты, не замедлил передать ему, какого мнения рейхскомиссар о своем высшем полицейском чине. Редиса это не особенно огорчило. Мнение такого господина, как Тербовен, о котором всем и каждому известно, какими богатыми пакетами акций он, бывший гауляйтер Эссена, подкуплен рейнско-вестфальскими промышленниками, не может интересовать испытанных «старых борцов» движения. Фелис согласно кивал. Шефу СД было известно, что высший чин СД и полиции в подобных коррупционных делах не замешан; свое состояние, по поверхностным оценкам три или четыре миллиона, он «составил» себе в сентябре 1938 года, когда были арестованы сотни тысяч евреев. А посему Редис мог с полным правом утверждать, что он честный человек. Его путь к цели прям и открыт для всех.

Подняв руки для нацистского приветствия, оба они смотрели друг на друга честными глазами верных друзей. Когда Фелис закрыл за собой дверь, Редис позвонил Тербовену и по старой дружбе посоветовал ему поменьше доверять таким неисправимым сплетникам, как этот Фелис.

5

Обер-лейтенант Бурмейстер собирался сесть в машину, чтобы съездить в Веморк, когда к нему подошел человек в штатском и попросил разрешения представиться. На ломаном немецком он объяснил, что его зовут Эрлинг Лунде, что он единственный активный хирдовец в Рьюкане и что руководство «Насьонал Самлинг» поручило ему оказывать всяческую помощь немецкой комендатуре. Если господину коменданту угодно, он предъявит соответствующие бумаги.

— Давайте, только я очень тороплюсь, — перебил его Бурмейстер по-норвежски. Ошарашенный Лунде протянул ему документы; этот немец владеет его родным языком. Бурмейстер пробежал глазами документ. В нем особенно подчеркивалась возможность использования Лунде в качестве переводчика. Но Бурмейстер был горд именно тем, что в подобных услугах не нуждается. Возвращая бумаги Лунде, он сказал:

— Благодарю вас за предложение, но, как видите, я в переводчиках не нуждаюсь, — и оставил хирдовца стоять с открытым ртом.

Потребовалось некоторое время, прежде чем Лунде пришел в себя от этого потрясения и крикнул вслед отъезжавшей уже машине обер-лейтенанта:

— Вы что, собираетесь сотрудничать с йоссингами?[3]

До Бурмейстера долетели лишь обрывки этой фразы — он только пожал плечами. Он не знал никого по имени Йоссинг.

Бургомистр Паульссон предупредил своего брата Эйнара о приезде нового коменданта задолго до того, как тот миновал шлагбаум у будки первого часового на шоссе. Она стояла перед узким мостом, который каждый, желавший попасть на завод, должен был перейти пешком. Обер-лейтенант с удовлетворением отметил, что охрана этого объекта никаких трудностей не составит. Одного-единственного немецкого солдата — лишь бы не заснул — достаточно, чтобы и мышка не прошмыгнула незамеченной.

Обер-фельдфебель Реннер встретил коменданта у ближайшего предмостного укрепления и доложил, что находится здесь со своим взводом: три унтер-офицера, двадцать нижних чинов. Бурмейстер поинтересовался, как они расквартированы, и услышал, что в этом отношении никаких претензий нет. Директор Ларсен освободил для них малый этаж в здании заводоуправления и обеспечил всем необходимым.

Бурмейстер выслушивал еще объяснения Реннера, когда к мосту приблизился какой-то человек.

— Да вот же он сам! — показал Реннер.

Йомар Ларсен отдал вежливый поклон и выразил свое удовлетворение тем обстоятельством, что может лично приветствовать нового коменданта у ворот «Норск гидро».

— Я тоже весьма удовлетворен тем, что бургомистр Рьюкана успел сообщить вам о моем приезде, — ответил Бурмейстер и с удовольствием заметил, как лицо Ларсена слегка порозовело.

Директор предложил коменданту познакомиться с ведущими сотрудниками предприятия, Бурмейстер кивком головы велел обер-фельдфебелю следовать за ними: не помешает, если тот узнает, с кем ему в будущем придется иметь дело.

В кабинете директора его ждали шесть человек. Пятеро при его появлении сразу поднялись из кресел, а шестой — от взгляда Бурмейстера это не ускользнуло — лишь с явной неохотой последовал их примеру. Итак, кто же здесь был? Главный инженер Эйнар Паульссон, еще два инженера, главный бухгалтер, и господа Арне Бё и Кнут Крог, профсоюзные представители рабочих. Дружелюбно улыбаясь, Бурмейстер поочередно протянул руку каждому из них, в том числе и Арне Бё, которого его приход не слишком-то обрадовал. А затем сказал:

— Благодарю вас за прием, господа. Надеюсь, наша беседа пройдет плодотворно. Не вижу, однако, необходимости отвлекать от этого господ Бё и Крога с их рабочих мест.

Его слова были обращены главным образом к Йомару Ларсену, причем обер-лейтенанту показалось, что тот при этом удовлетворенно улыбнулся. Но прежде чем директор успел что-либо сказать, слово взял Эйнар Паульссон.

— Позвольте мне возразить, господин комендант. Мы привыкли обсуждать важные вопросы в присутствии представителей наших рабочих и служащих, в конце концов от их труда зависит успех или неуспех нашего дела.

Бурмейстера его слова озадачили. А впрочем, можно взглянуть на этот вопрос и в иной плоскости: аммиак и окись дейтерия действительно производятся не в кабинете директора. И с подкупающей откровенностью проговорил:

— Разные страны — разные обычаи. Я не хочу тем самым сказать, что в рабочем государстве работникам умственного и физического труда не предоставили бы слова в совете ответственных директоров фирмы. Просто формы представительства у нас иные. Однако не будем формалистами. И давайте посоветуемся сообща.

— Браво! — вырвалось у Паульссона, и он импульсивно протянул обер-лейтенанту руку.

Йомар Ларсен заметил:

— Вот видите, господа, не все то золото, что отливает английским блеском. Придется нам от некоторых предрассудков отказаться.

— Директор Ларсен как всегда на высоте проблем дня! — вставил Кнут Крог.

Все рассмеялись, в том числе и сам директор, хотя в замечании лаборанта явно слышался упрек, если не угроза.

— Итак, начнем, — предложил обер-лейтенант.

Бурмейстер специальной технической подготовки не имел и поэтому был доволен тем, как просто, подробно и доходчиво директор объясняет ему суть процесса. Тайны производства на «Норск гидро» его ни в коей мере не интересовали, это дело штаба профессора Хартмана. Но от вопроса об окиси дейтерия не удержался. Паульссон объяснил ему:

— Тяжелая вода — продукт распада, выделяется она в незначительном количестве, концентрация ее невысока и производство ее представляет некоторый интерес разве что для научно-исследовательских институтов и лабораторий.

Бурмейстер удовлетворенно кивнул. Он отлично понимал, что эти люди будут всячески умалять значение той части производства, которая вызвала столь жгучий интерес у рейхсминистра Шпеера. Выказывать особую заинтересованность этим циклом вряд ли уместно. Хартман и его люди достаточно опытны, чтобы разобраться во всех тонкостях.

6

Вечером в доме Эйнара Паульссона собралась небольшая компания. Пришел брат Эйнара Йенс, Арне Бё со своей невестой Сольвейг Лундегаард и Кнут Крог. Не было ничего необычного в том, что они собрались именно в таком составе, обычно только вместо Кнута Крога приходил кто-нибудь из инженеров. Из-за своих политических взглядов, считавшихся чересчур радикальными, Кнут Крог стоял в коллективе особняком. Хозяин дома и его гости либо были членами норвежской рабочей партии, либо симпатизировали ей. А Кнут не скрывал своей приверженности идеям коммунистов, хотя членом партии не был. Приглашением на сегодняшнюю встречу лаборант был обязан энергичному ходатайству Арне Бё. «Сегодня, — сказал он, — каждый решительный противник немцев — хороший норвежец». Лаура Паульссон, хозяйка дома, после того как приготовила для гостей бутерброды и чай, присела на диван. Это удивило Эйнара, ибо обычно его жена с приходом гостей, обсуждавших деловые или политические вопросы, предпочитала заняться чем-нибудь по хозяйству. Госпожа Лаура, урожденная Квернмо, была дамой избалованной с детства, дочерью хозяина консервных фабрик в Ставангере, откуда миллионы банок со знаменитой норвежской селедкой в масле расходились во все страны. Ей было нелегко примириться с тем, что пришлось выйти замуж за простого инженера Эйнара Паульссона, человека по понятиям их круга без средств. Но она задалась целью продвинуть его как можно дальше по служебной лестнице и частично преуспела в этом. Пусть как минимум станет техническим директором «Норск гидро»! Для этой цели Сигурд Квернмо скупил в Ставангере все свободные акции «Норск гидро», но и самому Эйнару придется потрудиться. Люди левых, либеральных взглядов, не говоря уже о красных, только помеха на его пути, их не следует допускать в его ближайшее окружение. К ее превеликому сожалению, Эйнар не выказывал полной готовности действовать и умно, и хитро. «Если Норвегия свободная страна, — любил повторять он, — то мне незачем юлить и приспосабливаться, если же она страна не свободная — зачем тогда мне делать карьеру?» А рассуждения о том, что для семейства Квернмо Норвегия была и будет свободной, он отвергал начисто — ни один истинный северянин не имеет права претендовать на особое, привилегированное положение.

Вот почему госпожа Лаура Паульссон обычно чувствовала себя в кругу друзей мужа неуютно. Тем более удивительно, что сегодня она не покидала гостиной, особенно после прихода Сольвейг Лундегаард, молодого директора школы. В лучших домах Рьюкана неодобрительно отзывались о ее радикальных высказываниях.

— Я против того, чтобы меня убивали, даже если мой убийца успеет вручить мне свою визитную карточку! — проворчал Йенс Паульссон в ответ на замечание брата, что с этим немцем им просто повезло.

— Но ведь он не убил тебя, а возможно, спас тебе жизнь; ну а если у него к тому же хорошие манеры, что вам еще нужно! — с вызовом проговорила госпожа Паульссон.

— Нам нужна Норвегия!

Все обратили взгляды на хрупкое создание, осмелившееся выразить свою мысль столь кратко и ясно. Сольвейг покраснела. Неловко обращать на себя внимание в незнакомом обществе. Лаура почувствовала себя оскорбленной.

— Норвегия! Все мы по-разному представляли себе, что это такое! — она намеренно не скрывала своей непримиримости в этом вопросе.

— Да, представляли!.. — вмешался Кнут Крог. — Вот именно — представляли себе по-разному! И это совершенно естественно. Одни мучились у тралов с сельдью, а другие — на биржах продтоваров в Лондоне! Мучения эти настолько разного рода, что дочь рыбака Сольвейг и наследница дома Квернмо вряд ли могли бы одинаково думать о Норвегии. Но сегодня в стране фашисты, и в Ставангере, и в Рьюкане.

В гостиной воцарилась тишина.

— Во всяком случае наш немец никакого особого интереса к «Норск гидро» не выказал, — снова взял в свои руки нить беседы Эйнар Паульссон. — Похоже, никаких специальных инструкций у него нет.

— Ну, не знаю, — усомнился Крог. — Я сегодня днем обзвонил половину Южной Норвегии, и вот что выяснилось: ни на одном более-менее крупном заводе нет немецкого коменданта, свободно владеющего норвежским.

— Случайное совпадение, — заметил Эйнар.

Но брат не согласился с ним и рассказал о просьбе Бурмейстера приготовить еще несколько комнат для немецких господ, которые вот-вот прибудут.

И нет никаких сомнений, что это акция целенаправленная: немцев интересует «Норск гидро» в целом, и особенно — тяжелая вода.

— Надо было все-таки разрушить каскад! — сказал Арне Бё.

Пока остальные с пылом обсуждали этот вопрос, мысли Эйнара Паульссона сконцентрировались на том, что ему представлялось сейчас самым главным: как вести себя с немецким обер-лейтенантом. На офицера-нациста, какими себе их представлял Эйнар, обер-лейтенант не очень похож. Значит, надо постараться найти к нему подход, чтобы как-то нейтрализовать. Всем своим видом он показывает, что настроен терпимо и лояльно по отношению к норвежцам — может быть, в этом и ключ?.. А что, собственно, еще остается? Допустим, все рабочие и инженеры откажутся работать, добровольно пойдут под арест. Но «Норск гидро» предприятие суперсовременное, персонал его невелик. Несколько десятков человек, без которых действительно нельзя обойтись, немцы с легкостью подыщут в других городах. А в крайнем случае вызовут из рейха. Да, именно это и произойдет, если держать себя с комендантом вызывающе и провоцировать конфликтные ситуации. Но, с другой стороны, этому человеку необходимо убедить свое начальство в том, что, выбрав его, они не ошиблись. Не будет осязаемых успехов — его сменят. И следующий наверняка закрутит все гайки. Но что такое «осязаемые успехи»? Производить окиси дейтерия наполовину меньше? Столько же? Больше? Намного больше? На какую-то долю секунды Эйнару Паульссону стало просто не по себе, когда он представил, к каким последствиям может привести его сотрудничество с обер-лейтенантом. Но в нем — его единственная надежда. А вдруг этот немец даже порядочнее, чем кажется на первый взгляд? И вообще, почему они так беспокоятся об окиси дейтерия? Наверняка само производство аммиака интересует немцев куда больше. Да, это несомненно. Но о тяжелой-то воде они все-таки пронюхали…

Разговор в гостиной понемногу иссяк. Каждый понимал, что должно произойти нечто важное, и никто не знал, что именно. Все они отдавали себе отчет в том, что «Норск гидро» должен производить как можно меньше аммиака. И никто не знал пока, как этого достичь.

Самое время разойтись по домам и подумать обо всем наедине.

Сольвейг, Арне и Кнуту было по пути. Улицы безлюдны. В Рьюкане и без того рано ложились спать, а сейчас, когда по асфальту стучали каблуки немецких патрулей, тем более.

— Я благодарен тебе, Арне, за приглашение, — начал Крог после долгого молчания. — Но, прошу тебя, впредь этого не делай.

Арне Бё встал как вкопанный.

— Что ты хочешь этим сказать, Кнут?

— То, что сказал, Арне. Дом инженера Паульссона не самое подходящее место для обсуждения жизненно важных вопросов.

— Эйнар — йоссинг. Как ты и я, — возразила Сольвейг.

— Я говорил не об Эйнаре, а о его доме. Лаура Квернмо — не йоссинг, да и не с каждым йоссингом я стал бы обо всем говорить.

— Ну, если мы не будем доверять друг другу… — обиженно проговорил Арне.

— Тут вопрос не в доверии, а в целесообразности. Если норвежские рабочие этого не поймут, прольются реки крови. Против организованного противника бороться можно только организованно. И значит, никто не должен знать больше, чем ему положено.

— Звучит-то это логично, а к чему приведет на самом деле? К недоверию, подозрительности, выдуманным тайнам и секретам — к путанице и произволу в конце концов. Мы привыкли говорить открыто, и фашисты это из норвежцев не вытравят.

— Еще бы, немцы нам за это только спасибо скажут. Только способ их благодарности вряд ли придется нам по вкусу. Нет, дорогой мой, я горжусь свободомыслием моих земляков. Но если мы действительно хотим нанести удар врагу, нам ни к чему приходить к нему заранее и предупреждать: ну, погодите, вы нас еще узнаете! Чем позже они нас узнают — тем лучше!

— Это ведь и так ясно, Кнут? — перебила его Сольвейг.

— Да, ясно. Но отсюда следует сделать соответствующие выводы. Я не пойду к немецкому офицеру и не скажу ему: «А вот возьму и налью нефти в ваш бак с окисью дейтерия!», и Эйнару Паульссону об этом не проговорюсь.

— Нефти? — поразился Арне.

— Как-то раз о чем-то вроде этого упомянул Нарвестадт, только я не понял, в чем там дело. Поэтому я советуюсь с вами — одному мне до профессора не добраться.

— Связь с Нарвестадтом мы установим, — задумчиво проговорил Арне Бё.

— И никто не узнает, для чего?

— Никто!

В спальне супругов Паульссонов разговор шел на эту же тему.

— Я не желаю больше видеть в моем доме таких людей, как эти Лундегаард и Кнут Крог, — сказала Лаура.

— Не мог же я указывать Арне Бё, кого ему приводить с собой, — спокойно ответил Эйнар, стараясь избежать серьезной стычки, хотя резкие наскоки жены ему всегда претили.

— Очень даже можешь. Здесь не твой рабочий кабинет. Да и там ты волен выбирать, с кем что обсуждать. И стараться держаться подальше от людей, с которыми ты расходишься в главном. Проследи лучше за тем, чтобы завод работал не хуже, а даже лучше, чем раньше, если это возможно.

— Да, ты так считаешь? Мне изо всех сил стараться на немцев, а они из благодарности сделают меня членом правления и наблюдательного совета, директором назначат? Это просто смехотворно!..

— Милый Эйнар, если бы ты внимательнее прислушивался к тому, что говорит папа, ты знал бы, что давно минули времена, когда химический рынок делили между собой Дюпон и «Кемикал Индастри ЛМТ». Третий большой хозяин рынка — «ИГ Фарбен», и в Европе он будет главенствовать. Акционеры «Норск гидро» будут тебе благодарны, если с твоей помощью господа во Франкфурте-на-Майне своевременно узнают, что руководство «Норск гидро» правильно поняло знамение времени. А если приплюсовать сюда папины акции, этого будет вполне достаточно, чтобы сделать ведущего инженера Паульссона директором и членом правления!

Эйнар обеими пятернями ворошил свои густые, черные как смоль волосы.

— Боже мой, Лаура, ты говоришь об акциях, месте директора, биржевых махинациях. Идет война! Война! Нацисты напали на Норвегию, убивают ее сыновей…

Госпожа Лаура не дала ему договорить. В голосе ее звучала нежность, когда она говорила:

— Ты дитя, Эйнар, настоящий, большой, талантливый ребенок. Конечно, идет война, война между этим взбесившимся Гитлером и нашим розово-красным господином Нигаардсволдом. Но ведь не между большими химическими концернами?

— А король? — спросил он. — Разве король не воюет?

Лаура снисходительно улыбнулась, глядя на мужа снизу вверх. Эйнар вовремя упомянул об этом весомом аргументе. Хаакон VII пользовался в стране большим авторитетом, в глазах буржуазии он вообще был личностью безупречной и неприкасаемой, даже рабочие массы испытывали к нему несомненные симпатии.

— Король! — повторила она. — Король станет милым воспоминанием о добрых старых временах Норвегии, ну, в лучшем случае — декоративным украшением новых. Король — одна сторона медали, а деловые связи — другая.

— Это странная точка зрения на происходящее, Лаура. И я ее не разделяю, запомни хорошенько. Я — норвежец.

Лаура встала, прошлась по комнате.

— Это несерьезный довод, мой дорогой. Быть норвежцем — вовсе не означает непременно ковылять вдогонку за мировой историей, как это свойственно нашим землякам. Возьми пример с папы, он целиком перестроился на поставки немецкому военно-морскому флоту. Разве не все равно, что поставляешь: селедку, аммиак или что-то еще? Кто-то все равно будет поставщиком, если не Квернмо, то Даниельсен, если не Эйнар Паульссон, то Йомар Ларсен. Кто первым предложит, тот и у руля.

Высокомерную нотацию жены Эйнар выслушивал с растущим возмущением. Вот, значит, как рассуждают сильные мира сего… «Кто-то да поставит!» Селедку в масле, чтобы захватчики не голодали. Аммиак, чтобы было из чего делать взрывчатку, проще убивать. Кто-то да поставит… Йомар Ларсен или Эйнар Паульссон. Ларсен уж во всяком случае. И чтобы Ларсен этого не сделал, Паульссон должен оставаться на месте исполняющего обязанности директора — только он в силах остановить Ларсена.

— Подумай, Эйнар, подумай хорошенько, прошу тебя, — словно издали донеслись до него слова наследницы семейства Квернмо.

— Я подумаю, Лаура, — ответил он. — Конечно, подумаю.

7

У подполковника Крумбигеля с приездом профессора Хартмана явно прибавилось хлопот. Этому господину почему-то вздумалось съездить в Тронхейм, прежде чем непосредственно приступить к службе. Когда Крумбигель приказал выписать проездные документы для профессора и его спутников, Хартман настоял на том, что поедет один. Объяснение цели поездки выглядело несколько неубедительным, и Крумбигель невольно задумался. Что этому человеку понадобилось в портовом городе в пятистах километрах на север от Осло?

Гвидо Хартман хотел проконсультироваться с Лейфом Нарвестадтом. Тот наверняка знаком с устройством аммиачного каскада, и следовательно, сможет подсказать ему, что можно, или, точнее, чего нельзя с ним делать. Кроме всего прочего, очень важно, чтобы Нарвестадт точно знал, кто из немецких ученых будет работать в Веморке. Возможно, им удастся поддерживать связь. Даже в том случае, если Нарвестадту придется эмигрировать. Английским коллегам тоже будет небезынтересно узнать, что в «Норск гидро» направили не кого-нибудь, а его.

Когда профессор сел на Ёстбанешгазвен в поезд на Тронхейм, место напротив него занял господин в шикарном коричневом кожаном пальто. Обменявшись с ним несколькими фразами, Хартман выяснил, что его спутник тоже немец и тоже едет в Тронхейм, чтобы прицениться к двум моторным суднам бергенской пароходной компании, приобрести которые Северный Ллойд считает делом весьма заманчивым. На вопрос профессора, согласны ли норвежцы продать, тот с ухмылкой ответил, что как-нибудь все устроится. Доверительно наклонившись к Хартману, он, прикрыв рот рукой, добавил:

— Эти «томми» все равно разбомбят все суда в норвежских портах, так что…

Заметив недоумение на лице Хартмана, он принялся объяснять смысл своего таинственного намека:

— Когда Ройал Эр Форс придет в себя после первого испуга, в Норвегии начнется настоящая свистопляска. «Армстронг Виккерс» выплевывает бомбардировщиков тысячами штук. Все так и будет, но нам полагается держать язык за зубами.

Гвидо Хартман очень удивился: почему этот господин, не зная своего собеседника, с такой легкостью распространяется о том, о чем лучше помалкивать? Вспомнив все, что он знал о пароходах и корабельной технике, он завел с обладателем кожаного пальто «профессиональный» разговор. Итог его оказался для торгового агента малоутешительным. Никакими специальными знаниями тот похвастаться не мог. И вскоре инженер Карл Кайзер — так он представился в ходе беседы — потерял всякий интерес к беседе.

В Тронхейм они прибыли вечером. Господину Кайзеру откуда-то было известно, что удобнее всего номера в гостинице «Феникс», профессору было все равно, где ночевать, и они зашагали в направлении Торговой площади. Утром профессор Хартман немало удивился, не найдя господина Кайзера за столом в ресторане, где завтракали все гости. Плотно и вкусно позавтракав, в хорошем настроении и посмеиваясь про себя над глупостью подполковника Крумбигеля и его присных, он зашагал вниз по Мункегатан. Перешел через мост Элгесетер над Нид-Элв и прямиком направился к зданию Высшей технической школы.

Только он перешел мост — тут как тут господин Кайзер, мнимый оценщик судов. Радости его, казалось, не будет предела: как же, снова случайно встретились! Господин Кайзер поинтересовался, когда профессор намерен возвратиться в Осло. Ответ он получил весьма неопределенный — может быть, завтра, а может быть, и через месяц. Оценщик судов вздохнул. У него, дескать, тоже ничего не ясно, так что отнюдь не исключено, что, если ему повезет, он будет иметь честь снова составить компанию господину профессору.

— Я в этом почти не сомневаюсь, — ответил профессор, приподнял шляпу и зашагал своей дорогой.

Хартман попросил доложить о своем приходе ректору. Принял же его проректор Ланге. И принял весьма сдержанно, чтобы не сказать холодно. Немецким властям должно быть известно, что Лейф Нарвестадт отбыл в неизвестном направлении сразу по окончании военных действий в округе Тренделаг. Коллега Хартман — едва ли не сотый представитель германских властей, который получает эту справку. Хартман спросил еще, назначен ли новый заведующий кафедрой физической химии. Нет, ответил проректор. Кафедра, как и весь факультет физической химии, — детище профессора Нарвестадта, и о его замене не может быть речи ни сегодня, ни в ближайшем обозримом будущем.

Хартман все понял. Лейф Нарвестадт стал здесь воплощенной идеей — идеей Сопротивления. Бессмысленно спрашивать коллегу Ланге о материалах по «Норск гидро». И когда ему все же пришлось задать этот вопрос, у него появилось такое чувство, будто он ведет себя как жалкий шпион, соглядатай, каким он скорее всего и показался проректору Ланге. Тот лишь пожал плечами. О синтезе аммиака на «Норск гидро», равно как и об энергетической части этого предприятия имеется достаточное число публикаций в специальных журналах разных стран. Ничего сверх этого он предложить не в состоянии. «Теперь я просто вынужден спросить: а тяжелая вода?» — эта мысль не оставляла профессора Хартмана. «За кого они, в сущности, меня принимают? Я профессор, доктор, инженер Гвидо Хартман! Худо-бедно, меня знают крупнейшие физики и химики как на континенте, так и в Англии! Я не столп науки, но я один из добросовестных и честных строителей ее светлого здания. Я не озверевший нацист, я не гитлеровец, я человек науки, и только… Я честный человек, и им останусь!..» С другой стороны, он не мог не отдавать себе отчета, что если он этого вопроса не задаст, то в глазах фон Фалькенхорста и Шпеера будет в лучшем случае выглядеть олухом царя небесного. А в худшем… «Как бы на моем месте поступил господин Кайзер? «А ну-ка, выметем эти конюшни!» — заорал бы он. Вызвал бы человек пять гестаповцев, взвод солдат и несколько грузовиков!.. Вот как оно было бы. Неужели это для Тронхеймской Высшей технической школы лучше? А что, если мой вопрос позволит ей избежать такой участи?» И Хартман его задал. Глаза Ланге превратились в тонюсенькие щелочки. Соответствующие данные господин профессор Нарвестадт считал своим личным достоянием, никаких копий или дубликатов на факультете не было и нет.

Все слова сейчас излишни, неуместны, любое объяснение, даже самое чистосердечное с виду, все только усугубит.

Он встал, немногословно поблагодарил за прием и удалился. Поспешил в гостиницу. Взглянул на железнодорожное расписание — поезд на Осло отходил через полчаса. Сломя голову он бросился на вокзал. Электровоз тронулся с места секунда в секунду. И тут профессору вспомнился господин Кайзер. Он кисло улыбнулся. Увы, торжествовал он преждевременно. Когда через несколько часов поезд сделал остановку в Донбасе, человек в коричневом кожаном пальто стоял на перроне. Его подбросили знакомые военные летчики…

8

Человек, с которым столь разные люди связывали свои надежды и на помощь которого рассчитывали, профессор Лейф Нарвестадт блуждал в это время в окрестностях Тромсе. Там, далеко на севере, Норвегия еще оставалась Норвегией. Альпийские стрелки господина Дитля были на грани тяжелого поражения. Но вскоре все иллюзии развеялись, как дым. Война перешагнула границы Франции, и Франция оказалась к ней неподготовленной. Для Германии она оказалась противником третьестепенным, не способным оказывать сопротивление дольше, чем маленькая Норвегия. Что представляла собой перед лицом такой катастрофы возможная победа над Дитлем под Нарвиком?

Когда Нарвестадту стало известно о готовящейся эмиграции короля и его правительства, профессор не колебался больше ни минуты. «Война за освобождение Норвегии будет вестись теперь с территории Англии», — решил он. И его знания вполне могут там пригодиться. В ночь с седьмого на восьмое июня он вышел в море на борту небольшого китобойца. Стоя на корме, он вглядывался в зубчатую горную цепь, над которой устремил в небо свое сияющее льдистое острие пик Тромсталстинд. Далеко-далеко на юге остался Тронхейм, город его научной жизни, Высшей технической школы, его факультета, коллег и учеников, которых ему, возможно, не суждено больше увидеть.

Утреннее солнце встретило конвой в Северном море. Пассажиры старались по возможности сносно устроиться — путешествие обещало стать долгим. Предстояло пройти через пятнадцать широт на юг, и каждую минуту мог раздаться сигнал: «Воздух!»

«Мне нужно посоветоваться, обсудить, как быть… Если мне не суждено добраться до места, кто-то все же доберется. И если об этом будет знать несколько человек, найдется один, который это впоследствии сделает или поможет сделать». Гонимый тревожными мыслями, он обследовал все судно, от носа до кормы, от верхней палубы до трюма, — искал человека, которому имело бы смысл объяснить, почему концентрирующие установки на «Норск гидро» необходимо взорвать.

Некий британец, по не совсем очевидным причинам оказавшийся сопровождающим на китобойце, выслушал рассказ Нарвестадта с нескрываемым любопытством. И счел его достаточно важным, чтобы по прибытии в Лондон немедленно сообщить своему шефу. Полковник внимательно все записал и присовокупил эти листки к стопке бумаг, хранившихся в сейфе с кодом «Спешл Оперейшн Экзекютив» (СОЭ). Так будет именоваться организация, которую сейчас спешно формировало военное министерство. Ее полем деятельности станет подготовка операций сугубо секретного характера.

Профессор, конечно, не догадывался, что в свое время ему придется сделаться одной из ключевых фигур в планах СОЭ. А если бы и догадался, противиться бы не стал. В схватке с дьяволом любой союзник хорош.

Еще одного, гораздо более молодого человека, находившегося в это же время на китобойце, тоже охватили невеселые мысли. Его взгляд тоже то и дело обращался к югу. Там Телемаркен, его родина; там на высоте тысячи метров над уровнем моря затерялось селение Хаукелисетер, где супруги Нильсены ждали возвращения своего сына Тора. Но Тор не вернется домой. По крайней мере скоро. Он направляется в Англию, чтобы там готовиться к войне против врагов Норвегии. И готов воевать до того дня, пока враг не будет окончательно повержен. Тор вспоминает своих друзей из Хаукелисетера, всех честных норвежцев из Телемаркена, некоего профсоюзного работника по имени Арне Бё, который, конечно, озабочен тем, чтобы продукция его предприятия не принесла горя Норвегии и другим странам. Но, разумеется, на этого надежного человека нельзя возлагать ответственность за судьбу «Норск гидро» даже на сравнительно короткое время. Судьба этого и других важных предприятий — дело общее.

В ту же самую ночь, когда китобоец «Конг Харольд» шел по направлению к Полярному кругу, от рыбачьей пристани Елве у фьорда Гардангер отвалила рыбачья лодка. Она беззвучно вынырнула из ревущего и пенящегося мира у прибрежных островов и взяла курс в открытое море. Четверо ее пассажиров собрались в Англию. Им было поручено отыскать в огромном Лондоне профессора Лейфа Нарвестадта и узнать у него, как быть с Рьюканом. Мужчин не пугали тяготы морского похода. Выйдя в море, они запустят мощный мотор, который запросто дотащит лодку к британским берегам. Правда, идти под парусом в ночь и такую непогоду оказалось делом непростым даже для бывалых мореходов. Однако ни один из прожекторов на их лодку не наткнулся, ни одно патрульное судно на их курсе не появилось. Мужчины повеселели. Поручение, данное им, было важным. Важным для Норвегии. И этого одного было достаточно, чтобы радоваться. Но радость их, чувство вполне обоснованное, оказалась недолгой: слишком темной была ночь, чтобы они смогли разглядеть плавучую мину за бортом. И она увлекла за собой в морские глубины лодку, ее пассажиров, их радость и надежду, которую связывали с их поездкой жители далекого Рьюкана.

Для Бендлерштрассе день восьмого июня оказался одним из многих удачных дней за последние месяцы. По всем данным Франция вот-вот должна была пасть. Поэтому счастливый исход операции под Нарвиком, которую провел генерал Дитль, особого внимания не вызвала. Э-э, что там — с Норвегией покончено! С Францией почти покончено, не говоря уже о Польше, Дании, Бельгии и Голландии. «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес!»

В этой атмосфере всеобщего торжества мысль о том, что со всем оставшимся миром можно покончить одним ударом, упала на благодатную почву. Господин Шпеер и его долгосрочное планирование были на устах у всех. И в соответствующей инстанции было принято прозорливое решение примерно утроить производство тяжелой воды на «Норск гидро». Соответствующие документы были отправлены специальному уполномоченному министра вооружений и боеприпасов, профессору Гвидо Хартману в Рьюкан.

В результате поездки Хартмана в Тронхейм у унтерштурмфюрера Лотара Книппинга образовался гандикап во времени. Он прибыл в Рьюкан прежде, чем профессор вернулся в Осло. Первая встреча Книппинга с комендантом города прошла довольно удачно. Книппинг с подобающей случаю скромностью доложил о своих университетских занятиях. На эту удочку Бурмейстер клюнул сразу. Он подумал, что господа из Осло поступили в высшей степени благородно, прислав ему, человеку с законченным высшим образованием, в заместители по службе безопасности офицера — пусть и без диплома инженера, но почти что коллегу, можно сказать… Они всегда смогут найти общий язык…

А Книппинг возненавидел коменданта Рьюкана с первой же встречи. Этому хлыщу, который ничем ради фюрера не рисковал, диплом свалился в руки прямо с неба. Имея за спиной папашу-толстосума и не заботясь из месяца в месяц о хлебе насущном, он прогулялся по учебным семестрам, как по солнечной набережной. Для Книппинга стало ясно как день: комендант Рьюкана отнюдь не гарант национал-социалистического мировоззрения, это не та непоколебимая скала, на которую может уповать фюрер. В Рьюкане есть лишь один бесконечно преданный идеям фюрера человек — это он, Лотар Книппинг. И уж он-то раскусит «фольксгеноссе» Бурмейстера, будь что будет. А когда обер-лейтенант заметит это, будет поздно. Перелистывая свою записную книжку, Книппинг наткнулся на имя Эрлинга Лунде. Он получил его в бюро Йонеса Ли. Этот Ли считался человеком стопроцентно надежным, ни один норвежец не поддерживал более тесных связей с СС. Унтерштурмфюреру было важно привлечь переводчика к сотрудничеству.

Эрлинг Лунде не колебался ни секунды. Нет, как это звучит: Эрлинг Лунде, сотрудник гестапо в Рьюкане, правая рука шефа, так сказать. Ну, берегись, Йенс Паульссон!

Книппинг спросил Лунде, найдется ли у него надежная женщина на должность уборщицы в группе Хартмана. У переводчика нашлась подходящая кандидатура: Тора Хольмсен, молодая вдова.

— Хорошо, — сказал эсэсовец, — приведите эту Тору в гостиницу «Крокан». Незаметно, разумеется.

Лунде испугался. Хорошенькое дело! Легко немцу сказать: «пристройте эту женщину!» Никогда хозяин «Крокана» не возьмет на работу человека по рекомендации нациста. А других знакомых у Лунде в Рьюкане нет. Только говорить об этом шефу он не будет. Ни при каком условии — на что тому люди без всякого влияния? И переводчик пообещал, что сделает все как положено.

— И завтра же доложите об исполнении, — приказал Книппинг.

Появление новых постояльцев — немцев — привело хозяина «Крокана» в замешательство. Он хотел было вообще закрыть гостиницу: за время военных действий поток приезжих иссяк совершенно. Персонал он уже успел рассчитать и отпустить. Счастье еще, что молодая госпожа Хольмсен из Рьюкана пришла и предложила свои услуги.

А профессор Хартман был сам не свой. Письмо от министра Шпеера, лежавшее в кармане пиджака, так и жгло. Необходимо найти подходящий момент и поговорить с сотрудниками. Хранить его в тайне длительное время невозможно: рано или поздно обвинят в прямом саботаже. Молодые люди достаточно хорошо подготовлены, они отыщут техническое решение вопроса и без его помощи. Пока есть необходимая для этого электроэнергия, производить в здешних условиях тяжелую воду не фокус. А недостатка в электроэнергии здесь нет и не предвидится.

За последние дни Хартман выработал для себя твердую линию поведения: не помогать усилению военной мощи Гитлера, тормозить везде, где только можно. Но как это делать в каждом отдельном случае — сие сокрыто в книге за семью печатями.

Некоторое время он размышлял, есть ли резон сообщить о полученном задании коменданту города. Письмо рейхсминистра его на такой шаг как будто уполномочивало… Наконец он решился. Бурмейстер не производил на него впечатление ограниченного армейского офицера, скорее напротив, в нем чувствовалась внутренняя интеллигентность. Тем более имело смысл сблизиться с ним, сделать вид, будто у него нет от коменданта никаких секретов.

А между тем Книппинг уже опередил его, достаточно подробно проинформировав Бурмейстера о значимости разных производственных циклов в «Норск гидро». Коменданту не удалось скрыть своего раздражения: почему о столь важных обстоятельствах он не поставлен в известность прямо?

Когда Хартман на другой день сел за стол напротив коменданта, тот поздравил профессора с почетным поручением, о «котором ему сообщили по соответствующим каналам». Хартмана невероятно удивили странные методы работы в канцелярии рейхсминистра. С другой стороны, он был рад, что не играл с Бурмейстером в прятки, добром бы это не кончилось. А тот, между прочим, воспринял сообщение профессора как знак доверия. Комендант поделился с профессором своими взглядами на политические аспекты деятельности немецких властей. Никаких громких слов, никакой патетики и нацистской фразеологии, отметил про себя Хартман. Все естественно, хотя и несколько манерно. Похоже, мундир не выхолостил из Бурмейстера обычных человеческих чувств. Хартман никогда не был высокого мнения о немецком офицерском корпусе, но исключения-то встречаются!

Они условились по возможности поддерживать с норвежцами дружеские отношения. Примерное поведение, трудолюбие, справедливость и лояльность — вот те столпы, на которых должен держаться немецкий авторитет в Рьюкане. Хартман имел обстоятельную беседу с Эйнаром Паульссоном. Откровенный обмен мнениями в его намерения не входил, он предпочел бы выслушать главного инженера. А Эйнар предпочитал поменьше говорить, да побольше слушать. Поначалу разговор никак не клеился. Паульссон притворялся глупее, чем есть. Хартману же это было только кстати. Его собеседник — инженер-технолог, а отнюдь не человек науки. Уже по одной этой причине неподходящий партнер для определенного рода игр.

Ученый очень скоро разобрался в том, что для увеличения производства тяжелой воды следует добиваться повышения концентрации. Но он не станет объяснять этого Нентвигу и Рюкерту, пусть для начала поломают голову над количественными взаимосвязями. В один прекрасный день они, конечно, выяснят то, что давно известно их руководителю. Но несколько недель на это уйдет…

Хартман попросил Эйнара Паульссона провести его по заводу. Лаборатория вызвала чувство зависти: его собственная в Гамбурге заметно уступала. Он был неприятно поражен поведением старшего лаборанта Крога. Тот предложил всяческую помощь — даже в мелочах — если только господин профессор пожелает работать в лаборатории. Хартман холодно поблагодарил. Пока что работать в лаборатории в его намерения не входило. Тем более прибегать к помощи лаборанта-квислинговца.

Затем он с Паульссоном направился в архив. Эйнар дрожал от нервного возбуждения. Несколько дней назад он отнес домой целую пачку карточек из спецкартотеки. На них был закодирован важнейший материал по производству тяжелой воды. Именно им и интересовался профессор. Он полагал, что в номере гостиницы «Крокан» они будут в большей безопасности, чем здесь, где вскоре появится доктор Нентвиг. Профессор перебирал карточки, далеко не уверенный, что обнаружит искомое. Опыт помог ему довольно быстро разобраться в научной систематике картотеки. И поэтому он в считанные минуты убедился в ее неполноте. Нет никаких сомнений, кто-то ее тщательно «просеял». Например — инженер Эйнар Паульссон. Если бы получить подтверждение, что это именно он, — все в полном порядке. Конечно, неплохо бы узнать, какие именно записи были сделаны на карточках. Но полюбопытствовать на сей счет означало бы выдать себя этому Паульссону с головой. Когда его рано или поздно Нентвиг припрет к стенке: где, мол, недостающие карточки, он, конечно, заявит, будто передал их профессору Хартману. Насколько все облегчилось бы, если бы он мог довериться Паульссону — вдвоем они горы своротили бы. Однако, внутренне встряхнувшись, профессор отбросил эту лукавую мысль. Что ему известно об инженере? Кому тот передаст свои впечатления о странноватом немецком специалисте? И кто из них побежит после этого к квислинговцам, если не прямиком в гестапо? Нет, пусть Паульссон и иже с ним принимают его за обыкновенного твердолобого немца, такая репутация ему не помешает. А если эта характеристика дойдет до гестапо, еще лучше.

С нарочито серьезным видом Хартман отобрал несколько карточек из ящика, положил в портфель. Паульссон перевел дыхание: немец, кажется, ничего не заметил.

На заводе много говорили о приезде немецких специалистов. К каждому поступку и высказыванию Хартмана относились с повышенным вниманием. Ведь именно он враг куда более опасный, чем придурковатый обер-фельдфебель с его солдафонами.

Всеобщее неодобрение вызвало поведение коллеги Крога. В лаборатории и других отделах управленческого корпуса косточки ему перемывали шепотом, зато рабочие себя в выражениях не сдерживали. Пошли посоветоваться с Арне Бё. Тому было явно не по себе. Он сразу понял тактику Кнута. Тот выбрал свою собственную линию поведения в борьбе с ненавистным врагом. И поступил так, нисколько не терзаясь мыслью о том, поймут его или же осудят. Арне пообещал рабочим поговорить с лаборантом и попросил их хотя бы первое время не нападать на него в открытую.

— Крог — упрямец, — сказал он. — Не стоит его оскорблять и подначивать. Чтобы не получилось, что мы сами его в угол загоним.

Эта мысль показалась рабочим толковой. Они помнили прежнего Крога и надеялись, что это он просто растерялся на первых порах.

9

Госпожа Лаура Паульссон переживала знаменательные дни. Мировая история развивалась в полном соответствии с ее планами. 17 июня последовала полная и безоговорочная капитуляция Франции, а на следующий день депутаты стортинга в Осло предложили королю Хаакону VII в интересах Норвегии отречься от престола. Разумеется, это решение парламент страны принял под мощным давлением Тербовена. Тем не менее оказалось, что в стране нашлось достаточно людей, готовых примириться с присутствием немцев. Политическая линия Сигурда Квернмо как будто себя оправдывала.

Эйнару Паульссону приходилось дома выслушивать лекции о будущем Норвегии. Смысл речей госпожи Лауры сводился к тому, что их семья, их «дом», так сказать, должен стать опорой для победителей. Для технического директора «Норск гидро», говорила она, будет не просто разумно, но и в высшей степени уместно дать прием в честь немецких научных работников. Она уже продумала, кого следует пригласить: наряду с профессором и его помощниками непременно коменданта города и офицеров. Эйнар дал понять, что ни о каком приеме и слышать не желает. С какой такой стати именно им лезть на рожон! Госпожа Лаура указала пальцем на последний номер «Насьонен».

— Лезть на рожон? Да мы просто плетемся в хвосте!

Эйнар тяжело вздохнул.

— А из наших людей кого? — подавленно спросил он.

Госпожа Лаура и на сей случай составила список. Назвала бургомистра, директора гимназии, нескольких господ с завода, среди них Ларсена, и начальника полиции. Эйнар пробормотал нечто неопределенное. Присутствие брата несколько примирило его с идеей Лауры. Он добавил еще имя Арне Бё. Жена заколебалась.

— Но без этой Лундегаард, — сказала она в конце концов.

Эйнар пожал плечами. Теперь госпоже Лауре оставалось лишь все аранжировать.

Однако это оказалось делом куда более щепетильным, чем могло показаться на первый взгляд. Йенс Паульссон чуть ли не закричал на нее:

— Я? Никогда!

Директор гимназии Хердаален принес свои извинения: его состояние здоровья не позволяет ему, дескать, принять участие в вечернем застолье. И даже начальник полиции покачал головой:

— Это для меня высокая честь, — ответил он, — и если служебные обязанности позволят, я с удовольствием приму ваше приглашение.

«Этот тоже скорее всего не явится», — подумала госпожа Лаура.

Сразу согласились двое из троих приглашенных инженеров и, конечно, Ларсен. Слишком мало: норвежцев должно быть по крайней мере столько же, сколько и немцев. Да, кстати, а с кем господам офицерам танцевать — среди приглашенных нет ни одной дамы.

На улице госпожа Лаура случайно столкнулась с Кнутом Крогом. Сделав усилие, преодолела внутреннюю неприязнь к нему. Крог дал согласие, долго не раздумывая. Это удивило Лауру, но в целом она была довольна. А придя домой, подумала: «Если уж мы принимаем лаборанта, пусть приведет с собой и Лундегаард. Мордашка у нее симпатичная. Вдруг вскружит голову кому-нибудь из офицеров? А Крог? Не страшно, его не убудет…

Увы, расчеты Лауры Паульссон не оправдались. Сольвейг Лундегаард ответила вежливым, но недвусмысленным отказом. И не из фанаберии, а после разговора с Арне. Он считал, что вечеринка в доме Паульссонов способна бросить тень на репутацию порядочного норвежца. Если Кнут согласился — его дело. И даже в каком-то смысле последовательно. Сам Арне этих правил игры не признавал, он готов в крайнем случае быть сторонним наблюдателем.

Решение Арне Бё явилось для Эйнара Паульссона как бы предупредительным выстрелом. Он осознавал постыдную двусмысленность своего положения, и чувство стыда не оставляло его. Схватившись за телефонную трубку, набрал номер телефона брата, рассчитывая, что поддержка Йенса оправдает его в собственных глазах.

Закончив разговор, он злобно процедил сквозь зубы: «Чертова дочь Квернмо!» Да, Лаура, дочь миллионера Сигурда Квернмо, привыкла добиваться своего, чего бы это ни стоило, даже вопреки доводам разума и чести. Позвонив ей, он потребовал, чтобы она отменила прием. Лаура только рассмеялась:

— Слишком поздно, мой милый, я уже разослала все приглашения. Не тревожься, увидишь, все будет замечательно.

Положив трубку, Эйнар поклялся себе, что более негостеприимного хозяина, чем он, во всей Норвегии не найдется. Скандал? Да, скандал, и еще какой! Зато он навсегда отобьет у Лауры охоту пускаться во все тяжкие во имя призрачных, да что там — порочных идей!

До этого, правда, дело не дошло. И причиной тому Детлеф Бурмейстер, щеголь из богатого любекского торгового дома, привыкший чувствовать себя хозяином положения в любом обществе. Приглашение самым удачным образом совпало с его тайными планами. Он только и мечтал о том, как бы установить неофициальные и тем самым наиболее прочные связи между немецкими офицерами и городской верхушкой.

Бурмейстер просто царил на этом приеме. Слова благодарности, обращенные к хозяйке и хозяину дома, вовсе не прозвучали как привычные пустые фразы. Госпоже Лауре он понравился с первого взгляда. В ее глазах, обращенных на мужа, светилось торжество. «Вот видишь, мой милый, — как бы говорил этот взгляд, — каковы люди новой формации. Разве не бессмысленно им противостоять?» Эйнар понял. Он так и кипел от злости. С каменным лицом пробормотал в ответ несколько вежливых слов. Бурмейстер чуть заметно улыбнулся. Этот несомненно порядочный человек наверняка лишь изредка выезжал за пределы своего горного гнезда Рьюкана. Незачем и требовать от него светских манер. Он не уверен в себе, потому что неотесан.

С некоторым беспокойством обер-лейтенант наблюдал за офицерами, которые пришли вместе с ним. Еще в прихожей обер-лейтенант Дюррхаммер шепнул ему на ухо:

— Ох, и напьемся же мы сегодня!

А лейтенантов Бекмана и Хильпрехта щекотал другой вопрос: найдется ли в доме Паульссона предмет для интрижки? Разочарование их было велико. Разумеется, хозяйка дома хороша собой и весьма аппетитна на вид, но на нее, сразу видно, положил глаз комендант. Как же быть: последовать примеру Дюррхаммера и напиться или сыграть в благовоспитанность? Решили остановиться на последнем. Напиться они могут в любой день, а вот продемонстрировать свою светскость — не особенно часто.

Бурмейстер вздохнул с облегчением, молодежь не подвела.

Что-то не особенно приветливы Дюррхаммер и профессор. Хартман — важная персона. Может быть, даже важнее коменданта города. Кого же предпочесть, его или Детлефа Бурмейстера? Лаура остановилась на Бурмейстере. И хотя была приучена подвергать важные решения строгому контролю разума, так и не смогла ответить на собственный вопрос, что именно произошло в данном случае: то ли дочь Квернмо отдала предпочтение политической власти и силе, то ли Лауре Паульссон понравился Детлеф Бурмейстер как мужчина?

То, что хозяйка дома не уделяла ему чрезмерного внимания, Гвидо Хартмана нисколько не огорчило. Ясно, чего она добивается: править бал. И муж ее, совершенно естественно, страдает от этого. Когда подняли первый тост, Хартман подчеркнуто уважительно чокнулся с инженером. «Он надо мной издевается», — подумал Эйнар.

Он сухо поклонился Хартману и опрокинул в рот рюмку виски. «Да, у этого человека нелады с собой», — подумал Хартман и грустно улыбнулся. А Эйнар был готов вот-вот наброситься на него с кулаками.

После ужина гости перешли в салон. Крог воспользовался этой возможностью, чтобы подойти к профессору. Его доверие дорогого стоило. Но так как оба они неверно оценивали друг друга, намерения Крога были заранее обречены на провал. Хартман поддерживал сугубо профессиональный разговор лишь до того момента, пока не выяснил степень осведомленности лаборанта. Обширные познания Крога его несколько смутили. В голове сразу засела мысль: ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Крог сблизился с Нентвигом. Этот тандем способен свести на нет все его усилия.

Когда профессор узнал достаточно, его ответы и замечания стали односложными, и разговор, наконец, зашел в тупик. Настроение у Крога было прескверное: ему не удалось выудить у немца никаких сведений. Но куда больше беспокоило его другое обстоятельство: первоначально он предполагал перевести разговор на тему о загрязнении тяжелой воды. Немец наверняка назвал бы более точные способы определения уровня загрязненности, чем известные Крогу. Хотелось выведать, каким образом немцы при случае нападут на его след, если он сумеет загрязнить окись дейтерия. Пока что в этом направлении ничего не сделано. Лаборант ожидал специальных указаний от Лейфа Нарвестадта. Он не получил их, и теперь уже вряд ли получит. Придется действовать на собственный страх и риск, но так, чтобы первая же проведенная в Германии проверка не показала: лаборант, отвечающий за контрольные замеры в «Норск гидро», либо болван, либо саботажник. В любом случае Кнута Крога после этого от работы отстранят, и тогда о саботаже нечего будет и мечтать.

А выходит, что из этого толстого немецкого профессора ничего не выжмешь. Оставались еще два молодых помощника Хартмана. Рюкерт слишком заторможен, а может, застенчив, разговорить его дело сложное; зато Нентвиг, похоже, достаточно тщеславен, чтобы похвастаться своими недюжинными познаниями. Собственно говоря, выбора нет: только Нентвиг и годился для атаки. Несколько погодя Хартман увидел, как оба они оживленно беседуют. «Надо бы подсесть к ним, перевести разговор на какую-нибудь тему», — подумал профессор и направился к ним. Нентвиг как раз излагал свое предложение о том, как поднять уровень производства сверхтяжелой воды в «Норск гидро» до одиннадцати тонн в месяц. Норвежец слушал его в почтительном молчании. Ни разу не перебил, разве что вставлял время от времени словечко — когда поток речи Нентвига начинал иссякать.

Хартман не сразу вмешался в разговор. С удовлетворением он отметил, что его младший коллега «плавает» и в тонкостях пока не разобрался. Пусть, если ему нравится, распинается перед лаборантом, тот недостаточно подкован, чтобы разобраться во всех тонкостях. В присутствии шефа Нентвиг несколько смешался, потерял нить разговора. Гвидо Хартман, так и не произнеся ни слова, дружелюбно кивнул обоим и отошел от них.

Эйнар, досадуя на жену, на профессора и на Крога, уединился было с бутылкой шотландского виски, но к нему тут же подсел обер-лейтенант Дюррхаммер, мучимый жаждой. Оба они пили молча. Паульссон был доволен, что не приходится ублажать гостя светской беседой, а обер-лейтенант не знал ни норвежского, ни английского. Он, правда, попытался объяснить инженеру, что польская водка тоже напиток крепкий и, если ее выпить много, свалит с ног почти каждого, но Эйнар почти ничего не понял. В результате общение их ограничилось словами «скоол» и «прозит»[4], и Дюррхаммеру инженер показался рубахой-парнем.

А Бекман с Хильпрехтом взяли в оборот Йомара Ларсена: если уж не за кем поухаживать, по крайней мере стоит сойтись поближе с норвежским директором! Ларсену было не по себе в их обществе, но ничего не попишешь. За отсутствием тем, интересных для всех, и здесь то и дело наполнялись рюмки и бокалы. Прошло совсем немного времени, как лейтенанты затянули песенку о маленьком цветочке по имени Эрика. Последний слог этого девичьего имени звучал у них как выстрел противотанковой пушки, тем более что Дюррхаммер в такт ударял по столу обоими кулаками. Госпожа Лаура прикрыла уши ладонями. Бурмейстер решил, что самое время поблагодарить хозяев за прекрасный вечер и радушный прием.

Кнут Крог кивал в знак согласия, и не без основательной причины. Очень полезно, например, было узнать, какое количество машинного масла при обыкновенной проверке не обнаружишь в литре тяжелой воды. Но одиннадцать тонн в месяц — это удар!

10

Си-ай-си, английская секретная служба, получила по своим каналам из Берлина сведения о том, что немцы намерены увеличить производство тяжелой воды в Веморке до одиннадцати тонн в месяц. «Норск гидро» стало уделяться постоянное повышенное внимание. Составили обстоятельнейшее досье, в которое вошло все, известное о предприятии на последний день и час. Обратились к норвежскому правительству в эмиграции с просьбой поручить профессору Нарвестадту собрать всю наличную техническую документацию, отметив на чертежах важнейшие участки и узлы. А 38-я группа Ройал Эр Форс, королевских ВВС, получила приказ дополнить данные Нарвестадта аэрофотосъемкой. Но к этому моменту даже спецчасти королевских ВВС, к которым эта группа принадлежала, была не в состоянии выполнить такой приказ: превосходство немцев в воздухе не давало возможности англичанам появиться в норвежских пределах.

Бурмейстер не слишком-то опасался появления английских бомбардировщиков и тем не менее едва ли не ежедневно советовался со сведущими людьми, которые не уставали повторять, что семиэтажное здание электролиза с воздуха практически неуязвимо, доля вероятности успешной бомбовой атаки не превышает одной десятой доли процента.

Си-ай-си не долго мирилась с доводами королевских ВВС. И вообще — открытые военные действия не входят в прерогативу разведки. Поэтому стало уделяться самое пристальное внимание всем лицам, имевшим непосредственное отношение к «Норск гидро» или заинтересованным в его судьбе. Кодовым именем «Хартман» была надписана пухлая папка в досье Интеллидженс сервис. Первым побудительным мотивом для этого явилось невинное с виду письмо из Технического института Тронхейма. Были собраны и проанализированы авторитетными специалистами все доступные публикации Хартмана. Эти ученые в своих оценках должны были пролить свет на вопрос: не может ли Хартман оказаться тем самым человеком, которому Гитлер поручил создать новое оружие. Ученые ответили отрицательно, с известными оговорками, конечно. Не забыла Си-ай-си и докторов Рюкерта и Нентвига. В досье «Норск гидро» легли фотокопии их диссертаций и краткие характеристики.

Столь же основательно и систематично секретная служба обработала данные на представителей норвежской стороны. Работая рука об руку с соответствующими инстанциями правительства Нигаардсволда, Си-ай-си вскоре собрала все важные сведения, относящиеся к Эйнару Паульссону, его брату Йенсу и всем влиятельным гражданам Рьюкана.

Английский агент в немецком абвере получил новые инструкции и практически неограниченные денежные фонды.

Некоторые люди из окружения премьер-министра Нигаардсволда, с тревогой наблюдали за активностью британцев. От земляков, служивших пилотами в королевских ВВС, им стало известно об усилиях специальных подразделений Эр Форс. Нигаардсволд дал Черчиллю понять, что бомбардировка Рьюкана не вызовет энтузиазма у норвежцев. С мнением норвежского правительства в изгнании в лондонском военном кабинете привыкли считаться.

Золотой запас Норвегии и государственные ценные бумаги хранились в сейфах американских банков, что давало двойное обеспечение: как материальное, так и моральное. Ни в займах, ни тем более в подарках или подачках норвежцы не нуждались. По-прежнему суда водоизмещением в четыре миллиона тонн бороздили под красными флагами с синими крестами пространства Мирового океана. С началом военных действий необходимость в транспортных средствах выросла многократно. Благодаря своему флоту норвежское правительство стало в Лондоне силой, не считаться с которой было невозможно.

Тербовен днем и ночью посылал по радио приказы капитанам норвежских судов с требованием вернуться в порты приписки. Тщетно! Ни одно — ни одно! — судно в акватории фьордов не пришло.

Создалась ситуация со множеством «за» и «против», и было наконец принято решение, которое судьба нередко предпочитает избирать в подобных случаях: следовало повременить. Си-ай-си получила указание усилить наблюдение за «Норск гидро» по всем каналам. Время — лучший советчик.

А тем временем Спешл Оперейшн Экзекютив, СОЭ, оформилась организационно и понемногу приступила к активным действиям. Иногда с ведома, а иногда и не ставя в известность Интеллидженс сервис, отдел начал прибирать к рукам вопросы подпольных военных действий. Вскоре и они завели досье на «Норск гидро». Руководители СОЭ не делали ставку на столь грубые средства устрашения, как бомбардировки с воздуха, чаще всего совершенно неэффективные. Они предпочитали применять взрывчатку — в дозах умеренных, но нацеленных, — ножи вместо пушек, а если потребуется, и яд. «Норск гидро» с самого начала рассматривался ими как важнейшая операция, которую должны были выполнить с полдюжины решительных бойцов. Ясное дело, одной решимости тут мало, людей следовало соответствующим образом подготовить, а этот процесс пока что даже не начался. И тем не менее СОЭ подала по команде целый ряд предложений. Они, как говорится, рассматривались. Только чересчур долго.

Лейф Нарвестадт, державший руку на пульсе, с самого начала поставил на карту СОЭ. И теперь сгорал от нетерпения: дело не двигалось с места. Старый ученый близко сошелся с Тором Нильсеном. Встретились они в свое время случайно, но общие заботы и тревоги сблизили их. Нарвестадт пришел в восторг, услышав, что Тор Нильсен родом из Хаукелисетера. Парень из крестьянской семьи, охотник с Хардангской Видды — самый подходящий человек для СОЭ, планы которой, Нарвестадт не сомневался, будут реализованы. СОЭ с радостью приняла на службу молодого человека, бывшего чемпиона по лыжам среди юношей в провинции Телемаркен, способного перехитрить самую недоверчивую олениху. Пробежаться на лыжах по горам для него дело куда более привычное, нежели прогуляться по улицам туманного Лондона.

Вот так Тор Нильсен и попал в одну из первых норвежских групп, проходивших спецподготовку в лагере на севере Шотландии. Там, в горах, географические и климатические условия ближе всех к норвежским, родным. Суровые горы, ледяные ветры, скудная горная растительность. Тору Нильсену и его немногим сотоварищам пришлось здесь ох как непросто. Но они стойко переносили все тяготы, отчетливо сознавая, что эти испытания — пустяки по сравнению с тем, с чем им придется столкнуться в Хардангской Видде. Несколько раз его навестил Лейф Нарвестадт. Не имея на то официальных полномочий, вникал в каждую мелочь подготовки в лагере. Он просто обязан стать одним из наставников этих бесстрашных парней, сказал себе Нарвестадт. Чтобы взорвать такое предприятие, как «Норск гидро», недостаточно быть только отменным скалолазом и выносливым лыжником.

11

Когда профессор Хартман проснулся однажды утром, вся земля вокруг гостиницы «Крокан» была покрыта пушистым снежным покровом. Холодное солнце заливало горы потоками белесого света. Природа как бы намеренно выбрала столь странное обрамление для происходящих в Рьюкане событий.

А события шли своим чередом. После многочисленных неудачных опытов Нентвиг все-таки схватил за хвост плодотворную идею. И вот уже несколько недель как группа монтажников из Германии приступила к переоборудованию колонн высокой концентрации. Недалек тот день, когда «Норск гидро» будет ежесуточно производить триста килограммов окиси дейтерия в день.

Помощь лаборанта оказалась для Нентвига медвежьей услугой. Не получив солидной научной подготовки, тот поначалу лишь повторял то, что слышал от доктора Нентвига. Впоследствии он, будучи упрямцем, продолжал настаивать на том, от чего сам Нентвиг успел отказаться. Типичный норвежец-тугодум, который вместо того, чтобы переориентироваться, упирался, никак не желая признавать никчемность своих усилий. Сверхнапряженная работа, проделанная за несколько последних месяцев, вымотала их обоих и притупила бдительность. Уже первые поставки оборудования из рейха показали, что составленные Крогом и подписанные Нентвигом заявки на материал отнюдь не полны. Нентвиг постарался скрыть это от профессора, а тот сделал вид, будто ничего не заметил. Монтажники особого неудовольствия не выказывали. Они жили в гостинице «Крокан» и радовались каждому свободному дню, когда могли не работать, а удить рыбу. А норвежские слесари словно забыли все, чему их учили; на свалке валялось множество гаек с сорванной резьбой — особенно если они были отлиты из легированной стали.

Короче говоря, на строительстве новой очереди установки высокой концентрации «Норск гидро» случалось много непредвиденных заминок. И по поводу почти каждой профессор Хартман готов был радоваться. Но, если вдуматься, все это лишь оттягивание пуска установки. Тяжелая вода будет производиться во все возрастающем количестве!

Гвидо Хартман тяжело вздохнул. Довольно ли того, что он предпринимает? Нет, ни в коем случае, пусть благодаря его тактике и произведено на тридцать тонн тяжелой воды меньше. Но вскоре вместо этих тридцати тонн появится в десять раз больше. Так как же быть?

«Я могу избавиться от Нентвига. Достаточно сослаться на его заявку на оборудование. И тогда появится другой, которого уже на мякине не проведешь. Могу уволить лаборанта. За неточный контроль на выходе. И тогда появится другой, который подобных ошибок не допустит. Я могу… Дьявольщина! Ничего я не могу, ничего!»

Арне Бё пришел почти к тому же выводу, что и профессор. Кнут Крог проделал просто блестящую работу, не будь его, установку уже пустили бы. Но пуск ее все равно неизбежен. Очень печально к тому же, что репутация Крога среди рабочих упала, так сказать, до нуля. Никогда и ни при каких условиях его не изберут больше доверенным лицом профсоюзов.

А Кнута это, по всей видимости, не трогало. Но Арне мучили сомнения. Как, например, Кнут впоследствии докажет, на кого он работал? А Кнут считал такие доказательства вопросом второстепенным. Важнее всего, что́ именно ты делаешь, говорил он. Арне предложил ему вести что-то вроде дневника.

— С копией для гестапо, — не удержался от недоброй шутки Кнут.

Метод лаборанта нашел горячего сторонника в лице Сольвейг. Она была единственным человеком, с которым Арне делился всеми своими мыслями и заботами. По ее совету он не стал сообщать о линии Кнута даже Йенсу Паульссону. А бургомистр счел, что его антипатия к коммунистам подтвердилась в очередной раз, и презирал Крога всеми фибрами своей души.

Зато Кнут несомненно снискал уважение Лауры Паульссон. С некоторых пор постоянным гостем их дома стал комендант города. Не реже двух-трех раз в неделю он приходил сюда на чашечку кофе. Чтобы соблюсти приличия, Лаура в эти дни предпочитала приглашать и других гостей. И поскольку никто особой радости от подобных визитов не испытывал, она довольствовалась и визитами Крога, тем более что он оказался вполне сносным собеседником. В присутствии Бурмейстера Крог неодобрительно отзывался о национал-социалистах, именовал себя нейтралом и восхищался немецкой наукой и техникой, интеллигенцией вообще. Бурмейстер выслушивал все это не без некоторого удовольствия и лишь скрепя сердце возражал Крогу, когда тот обвинял немецких национал-социалистов во враждебности к интеллигенции.

Свое решение сотрудничать с немцами Крог обосновывал доводами рассудка и расчета. И высмеивал высокопарные фразы Бурмейстера о «германском провидении». На первых порах это сердило обер-лейтенанта, но впоследствии он укрепился в своем мировосприятии благодаря тому, что обрел союзников и единомышленников там, где и не чаял. Его любимые идеи в той или иной мере разделялись отцом и, пожалуй, Лаурой Паульссон. Тому же, помнится, его учили и профессора в университете. А то, что лаборант не во всем с ним соглашался, вызывало к нему доверие, подкупало.

С Бурмейстером Лаура связывала две надежды: ей, как и всякой тщеславной женщине, хотелось влюбить его в себя, ничего взамен не обещая. Светской даме это не к лицу. А во-вторых, она хотела через него усилить свое влияние на Рьюкан и особенно на Веморк. Первого она могла добиться лишь при условии, что он будет воспринимать ее как существо увлеченное, романтичное, второго же — если сочтет настолько рассудительной, чтобы делиться с ней своими служебными заботами. Что до последнего, то Бурмейстер весьма скоро сделал ее как бы своим доверенным лицом. Крог тоже время от времени принимал участие в таких беседах и всегда был готов прийти на помощь советом, если его попросят. Он даже подсказал коменданту несколько важных в военном отношении мероприятий. Необходимо обратить внимание на склады, где хранится аммиак! Госпожа Лаура живо поддержала его. Страшно вообразить, что может произойти! На следующий же день ворчун Дюррхаммер получил приказ удвоить число часовых у складов. Крог был доволен: пусть себе стоят, ни одному норвежцу все равно не пришло бы в голову взорвать склады с аммиаком. Бурмейстер тоже был доволен. Он заручился поддержкой двух людей, которые помогали ему нести службу. И весьма сожалел, что хозяин дома не принимает участия в столь содержательных вечерних беседах.

Лаура объясняла отсутствие мужа его чрезмерной занятостью на производстве. Крог подтвердил: директор работает не покладая рук едва ли не круглые сутки. Достойнейший человек! По сравнению с ним Ларсен — ноль без палочки! Бурмейстер важно покачивал головой. Коммерческий директор с первых дней знакомства производил на него впечатление болтуна.

И в отношении Эрлинга Лунде Лаура и Крог придерживались одного мнения. Лаборанту были известны многие примеры из прежней жизни Лунде, свидетельствовавшие о его нечистоплотности и низости. К тому же он неисправимый пьяница. Без всяких дел и занятий шлялся, как бродяга, несколько лет по заграницам, например, по Англии. Подобные сведения очень интересовали Бурмейстера. Всегда важно иметь на руках козыри, особенно когда имеешь дело с этим выскочкой Книппингом.

Нет, они несомненно весьма и весьма приятные и полезные люди, Лаура и этот господин Крог.

Унтерштурмфюрер СС Книппинг и Эрлинг Лунде почтили своим визитом бургомистра. Поводом послужил запрет всех политических партий, объявленный Тербовеном.

— Выходит, это вы глава здешних марксистов? — спросил Книппинг.

— Если вы говорите о Рабочей партии, то да, я был им, — ответил Йенс.

— Что значит «был»? — вскипел эсэсовец.

— Эта партия запрещена с двадцать пятого сентября. А у запрещенных партий нет и не может быть официальных деятелей.

Книппинг закусил губу. Наглый тип, наглец, как и все марксисты.

— Председатель отделения марксистской партии — это позиция антигосударственная, понимаете?

— Господин шеф гестапо, — ответил бургомистр с улыбкой, — с вами пришел ваш достойнейший советник-норвежец. Он подтвердит, что норвежская Рабочая партия была партией легальной. Легальной — при рейхскомиссаре тоже. Считаете ли вы, что господин Тербовен до двадцать пятого сентября покрывал врагов государства? Сомнительно. А с этого дня она перестала существовать. Может ли быть противоправным то, что не существует?

Унтерштурмфюрер задыхался от ярости.

— Премного благодарен вам, господин бургомистр, за дружеский урок, который вы мне преподали. Итак, марксистская партия ушла в небытие. Тогда, полагаю, имеющиеся у вас партийные документы никакой ценности более не представляют. Не согласитесь ли вы передать их мне — просто любопытно ознакомиться.

— С удовольствием, — ответил Паульссон и достал из ящика стола папку. Сдерживая нетерпение, Книппинг раскрыл ее. Эрлинг Лунде тоже склонился над ней. Оба начали перелистывать бумаги. Сущие пустяки: бланки отчетов на затраты, произведенные во время последних первомайских торжеств. Разочарованный унтерштурмфюрер спросил:

— И это все?

Паульссон кивнул.

— А списки членов организации?

Паульссон вздохнул:

— Сожалею! Если бы знать!.. А теперь они лежат на дне Тиннсьё.

Шеф гестапо вскочил. Обычно сдержанный, он перешел на крик:

— Что это значит! Хотите одурачить меня, мерзавец вы эдакий!

— Я не глухой, — ответил Паульссон. — Как и вы. Картотека лежит на дне озера, а глубина в нем никак не меньше шестисот метров. И бросил ящик я туда собственными руками. Опытный политик всегда догадается двадцать четвертого, что примерно случится двадцать пятого. А двадцать четвертого норвежская партия была еще легальной и могла распоряжаться своим имуществом, как ей заблагорассудится.

«Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы этот хитрый пес окончательно вывел меня из равновесия», — подумал Книппинг и проговорил:

— Рьюкан — не столичный город. Своих товарищей по партии вы знаете в лицо. Так что составьте до завтра список.

— По какой, позвольте спросить, причине?

Книппинг так и задрожал от злости.

— А потому, любезный, что на то моя воля, — резко отрубил он.

— Ваша, но не моя.

Книппинг взял себя в руки.

— Слушайте меня внимательно, Паульссон. Вы неверно оцениваете сложившуюся ситуацию. У нас есть средства заставить вас на коленях выклянчивать у нас карандаш и бумагу, чтобы составить этот список.

Йенс пожал плечами.

— Ваши средства известны всему миры. А вот буду ли я умолять кого-то на коленях — еще большой вопрос.

При этих словах он поднялся. Унтерштурмфюрер нерешительно последовал его примеру. Рьюкан — не обычная мелкая точка на карте. И Фелис послал его сюда не затем, чтобы он препирался с местным шефом марксистов, а чтобы обеспечить сохранность окиси дейтерия. Бургомистр в его большой игре к числу главных фигур отнюдь не принадлежит.

— Настанет день, когда я отхлещу этими списками вас по лицу, — он все-таки не удержался от угрозы, покидая вместе с Лунде кабинет бургомистра. Лунде подсказал ему мысль, которую он счел весьма правдоподобной: бургомистр спрятал партийные документы у своего брата.

Гауптшарфюрер СС Зенф и его приятель Боллерман остановились перед садовой калиткой Эйнара Паульссона. Нажали на кнопку звонка. «Обыск!» Госпожа Лаура почувствовала себя оскорбленной и немедленно позвонила коменданту. Бурмейстер прибыл через считанные минуты. Зенф и Боллерман как бы не заметили его присутствия.

— Пока я нахожусь в этом доме, — скрипнул зубами Бурмейстер, — никакого обыска не производить.

— Ладно, — нехотя откликнулся Зенф. — Подождем за дверью, у нас время есть.

Комендант постоял еще несколько минут в передней.

— Закройте, пожалуйста, за мной дверь, никому не открывайте и никого не впускайте, — сказал он на прощанье.

Так она и поступила.

Вернувшись в комендатуру, Бурмейстер позвонил в Конгсберг командиру 181-й пехотной дивизии, в подчинении которого находился округ Рьюкан. Тот не горел желанием вмешиваться в местные неурядицы. Бурмейстер сослался на покровительство Фалькенхорста и Шпеера и добился в конце концов согласия Мюллера в случае необходимости прикрыть его. Бурмейстер поспешил на виллу Паульссонов в самом воинственном настроении.

К его приезду обыск был уже произведен. Зенфу и Боллерману повезло. Эйнар приехал домой — пообедать. Когда он достал из кармана связку ключей, откуда ни возьмись рядом выросли эсэсовцы и пробормотали что-то неясное насчет обыска. И Эйнар впустил их в дом. Вне себя от ярости, Бурмейстер поклялся сломать Книппингу шею.

Эйнар Паульссон бегал туда-сюда по салону, как взбешенный тигр по клетке. Эту кашу заварил, конечно, не кто иной, как профессор-немец. Иначе почему же гестаповцы забрали с собой папки «Норск гидро» с надписью «Строго секретно»? Хартман! Подлец! Свинья! При осмотре картотеки сделал вид, будто ничего не обнаружил, а потом послал гестаповцев.

Обер-лейтенант, донельзя оскорбленный, оставил дом Паульссонов в настроении хуже некуда.

На другой день курьер дивизионного штаба доставил в Конгсберг для дальнейшей пересылки в Осло два письма. В одном, обращенном к главнокомандующему группой войск «Норд», содержалась серьезная жалоба на руководителя службы безопасности в Рьюкане, чья тупость и непрофессионализм сводили на нет все усилия по поддержанию тесных контактов на соответствующем уровне. В другом, предназначенном для шефа службы СД в рейхскомиссариате «Норвегия», отправитель требовал наказания военного коменданта Рьюкана, который позволил себе, применив силу, помешать соблюдению интересов рейха.

Лотар Книппинг был весьма разочарован. Вместо ожидаемой партийной картотеки ему вручили пачку документов по «Норск гидро», которую Зенфу лучше бы оставить в доме Паульссона, инженер наверняка сумеет доказать, что чертежи эти хранил у себя с полным правом. Книппинг с явным неудовольствием смотрел на папку с надписью «Только для служебного пользования». Перелистал несколько страничек. И тут ему пришла в голову спасительная идея. Если инженер держал документы дома, чтобы они не попали в руки немцев, хотя группа специалистов нуждалась в полной документации, тогда… тогда Паульссон — саботажник и обыск в его доме оправдан. И песенка Бурмейстера спета, ибо только предатели родины покрывают саботажников, прячущих важнейшие деловые бумаги. Унтерштурмфюрер облегченно вздохнул. Вот он, выход. Теперь недостает только, чтобы профессор Хартман отметил бдительность и находчивость работников службы безопасности в Рьюкане.

Гвидо Хартман был неприятно поражен и даже испуган, когда шеф гестапо вручил ему пакет. Книппинг сумел придать этому обстоятельству некую таинственность, намекнул, что речь, возможно, идет о заговоре. Профессор воспринял объяснения Книппинга уже спокойнее, будто для него быть посвященным в государственные тайны дело совершенно естественное. Взвесив пакет несколько раз на ладони, проговорил с важным видом: «Необходимо тщательно во всем разобраться». Унтерштурмфюрер был доволен — старик проглотил наживку. Заранее поблагодарив за помощь, шеф гестапо откланялся, еще раз напомнив о важности чертежей и документов, касающихся «Норск гидро». Хартман перевел дух и углубился в документы. Они содержали все расчеты об увеличении мощности каскадов окиси дейтерия, а также производства 99,9-процентного D2O. Получив в руки эти расчеты, Нентвигу понадобилось бы не более двух часов, чтобы завершить все теоретическое обоснование планируемого роста производства, тем более что найденное норвежцами решение экономичнее предложенного Нентвигом. Не исключено, что он тоже выйдет на оптимальный уровень, но для этого потребуется какое-то время. А пока что Паульссон или — и скорее всего — Нарвестадт его опережают. Профессор закрыл папку. Он знает достаточно. Так что же предпримем, Гвидо Хартман?

Профессор размышлял долго, систематически раскладывая все по полочкам. И наконец принял решение: вернуть документы Паульссону. А Книппингу сказать, что это, дескать, обыкновенные чертежи и расчеты, которые каждый специалист держит у себя дома, если любит или имеет привычку поработать и вечером. Каковы при этом плюсы? Паульссон успокоится. Книппинга разозлит чрезмерное усердие собственных сотрудников. Бурмейстер окажется моральным, а может быть, и официальным триумфатором. Книппинг же получит щелчок по носу. А каковы минусы? Паульссон сочтет меня либо невеждой, не сумевшим разобраться в сложных расчетах, либо лицемером, если Нентвигу все же удастся в ближайшее время подойти к решению, близкому к паульссоновскому.

«Что и говорить: в случае чего его по головке не погладят. Но не в этом соль. Другое важно: меньше, как можно меньше тяжелой воды! Любыми способами! И еще вот что: до последней возможности покрывать и прикрывать Паульссона».

12

Норвежский отдел Си-ай-си хорошо спрятал свою спецшколу № 4. В почти недоступной долине северо-западного плоскогорья неподалеку от Мэм Сул подобно забытым игрушкам-кубикам было разбросано с полдюжины небольших, но крепко сшитых домов. Ни один человек без специального пропуска сюда не допускался. Солдаты преградили бы путь любому непрошеному посетителю.

Профессор Лейф Нарвестадт принадлежал к числу желанных гостей в школе. Часовые, хорошо знавшие его маленький «остин», пропускали профессора после самого поверхностного контроля.

Приезжая в лагерь, Нарвестадт проводил в кабинете коменданта капитана Макферсона не больше времени, чем того требовала вежливость. Его так и подмывало поскорее пожать руку своему молодому другу Нильсену. Тощий долговязый шотландец с улыбкой провожал его к двери. «В доме «крадущихся»!» — кричал он вслед профессору. Нарвестадту домик с этим забавным названием был известен, он отлично ориентировался в лагере.

Услышав звук чьих-то шагов, инструктор разозлился. Но знакомое лицо знаменитого ученого смягчило его. Учебные занятия продолжаются. Очередная задача: по возможности бесшумно пройти по длинной скрипучей половице. Высокочувствительный фонограф регистрировал малейший шумок или скрип. Любопытно было наблюдать за тем, как крепкие, мускулистые парни старались двигаться так, чтобы аппарат не заработал. Хотя полностью это не удалось никому. Но вот инструктор дал сигнал об окончании тренировки. А это значит, что его подопечным снова позволено с шумом втягивать в себя воздух, кашлять, и вообще вести себя как нормальным людям.

Тор Нильсен почтительно поприветствовал своего друга, который скорее годился ему в отцы, и они вместе покинули домик «крадущихся».

— Никогда бы не подумал, что пройти несколько шагов по прямой — так сложно, — пошутил профессор.

Тор надул щеки.

— Мучения, да и только. А для солдат — особенно. Между прочим, это всего лишь первичная подготовка, цветочки. А дальше пойдут и ягодки. Будем учиться набрасываться сзади и душить воображаемого противника. В наших солдатских уставах до сих пор подобные вещи не предусматривались. Что-то у меня муторно на душе.

Профессор кивнул. Ему были близки и понятны заботы молодого друга. Но он понимал также, для чего все это необходимо.

— Война жестока и бесчеловечна. Я вообще того мнения, что солдатское ремесло одно из тех, от которых человечество в будущем откажется. Может быть, откажется… Но пока на земле существуют дикие звери, мужчине подобает взяться при их появлении за оружие. И в каждом отдельном случае за наиболее подходящее. Им может оказаться и нож, и порошок, подсыпанный в чай.

Тор не ответил. Он понимал, что ученый из Тронхейма прав. Но это какая-то мучительная правота. Их инструкторы, английские офицеры, избегали говорить с ними на подобные темы. Чему их учили? Относиться ко всему как можно проще, не терзаясь ненужными вопросами и сомнениями. В основе такого обучения скрыта и своеобразная психологическая подготовка. Делалось все, чтобы курсанты могли с легкостью отмести любое сомнение. Храбрость, ловкость, изворотливость, жестокость, беспощадность и непримиримость — вот цели спецподготовки. И кто этой цели достиг, обладает всеми качествами и знаниями, которые необходимы профессиональному гангстеру.

Самая крупная в Англии фабрика сейфов поставляла сюда двери от сейфов всех систем, иногда весом в несколько тонн. Специалисты из Скотланд-Ярда, изучившие опыт «медвежатников» всего мира, демонстрировали курсантам, как эти чудеса «секретной техники» вскрываются быстро и бесшумно.

Чтобы освободиться от этих мыслей, Тор рассказал профессору, чему их здесь обучают. Тот улыбнулся:

— Видишь, какие тонкости стали тебе известны! Так что о куске хлеба в мирное время можешь не беспокоиться.

Зашли за угол одного из домов. К своему удивлению, Нарвестадт увидел человека, который висел, держась одной рукой за карниз. Его ноги болтались всего в метре от земли.

— Что это вы тут делаете? — спросил он.

— Вишу, как видите, — ответил тот. Его слова прозвучали не слишком-то весело.

— А почему, во имя всего святого, вы не опуститесь?..

Тор похлопал Нарвестадта по плечу и указал на куклу в человеческий рост в каске немецкого солдата. Она была как бы на шарнирах и сейчас как раз повернулась в их сторону.

— Понимаете, господин профессор, сейчас ночь. Ночь у нас может быть в любое время, Йон Скинндален, вот этот самый молодой человек, собирался залезть на крышу этого дома, которая, надо сказать, крыша не этого дома, а любого на выбор заводского здания в Норвегии. И, между прочим, высотой метров в двадцать, Йон уже почти на крыше, но тут из-за угла появился этот немецкий часовой — вернее, это сержант Гроу его так повернул. Что Йону Скинндалену делать? Спрыгнуть? Либо шею себе сломает, либо часовой его пристрелит. Продолжать карабкаться вверх? Часовой услышит. Включит прожектор и подстрелит Йона за милую душу.

— А где сержант Гроу? — поинтересовался Нарвестадт.

— В столовой. Там подают ароматный крепкий чай. Скинндален даст о себе знать, если отпустит руку — то есть, если будет «мертв».

Нарвестадт покачал головой.

— У него практически нет шансов на спасение.

— Скорее всего, — кивнул Тор. — Гроу-то что? Закажет себе один сандвич, другой. Сколько угодно. Перед ним ящик управления этими куклами. В данном случае есть все-таки возможность, что «часовой» уйдет. Тогда Йон победил. Неизвестно, каковы его шансы. Но часовой может уйти прежде, чем у Йона разогнутся пальцы. Значит, он не должен сдаваться.

Профессор глубоко вздохнул и с сочувствием и надеждой посмотрел на висящего на одной руке юношу. Тот попытался улыбнуться, несмотря на боль, и отдать честь второй рукой, в которой держал автомат. Но на это у него не хватило сил.

Тор пожал плечами.

— Так может и целый час пройти…

— А сам сержант Гроу хоть иногда висит на карнизах? — спросил Нарвестадт.

Лейтенант поглядел на него с удивлением.

— Ему-то зачем? Ему не придется карабкаться в Норвегии на крыши домов и заводов.

— Но он должен по собственному опыту знать, где граница возможностей человека, и соответственно составлять требования к нему.

— А он ничего не требует. Если Йон отпустит руку через минуту — его дело. Гроу ему ни полслова не скажет. Он только пометочку в своей книжке сделает. То же самое, если Йон придет через два часа. Но если Йон несколько раз явится «через минуту» — продолжим этот пример, — то в один далеко не прекрасный день ему скажут: «Йон Скинндален, мест здесь в обрез». И вы уж поверьте мне, любой «Йон» предпочтет хоть три часа висеть на карнизе. Ни сержант Гроу, ни офицер не посланы сюда, чтобы нам что-то демонстрировать. Они здесь для того, чтобы отобрать группу и продумать ход операции. Единственное исключение — боксеры. Среди них несколько чемпионов Англии. Мы боксируем и в перчатках, и без перчаток. Без всяких правил. Можно бить и ниже пояса… А сейчас извините, через пять минут начнется тренировка. Пожалуйста, не провожайте меня…

Профессор снова сочувственно улыбнулся, прощаясь за руку со своим молодым другом. «Да, нелегкий ты выбрал для себя хлеб, Тор Нильсен, но, я знаю, ты выбрал его сам».

Лейф Нарвестадт вернулся в служебный кабинет капитана Макферсона. Выложил на стол из портфеля целую кипу чертежей.

— Все это — важнейшие элементы конечного каскада D2O. Если сделать их из дерева в натуральную величину, вы получите наглядный материал высшего качества. И тогда наши ребята не уставятся как баран на новые ворота, оказавшись перед заводом в Веморке.

Капитан пододвинул чертежи поближе, внимательно рассмотрел.

— Черт его знает, а вдруг мы эти декорации построим зря, — проворчал он. — По крайней мере по сегодняшний день господа из Лондона не откликаются.

Нарвестадт кивнул. Он знал, что Лондон пока сопротивляется подключению группы из СОЭ. До сих пор бороться с опасностью, исходящей от «Норск гидро», положено спецчастям королевских ВВС.

— Необходимо все же заказать модель каскада и обучать ребят на ней.

«Чертов старикашка, делает вид, будто не слышал, что я сказал», — подумал Макферсон, а вслух проговорил:

— И сколько же вам потребуется времени, чтобы обучить парней на макетах?

Этот вопрос по душе Нарвестадту. Похоже, Макферсон не испытывает чрезмерного страха перед лондонским руководством.

— Предположим, в отсеке концентрирующего каскада темно, хоть глаз выколи. А что, короткое замыкание везде случиться может… Предположим, задание поручено двоим. Но они потеряли свой карманный фонарь. Так что все рукоятки и кнопки им придется узнавать на ощупь… Вот в каком направлении пойдут занятия. На это уйдет не меньше месяца.

— Вы чертовски высокого мнения о моих парнях. Что ж, с таким инструктором… Прикажу соорудить барак соответствующих размеров. С закрывающимися ставнями — для полной темноты. И можно будет начинать… Лекция в полуночный час. Преподаватель — колдун и чародей Нарвестадт. Гонорар: свежий воздух после лекции и сочный бифштекс. Из оленины, если пожелаете. О’кей.

Для Тора Нильсена день выдался удачным. Ему удалось в течение трех раундов сдержать атаки бывшего чемпиона в среднем весе. Он откашливался и дрожал всем телом. Тут к нему подошел офицер-связист Лоуренс с коротковолновым передатчиком и сунул в руку текст:

— Живо, передайте его! — приказал он.

Тор сорвал с рук боксерские перчатки. Дрожь в теле все не удавалось унять. Правая рука, которой он наносил удары и большую часть времени защищался, должна была во мгновенье ока превратиться в чуткий и послушный инструмент, способный передать в эфир сто знаков в минуту. Тор покусывал губы, ожидая, когда успокоится сильно бьющееся сердце. Заставил дрожащие руки повиноваться. Потребовалась целая минута высшей, железной собранности, чтобы ощутить: чудесный механизм его тела готов к выполнению новой задачи. И сердце бьется ровно, и руки не дрожат.

Инструкторы были горазды на всякие выдумки. И норвежцев притягивало сюда не только внешнее сходство шотландского плоскогорья с их горами…

Тор Нильсен отправился спать. Завтра он со своей группой проделает марш-бросок с полной выкладкой и рюкзаком весом в пятьдесят килограммов. Выйдут они в шесть утра, и к полуночи все пятеро должны вернуться в лагерь. «Если четверо упадут в пути, пусть пятый принесет их всех на руках», — сказал капитан Макферсон.

Над плоскогорьем воет ветер с Атлантики. Он гонит по небу тучи, и вид на луну и звезды открывается лишь на секунды. Капитан Макферсон стоит перед лагерем в окружении группы норвежцев. Они называют ему одну звезду за другой, и он не успокоится, пока ему не назовут их целую сотню.

13

После долгих и безрезультатных споров в штабах Фалькенхорста и Редиса по поводу двух писем прямо противоположного содержания, в третейские судьи был призван рейхскомиссар. Чисто случайно Тербовен незадолго перед этим прочел донесение Нентвига о трудностях, но главным образом об успехах в Веморке. Выходит, дела в группе Хартмана на «Норск гидро» пошли на лад. Так какого же черта Редису надо? Спокойствие, спокойствие, вот что главным образом требуется в настоящий момент.

Шефа полиции словно холодной водой окатили. А рейхскомиссар, все основательно обдумав, принял решение: «Следует выразить коменданту Рьюкана мою благодарность. Его поведение — пример верности интересам национал-социализма».

Впервые за долгое время Эйнар Паульссон и его жена снова были одного мнения: обер-лейтенант Детлеф Бурмейстер — достойный человек. Но исходили они при этом из разных побуждений. Эйнар хотел видеть в нем честного человека, ибо надеялся, что комендант не станет требовать повышения производства окиси дейтерия любой ценой. А госпожа Лаура связывала с ним иные надежды: пусть использует все свое влияние и положение, чтобы убедить Эйнара — идти за немцами везде и всюду, в огонь и в воду не только выгодно, но и разумно.

Зато профессор Хартман донельзя огорчил, чтобы не сказать огорошил Эйнара Паульссона. Конечно, ученый вернул ему папку с документами. И даже пошутил при этом: господа чиновники, мол, и представить себе не могут, что научные работники и инженеры любят и вечером посидеть с карандашом и логарифмической линейкой в руках.

На первый взгляд замечание вполне безобидное, но Эйнар не поверил ни слову. Что же получается? Опытнейший специалист получил доступ к подробным расчетам. Сам он работает, и весьма успешно, в той же области. Хотя бы из чисто научного любопытства каждый, кому нечего скрывать, завел бы разговор на эту тему. А этот профессор играет в прятки и делает вид, будто ничего не понимает в деле, за которое лично несет ответственность.

Арне Бё укрепил Эйнара в этом мнении. От Кнута Крога ему было известно, каким замкнутым и неприступным способен быть профессор. Нентвиг фашист откровенный, а Хартман — скрытный. Опасность представляют они оба, и кто большую, еще неизвестно. К счастью, Хартман как будто явный флегматик. В отличие от Нентвига, активность которого начала приобретать все более устрашающие очертания. Данные, которые, несомненно, есть теперь у Хартмана, тоже ни к чему хорошему не приведут. Крог подвел итог:

— Одним нам не справиться. Нужна помощь. Тебе придется съездить в Осло.

Арне Бё кивнул. Съездить в Осло в любом случае полезно. Там как будто люди зашевелились. Несколько дней назад ему в руки попала газета, сотрудники которой отказались работать в условиях национал-социалистической цензуры печати. Тербовен и Редис, Квислинг и иуда Ли наверняка бесятся.

— Не думал я, Кнут, что ты способен переделывать других по своему образу и подобию. Я скоро стану настоящим конспиратором, — сказал Арне.

— На сей счет есть цитаты просто классические. Ты с твоим бургомистром особого пиетета к Ленину не испытываете, но твое поведение только подтверждает точность его высказываний. Он сказал примерно так: в некоторых ситуациях рабочий класс способен научиться большему, чем в другие времена за долгие годы.

Арне сглотнул слюну. Это поучение пришлось ему не по вкусу. И он решил перевести разговор на другую тему.

— На будущей неделе начнется новый производственный цикл.

— На будущей еще нет. Кто-то из конструкторов ошибся, поставил запятую не там. Мы не виноваты, что Нентвиг близорук. Пусть читает поменьше книг о «мифе XX века». На той неделе ему придется попотеть, а монтажники как раз и отдохнут. Всего вышло три недели простоя. Не знаю, не слишком-то это много…

— Как ты этого добился?..

— Я? Никак. Просто я не заметил того, что и не обязан замечать. Фамилия конструктора — Густав Хенриксен. Человека, который умеет так ловко просчитываться, не стоит упускать из виду.

— Что? Он? Да ведь он был в партии консерваторов?..

Кнут втянул голову в плечи.

— Был. Ну и что?..

Друзья расстались. Арне Бё было о чем говорить до полуночи. Сольвейг слушала его внимательно и отсоветовала обсуждать поездку с Йенсом Паульссоном. Арне не мог с этим согласиться, как-никак Йенс был председателем местной партийной организации.

Поездку пришлось на неопределенное время отложить. Йенс был против… «Нам в нелегальщину вмешиваться незачем», — сказал он. Арне подчинился. Ему было больно и стыдно оправдываться перед Крогом. Но тот не возмутился. «Поедет еще», — подумал он. Но когда Арне чуть ли не умоляюще проговорил: «Ну, скажи хоть что-нибудь, Кнут», — тот не проронил ни слова.

Не обмолвился ни словом и монтажник из «Дегуссы», фирмы из Франкфурта-на-Майне, Алоиз Хартштейнер, когда обнаружил ошибку в расчете диаметра трубы каскада. С четырнадцатого по восемнадцатый год он воевал на Восточном фронте. «Пусть коричневые воюют, как умеют».

Так прошел еще один месяц. Но когда во всех домах Рьюкана из сундуков достали красные флажки с белыми поперечными крестами, чтобы украсить ими сияющие в иллюминации и игрушках новогодние елки, установка высокой концентрации «Норск гидро» давала ежесуточно триста двадцать шесть килограммов окиси дейтерия. Доктор Нентвиг завершал свою победную реляцию. Профессор Хартман покусывал ус, Бурмейстер сиял, Эйнар Паульссон затосковал от горя, а Арне Бё — от стыда. Кнут Крог по-прежнему подливал преотличнейшее машинное масло в тяжелую воду.

В Лондоне Лейф Нарвестадт через день сидел в приемной министра в изгнании Нигаардсволда.

Что-то должно было произойти.

Пятеро молодых людей бегали на лыжах без отдыха по двести километров, и не где-нибудь, а по северо-западному плоскогорью Шотландии. Узнав, какое они стали показывать время, капитан Макферсон выпил на радостях двойную порцию виски — и это в служебное время!

14

Настойчивость Лейфа Нарвестадта возымела некоторый успех. Хотя бы в том отношении, что правительство приняло решение послать в Рьюкан надежного человека. Он должен был попытаться либо установить прямую радиосвязь Рьюкан — Лондон, либо подключиться к уже существующей сети Осло — Берген — Тронхейм. Профессор предложил поручить это Тору Нильсену.

Лететь можно только в полнолуние, когда на небе нет ни тучки. В Хардангской Видде столько пропастей и расщелин, что при малейшем ветре опасность быть отнесенным в одну из них слишком велика. О том, чтобы прыгать вслепую, и говорить не приходится. К тому же вслед Тору будет сброшена рация… Естественно, отличная видимость давала немцам большие преимущества, но тут уж ничего не попишешь, придется рисковать.

Тяжелый бомбардировщик достиг норвежской территории у Кристиансунда и, не замеченный немцами, повернул на север. Некоторое время спустя сквозь ночь стала мерцать льдистая поверхность озера Тиннсьё. Сопровождающий Нильсена пробормотал себе под нос несколько неразборчивых слов. Он был донельзя удивлен тем, насколько гладко все сошло.

— Обычно джерри выпрашивают у нас в качестве сувениров половину нашего боезапаса. Правда, у нас говорят: «Не хвали ночь, пока не настало утро»; ладно, прыгай, старина, твой подарочек я швырну тебе вслед, не беспокойся. И, прежде чем лягу в койку в моей старушке Англии, выпью стаканчик виски за твое здоровье. Одному, конечно, пить противно…

— Сочувствую тебе, — ответил Тор и выглянул в люк.

Внизу, в смутных желтовато-белесых отблесках — Хардангская Видда. Надо затянуть свободное падение подольше, чтобы северный ветер не отнес его в долину Маана. «Все обошлось даже проще, чем на тренировке», — подумал он, сражаясь еще со стропами раздувшегося черного парашюта. Задрав голову, увидел, как медленно вслед ему опускается на грузовом парашюте передатчик. И опустился совсем неподалеку от того места, где приземлился сам Тор.

«Лучше всего будет зайти к Арне Бё поближе к вечеру», — подумал он. Уложил спальный мешок под большим сугробом, влез внутрь и улыбнулся первой пришедшей на ум мысли: а ведь сейчас он впервые за долгое время выспится. Целых восемь часов сна!

Арне Бё нашел, что лейтенант сильно изменился. Был, как говорится, молодым человеком, а стал настоящим мужчиной.

— Надо было нам все-таки взорвать установку, — проговорил Тор, выслушав Арне.

Тот только покачал головой.

— К сегодняшнему дню они давно восстановили бы ее.

Нильсен услышал к своему удивлению, что руководство Патриотического фронта из Осло ничем своим сторонникам в Веморке не помогает. Когда речь зашла об Осло, Арне сделалось не по себе, он придумывал одну отговорку за другой.

— Съездим туда вместе, — предложил Тор, и Арне с готовностью закивал.

Он просто ожил, услышав, что Нильсену поручено установить в Рьюкане радиопередатчик. На вопрос, есть ли в Веморке или Рьюкане пеленгаторы, ответил решительным «нет». Тору сбросили два передатчика; имело полный смысл один оставить в самом городе, а второй, запасной, перенести в одну из хижин лесорубов на Видде.

— Больше всего подходит Арвид Лундегаард. Это наш брандмейстер. Над домом у него устроена такая высокая башня, там еще подвешивают шланги, чтобы просохли, — объяснил Арне.

Тор поинтересовался возрастом брандмейстера, и когда Арне сказал, что далеко за пятьдесят, покачал головой — нет! Слишком стар, работать на передатчике дело молодых.

— При чем тут Арвид! Я говорю о Сольвейг, его племяннице! — вырвалось у Арне.

— Я думаю, она не только племянница брандмейстера?

Арне слегка покраснел и признался:

— Да, она моя невеста.

— А разве в Рьюкане еще не вывешивались приказы, что немцы будут расстреливать схваченных ими радистов без суда и следствия? — строго спросил Тор.

Арне промолчал. Нильсен положил ему руку на колено:

— Ты не обижайся. Но для женщины это чертовски тяжелая и опасная работа. Не сама работа на ключе, нет, но это ощущение постоянной опасности, это давление, извне и изнутри, напряжение всех духовных и физических сил, мысли о возможной смерти. Если ты ее любишь…

— Да, я люблю ее. И поэтому знаю: Сольвейг сильная женщина. Поговори с ней! Ты увидишь!.. Поймешь, что я прав…

И, начиная с вечера следующего дня, лейтенант Тор Нильсен начал обучать молодую учительницу Сольвейг Лундегаард радиоделу. Не только пытливость Сольвейг, способность все схватывать на лету, и не только поразительная ловкость в работе на ключе заставили лейтенанта прийти к твердому убеждению, что в лице этой девушки король обрел отличного солдата…

Еще день спустя Арне привел с собой двух заводских электриков, которые взяли на себя подключение радиоточек. А один из них предложил свои услуги в качестве второго радиста. Нильсен мог считать одно из полученных заданий выполненным. В ближайший четверг, в восемнадцать ноль пять они с Сольвейг и электриком принимали первую передачу с островов. Она началась минута в минуту и принималась достаточно четко, хотя звук был глуховат — наверное, из-за того, что Рьюкан сильно «заэкранирован».

Теперь Сольвейг будет непременно навещать своего дядюшку по вторникам и четвергам. Не реже.

Бургомистр не слишком удивился, когда перед ним предстал офицер королевской армии. «Идет война, и армия делает то, что ей положено», — подумал он. Секретность, связанную с его появлением, он счел делом совершенно естественным. Столь же естественным делом было оказать лейтенанту помощь, где и чем только будет, возможно. Храня при этом молчание. И это не какая-то там нелегальщина, это дело короля и его подданных. Так же отнесся он и к предполагаемой поездке в Осло. Вместо него со всеми полномочиями поехал лейтенант, взявший с собой Арне Бё.

Неудавшийся обыск помешал унтерштурмфюреру СС напомнить коменданту города об одном распоряжении, которое не было принято еще в Рьюкане к исполнению. С 1 января 1941 года рейхскомиссар Тербовен упразднял органы норвежского самоуправления. Оно заменялось «принципом фюрерства». Отныне бургомистров не избирали, а назначали. Узнав об этом распоряжении, Эрлинг Лунде почуял, что пробил его час. Но не произошло ровным счетом ничего. Комендант не счел уместным указать на дверь брату Эйнара Паульссона, с которым они с таким трудом возобновили добрые отношения.

Лунде не отставал от Книппинга: закон, мол, есть закон. Подождав несколько недель, унтерштурмфюрер все-таки поинтересовался у обер-лейтенанта о его намерениях.

Во время ближайшего визита в дом Паульссонов Бурмейстер завел разговор на эту тему. Когда госпожа Лаура сообразила, в чем суть вопроса, она смеялась до слез, Эрлинг Лунде — бургомистр Рьюкана! Ничего смешнее не придумаешь! Если его назначат бургомистром, все уважающие себя семьи в Рьюкане откажутся от исполнения общественных обязанностей. Среди инженеров «Норск гидро» и без того началось брожение умов, слухи о строительстве крупных алюминиевых комбинатов в Норвегии заставили многих из них всерьез поразмыслить об уходе из «Норск гидро».

Бурмейстера это отнюдь не порадовало. Все верно, планы у Тербовена серьезные. Но без норвежских инженеров ему не обойтись. И ни одно предприятие не сможет удержать специалистов, если они предложат свои услуги рейхскомиссару.

При сложившихся условиях в Рьюкане ни в коей мере не следует обострять отношений. Бурмейстер заверил Паульссонов, что сказанное им — всего лишь нелепая идея, исходящая от людей, ему лично малосимпатичных и особого доверия не внушающих. Если спросят его лично, то пусть бургомистр Паульссон остается на своем посту хоть до ухода на пенсию.

15

На первых порах Арне был столицей разочарован. Навестил старых знакомых, партийных и профсоюзных работников и не нашел того, в чем прежде и сам никакой необходимости не видел: боевой подпольной организации. Одни задумки, больше предрасположенности, чем действия, есть и прямые противники активных выступлений. И повсюду полно двойников Йенса Паульссона; свободный норвежец, дескать, не унизится перед немцем! Пусть попробуют с нами справиться! От таких рассуждений у Тора Нильсена настроение портилось не на шутку.

— Арне, дружище! Это чертовски привлекательная черта наших земляков — считать, что на честное слово и отвечать следует по-честному. Но вообрази себе, насколько опасно думать и особенно так поступать по нынешним временам!

Осло сильно изменился с момента последнего их пребывания в городе. Если смотреть со смотровой площадки собора святого Хансхаугена, картина, открывавшаяся прямо перед ними, все еще напоминала прежний Осло. А если спуститься вниз, словно оказываешься в прусском гарнизонном городе. Улица Карла-Йохана от Торрета до самого королевского замка кишела немцами в мундирах и в гражданском. Бросив быстрый взгляд в окна ресторана «Гранд-отеля» и «Театрального» кафе, легко было убедиться, что норвежцев за столиками почти нет.

В элегантных гостиницах все места были заняты. Возможность переночевать они нашли в «Миссион-отеле». Название гостиницы действовало, очевидно, на немцев отталкивающе. Но около пяти часов утра их грубо разбудили. Уголовная полиция иуды Ли проверяла документы гостей. Тор, набросив на плечи пальто, предъявил удостоверение на имя Арвида Ларсена из Нотоддена. Цель приезда — покупка станков на заводах Ниланда. Полицейские чины были удовлетворены.

— А если бы они заметили, что удостоверение — фальшивка? — спросил Арне после их ухода.

Тор ухмыльнулся:

— Никакая это не фальшивка. Подлинный документ, выданный подлинным правительством Норвегии.

— Но что-то заподозрить они могли, — Арне все еще не мог прийти в себя.

— Я успокоился, увидев, что их всего двое и что они сложены вроде нас. В случае чего нам пришлось бы покинуть гостиницу в их мундирах. Так что их доверчивость вознаграждена. Они остались живы. Возможно, награда и не по заслугам…

Теперь Арне стало по-настоящему страшно.

У них действительно нашлись дела на механическом заводе Ниланда. Арне был знаком с тамошним профсоюзным боссом и рассчитывал, что Олаф Куре им поможет. Олаф их не разочаровал. Рассказал, что на их головном предприятии подпольная организация существует. Сенатор Отт из штаба Тербовена считает, будто завод уже целиком и полностью впрягся в немецкую экономику. Однако господин сенатор заблуждается. Акции саботажа, проведенные здесь дюжиной рабочих при полной поддержке коллектива, вызвали горячее одобрение даже у Нильсена, обычно настроенного скептически. Олаф уверял, что рабочие готовы и к более решительным действиям. И ругал на чем свет стоит верхушку профсоюзов, которая, по его словам, вычеркнула слово «забастовка» из своего словаря.

На другой день Тор и Арне посетили Дом профсоюзов. Принявший их сотрудник оказался молчуном. Сказал сразу, что готов обсуждать исключительно профсоюзные вопросы. Арне смутился, но потом нашелся и спросил, можно ли получить второй номер «Фри Фагбевегелзе».

— Это издание мне незнакомо, — ответил ему сотрудник.

Арне недоверчиво поглядел на него.

— Хочешь верь, а хочешь нет, но в этом доме я ничего похожего не видел. — Арне уловил легкое ударение, сделанное на словах «в этом доме». Улыбнулся.

— Жаль.

Вечером в вестибюле гостиницы их поджидал неизвестный, который, как выяснилось, неплохо разбирался в вопросах профсоюзной работы и к тому же — о чудо! — знал, как познакомиться с людьми из «Фри Фагбевегелзе». Только «по старой дружбе», как он выразился, согласился он на это…

Арне был очень доволен, что замкнутый сотрудник из Дома профсоюзов оказался столь понятливым. Побродив по городу, они явились на указанную им явку с передатчиком на Коллетсгатен, где об их приходе были уже предупреждены. Без долгих проволочек они назвали время передачи и волну.

Когда они поздно вечером укладывались спать, Тор сказал:

— Если завтра на рассвете нам не придется ввязаться в перестрелку, я буду считать, что наш приезд в Осло увенчался полным успехом.

Ночь прошла спокойно. Утром, прощаясь, Нильсен сказал Арне:

— Я вот что передам: «Разведка боем — в нашу пользу. Битва за тяжелую воду — впереди». Я вернусь, Арне Бё. Я обязательно вернусь.

16

Вновь о Торе Нильсене Арне Бё услышал лишь летом. Весточку ему передала Сольвейг.

«Большой привет. Приходится задержаться, но уговор дороже денег. Т.».

Эта новость пришлась весьма кстати. Она придала хоть немного бодрости, ведь ежемесячно с «Норск гидро» вывозилось одиннадцать тонн окиси дейтерия, и лишь небольшое ее количество было «обогащено» машинным маслом. Настроение в городе омрачалось и ходом событий в Европе. Войска рейха ворвались в Югославию и Грецию. Даже полное превосходство английского флота на Средиземном море не спасло Крит от немецкого десанта. Бирмингам, Лондон и Ковентри вздрагивали под бомбовыми ударами бомбардировщиков Геринга. В Норвегии даже родилась поговорка: «Бог уснул, и Гитлер договорился с дьяволом». Огонек веры в счастливый поворот событий грозил вот-вот погаснуть на ветру времени.

Госпожа Лаура Паульссон внутренне ликовала. Все шло так, как она предсказывала. На улице некоторые господа, еще недавно сомневавшиеся в целесообразности продолжения знакомства с их семейством, раскланивались теперь с подчеркнутым уважением. В доме Паульссонов снова полно гостей.

Из штаба главнокомандующего группы войск «Норд» Бурмейстер у сообщили, что 18 июня 1941 года он обязан присутствовать на совещании, которое Тербовен проведет с представителями норвежской общественности в здании стортинга. Сердце Бурмейстера бешено заколотилось от счастья. Какую честь оказывает Тербовен ему, обыкновенному обер-лейтенанту! Это может означать только одно — его оценили как специалиста по Норвегии, его качества политика нашли полное признание!

Бурмейстер заблуждался. У этого приглашения в Осло была своя предыстория. После долгих перипетий руководители сорока трех организаций пришли в мае к единому мнению: обратиться с письмом к Тербовену. В письме выражалось серьезное беспокойство по поводу растущего беззакония в стране, противоречащих норвежскому законодательству действий Квислинга и его Государственного совета, а также террористических акций хирдовских громил. Они потребовали от рейхскомиссара положить конец всем этим безобразиям — если он хочет, чтобы норвежцы сохранили остатки уважения к немецкому народу.

Тербовен три недели ничего не предпринимал. А затем пригласил всех, подписавших письмо, на совещание в здание стортинга. Во время этого мнимого затишья ему вспомнилось «дело Бурмейстера». Тогда ему пришлось унизить Редиса и своих людей в Рьюкане. Наглое послание — очевидное доказательство пользы твердого режима. Молодому коменданту Рьюкана такой урок не повредит. Наглядность — лучший вид поучения… Вот почему Детлеф Бурмейстер и получил приглашение.

Тербовен появился в зале пленарных заседаний стортинга в сопровождении целого сонмища адъютантов, а также высокопоставленных военных чинов. Бурмейстер удивился, увидев, сколь мелок и ничтожен этот человек по сравнению с увешанными орденами генералами и адмиралами. Шеф СД Фелис негромко, доверительным тоном доложил, что прибыли все приглашенные.

Бурмейстер ощутил необъяснимую тревогу. До сих пор ему никто не объяснил, по какому поводу их сюда пригласили. «Наверное, опять кто-то из подчиненных рейхсфюрера что-то напутал. Ну, ничего, сейчас Тербовен все поставит на свои места», — подумал обер-лейтенант и сквозь плотную толпу пробился к Тербовену.

— Обер-лейтенант Бурмейстер! Явился по вашему приказанию! — и отдал честь.

Рейхскомиссар вопросительно взглянул на него:

— Ах, это вы! Да, да, вы пока что сядьте.

Бурмейстер сел на одну из скамей, не зная, что и думать. Занятный человек этот рейхскомиссар!

Первые же слова Тербовена подействовали на Бурмейстера так, как если бы на него низверглись воды Рьюканфосса.

— Я в восторге, мои многоуважаемые господа, что вы были столь любезны и последовали моему приглашению. Вы удостоили меня вашим вниманием, передав свое послание. О его содержании несколько позже. Что меня несказанно удивило, так это подписи. Не просто господин или госпожа Икс или Игрек, но также «Союз норвежских адвокатов», «Норвежский союз театральных деятелей», «Профсоюз моряков Норвегии» и так далее. Позвольте же мне задать один вопрос. В эти объединения входит, надо понимать, определенное количество членов, не так ли? Получили ли вы согласие членов ваших объединений на написание подобного послания?

После этих слов неловкое молчание в зале сменилось тревогой и явной подавленностью. Тот же человек, который запретил все собрания, позволив их проведение исключительно в присутствии и под контролем полиции, обвинял их в том, что они злоупотребили доверием своих товарищей.

Рейхскомиссар буквально упивался растерянностью своих гостей. Затем продолжил:

— О, я не сомневаюсь, вы считаете нас, немцев, плохими, а себя чистейшей воды демократами. Но если даже все мерить вашими мерками, то мы, национал-социалисты, куда более честные демократы, нежели вы, хотя вовсе не посягаем на звание демократов. Наш фюрер в любом случае действует, руководствуясь мнением народа.

Высшие офицеры разразились одобрительным смехом. Это явилось как бы сигналом для всеобщего веселья немцев и их норвежских подпевал. Сорок три приглашенных не произнесли ни слова. Однако по выражению их лиц легко можно было судить о том, с каким презрением они восприняли эскапады разнузданного арлекина. Тербовен не мог этого не заметить. Голос его прозвучал пронзительно и недобро, когда он проговорил:

— Однако прежде, чем я продолжу речь, я попрошу выйти вперед следующих господ…

Адъютант протянул ему листок. Тербовен поправил очки и прочел:

— …Лудвик Буланд, Пауль Франк, Йорген Х. Бернер, Т. Нарвестадт, Оскар Рейне, Тербьорн Хенриксен.

Когда названные поднялись и прошли вперед, по залу прокатился ропот. И тут же наступила мертвая тишина. Тербовен с презрением разглядывал вышедших вперед шестерых норвежцев.

Обращаясь к ним, он произнес:

— Для вас, господа, мои дальнейшие объяснения интереса не представляют, поскольку вы длительное время не будете иметь возможности заниматься общественной деятельностью.

При этих словах в зал вошло двенадцать эсэсовцев. Шестеро с автоматами на изготовку остановились у входа, шестеро подошли к норвежцам, стоявшим рядом с Лудвиком Буландом, и, придерживая их за локти, вывели из зала.

Бурмейстер не верил своим глазам и ушам. Не может этого быть! Верховный представитель фюрера в Норвегии заманил норвежских граждан в западню под предлогом обсуждения их послания! Приказал арестовать людей, лично им приглашенных! Неужели у этого человека нет и представления о том, что такое немецкая душа? М-да, обер-лейтенанту Бурмейстеру было очень-очень стыдно за господина рейхскомиссара, но чувства свои он выражал молча и незаметно для других.

Разумеется, вернувшись в Рьюкан, он не стал распространяться об увиденном. Но этого от него никто и не требовал. «Фритт Фолк», рупор квислинговцев, сообщил своим читателям об этом — со всеми подробностями и с явным удовлетворением.

Арне Бё получил второй номер «Фри Фагбевегелзе». В двадцати экземплярах. Судя по напечатанным в ней материалам, рейхскомиссар успешно положил конец игре норвежцев в легальность. Шестеро арестовано, но эти жертвы не напрасны. К мнению сторонников четко организованной бескомпромиссной подпольной борьбы стали прислушиваться с большим вниманием. Бё вздохнул с облегчением. Хьеммефронт, Патриотический фронт, сплотился, он уже действует!.. И тут же сник. В Рьюкане-то тишь да гладь. Здесь не только о развитии событий, об их начале говорить всерьез не приходится…

22 июня 1941 года в истории прозвучал громовой удар, по сравнению с которым все остальное показалось мелким, малозначительным: войска вермахта перешли демаркационную линию с Советским Союзом.

В это утро в Норвегии и, наверное, во всем мире ни один станок не был пущен вовремя, ни одна авторучка не опустилась на бумагу с началом рабочего дня. Неслыханное возбуждение охватило всех людей.

Доктор Нентвиг, обычно столь сдержанный и степенный, бурей ворвался в лабораторию и закричал:

— Ну, Крог, что вы теперь скажете!

В это мгновение Кнуту впервые за все время стало стыдно за ту роль, которую он выбрал для себя. Дать бы этому Нентвигу в лоб, вот было бы здорово! Но тут он заметил выражение глаз доктора. Из них вовсе не сыпались искры победы. В них светился неосознанный еще страх, глаза не верили тому, что слышали уши.

— Так что же? — настаивал доктор скорее всего потому, что хотел услышать от Крога спокойные и трезвые речи. — Отчего же вы молчите?

Крог взял себя в руки.

— А что тут скажешь? Нет, каковы немцы! Дьяволы, да, просто дьяволы!

Нентвига его слова искренне обрадовали.

— Мировая история движется по предначертанному свыше пути, — торжественно проговорил он.

— Разумеется, разумеется! — подтвердил лаборант.

Вечером этого дня бургомистр Паульссон вертел ручку приемника, желая услышать слова «Говорит Москва! Говорит Москва!». Жизнь Йенса Паульссона усложнилась, но виды на будущее, необходимо признать, улучшались. Как прекрасна мысль о близящемся освобождении Норвегии, хотя принять свободу из рук русских — не самая приятная перспектива.

Книппинг отпраздновал этот знаменательный день в кругу офицеров рьюканского гарнизона, состоявшего теперь из целой роты полного состава. На другое утро, еще не вполне отрезвев, но в состоянии рассуждать относительно здраво, он сказал себе: «Со вчерашнего дня фюрер перешел в тотальное наступление! Ему покорится весь мир! Какая высокая цель! Ему необходимо помогать где и чем только возможно, уничтожая всех тайных и явных врагов рейха. Пора покончить с таким положением, когда отделение гестапо, состоящее из офицера и восьми работников, существует целый год, не произведя ни одного ареста».

Московское радио не передавало ничего утешительного. Не оправдались надежды и некоторые опасения Йенса Паульссона в отношении того, что советские танковые дивизии перейдут в наступление на немецкие оборонительные позиции на севере Норвегии, не оправдались и надежды на то, что немцы в самые первые дни войны узнают, почем фунт лиха. Через две недели после начала военных действий их передовые группы войск продвинулись на шестьсот километров в глубь России.

Узнав об этом, Йенс Паульссон преисполнился горечью. Тяжелые вести с Восточного фронта имели и другое, побочное воздействие на него. Побочное, но крайне важное. Оно как бы разом смело все его былые предубеждения к Советскому Союзу. То, что он подозревал в течение многих лет, кажется, подтверждалось. Но это обстоятельство никакой радости не вызывало. Наоборот, это означало конец всех надежд, окончательную утрату норвежцами свободы. Ни о какой демократии в Норвегии, ни о какой достойной жизни не может быть и речи. Норвежская Рабочая партия, партия Йенса Паульссона, всегда с недоверием относилась к коммунистам, к норвежским в особенности, но и к русским не в меньшей степени. И оказалась права — какая трагедия, что она оказалась права! Йенс Паульссон был бы сейчас несказанно рад, если бы его былые политические убеждения разом рухнули, дав взамен новую надежду.

Проклятое радио, трескучий ящик! Ругаясь и вздыхая, бургомистр выключил приемник.

Сходные горькие мысли тревожили в эти дни и часы многих рьюканцев. И еще один человек сидел с тяжелыми мыслями перед приемником в номере гостиницы «Крокан». Гвидо Хартман не желал победы русским. Но пусть бы Гитлер задохнулся от этого бега по бескрайним русским просторам. Поэтому Хартман с жадностью ловил все сообщения о любых контратаках и успешных маневрах Красной Армии. Словно молитву повторял он про себя заветное желание: «Ну, продержитесь хотя бы еще три месяца, тогда этот обезумевший фюрер ни за что не одержит окончательной победы, он истечет кровью и — придет время — падет под ударами западных держав».

А если они выдержат? Если они втянут Гитлера в долгую войну, что крайне выгодно англичанам, чтобы снова встать на ноги — возможно, с помощью Америки. А если и американцы вступят в войну — что будет с бомбой? Будут ли его гамбургские коллеги и их ученики в Тюрингии настаивать — и насколько убедительно? — чтобы господин Шуман, шеф германского ведомства вооружений, приступил к ее разработке? Удастся ли и впредь Гейзенбергу[5] отделываться маловразумительными отговорками, не предпринимая ничего всерьез? Кто победит в этом перетягивании каната?. Запрет на экспорт чешского урана и постоянные требования увеличить поставки тяжелой воды из Веморка говорят как будто о самом страшном. Счастье еще, что Гитлер и его генералы считают, что победят в любом случае. Счастье еще, что производство такой бомбы обошлось бы в миллиарды, которых нет. Есть кое-какие надежды, что эта молния не сверкнет в руках Гитлера. Однако… однако все может случиться… Что если высокоодаренные, но безответственные ученые сумеют убедить фюрера? Что тогда? Тогда окажется, что Гвидо Хартман им помог.

17

В начале сентября Арне взял на несколько дней отпуск и поехал в Осло. У Олафа Куре, которого он навестил первым, дел было выше головы. Настроение рабочих на станкостроительном заводе Ниланда, на верфях, да что там, на всех крупных предприятиях достигла точки кипения. То и дело звучало горячее слово: «Забастовка!» На окраине, на Гамлебьен, такого подъема не ощущалось. Бьорну и его друзьям пришлось отказаться от попытки отправить Квислинга в вынужденное заграничное путешествие. Охрану партийного лидера фашистов Норвегии взяла на себя немецкая служба безопасности. Бьорн подарил Арне два пистолета — теперь в них нет крайней нужды. Радость Арне была умеренной: он предпочел бы получить их в более подходящий момент.

Восьмого сентября Арне еще раз зашел к своему приятелю Куре. Случилось это перед самым перерывом на завтрак. Едва Олаф поприветствовал его, как зазвонил телефон. Звонили с молокозавода. Фирме Ниланд незачем присылать машину, с сегодняшнего дня по приказу рейхскомиссара выдача молока рабочим прекращена. Олаф положил трубку.

— Молоко выдавать не будут! — сказал он. — Вот увидишь, это станет последней каплей!

Оба они прошли по цехам, где Олаф оповестил всех о новой выходке Тербовена. Это молоко им не дарили, за него вычитались деньги из зарплаты. И что же!.. Меньше чем за десять минут все рабочие собрались в просторном заводском дворе. Олафу Куре не пришлось никого ни в чем убеждать. От каждого цеха выступило по представителю, и все они, не сговариваясь, сказали: «Бастуем!» Все-таки Олаф поставил этот вопрос на голосование. Против не проголосовал никто.

В десять часов с минутами сорок тысяч рабочих Осло вышли на улицу.

В Доме профсоюзов телефоны трезвонили без конца. Секретари и сотрудники встревоженно бегали с этажа на этаж. В Осло всеобщая забастовка! Как быть? Мнения резко разделились. Небольшая группа выступила за то, чтобы немедленно призвать к всеобщей забастовке во всей Норвегии. Большинство же озабоченно покачивали головами. «А дальше что?» — вопрошали они. Немцы всеобщую забастовку запретят. Объявят: кто не выйдет на работу в течение двадцати четырех часов, будет расстрелян. Как сопротивляться? Где те люди, с помощью которых всеобщую забастовку можно превратить в восстание, и где оружие? Без борьбы не добиться победы, возражало меньшинство. Но где взять оружие, и они не знали. Около полудня Центральное правление профсоюзов большинством в две трети голосов приняло решение призвать рабочих Осло вернуться утром девятого сентября на свои рабочие места.

Тербовен, сенатор Отт, руководитель экономического ведомства в рейхскомиссариате, Редис и Фелис совещались практически беспрерывно. Новые сообщения о забастовке поступали со всех сторон, хотя газетам и радио распространять их было запрещено. Редис сгорал от нетерпения. Его так и подмывало ударить! Войска СС и весь гарнизон были подняты по тревоге. Он требовал взять членов Центрального правления в качестве заложников, приказать возобновить работу и расстрелять функционеров, если приказ не будет выполнен. Кроме того он требовал объявить осадное положение. Тербовен выслушал требования разгорячившегося эсэсовца невозмутимо, но внутренне посмеиваясь над ним. Ему было отлично известно, что происходит в Доме профсоюзов, и он сильно рассчитывал на раскол. Пусть сперва руководство потеряет доверие масс, нанести удар можно и погодя. А если перейти в наступление сейчас, это только сблизит руководство профсоюзов с рабочими. Редис недовольно пробурчал что-то, но рейхскомиссар, как всегда, не придал этому особого значения. Он поручил высшим чинам СС и полиции на всякий случай подготовить приказ об осадном положении и назначил очередное совещание на вечер.

Сразу после полудня Вигго Ханстеен, советник Центрального правления, появился на механическом заводе Ниланда и изложил рабочим мнение руководства. Ему начали горячо возражать. Ханстеен был известен как представитель правого крыла. И рядовые члены профсоюза знали: это он и иже с ним добились такого решения.

— Всех рабочих им не убить! — запальчиво воскликнул Олаф Куре.

— Конечно, нет, — согласился Ханстеен. — Но доверенное лицо профсоюзов завода Ниланда скорее всего расстреляют. Ты этого очень хочешь, Олаф?

— Желать этого никто не может. Но единожды отступив, мы будем отступать постоянно, потому что никому не захочется расстрела. Пусть лучше расстреляют, чем быть рабом нацистов.

Ханстеен понял, что Олаф Куре не шутит. Ему не хотелось тратить драгоценное время на препирательства с этим упрямцем. И переключился на других членов завкома. Здесь его слова упали на благодатную почву. Седовласый пожилой рабочий сказал со вздохом:

— Тебя они непременно возьмут, Олаф. Тебя все знают. Имеем ли мы право идти на такой риск? Из-за бутылки молока?

В его словах слышалась и искренняя озабоченность судьбой Олафа, и страх перед возможными репрессиями.

— Обо мне не беспокойтесь. В самом крайнем случае уйду в горы.

Вигго Ханстеен возмутился:

— Вот оно что! А остальным как быть?

По выражению лиц своих товарищей Олаф видел, что каждый из них как бы говорит ему: «Я не хочу, чтобы меня расстреляли вместо тебя».

— Что же мы скажем рабочим?

Слово снова взял седовласый:

— Но ведь мы бастовали. Двадцать четыре часа, в условиях самой страшной в мировой истории диктатуры. Разве этого мало? Разве мы не показали этому мерзавцу из дворца Скаугун, что о норвежских рабочих нельзя вытирать ноги? Никто не утверждает, будто мы собираемся всегда отступать. Еще придет час, когда мы дадим им бой. Но давайте наберемся терпения, выждем более удачный момент.

Собравшиеся колебались. Они понимали, что и Олаф, и старик Асбьорн правы по-своему. И оба не кривят душой.

— Будем голосовать, — сказал Олаф.

У Вигго Ханстеена камень с сердца упал. Механический завод Ниланда пользовался авторитетом у рабочих Осло. И если они согласились девятого сентября в шесть утра выйти на работу, это много значит.

Вигго Ханстеен заторопился: предстоит побывать еще на многих других предприятиях. День короток. Завтра немцы могут перейти в наступление. Необходимо до завтра лишить их малейшего для этого повода.

Когда господа из окружения Тербовена собрались на вечернее совещание, у сенатора Отта были утешительные вести: руководство профсоюзов добилось, что с девятого сентября Осло снова заживет обычной жизнью.

— Вот сволочи, даже избить себя как следует не дадут!

— Почему это? — с ухмылкой полюбопытствовал рейхскомиссар.

Отт, который отвечал за неукоснительное исполнение постоянно растущих пожеланий рейхсминистра по вооружению и боеприпасам, сказал:

— Если они приступают к работе, все в порядке.

— Почему же? — повторил Тербовен.

Все непонимающе уставились на него.

— Приступить к работе — хорошее дело, избить кого следует — тоже хорошее дело, — проговорил он в нос. Наступила пауза: он явно наслаждался произведенным эффектом и глуповатыми лицами подчиненных. Наконец сказал:

— Объявим чрезвычайное положение, господа. Надеюсь, партайгеноссе Редис все подготовил.

— Когда? — Отт был в смятении.

— Завтра, — ответил Тербовен.

— Но ведь они в шесть начинают работать, у нас не будет повода, — попытался возразить Отт.

— В шесть — да. Но в пять они еще бастуют. Чрезвычайное положение вступает в силу в пять утра девятого сентября тысяча девятьсот сорок первого года. Мы ведь вправе это сделать, не так ли?

Откуда нам знать, что они решили в шесть приступить к работе? В пять утра партайгеноссе Фелис подымет кое-кого с постели, в семь мы проведем заседание трибунала СС к полиции группы «Норд», полчаса на всю процедуру, в восемь мы их расстреляем. И с полным правом. Есть ли предложения по списку, Редис?

Шеф СС так и просиял.

— Предложения! Сколько угодно! Начнем сверху. Лудвик Буланд, он уже у нас. Альф Оскар Мирер, крупный босс профсоюзов… Вигго Ханстеен, адвокат — вот им и защитник, ха-ха!.. И кое-какую рыбешку помельче. Наказывать одних боссов — противоречит нашему национал-социалистическому чувству справедливости: бастовали-то рабочие. Итак: члены производственных советов Асбьорн Рууд, Олаф Екерн, Рольф Викстрем…

— Хватит, — перебил его Тербовен. — Трое крупных, трое мелких. Довольно.

— Жаль, — скрипнул зубами Редис. — У нас большой список. Будем надеяться, они в ближайшее время снова объявят забастовку.

— Боже упаси, — тяжело вздохнул сенатор Отт.

Ровно в пять утра по радио Осло было объявлено о введении в столице чрезвычайного положения. И в ту же минуту Фелис приступил к арестам.

Еще не пробило восьми утра, как нацистское судилище вынесло шесть смертных приговоров. Тщетно указывал адвокат Вигго Ханстеен на то, что забастовка прекращена добровольно, на особые заслуги Центрального правления, в частности обвиняемых Викстрема и Ханстеена. Судей-эсэсовцев его аргументы только смешили.

Тербовен связался по телефону с шефом рейхсканцелярии, государственным министром Ламмерсом. Ламмерс не пожелал в столь ранний утренний час беспокоить фюрера из-за подобных мелочей, но поскольку он не знал, как Гитлер ко всему этому отнесется, посоветовал не перегибать палку. Условились расстрелять для начала двух осужденных. Тербовен на несколько секунд задумался. Защитник обвиняемых особенно подчеркивал отсутствие вины за самим собой и Викстремом. Это скорее всего доказывало противное. И отдал приказ расстрелять Ханстеена и Викстрема.

Утром 9 сентября 1941 года были расстреляны два норвежца. Вигго Ханстеен и Рольф Викстрем.

А четырех остальных «помиловали», приговорив к пожизненному тюремному заключению. Заместитель председателя профсоюзов Норвегии Лудвик Буланд так и не вышел живым из каторжной тюрьмы «Бранденбург».

Арне сел в ночной поезд, идущий до Конгсберга. Ему не терпелось скорее добраться до Рьюкана и предупредить друзей о возможной провокации.

В Бестуне в поезд вошли солдаты полевой жандармерии. Оба кармана пальто у него оттягивали «вальтеры» калибра 7,65. Он медленно опустил правую руку в карман и сжал рукоятку. Если его захотят обыскать, он будет стрелять, ничего другого не остается. На какие-то доли секунды перед его мысленным взором мелькнула Сольвейг, вспомнился Тор Нильсен, тяжелая вода, Бьорн, Олаф.

Он заставил себя отбросить все мысли о постороннем. Сейчас его ход, а какой игрок уступит свой ход другому?

Оба жандарма с собаками на поводках прошли мимо, едва удостоив его взглядом. Искали, наверное, немцев. Пальцы Арне медленно разжались и отпустили теплую рукоятку «вальтера».

18

В начале января, в ясный морозный день профессора Хартмана пригласили к сенатору Отту, где его ознакомили с положением, по которому производство тяжелой воды требовалось довести до тридцати семи тонн в месяц.

Хартман разразился нервным смехом.

— Тридцать семь тонн! Увеличить производство втрое! Какой фокусник это выдумал?

Отт пожал плечами. Пусть профессор сам разбирается. Воды в Норвегии больше чем достаточно, а тяжелая вода, как говорят эксперты, из нее и производится.

У Хартмана потемнело в глазах. «Нет! Скажи «нет», Гвидо Хартман! Не обагряй своих рук кровью! Пусть над самым смертоносным оружием работает кто угодно, только не ты. Только не ты, Хартман. Да… но тогда на твое место придет другой. И будет работать обстоятельно и тщательно. И каждые сутки из Веморка куда-то будут уходить ровно тысяча двести килограммов тяжелой воды. А тот, кто мог бы способствовать замедлению процесса, уйдет, уступив место безмолвному исполнителю — ибо ты не пожелал запачкать свои руки. Соучастие — это преступление. Неучастие — тоже преступление. Только первое преступление может обойтись Гитлеру и ОКВ ежемесячно в несколько тонн тяжелой воды…»

— Не будем себя обманывать, господин сенатор. Немедленное утроение производства невозможно. Вы ведь сами специалист.

— По судостроению! — перебил его Отт.

— Ну, вот видите. Пошли бы вы, например, к «Блому и Фоссу»[6] и сказали бы: «Уважаемые господа, прошу вас в феврале утроить тоннаж ваших судов». Да вас бы на смех подняли. И каждый сказал бы: «Ну, этот сенатор Отт в нашем деле ничего не смыслит…»

— Мой дорогой Хартман, — ответил Отт, — в Берлине многое из того, чем мы занимаемся, представляется в облегченном варианте. Кому и знать, как не мне. Я добываю здесь ежемесячно семьсот тонн меди, пять тысяч тонн серы и бог знает что еще. А нашему другу Шпееру все мало. Но вы, мой дорогой, уж как-нибудь поднатужьтесь и дайте столько, сколько они требуют. Этому почему-то придается необыкновенная важность. Слухами земля полнится…

Хартман кивнул.

— Так что я на вас полагаюсь, — закончил сенатор беседу.

От этой новости кое-кто из жителей Рьюкана похолодел, будто их ледяной волной из Рьюканфосса окатили. Никто из специалистов не знал ничего определенного, но все поняли, что немцы хотят резко увеличить производство на «Норск гидро». Хартман даже Нентвигу не сказал, в чем заключаются требования Шпеера, но тот и сам догадался, что требования будут максимальными. Соответственно большие величины были заложены и в основу его теоретических расчетов. Это всего лишь несколько дней оставалось в секрете от Эйнара Паульссона. Кнут Крог считал, что речь идет, очевидно о тридцати-сорока тоннах в месяц.

— Необходимо немедленно поставить об этом в известность Лондон, — сказал Арне, испуганный до смерти.

— Конечно. Но в Рьюкан прибыла машина пеленгаторов, так что из дома дядюшки Сольвейг передачи вестись не будут.

— Нет, мы должны поддерживать постоянную связь, — стоял на своем Арне.

Но переубедить Кнута ему не удалось. Он потребовал, чтобы передатчик постоянно переносили на новое место, чтобы была обеспечена его постоянная вооруженная охрана, чтобы были найдены надежные люди, которые сообщали бы о перемещениях машины с пеленгатором — тогда можно будет своевременно прекратить радиосвязь и успеть спасти аппаратуру. Для этого друзья нашли достаточно надежных товарищей. В ту же встречу они условились создать в Рьюкане подпольную вооруженную группу. Не сразу договорились лишь о том, кто будет командиром. Крог предложил конструктора Густава Хенриксена, который в свое время нарочно ошибся в расчетах диаметра электропровода. Арне протестовал: Густав всегда голосовал за консерваторов, можно ли на него положиться?

— Зато он служил в регулярной армии, лейтенант запаса. Война — дело людей со специальной подготовкой. Особенно в наше время. А если Хенриксен достаточно долго будет среди нас, он, может быть, о своих консерваторах забудет и думать.

Арне задумался. Помимо ближайших друзей конструктор был как-никак единственным человеком, сделавшим, что-то в пику нацистам.

— Придется мне обсудить этот вопрос с Йенсом. Нам вдвоем решить это трудно, — сказал он.

— Но тогда бургомистру придется отказаться от своих предубеждений против «игры в заговор».

Арне усмехнулся. Не ему одному придется пройти этот путь.

Ответственные лица в Лондоне были просто шокированы расшифрованной радиотелеграммой. Четыреста пятьдесят тонн тяжелой воды еще до конца этого года! Итак, гонка за бомбой действительно началась. Между Черчиллем и Рузвельтом уже прошли переговоры. Следовало объединить усилия англичан и американцев в этой области, с центром тяжести на исследованиях и испытаниях в Штатах. Лос-Аламос, американский атомный центр, рос как на дрожжах. Кто придет к финишу первым, проект «Манхэттен» или институт имени императора Вильгельма?

В любом случае в Рьюкане должно что-то произойти. Королевские ВВС настаивали на том, чтобы им поручили провести бомбардировку «Норск гидро». У летчиков были теперь развязаны руки. С началом войны против Советского Союза немецкая люфтваффе в основном передислоцировалась на Восточный фронт. Тщетно пытались люди из СОЭ доказать, что «достать» «Норск гидро» с воздуха невозможно. Генеральный штаб ВВС задумал выбросить десант. Поиски сильных, спортивных парней шли но всей армии.

Наконец-то тридцать четыре человека — так было задумано — отобрали. Молодцы из молодцов, ничего не скажешь. Отборная часть, элита. Итак, в мае 1942 года можно было приступить к операции «Фрэшмен».

Бургомистр Паульссон дал согласие на формирование подпольной группы в Рьюкане. И командиром действительно стал лейтенант запаса Густав Хенриксен. На первых порах в группу вошло шесть человек, а все ее вооружение состояло из одного пистолета: другой Арне Бё сунул в карман Кнута Крога.

В городе было спокойно. Командир машины с пеленгатором Киттлер время от времени проезжал по улицам города, особенно в ночные часы. Хенриксен знал толк и в пеленгаторах, как-никак прослужил целый год в роте связи. Он сразу сказал, что пеленгатор не возьмет сигналы, если вести передачу с гор, с Видды. Электрик Оле Берг решил это на всякий случай проверить. Из своей хижины всю ночь напролет передавал на разных волнах всякий вздор. Все члены подпольной группы, а также Йенс, Арне и Сольвейг наблюдали в городе за перемещениями пеленгатора. Однако «слухачи» никакого беспокойства не проявляли.

А у Оле Берга дел было по горло. Впервые за все время в ответ на переданные сведения последовало не обычное «принято» — Лондон ответил длинной телеграммой. В ночь с двенадцатого на тринадцатое мая предлагалось разложить опознавательные костры для планеров на восточной стороне Лангесьё. Условие: необходимо наличие полосы глубокого снега длиной метров в двести. Просили предоставить двух опытных проводников.

Члены военной группы — «Милорга» — с огромным трудом доставили в горы сухое дерево, бензин и факелы…

Утром двенадцатого мая члены «Милорга» отправились в Тинн, оттуда по шоссе зашагали по направлению к Лангесьё. У впадения в Тиннельв маленькой речушки свернули с шоссе. Пять километров поднимались в гору, шлепая по ледяной воде, чтобы замести все следы. Поздно вечером добрались до места. И только тут поняли, что все труды их напрасны. Небо над Хардангской Виддой затянули тяжелые облака, и ни о какой высадке десанта с планеров не могло быть и речи. Тем не менее прождали до четырех утра. Все зря. Бог погоды предпочел отложить битву за тяжелую воду на более позднее время.

Доктор Нентвиг позаботился о том, чтобы час ее приблизился. Он, как говорится, «вышел на золотую жилу», и обходился теперь без документации Эйнара Паульссона. Хартман с тревогой наблюдал за ежедневным ростом производительности каскадов высокой концентрации. Некоторое утешение, пусть и очень слабое, он получал от метода работы Алоиза Хартштейнера, который работал с придирчивостью часового мастера или ювелира: он предпочитал лучше по десять раз поменять деталь, чем допустить отклонение от нормы хоть на сотую миллиметра. И не позволял доктору Нентвигу вмешиваться в свои дела.

Но это ничего не меняло, в один прекрасный день из Веморка уйдет столько окиси дейтерия, сколько оговорено. А к концу года, чего доброго, месячное производство возрастет до тридцати тонн. Ни Эйнар Паульссон, ни Кнут Крог не знали, как быть. Оле Берг посылал через Атлантику радиотелеграммы, больше напоминавшие отчаянные призывы о помощи, но из Лондона отвечали только «аут» — «все поняли, спасибо».

Британская секретная служба снова потревожила своих агентов в Берлине. Агент разведки, служивший в шпееровском министерстве вооружений, сообщил седьмого июня, что накануне рейхсминистр Шпеер имел продолжительную беседу с Гейзенбергом. О результатах беседы ничего, к сожалению, не известно. Никто в Лондоне не мог догадаться, что переговоры эти ни к какому реальному результату не привели. Но заподозрили самое худшее. Поэтому королевские ВВС получили приказ вновь попытаться провести акцию, от которой совсем недавно пришлось отказаться.

В Рьюкане снова начали готовиться к встрече десанта. Но к этому времени снег на Хардангской Видде растаял. Несколько дней и ночей милорговцы убирали камни со сравнительно ровной площадки на плато у Лангесьё. Однако рассчитывать, что планеры сумеют здесь сесть без поломок, едва ли реально…

Они и не прилетели. Несильный восточный ветер не разогнал кучевые облака, которые сбивались к Видде со стороны моря.

19

Британский генеральный штаб выразил неудовлетворение действиями своих ВВС в операции «Рьюкан». Пять раз оперативная группа готовилась к прыжку в Норвегию, и всякий раз операцию приходилось откладывать из-за погодных условий. Генштабисты не могли скрыть своей досады. Их союзники, Советы, делали свое дело все более успешно, а здесь не удавалось провести даже столь незначительную акцию, не говоря уже о тяжелых ударах, полученных Англией на Тихом океане и на африканском фронте. Именно потому, что Гитлер крепко увяз в России, хотя и проник глубоко на ее территорию, было необходимо лишить немцев их последней, может быть, надежды — возможности создать бомбу, страшное «оружие возмездия». Королевские ВВС получили строжайший приказ не позднее ноября 1942 года без всяких объяснений и отговорок покончить с «Норск гидро». Руководство СОЭ вынуждено было безучастно наблюдать за пассивностью летчиков. А им как раз предстояла шестая попытка. Метеорологи предсказывали, что девятнадцатого ноября над Норвегией небо будет чистым. И снова электрик поднимался высоко на Хардангскую Видду, где из хижины давал морзянку в английский генштаб и принимал указания из Лондона. И снова наступили тяжелые, тревожные дни для людей Густава Хенриксена.

Были причины для волнений и у профессора Хартмана. Однажды он вернулся в свой номер в гостинице в непривычное для себя время, днем, и обнаружил на письменном столе женскую сумку. Любопытствуя, кому бы она могла принадлежать, открыл и, к своему удивлению, обнаружил в ней тщательно сложенные листки писчей бумаги с его записями, которые он прошлой ночью собственноручно швырнул в корзину. О своем открытии профессор не замедлил сообщить коменданту города, прекрасно понимая, к какому источнику ведут следы такого любопытства.

Детлефу Бурмейстеру удалось заставить Тору Хольмсен во всем признаться и, что еще важнее, уговорить никому не сообщать о состоявшемся разговоре. А затем профессор и комендант с видимым удовольствием составили в самых почтительных выражениях письмо-жалобу на имя фюрера, которое профессор подписал, а обер-лейтенант отправил с курьерской почтой.

Когда люди Густава Хенриксена начали утром девятнадцатого ноября свое нелегкое восхождение, над сверкающей снегом Хардангской Виддой вздымался светло-голубой небесный купол, чистый, без единого облачка. Говорливые воды прозрачного Тиннельва скатывались к большому озеру.

Милорговцы не могли знать, что в этот же час в тысячах километров отсюда пробил час величайшей из битв войны. Несмотря на буран и густой туман, части Юго-Западного и Донского фронтов двинулись в районе Сталинграда навстречу друг другу.

Гром этой битвы несколько дней спустя потряс весь мир, но сейчас двенадцать человек, шедших по ледяной воде, ни о чем не подозревали и чувствовали себя одинокими, как первые люди на земле.

На сей раз потрудиться им пришлось не слишком: все пространство Хардангской Видды было завалено снегом, его было даже больше, чем требовалось для удачной посадки планеров.

Бдительные рьюканцы не заметили, однако, того обстоятельства, что обер-лейтенант Дюррхаммер вот уже несколько дней как оборудовал себе в туристской хижине у Гаустара наблюдательный пункт. Из нее открывался прекрасный вид на Хардангскую Видду, обзор был полным. Предусмотрительность Дюррхаммера оправдалась довольно скоро. В час ночи дежурные заметили восточнее Лангесьё сигнальные огни и по радио сообщили об этом на ротный командный пункт. Сигнал общей тревоги, прозвучавший в городе среди ночи, ужаснул бургомистра Паульссона, Арне, Сольвейг, Кнута и Хенриксена. Через несколько минут весь гарнизон был уже поднят по тревоге и форсированным маршем покинул город.

Густав Хенриксен места себе не находил. Он все предусмотрел, только не возможность радиосвязи города с Виддой. Спасение он видел в одном: Сольвейг должна попытаться связаться по радио с Оле Бергом. Оле может успеть предупредить товарищей и британских солдат.

Тем временем по звонку Бурмейстера походным маршем вышел и гарнизон Тинна — чтобы взять десантников в клещи. Триста пятьдесят горных стрелков быстро сближались.


На ночных улицах гулко отдавался стук сапог сдвоенных патрулей. Машины с локаторами умчались в сторону Даль-Маэля, но в любой момент могли вернуться. Кнут посоветовал другу укрыться у шоссе на въезде в город, чтобы при появлении машин успеть предупредить Сольвейг. А Сольвейг, сумевшая незаметно проникнуть в башню дядюшкиного дома, беспрерывно посылала в эфир: «Вызываю «Куропатку», вызываю «Куропатку»!» Однако «Куропатка» не отвечала. У Сольвейг с непривычки болели пальцы, сигналы с каждым разом шли в эфир все медленнее. В тревоге и смятении прижимала она наушники — «Куропатка» не отзывалась.

Со своего импровизированного наблюдательного пункта Кнут услышал перепалку, немецкие слова перемежались норвежскими. Он осторожно приблизился. Жена пекаря Карлсона спорила о чем-то с немецким патрулем неподалеку от аптеки. Карлсон — один из немногих откровенных сторонников Насьонал Самлинг. Он выпекал хлеб и для немецких солдат. Ничего, пусть его супруга полается со своими друзьями.

И вдруг Кнут увидел, что к этой группе направляется еще один норвежец. Он услышал, как тот начал в чем-то убеждать часовых по-немецки. Эрлинг Лунде. Что этот хирдовский шпик делает ночью на улице? Лунде своего добился, госпоже Карлсон позволили постучать в дверь аптеки. Патруль удалился. Кнут не спускал глаз с Лунде. Прежде, чем продолжить путь, хирдовец огляделся по сторонам. Почувствовав себя в безопасности, он быстро зашагал в сторону дома Арвида Лундегаарда.

Только Кнут хотел последовать за ним, как из-за угла появился другой патруль, и ему пришлось прошмыгнуть в темный подъезд ближайшего дома. Боже, до чего же медленно они переставляют ноги, как мучительно тянется время! Кнут весь дрожал от внутреннего напряжения. Едва патруль скрылся из виду, Кнут сломя голову бросился к башне брандмейстера Лундегаарда. Этот хирдовец, наверное, уже там! Кнут заставил себя тихонько подняться по лестнице башни: если Лунде заподозрит, что кто-то его выследил, он пристрелит этого человека безо всяких раздумий.

Перед дощатой перегородкой Кнут остановился, прислушался к голосам, доносившимся изнутри.

— Я с вами никуда не пойду, можете меня убить здесь, — твердо проговорила Сольвейг.

— Мы расстреляем вас только после того, как узнаем, откуда у вас эта премилая игрушка. А может, и не расстреляем — если вы нам поможете сгрести всю компанию. Но пойти со мной вам придется.

— Никогда! По своей воле я никогда и никуда с вами не пойду. Убейте — и тащите куда угодно! — ответила Сольвейг по-прежнему твердым голосом.

Лунде пришел в ярость.

— Я изобью тебя до смерти, дрянь ты этакая! — заорал он.

Кнут рванул дверь на себя. В тусклом свете висящей под самым потолком единственной лампочки увидел стоящего к нему спиной шпика. Тот мгновенно оглянулся, и Кнут дважды выстрелил почти в упор. Пистолет Лунде упал на пол, что-то в его горле заклокотало, и он рухнул. Сольвейг испуганно прижала ладони ко рту, только бы не закричать!

— Последнюю пулю каждый оставит для себя, — прошептал Кнут, вкладывая в руки Сольвейг свой пистолет и поднимая оружие убитого.

Тихо. С улицы в башню не доносится ни звука.

— Ты должна продолжать вызывать их по радио, хотя это уже теряет всякий смысл.

Сольвейг расширившимися от страха глазами смотрела на закрывшуюся за Кнутом дверь, потом перевела взгляд на труп предателя, из-под которого вытекала струйка крови. Ее всю передернуло. Отвернулась и, превозмогая неизвестный ей дотоле страх, снова взялась за ключ передатчика.

— «Куропатка», ответьте. «Куропатка», ответьте!

Но «Куропатка» не отвечала.


Десять милорговцев торопились обратно в Рьюкан. Все удалось как нельзя лучше. Они разложили костры, и точно в назначенное время появились два тяжелых транспортных планера, которые уверенно пошли на посадку. Тем самым задачу свою милорговцы выполнили. Далее приказ гласил: немедленно возвращаться в город.

Они были почти у цели, когда едва не столкнулись с отрядом Дюррхаммера. Времени на размышления не оставалось. Один из них, самый быстроногий, побежал предупредить британцев, остальные же свернули с дороги и один за другим вскарабкались на скалу, отстоявшую от дороги метров на сто — сто пятьдесят.

Командир английской спецгруппы велел уходить обоим норвежцам-проводникам и милорговцу, принесшему тревожную новость. Он и его люди быстро подготовились к тяжелому, может быть последнему, марш-броску. У трех невооруженных норвежцев оставалось по крайней мере хоть какая-то надежда выйти к своим…

Англичане стали отходить на восток. Если что и может их спасти, то это переход через шведскую границу. Но на дороге, ведущей в Тинн, они попали под перекрестный кинжальный огонь выступившей из Тинна полуроты, которая перекрыла дорогу. Под пулеметным огнем в первую же минуту погибли двадцать шесть десантников. Восемь сдались в плен, рассчитывая на законы военного времени: они солдаты, в военной форме своей страны, это гарантирует им почетный плен… Когда рота Дюррхаммера соединилась с группой из Тинна, командиры совещались недолго. И восемь пленных были расстреляны, не представ даже перед военным судом.

Город спал неспокойным, тревожным сном — так обычно спят люди возбужденные или страждущие. Лишь немногие знали о происшедшей трагедии, оставившей навеки свой кровавый след на белоснежном снегу Видды. Милорговцы не знали куда себя девать от ощущения жгучего стыда и беспомощности. Для них все обошлось, смерть пролетела совсем рядом. Не ее близость страшна — все их усилия оказались тщетными, и кровь союзников была пролита напрасно.

Тем временем двое сильных мужчин тащили за собой сани, на которых лежал мешок с телом убитого предателя, по направлению к Оверланду, к небольшому озеру, достаточно глубокому, чтобы навсегда погрести в себе любую тайну. Сильный горный родник не давал озерцу замерзнуть до самых холодов. Темная вода озера молча приняла утяжеленный камнями мешок. Незамеченные никем, Арне и Кнут вернулись в Рьюкан еще затемно. Дружба и доверие между ними обрели в эту ночь новый, им одним известный смысл.

На Видде поднялся ветер. Потеплело, снежинки так и закружились в хороводе. Они замели предательские следы двенадцати мужчин, прошедших здесь этой ночью из Лангесьё в Веморк. Сначала их сердца были исполнены надежды, а потом — печали.

Унтерштурмфюрер Книппинг целый день прождал своего переводчика. Довод Зенфа, что тот лежит, наверное, где-нибудь пьяный, возымел свое действие, но не надолго. Хозяева пивной видели, как Лунде ушел вскоре после сигнала тревоги. А больше никто его не встречал.

Книппинг пошел к коменданту. У Бурмейстера мелькнула дерзкая мысль: Лунде — шпион. Раз он следит за профессором Хартманом, то почему бы ему не оказаться английским разведчиком? Сигнал общей тревоги должен был дать ему понять, что десант англичан незамеченным не остался. Что такое допрос в гестапо, ему отлично известно. И если на допросе у одного из пленных англичан (а в том, что пленные будут, Бурмейстер ни секунды не сомневался) выбьют имя Лунде, то… Выходит, исчезновение Эрлинга Лунде вполне объяснимо.

И почему все это свалилось на его, Книппинга, голову? Бурмейстера так и подмывало бросить прямо в лицо гестаповцу обвинение в непроходимой тупости и укрывательстве шпиона. Но в последнюю секунду он сдержался. Письмо профессора Хартмана плюс исчезновение Лунде наверняка сломают Книппингу шею. Поэтому лучше изобразить сочувствие и понимание. Он позвонил Дюррхаммеру и приказал начать поиски переводчика. Выборочные расспросы гестаповцев не могли не привести к тому, что о случае с Лунде узнал весь Рьюкан. После полудня к гауптшарфюреру Зенфу явился толстяк Карлсон и рассказал о ночном столкновении его жены с Лунде. После этого Книппинг ничуть не сомневался, что Лунде стал жертвой преступления. Не вдаваясь в дальнейшие расспросы, приказал арестовать наугад десять мужчин с той улицы, где была аптека.

Йенс Паульссон бросился к коменданту города. В присутствии бургомистра Бурмейстер выразил протест против проведенных арестов.

Но на сей раз Книппинг не дал себя запугать. А обер-лейтенанту это только на руку: чем больше гестаповец разоряется, тем хуже будет его положение, когда все всплывет на свет дня. Бурмейстер направил в штаб фон Фалькенхорста специального курьера. В письме он обвинял руководителя службы безопасности в Рьюкане в отсутствии бдительности и просил главнокомандующего группы войск «Норд» отдать приказ о широкомасштабном розыске скрывающегося английского шпиона Эрлинга Лунде. Подполковник Крумбигель собственноручно передал это послание адъютанту рейхскомиссара. Тот сделал недовольную мину. Имя обер-лейтенанта Детлефа Бурмейстера в высших кругах рейхскомиссариата положительных эмоций не вызывало. Однако когда на другой день самолетом из Берлина прибыл приказ из рейхсканцелярии, требовавший строжайшей проверки методов работы гестапо в Рьюкане (копия письма профессора Хартмана прилагалась), судьба Лотара Книппинга была предрешена. Разбушевавшийся Фелис приказал Книппингу немедленно отправиться на фронт, пусть кровью искупит свои ошибки. В те дни окруженные под Сталинградом войска особенно нуждались в подкреплениях.

Три дня спустя исполняющий обязанности шефа гестапо в Рьюкане гауптшарфюрер Зенф передал бургомистру двадцать приказов о поимке бежавшего преступника с указанием всех его примет. Разыскивался скрывающийся где-те агент английской спецслужбы, предатель родины Эрлинг Лунде. У Йенса Паульссона голова пошла кругом, он не понимал больше, на каком свете живет. Но приказы эти велел развесить. Это был первый случай, когда выполнение поручения гестаповца ему не претило.

20

Декабрь принес тревожные новости из Штатов. Среди физиков Чикагского университета прошел слух, что подчиненные Герингу эскадры люфтваффе готовятся к налету на этот крупнейший центр пищевой промышленности США. При этом должно было быть сброшено несколько десятков тонн радиоактивной пыли. Источник этого исходившего из английских кругов слуха так никогда и не был расшифрован, но истинность его сомнениям не подвергалась. Профессор Нарвестадт узнал о готовящемся налете от одного из профессоров металлургического факультета Чикагского университета и не замедлил сообщить об этом государственному министру Нигаардсволду.


Провал высадки в Лангесьё словно кипятком ошпарил генштаб королевских ВВС. Доклад премьер-министру Черчиллю был выдержан в тишайших тонах и самых осторожных выражениях. Но так или иначе королевским ВВС пришлось отказаться от проведения операции «Норск гидро».


Макферсон провел подробнейшую консультацию с Нарвестадтом. Для него было крайне важно отобрать для операции «Ласточка» не просто самых смелых и выносливых, но и наиболее подготовленных в научно-техническом отношении курсантов. Командование СОЭ назначило командиром группы майора инженерных войск, инженера-строителя Харальда Хаммерена, включило в нее лейтенантов Халвора Вармевоолда и Тора Нильсена, а также сержантов Йона Скинндалена и Килла Сиверстадта. До начала операции «Ласточка» оставались считанные дни.


И вот наступил назначенный день. Три «джипа» мчались к аэродрому, когда темно-серый четырехмоторный бомбардировщик уже запустил двигатели, прогревая их. «Джипы» остановились перед самым самолетом.

— Чертовски тяжелая работенка, ребята, — напутствовал их Макферсон. — И если кто хочет обязательно вернуться, пусть лучше сразу остается. Вернуться обратно — это значит пробиться обратно. И только после выполнения задачи. Умирать всегда тяжело. И обидно. Но потому-то мы вас и посылаем, чтобы из-за бомбы Гитлера не погибли миллионы людей. Конечно, умирать противно и в одиночку. И хуже всего — в подвалах гестапо. Пусть эти штуки спасут вас в случае чего от самого страшного.

С этими словами комендант передал пятерым десантникам по капсуле. Они уже знали, что́ в капсулах. Раскусишь ее, и смерть наступит через несколько секунд. Хотя с виду совершенно безобидная штуковина. Каждый из них молча спрятал капсулы в карманах комбинезонов.

Самолет легко оторвался от взлетной полосы, быстро набрал высоту и взял курс на восток. У люков были расставлены мешки и специальные контейнеры. В них все необходимое для длительного пребывания в местах безлюдных и негостеприимных: сменная теплая одежда и белье, спальные мешки, продовольствие. А кроме того оружие, боеприпасы, радиопередатчики, карты аэрофотосъемки и другое специальное снаряжение. Было предусмотрено почти все, вплоть до вынужденного пребывания в городах или деревнях — имелись и элегантные костюмы, и простое крестьянское платье. Не было недостачи в деньгах и самого разного рода документах. Люди, готовившие их к выброске, предусмотрели все.

Самолет летел над самим Северным фьордом. Все прильнули к иллюминаторам, не отрываясь глядели вниз. Норвегия, родина! Но в эти первые пять минут они ничего внизу разглядеть не могли. Пушистое море облаков в призрачном освещении луны — и ничего больше.

Лицо Харальда Хаммерена как-то сразу осунулось, посуровело. Тор Нильсен подсел к нему, принялся уговаривать: он здешние места наизусть знает, готов прыгать вслепую. Хаммерен прошел в кабину к летчикам, чтобы посоветоваться с первым пилотом. Но тот его и слушать не стал. У него приказ: выбросить группу нацеленно, по возможности в ста метрах восточнее Лангесьё.

— У нас очень важное задание, — продолжал настаивать Хаммерен. Но пилот не уступал.

— А мы туристов вообще не катаем, — отрезал он.

— У нас приказ… — повысил голос майор.

— Когда последний из вас выпрыгнет из самолета — приказывать будете вы. И будет действовать приказ, отданный вам. А пока действует тот, что получил я! Возвращаемся на базу.

Самолет был совсем близко от того места, где несколько бодрствовавших мужчин вслушивались в звуки молочно-белой ночи. Горы словно завернули в вату. Однажды им даже показалось, будто они услышали приглушенный шум моторов самолета, но никто не был в этом уверен. Они уже привыкли проделывать этот тяжелый и опасный путь безрезультатно. Вот и на сей раз, пожав плечами, отправились восвояси.

Если верить календарю, сегодня — полнолуние. Последнее полнолуние 1942 года. Скоро в «Норск гидро» сядут за столы, чтобы без всякого веселья встретить наступающий год.

Этой же ночью Тора Хольмсен разорвала на полосы свою ночную рубашку, скрутила из них веревку и повесилась в своей камере на трубе под потолком. После месячного заключения в тюрьме на Викториа-террас она устала от всего, устала от жизни и бесконечных побоев, которыми ее награждали за то, что она якобы не желала сказать, кто помимо Эрлинга Лунде состоял на службе Сикрет интеллидженс сервис. Поначалу она восприняла это как ужасное недоразумение, которое вот-вот прояснится. Никакой Эрлинг не агент, и никуда он, конечно, не бежал. Но он не возвращался, чтобы спасти ее своими показаниями. И господин унтерштурмфюрер не появлялся, а ведь ему-то должно быть известно, в какой беде оказалась несчастная Тора Хольмсен…

Сотрудники главной квартиры СД в Норвегии отлично знали, почему не появляется унтерштурмфюрер Книппинг. Он, расстрелянный, лежал в безымянной могиле километрах в трех от норвежской столицы. Для них партайгеноссе Книппинг был несомненной, пусть и невольной, жертвой, запутавшейся в сетях шпионской пары — Торы Хольмсен и этого негодяя Лунде.

21

Слушать радио снова стало приятно. А то, что это запрещено и мало кому вообще доступно — большинству пришлось свои приемники сдать, — удовольствия не портило. Йенс Паульссон стал постоянным слушателем московского радио. Какой смысл получать самые интересные новости и сообщения из Сталинградского котла через лондонское радио, из вторых рук. А между прочим, похоже на то, что исполнится его политико-стратегическая мечта. На востоке русские колотят немцев, а на севере армии как бы вмерзли в землю. Однако внутренне Йенс Паульссон за эти годы сильно изменился. Красная Армия перестала быть просто фигурой на шахматной доске его желаний, которая делала свои ходы ради его удовольствия. Слишком много этой армии пришлось выстрадать, а теперь она побеждает в сражениях, воспеть которые героическими песнями из «Эдды» — все равно что пропеть детские считалки.

И кто бы мог подумать, что радостные вести придут в эту новогоднюю ночь с востока?

А для обер-лейтенанта никакой радости с востока не пришло, и вообще для торжества не было никаких оснований. Комендант города решился на то, на что права не имел: тоже отыскал в эфире радиостанцию, передачи которой начинались со слов «Говорит Москва!»

Бог свидетель, безрадостные это сообщения, любой, самый удачный застольный тост начнет горчить, когда вспомнишь об этих труднопроизносимых названиях далеких городков и населенных пунктов, которые, если верить московскому радио, русские «освободили от оккупантов». Фриче[7] всегда называл такие бои «ожесточенными оборонительными боями», в результате которых большевики несут чудовищные потери. Как быть? Жизнь здесь, в Рьюкане, вполне сносная, если отвлечься от полярной ночи. Но его направил сюда, чтобы обеспечить производство тяжелой воды. Достаточно ли производится ее сейчас, когда рейх сражается за свое тысячелетнее существование?

По широким долинам катит с Востока
С мечами и топорами
Страшный поток.

Это слова прорицательницы из «Эдды», и поток этот принес азиатов. И никого не спас «Мьёльнир», волшебный молот Тора. «Но мы получим куда более мощный молот, — думал Бурмейстер. — И когда он окажется в руках фюрера, мы сокрушим этот страшный поток».

Сначала Гвидо Хартман счел, что праздничный визит коменданта города всего лишь проявление его сентиментальности. Хочется посидеть при свечах, мысленно воспаряя к приятным воспоминаниям детства, к настроению, навеваемому песенкой «Тихая ночь, святая ночь» — и кажется, нет в мире ни страданий, ни войны, и забываешь, что «час спасения» отнюдь еще не настал.

Детлеф Бурмейстер разочаровал профессора. Вежливо поздравив профессора с наступающим Новым годом, перешел к сугубо деловым вопросам: необходимо как можно скорее достичь уровня производства окиси дейтерия, намеченного на конец весны. «Этот комендант города ни капельки не лучше, чем любой другой его пошиба. Вся его воспитанность и благоразумие — маска, он обуян жаждой власти. Дайте, дескать, фюреру бомбу, господин профессор, вы же человек высшей, германской расы!»

В этот миг Гвидо Хартманом овладело страстное желание не быть представителем этой расы, ему мучительно хотелось бросить в лицо всем этим Бурмейстерам, Оттам, Шпеерам и Гитлерам: «Плевал я на германское происхождение, называйте меня хоть цыганом, хоть большевиком, только не причисляйте меня к своим клевретам!»

Однако, взглянув на Бурмейстера, сразу осознал всю бессмысленность такого поступка. На что он мог рассчитывать, кроме полного непонимания? Куда умнее и предусмотрительней наморщить лоб и сказать: «Разумеется, разумеется, господин Бурмейстер, мы делали и будем делать все, что в наших силах».

Бурмейстер расслышал в словах профессора скрытое сопротивление; а вполне возможно, тот просто хотел поставить его, Бурмейстера, на место. В этих ученых господах чересчур много гонора, что особенно отчетливо обнаруживается, когда кто-то пытается поправить их там, где они считают себя единственно сведущими людьми. Мысль о том, что у профессора могут быть политические мотивы противиться наращиванию темпов, Бурмейстеру и в голову не пришла. К обострению отношений он отнюдь не стремился и в какие-то несколько секунд снова превратился в любезного компанейского человека, каким он не без оснований повсюду и слыл. Жестом фокусника выудил из кармана шинели бутылку «божоле», и когда они пригубили по первому бокалу, в комнате действительно возникло праздничное настроение — пусть и на несколько минут. Бурмейстеру хотелось бы, чтобы оно продлилось как можно дольше, как бы олицетворяя немецкое единство духа, столь необходимое в такие непростые времена; однако Гвидо Хартман был, что называется, наглухо застегнут и ничуть не расчувствовался. Нет, этот человек, сидящий напротив, этот гибрид из «Эдды», Библии, банковского счета и снобизма — нет, он не чета ему, пожилому честному физику.

— А что, если «томми» возьмут и расколошматят наш ящик? — грубо прервал благоговейную тишину Хартман.

Бурмейстер улыбнулся.

— Дорогой господин профессор, — проговорил он. — У наших двоюродных братьев англосаксов никакой серьезной идеи для ведения войны нет, и воюют они исключительно из-за денег. В «Норск гидро» они вложили порядочную сумму. И сейчас, когда они рассчитывают, что русский Иван перетаскает для них все каштаны из огня, они мечтают вернуться в «Норск гидро», до которого ни один снаряд не долетел и на который ни одна бомба не упала. Генерал Мюллер не без умысла прислал нам двадцатимиллиметровые зенитки. Калибр 8,8, по его мнению, здесь не нужен.

Хартман кивнул. Но если все обстоит именно так, то это значит: Гвидо Хартман, помощи тебе ждать неоткуда, и если необходимо что-то сделать, кроме тебя никто этого не сделает.

В клубном помещении спецшколы № 4 Харальд Хаммерен произнес, поднимая стаканчик виски:

— Надо поскорее сделать то, что пора было сделать давно. И кому же на это пойти, как не нам! Скоол, друзья, за удачу!

Молодые люди вскочили:

— Скоол! — выдохнули они.

Все остальное майор Хаммерен сказал за них.

Хаммерен знал, что Лондон ему мешать не станет. Напротив, военный кабинет поторапливал. В штабе СОЭ майор Хаммерен добился, чтобы на сей раз они действовали без прикрытия друзей из Рьюкана. Ему и его людям просто стыдно перед милорговцами, которые уже раз шесть с риском для жизни выходили для их встречи в горы. Кроме того, без предварительной договоренности группа не зависит от абсолютно точного места и времени десантирования. В одну из ближайших полнолунных ночей все должно получиться.

22

Тор Нильсен прыгнул первым. В первые секунды свободного падения перехватило дыхание — воздух, словно лед. С чувством облегчения ощутил рывок раскрывшегося парашюта. Под ним, метрах в трехстах, мерцающее искристым снегом безмолвие Хардангской Видды. Пока что в тишине еще слышится жужжание моторов Виккерса. Оно становится все менее и менее различимым. Но пятеро парящих между небом и землей прислушиваются к этому пропадающему звуку. И каким бы он ни был слабым, едва уловимым, для них он равнозначен рухнувшему мосту, который соединял их с теплом и надежным кровом, ярким светом, музыкой, горячим чаем, дружеской компанией. Впереди — холод, ночь и смертельная опасность.

Приземлившись, Тору пришлось порядочно повозиться, чтобы собрать раздувшийся на сильном ветру парашют. А вот и его друзья, они опустились совсем рядом. Выходит, все сошло как нельзя лучше, и «Ласточка» вернулась в Норвегию гораздо раньше, чем имеют привычку прилетать первые птицы весны.

— Итак, следопыт, где же мы? — спросил Харальд Хаммерен, когда они все наконец собрались.

Тор огляделся.

— Пилот сказал: «Конечная, всем выходить!» Поэтому я предполагаю, что мы на Хардангской Видде.

— А не на Северном полюсе, например. Весьма утешительно. Но если я правильно усвоил уроки географии, то Хардангская Видда — это четыре тысячи квадратных миль. Недурно было бы сориентироваться поточнее, — поддел его Хаммерен.

— К сожалению, не припоминаю, чтобы я тут играл в прятки. А нет ли здесь где-нибудь указателя: «До гостиницы «К вашим услугам» — пять минут хода»?

И действительно, они прошли каких-то метров триста-четыреста и наткнулись на хижину, которую за отсутствием ключа открыли топором.

Легли спать, не принимая никаких мер предосторожности. В этой глуши им ничто не угрожало. Видда — свободная территория, часть Норвегии, которая благодаря своим исключительно суровым природным условиям фашистам не поддалась.

Они уснули так крепко, что даже не заметили, какой бешеный ветер поднялся.

Буран бушевал три дня и три ночи. Хижина кряхтела и стонала под порывами ветра. Четверо мужчин, никогда прежде в этих местах Норвегии не бывавшие, безо всякой радости познакомились с капризами здешней природы. Хорошо еще, что они в укрытии, в тепле, сыты и здоровы. Но что ждет их? Халвар, искавший на полках стеариновые свечи, наткнулся на «дневник хижины», на первой странице которой были обозначены ее координаты. Теперь они знали, где находятся. Только и оставалось, что покачать головой. Они приземлились в ста тридцати пяти километрах от Рьюкана, неподалеку от Скрипенватна.

Когда буря утихла и они выбрались из хижины, то оказались в совершенно незнакомом для них месте: высоченные снежные холмы исчезли, зато намело и насыпало целые горы. Перепуганные не на шутку, они принялись искать спрятанные трое суток назад контейнеры и ящики. Поиски заняли целый день.

— Если так будет продолжаться, мы увидим шпиль церкви не раньше, чем русские успеют занять Берлин, — ругался Хаммерен.

Прошел все-таки еще целый день, пока они двинулись в путь. И хотя они оставили все, без чего в крайнем случае можно было обойтись, каждый из них нес тяжелую поклажу. Оружие, взрывчатка, электрические взрыватели, провиант, спальные мешки, патроны в каждом кармане. Тем не менее им удалось поддерживать вполне приличный ход, умело смазанные лыжи скользили легко.

Тор, шедший впереди, вдруг остановился и указал на какую-то точку на равнине, которая несомненно с ними сближалась. Взяв бинокль, он разглядел, что это мужчина, тянущий за собой тяжелые длинные санки. Он шел прямо им навстречу, и его наверняка удивит присутствие пятерых незнакомцев в этом районе Видды.

Путник до смерти перепугался, увидев вдруг направленные на него дула автоматов. Солдаты? По заснеженным комбинезонам не определишь, какой они армии. Говорят по-норвежски. Ну, и что из того? Хирдовцы, накажи их господь, тоже норвежцы. Он подстрелил олениху. А вдруг заподозрят, будто он снабжает продовольствием скрывающихся в горах противников режима? Или, наоборот, что он браконьер?..

Хаммерен не знал, на что решиться. Человека, верного НС[8], нельзя отпустить, как нельзя расстрелять честного норвежца. Как бы выяснить поточнее, кто перед ними? Он решил идти напролом.

— Вы член Насьонал Самлинг?

Тот испуганно съежился.

— Вступить я пока еще не вступил. Но сочувствую, — проговорил он.

— Это каждый о себе может сказать, — проворчал Хаммерен. Тогда тот начал уверять, что давно поддерживает партию Квислинга. Йон Скинндален прошептал:

— Шлепнуть его, и дело с концом!

Однако Тор Нильсен сомневался — слишком уж испуганным выглядел этот человек.

— Слушайте меня внимательно, — начал он. — Судя по вашему удостоверению, вы из Удвала. Мы пошлем сейчас туда человека, и он выяснит, действительно ли вы поддерживаете Квислинга. Если это не подтвердится, вас ничто не спасет.

Пленный испуганно забормотал:

— Не можете вы этого сделать, нет. Знаете, сколько у меня там завистников, врагов… И каждый захочет мне подложить свинью. «Этот — и член НС? Нет, это просто курам на смех» — вот что они скажут. И все только потому… Ну, вы сами знаете, какие бывают люди…

— Назовите одного или двоих, кто подтвердит ваши слова, — продолжал допытываться Тор Нильсен.

— Все они одним миром мазаны, все из одного теста, — причитал удвалец.

Солдаты заулыбались.

— А старик — хитрец, — сказал Хаммерен Тору и повернулся к пленному. — Ты еще не забыл, как выглядит мундир солдата короля? — при этом он расстегнул комбинезон.

Удвалец от удивления разинул рот. Он даже собственным глазам боялся поверить.

— Давайте прочтем ему кое-что из вчерашней газеты, — предложил Халвор и достал из кармана сложенную в несколько раз «Таймс».

— Боже мой, — всплеснул тот руками, — я не раз слышал уже о людях из ЮК, но не верил, что они в самом деле существуют…

— Кто они такие, «люди из ЮК»?

— ЮК — Юнайтед Кингдом[9]. Так у нас называют тех наших, которых забрасывают из Англии, — объяснил им удвалец, удивленный тем, что им, настоящим юковцам, об этом ничего не известно.

— Вот как? В ваших местах о них говорят?

— А то нет! Везде! Жаль только, у нас в Удвале мне ни один из них не встретился.

Майор отвел обоих лейтенантов в сторонку.

— Что будем делать?

Сумеет ли удвалец никому не проговориться об этой встрече? А если и расскажет кому, не распространится ли это известие за пределы Удвала?.. Так они ни на чем и не сошлись. Расстрелять? Не может быть и речи. Отпустить? Опасно. Хаммерен решил взять его с собой. Как пленного, что ли.

— Будем надеяться, мы не каждый день будем брать таких пленных, — вздохнул Халвор Вармевоолд.

Удвалец ничуть не противился тому, что ему было уготовано судьбой.

— Мою олениху вместе съедим, — сказал он и не без гордости: выходит, и он внесет свой вклад в снабжение королевской норвежской армии.

Уже за полночь, а они все шли и шли. Удвалец обещал привести их к еще одной хижине. Она оказалась обжитой, дров припасено достаточно. Удвалец оказался превосходным поваром — мясо жарил просто мастерски. А так как гости выложили сушеные фрукты и сварили душистый чай, пиршество вышло на славу.

На оставшуюся часть ночи они выставили часового — из-за удвальца.

— Так у нас ничего не выйдет, придется его все-таки отпустить, — прошептал Тор на ухо Харальду Хаммерену.

Утром Килл Сиверстадт сел за передатчик и начал что-то выстукивать.

— Слушай меня внимательно, — обратился майор к пленному. — Мы передали сейчас твои данные в Англию. Руки у короля длинные. И если вздумаешь дурить, тебя достанут.

Удвалец поклялся всем святым, что будет нем как могила. Дав ему еще несколько пачек чая и шоколада, отпустили.

Решили пройти за этот день восемьдесят километров. Тогда они окажутся вблизи Ваэра, родины Тора Нильсена. После недолгого отдыха Хаммерен послал Вармевоолда и Сиверстадта обратно, на место приземления, где оставались еще контейнеры с нужной аппаратурой и мешки с гражданским платьем. А Тор Нильсен ждал наступления темноты, чтобы спуститься в Рьюкан. Пешеходу, не соблюдавшему особенных предосторожностей, требовалось для этого примерно пять часов. Хаммерен приказал, чтобы к рассвету Тор вернулся, хорошенько в Рьюкане осмотревшись.

Когда постучали в окно, Арне Бё испуганно вскочил с постели. Приблизившись к двери, спросил, кому это он понадобился в столь поздний час.

— Арвид Ларсен из Нотоддена, — прошептали снаружи.

— Боже мой, Тор!

Тор не стал терять времени на долгие приветственные церемонии.

— Время — деньги, и даже дороже! Как обстоят дела?

Арне в нескольких словах обрисовал положение в городе и на комбинате. При этом ему снова пришло на ум, что при всех своих усилиях добились они сравнительно немного. И он не стал этого скрывать. Лейтенант с ним не согласился. Информированные круги считают, что рьюканцы держались молодцами. Особенно его порадовало существование военизированной дружины Густава Хенриксена.

— То, что мы задумали, без вашей помощи осуществить не удастся. И тем не менее мы постараемся как можно реже прибегать к ней. Важно не только выполнить приказ, важно и то, что за этим последует. Нацисты с ума спятят от ярости.

— Могу себе представить. Но никто из нас не пожелает оказаться норвежцем хуже, чем любой из вас.

Тор согласно кивнул.

— Тогда до завтра. В это же время. Я думаю, пригласим бургомистра, Хенриксена и Крога. Придут?

— Крог — нет. Он по-прежнему не участвует ни в чем, о чем знают другие. Я его единственное доверенное лицо. Ну, и Сольвейг еще в курсе дела. А в глазах Йенса Паульссона он наполовину квислинговец. Придется для него придумать особое поручение. Он на все пойдет, жизни своей не пожалеет.

— Золотой парень! Итак, Кнут Крог у нас в резерве главного командования. Согласны? Еще кто?

— Кроме Кнута? Сольвейг!

Тор наморщил лоб.

— Что же, пусть будет и девушка, — сказал он наконец.

— У этих агентов секретных служб нет ни малейшего понятия о конспирации. Являются к самому видному подпольщику и обсуждают в его квартире подробности готовящейся операции, — возмущался Кнут Крог, выслушав рассказ Арне.

— А что им оставалось делать? — возразил Арне Бё.

— Что угодно, только не это. Достаточно гестапо установить слежку за одним-двумя из ваших, и все вы окажетесь в западне. Ты хорошо знаешь, кто живет напротив твоего дома?

— Еще бы!

— Квислинг тоже был убежден, что из дома напротив ему ничего не угрожает.

— Я тебе не Квислинг.

— То-то и оно. Если он попадется, мне не жалко. Нет, Арне, пораскинь-ка мозгами. Неужели во всем Рьюкане не найдется более укромного места, чем твой дом? Например, помещение конторы по уборке улиц. Там целый день полно народа. И оттуда твой лейтенант может выехать хоть на снегоуборочной машине. Места удобнее не придумаешь.

Прекрасная мысль, тем более что руководитель этой городской службы — один из достойнейших граждан Рьюкана.

Арне пошел предупредить Хенриксена. А бургомистр все равно освободится только после работы.

Часы на башне церкви святого Марка не пробили еще часа ночи, когда в помещении конторы по уборке Рьюкана появились Арне с Тором Нильсеном. Бургомистр и Густав Хенриксен уже сгорали от нетерпения. Арне, памятуя о вчерашнем, хотел было сократить ритуал приветствий до минимума, но лейтенант остановил его.

— Не беспокойся. У меня сегодня, можно сказать, отпускное свидетельство. Сигнал «общий сбор!» через двадцать четыре часа.

И попросил Густава Хенриксена доложить о военной ситуации в городе. Конструктор обладал обширной информацией. Разложил на столе крупномасштабную карту Рьюкана с множеством специальных обозначений. Имелись данные о месте проживания чуть ли не каждого немецкого солдата, если они не размещались в казарме — не говоря уже об офицерах, а также сведения о вооружении, количестве мотоциклов и автомобилей. Затем Хенриксен выложил на стол схему примерного движения патрулей по улицам Рьюкана, особенно отметив при этом, какую неоценимую помощь в составлении этой схемы оказала ему Сольвейг Лундегаард. Столь же, если не более, подробные схемы были у Хенриксена по всему комбинату и обеим электростанциям. Обозначены посты немецкой охраны, вышки с прожекторами и сферой их досягаемости, примерная протяженность минных полей, рвы и рогатки, сигнальная система оповещения и тревоги.

— Чистая работа, — похвалил лейтенант, и Йенс Паульссон довольно кивнул. Затем Нильсен изложил свой план. Всю операцию проводит «Ласточка». Ни один из местных жителей привлекаться к ней не будет. Помощь потребуется лишь в случае частичной неудачи или провала. Потребуется только один помощник: электрик у главного энергопульта. На короткое время необходимо отключить свет, чтобы нельзя было дать сигнал тревоги.

— А мне во всей этой истории какая отводится роль? — спросил Йенс Паульссон.

Тор улыбнулся.

— А вы обеспечьте себе безукоризненное алиби, если не предпочтете ненадолго отправиться в Швецию.

— Разве там есть нехватка в бургомистрах?

— Там — нет. А здесь? — После этих внешне безобидных фраз все на несколько минут умолкли, ушли в себя, собираясь с мыслями. Каждый из них отдавал себе отчет, что все это хорошо: собраться в кругу соратников и единомышленников для обсуждения готовящегося удара по врагу. Только какой силы будет ответный удар?

— Итак… что же… кто уйдет первым… и куда? Так будет вернее, поверьте мне, — как бы советовался с рьюканцами Тор Нильсен.

Ему ответил Густав Хенриксен:

— Дорогой наш юный друг, ответ наш стар как мир, ему тысяча лет и даже больше:

Трусливый человек рассчитывает прожить вечно,
избегает мужских ристалищ.
Но однажды рухнет и его мир.

Иногда неплохо вспомнить о мудрости предков. Из нас не уйдет никто…

В квартире Сольвейг Арне уже поджидал Кнут Крог, и они втроем незамедлительно направились в условленное место. Сольвейг приготовила большой термос чая, завернула в бумагу сахар и не забыла даже чашки, при виде которых Тор Нильсен не удержался от замечания: видит бог, совместно с женщинами воюется легче. Арне, которого Кнут успел по дороге посвятить в суть назревающих событий, сразу перешел к делу:

— Что и как вы намерены взорвать?

Тор Нильсен достал схему установки высокой концентрации. Он с улыбкой указал на пометки Лейфа Нарвестадта: против каждой «невралгической» точки установки — необходимое количество взрывчатки.

— Бумага рисовая, съедобная. В самом крайнем случае придется проглотить, — объяснил Тор.

Кнут ухмыльнулся.

— Бумага! Вот именно, только и всего. Благодаря стараниям господина доктора Нентвига установка имеет сегодня совершенно иной вид. И этих своих точек, лейтенант, ты сегодня обыскался бы.

Тор прикусил губу. Об этом никто не подумал. Кнут достал из кармана сложенный лист бумаги.

— А вот как выглядит установка сейчас. И поскольку я в статике разбираюсь неплохо — проработал пару лет в лаборатории одной динамитной фабрики — дал себе труд подсчитать, где ее самое уязвимое место. Откуда нам знать, когда и с чем в руках вы здесь появитесь? Поэтому я и разработал свой план-самоделку. Прошу особенно не придираться, я ведь вообще-то строитель, а не подрывник.

Ни Тор, ни Арне не произнесли ни слова в ответ. Но думали они примерно об одном и том же: какой это человек! Играет роль холодного циника, а сам принимает любую боль куда ближе к сердцу, чем большинство из них; притворяется всезнайкой и педантом, а сам к одному стремится — закрыть все дыры, которые, не будучи закрытыми, открывают дорогу прямо в ад; держится высокомерно, но лишь для того, чтобы не слышать на каждом шагу излишних слов благодарности.

Чтобы прервать неловкое молчание, Сольвейг спросила:

— У каждого есть чем заняться. А мне чем прикажете?

Мужчины переглянулись. Тор Нильсен смущенно ответил:

— Господь свидетель, это дело не для женщин.

Сольвейг перевела взгляд на Арне и Кнута. И прочла на их лицах согласие со словами лейтенанта.

Это обидело Сольвейг до слез.

— Каждый надеется, что все пройдет как по писаному. А если произойдет что-то неожиданное? А если кого-то ранят — куда его?.. Кто его доставит на надежную квартиру? И кто станет за ним ухаживать?

Мужчины опустили головы — что тут возразишь? Сольвейг же продолжала:

— На обратном пути вам придется обойти Ваэр. И вы подойдете к треугольнику Королевская дорога — Ваэрский ручей — Маанэльв. Именно туда вам придется нести своего раненого или раненых, если они, не дай бог, у вас будут. Пусть Арне приведет туда же группу из Грасснутена — им даже не обязательно объяснять, по какой причине, — а там их буду ждать я. У моего дяди есть хижина в Фьёсбудале. С санями до нее добраться нетрудно.

— Все это правильно, — ответил Тор. — Только тебе там быть не обязательно. Может начаться буран, и тогда даже первоклассный лыжник с трудом дойдет до Фьёсбудаля.

— На лыжах я никому из мужчин не уступлю. Ну… почти что…

— Это правда, — подтвердил Арне.

— А Кнут как считает?

— Раз Сольвейг сама все придумала…

— Хорошо, — согласился лейтенант. — Сольвейг и группа милорговцев из Грасснутена сойдутся в условленном месте. Если наша операция закончится удачно, шум и без немцев поднимется ужасный. Хотя я уже мысленно слышу вой всех сирен. Группа, конечно, их услышит. Если два часа спустя мы не оказываемся у этого треугольника, значит, все прошло как нельзя лучше и ничья помощь нам не нужна. И все могут разойтись. Согласны?

Все кивнули.

— И вот еще что, — продолжил Тор Нильсен. — Не исключено в конце концов, что мы все погибнем. Мертвые ничего передать не могут, так что придется Сольвейг это взять на себя. В сообщение обязательно должно быть сказано, что мы допустили какие-то ошибки, чтобы в Лондоне не подумали еще, будто «Норск гидро» настолько неприступен, что нечего на него и покушаться. Повторяю: Сольвейг передает в Лондон, что таково мнение всей вашей группы и что вы советуете немедленно провести повторную акцию. Успех ее гарантирован, если не будет допущено ошибок вообще или если просчеты окажутся незначительными. Написать все это на листке бумаги, Сольвейг?

— Незачем, Тор. Я уверена, что ничего подобного мне передавать не придется.

23

27 февраля после полудня на Хардангской Видде заметно потеплело. Ветер с Атлантики принес это тепло и надвинул на горы тяжелые снежные шапки. Десантники радовались. Ночь наверняка будет беззвездной и скорее всего снежной. А ветер гудит так, что никакой часовой мелких посторонних шумов не услышит.

В шесть вечера собрались в путь, имея при себе все, что подтверждало их причастность к королевской норвежской армии. Исполненные решимости в плен не сдаваться, они — в самом крайнем случае — предпочли бы погибнуть как солдаты своей страны. И кроме того они надеялись, что в этом последнем случае гражданское население Рьюкана пощадят, если члены команды подрывников ничего общего с цивильным населением иметь не будет. Единственным, что не соответствовало действительности, были фамилии в их солдатских книжках; нацистская практика уничтожения семей попавших к ним в плен «диверсантов» достаточно широко известна. Помимо ручного оружия, автоматов, ручных гранат и кинжалов им пришлось нести на себе порядочное количество взрывчатки и другого снаряжения. Харальд Хаммерен предложил быстрый темп, и к высокогорному шоссе, на котором стояла гостиница «Крокан», они подошли в девятом часу. И вскоре смогли уже увидеть сверху мощный куб заводского корпуса. Разглядеть удалось немного, немцы соблюдали светомаскировку, пусть и не слишком тщательно. К сожалению, комбинат находился на расстоянии куда большем, чем отсюда, сверху, казалось. Чтобы преодолеть эти кажущиеся несколько десятков метров, пришлось спуститься с отвесных скал на пятьсот метров, а потом метров триста карабкаться вверх. Здесь они переобулись, сменив горные ботинки, которые хорошенько спрятали, на обыкновенные, и опять начали спуск. Когда они приблизились к четко обозначенной линии Ваэрского шоссе, появились автобусы, которые развозили по домам рабочих закончившейся смены. Десантники бросились в снег, и свет фар только скользнул по ним. Какую-то часть пути десантники прошли по шоссе. Любая машина была видна за несколько километров, по этой дороге и днем ездили с включенными фарами.

Под тонкой корочкой льда Маанэльв, журча, стремился на встречу с Тиннсьё. Эх, как бы пригодились сейчас лыжи, с их помощью оказаться на противоположном берегу — сущий пустяк. А теперь они один за другим осторожно переползали ручей. После чего им предстояло едва ли не самое трудное — добраться до трубопровода. От него до комбината меньше двухсот метров, но зато каких!..

Халвор Вармевоолд измерил их шагами. Остальные поджидали его на почтительном расстоянии. Здесь, на высоте, бесчинствовал зюйд-вест. Его вой заглушал все вокруг, и если даже Халвор подорвется на мине, они вряд ли это услышат. Четыре пары глаз уставились в угольно-черную тьму, в которой исчез Вармевоолд. Следы его первых трех шагов были еще различимы — и только. Прошла целая вечность, пока майор Хаммерен не скомандовал: «Вперед!» Десантники прыгали из одной снежной дырки, оставленной Вармевоолдом, в следующую. И так друг за другом. У заводской стены их как ни в чем не бывало поджидал Вармевоолд. Две минуты спустя они стояли перед окованными железом воротами, которые вели к подъездным путям. Ворота были закрыты на тяжелую стальную цепь.

— Полдюйма, — прошептал Килл Сиверстадт, — а мои ножницы без всякого берут три четверти.

Он не хвастался, специальные ножницы легко справились со стальной цепью. Они слегка приоткрыли ворота и тихонько проскользнули на территорию «Норск гидро».

Да, они здесь. В проходах между огромными зданиями цехов поселилась непроглядная мгла. Все пятеро вздохнули с облегчением. Стоит появиться патрулю, они его сразу заметят по свету карманных фонарей. На углу первого цеха остановились, чтобы посовещаться.

— На выход двинемся отсюда, — сказал Хаммерен, обращаясь к Тору Нильсену и Йону Скинндалену. — Что бы ни случилось, добирайтесь сюда. А там нам, пятерым, сам черт не брат. Давайте, друзья.

Тор Нильсен и Йон Скинндален приняли из рук товарищей взрывчатку и вскоре исчезли во тьме. Двум другим Харальд Хаммерен сказал:

— Вы остаетесь здесь. Я пройду дальше и стану напротив караульного помещения. Если оттуда кто захочет выскочить, я их по крайней мере на пять минут задержу. Когда услышите перестрелку, с места не двигайтесь. Я к вам перебегу, вы только прикройте меня огнем. По всем моим расчетам они оба к этому времени тоже будут тут. Сигнал тревоги немцы дадут только после взрыва… будем надеяться… И последнее: если мы трое или кто-то из нас не вернется, а вы сможете пробиться — пробивайтесь! Трех убитых хватит. Поняли?

Халвор Вармевоолд покачал головой.

— Нет, не поняли. Вернемся отсюда все пятеро — или не вернемся вообще.

— Лейтенанту полагалось бы воспринимать смысл приказа с первого раза, лейтенант Вармевоолд, — повысил голос Хаммерен.

— Через шестьдесят минут, если на то есть божья воля, я пойму любой приказ сразу, Харальд Хаммерен — тогда ты опять будешь майором Хаммереном! А сейчас здесь командует генерал по имени Честь. И он приказал: «Халвор! Либо все, либо никто!»

— Именно так! — подтвердил Килл Сиверстадт.

— Об этом мы побеседуем не позднее чем через шестьдесят одну минуту, — сказал майор и скрылся за углом.

— Трое суток гауптвахты каждому, — пошутил Килл.

Майор шел тяжело, вразвалку. В аэродинамическом канале, образованном корпусами цехов, зюйд-вест завывал так, что он не слышал звука собственных шагов. Глаза постепенно привыкали к темноте. Оставив позади два производственных корпуса, свернул направо и через несколько секунд оказался перед зданием управления комбината, где благодаря Йомару Ларсену нашла себе удобное убежище патрульная служба. Хаммерен вжался в нишу здания напротив. Привыкшие уже к темноте глаза отчетливо различали очертания главного входа. Двери широкие. «И прекрасно, — подумал Хаммерен, — сразу выбегут трое, а за ними еще трое. Если я уложу всех шестерых, остальные сначала попрячутся. Секунд через десять погасят свет и поднимут жалюзи затемнения. Я успею вставить новую обойму, дать очередь по окнам и сразу бросить в каждое по гранате. И тут же, мигом — в другую нишу! И опять — очередь по окнам. Все это должно продлиться минут пять. Это, конечно, много времени, но ровно столько потребуется Тору и Йону, чтобы добежать до места».

По стене здания управления скользнул слабый лучик света. Повернув голову, Харальд увидел приближающийся к нему фонарь, который покачивался в такт шагам часового — тот закрепил его на груди. Хаммерен достал кинжал. Никакого шума! Оба подрывника могли в лучшем случае успеть к этому моменту заложить первые пачки взрывчатки. Если часовому не повезет и он заметит что-нибудь подозрительное, придется ему умереть, не пикнув. При таком ветре это не фокус… Хаммерен прислушался к себе. Что, сердце забилось быстрее? Как-никак к нему приближается человек, а вовсе не манекен, на котором он столько раз тренировал удары ножом и кинжалом. Глупости какие — сердце, переживания! Кто их, немцев, сюда звал?..

А фонарь все приближался. Вот уже слабое пятно света стало различимо на асфальте, вот тени от огромных валенок. На него надвигался высокого роста парень, надевший поверх шинели бесформенную доху. Почти все лицо закрывал мохнатый башлык. Фигура эта производила впечатление настолько устрашающее, что карабин в его руках казался безобидной игрушкой: рука в меховой перчатке закрывала чуть не полствола.

«Он для меня не противник, — подумалось Хаммерену. — Этому теплолюбивому бойцу потребуется никак не меньше полминуты, чтобы привести себя в боевое состояние. Столько ему у меня не получить».

Часовой прошел мимо Хаммерена. Идя против ветра, он низко опустил голову. И меньше всего он думал сейчас о том, что на расстоянии нескольких метров притаился кто-то, готовый броситься на него как дикий зверь. Время его дежурства истекало, и он торопился в караулку, к свету, теплу, горячему чаю, к хорошо раскуренной трубке — подальше от этого проклятого ветра.

Теперь Хаммерен увидел главный вход в свете фонаря. Широкая дверь открылась, и часовой исчез за ней. «Сейчас выйдет его сменщик, — подумал майор, — и, если мне не повезет, я окажусь как раз на свету». Однако все обошлось. Часовой начал свой обход и удалялся все дальше.

Тор Нильсен и Йон Скинндален добрались до боковых ворот аммиачного цеха. Йон достал из кармана гениально подобранную связку ключей, которая позволяла открыть большинство мыслимых замков. Подошел третий по счету ключ. Они расплылись в улыбке. Но радость оказалась преждевременной, ворота были закрыты на внутренний засов. Как они ни ломились — все зря.

— Кабельный люк! — предложил Тор.

Они помнили наизусть все кабельные траншеи, на эту возможность проникнуть внутрь зданий им указал еще профессор Нарвестадт. Крышку ближайшего люка удалось обнаружить сравнительно быстро.

Тор протиснулся в люк первым.

— Если там с кабелем что-нибудь не в порядке, будет ли мне позволено непочтительно вытащить лейтенанта Нильсена за ноги? — спросил Скинндален, ухмыляясь.

— Только в виде исключения, сержант, — ответил лейтенант снизу. А потом все-таки высунул голову и прошипел: — Как сержант королевской армии смеет предположить, будто норвежский кабель может оказаться дефектным? Пойдете на три дня под арест… после войны.

— Слушаюсь! Три дня ареста!..

Лейтенант Нильсен, улыбаясь, исчез в люке, сержант последовал за ним. Они продвигались вперед ползком, как ужи. И оба вспоминали сержанта Гроу из далекой спецшколы, который частенько гонял их по трубам еще меньшего диаметра, замечая при этом, что настоящий разведчик должен уметь проползти через макаронину.

Кабельная траншея завершалась вертикальной шахтой. Тор осторожно поднял пакеты со взрывчаткой, которые толкал впереди себя, когда полз. Привстав, уперся головой в крышку люка. Она довольно легко поддалась — и Тору открылся вид на огромный зал. Сразу бросился в глаза шестиступенчатый конечный каскад системы высокой концентрации и пульт управления с множеством амперметров, вольтметров, газометров и другой аппаратуры. Они у цели. А во всем зале — всего один человек. Сидит перед пультом, углубившись в книгу. Слышится тонкое жужжание какого-то аппарата. Тор колебался: окликнуть дежурного или нет? Скорее из спортивного интереса, чем по необходимости, выбрался наверх. Дежурный, увлеченный чтением, ничего не услышал. Тор подал руку Скинндалену и рывком вытащил его. И вот они, два солдата норвежской королевской армии, проникли в самое сердце тщательнейшим образом охраняемого объекта серьезнейшего стратегического значения. Они проникли сюда вопреки всем приказам и предостережениям господ Шпеера и Фалькенхорста, всем заботам генерала Мюллера, всем мерам наблюдения и охранам — ничто им не помешало! Сержант Гроу с его теорией «макаронины», знания Нарвестадта и их сердца оказались сильнее.

Дежурный по залу испуганно вскочил, когда ему дружелюбно сказали:

— Добрый вечер, приятель!

Открыв рот, он уставился на двух незнакомцев с автоматами в руках.

Тор приложил палец ко рту:

— Тс-с! Ни слова, земляк, — и, улыбнувшись, добавил: — По крайней мере, громко.

Тот молчал, ошеломленно на них уставясь.

— Посмотри на нас внимательно: мы солдаты короля. Таких здесь не каждый день увидишь, — сказал Йон Скинндален.

— Короля? — с трудом выдавил из себя рабочий.

Тор расстегнул куртку, чтобы тот смог разглядеть мундир. А потом сказал:

— А теперь мы попросим тебя стать лицом вон к той стене. И не оглядываться, не то мы рассердимся.

Рабочий подчинился без слов, Йон и Тор обошли всю установку, разложив, где надо, пачки взрывчатки. При этом они старались не спускать глаз с двери. Затем принялись укреплять на каскадах и аппаратах пакеты с динамитом, спокойно и четко, во всем следуя расчетам Кнута Крога. Рабочий, следивший, так сказать, за происходящим ушами, предостерег их:

— Вы там поосторожнее! Если здесь грохнет, небу жарко будет! Смотрите, чтобы не было короткого замыкания!

— Не тревожься, старина, — ответил Йон. — Мы явились сюда всего лишь затем, чтобы помочь тебе вытереть пыль!

Движения их были быстрыми и ловкими, заученными во время многочасовых тренировок. Не прошло и пятнадцати минут, как они свели все провода взрывателей и подсоединили их к часовому механизму.

— Боже мой, что вы там делаете? — спросил дежурный, близкий к истерике.

— Ничего, так, кое-какие мелочи, — попытался успокоить его Йон.

— Хотите разнести эту лавочку к чертям?

— Если выйдет, почему бы и нет, — негромко рассмеявшись, ответил Йон.

Тор вытер руки и подошел к дежурному.

— Ладно, давай без шуток. Да, мы хотим взорвать. Это необходимо. И тебе тоже во благо. Не знаю, способен ли ты сейчас это осознать или нет. Во всяком случае, пока это заведение в руках немцев, дело дрянь. С его помощью Гитлер может уничтожить миллионы людей. Поэтому — надо его взорвать. Мы тебе зла не желаем. Вот как мы с тобой поступим. Ты хорошенько понюхаешь этот тюбик. В нем хлороформ. И обо всем забудешь. И ни о чем таком ты и знать не знал. Мы вынесем тебя отсюда и положим где-нибудь в надежном месте. И скоро, очень скоро появится человек, который тебя и обнаружит. Согласен?

Дежурный недоверчиво переводил взгляд с одного на другого.

— А если я скажу «нет»? — пробормотал он.

Тор Нильсен покачал головой.

— Мы твоего согласия спрашивать не станем. Ты должен лежать… ну, как бы без сознания. Не то немцы тебя убьют. Как ты полагаешь, что лучше: хлороформ или чтобы мы тебя стукнули чем-нибудь потяжелее?

— Вы меня правда унесете?

— Клянемся своими королевскими мундирами, земляк!

— Я готов, лейтенант, — сказал сержант Скинндален.

— Давай, вдыхай поглубже, — обратился к дежурному Нильсен, передав ему тюбик и быстро отступив на несколько шагов. — Включай! — приказал он сержанту.

Потерявшего сознание дежурного он взвалил себе на плечи, Скинндален сложил все инструменты в кожаный мешочек, и они оставили зал. По узкой железной лестнице спустились на первый этаж. Бесшумно отодвинули засов открытых уже ворот — и оказались на воздухе. Пройдя шагов тридцать, осторожно положили дежурного под заснеженный куст при дороге. И — ходу.

Халвор Вармевоолд и Килл Сиверстадт ничего подозрительного не заметили. Они до рези в глазах вглядывались и вслушивались в ночную мглу, но кроме завываний ветра так ничего и не услышали. Только однажды часовой на крыше аммиачного цеха включил прожектор. Его луч пробежался несколько раз по стенам цеха напротив, выхватив из тьмы хитросплетения труб. Вскоре и он погас.

Но вот они услышали хлопок взрыва. Сам звук оказался куда слабее, чем они ожидали. Наверное, ветер отнес его в сторону. На тыльной стороне здания цеха зажглись огни.

— Стекла-то у них повылетали, — сказал Халвор.

Шаги Нильсена и Скинндалена они услышали, когда те подошли едва ли не вплотную.

— Полный порядок! — сказал Тор. — Ну, вперед!

— Подождем, Хаммерена еще нет!

Майор бросил взгляд на светящийся циферблат. Да, самое время. Часовой уже заканчивал второй круг своего обхода. Неожиданно распахнулись двери управления комбината. Вышел всего один человек, без шинели и без оружия в руках. Зато он держал сильный фонарь, которым посветил в сторону цеха аммиака. Хаммерен взял автомат на изготовку. Он никакого взрыва не слышал, не может быть, чтобы солдаты в дежурке что-нибудь услышали или заподозрили. В дверях появился еще один немец.

— Видишь что-нибудь? — спросил он. — Смешно, но когда я сидел в уборной, мне показалось, будто что-то такое задрожало, как при взрыве. Позвони-ка им туда, на крышу — вдруг это просто какая-то коза наступила на мину и отправилась к нашим праотцам?

Познания Хаммерена в немецком были скромными, но за смысл сказанного он готов был поручиться. Оба солдата вернулись в управление, и майор легким пружинящим шагом побежал к условленному месту встречи.

Электрик Арвид Лине всю ночь для вида занимался разными ремонтными работами в небольшой мастерской рядом с залом главного пульта. Он все подготовил, чтобы отключить ток на всей территории комбината. Его знобило: окно он оставил открытым, чтобы не упустить первого сигнала тревоги. «Оно только пискнет, и больше ничего немцы не услышат — ток отключу!» Лине посмотрел на часы. Ему сказали: не позже четверти второго. Если до того времени ничего не произойдет, ждать больше нечего. Часы показывали без четверти два. Он тщательно проверил в последний раз, легко ли вырубается свет на ближайшем щите.

Лине несколько раз приходилось бывать на Хардангской Видде, где ожидались высадки парашютистов. И поэтому об оперативной точности десантников был невысокого мнения. Группа «Ласточка» выбрала для отхода другой путь. Он вел прямо вниз, к Маанэльву. По крутому склону они скорее скатывались, чем спускались. Полуобледеневший под свежим снежком склон — о подъеме сейчас нечего было и думать — для такого спуска пришелся весьма кстати. Спуск занял совсем немного времени, и вскоре они оказались в долине. А теперь еще подъемчик часа на три, и они на Хардангской Видде. Пусть немцы их там поищут!

Обер-фельдфебелю Реннеру его наблюдение не давало покоя. Где-то все же громыхнуло! Старший часовой на крыше здания клялся и божился, что никакая мина нигде не взрывалась. Надев шинель, Реннер решил обойти территорию комбината. И начать от заводских ворот. Проходя мимо ворот у подъездных путей, увидел свисающую перерезанную цепь. Выхватив свисток, принялся свистеть что было мочи, пока не понял, что никто этот жалкий свисток в такую погоду не услышит. Реннер со всех ног бросился в караулку и выгнал на мороз всю команду. Не прошло и пяти минут, как первые вернулись обратно, ведя норвежского рабочего, у которого был вид человека, напившегося до положения риз, но пахло почему-то не спиртным, а каким-то больничным снадобьем.

— Сирена! — воскликнули все пятеро из группы «Ласточка».

И ускорили темп до предела возможного. Первую сирену вскоре поддержал рев других. Сигналы тревоги доносились со стороны электростанции-2, гостиницы «Норхейм», гостиницы «Крокан», гимназии и даже со стороны городского музея.

— Скорее, скорее, надо успеть пересечь шоссе! — подгонял своих людей майор.

Через Маан они перебрались, не соблюдая никаких мер предосторожности. Свет всех прожекторов был направлен на шоссе — комендатура Рьюкана объявила общую тревогу.

Когда группа перебежала через дорогу, первые грузовики с солдатами были совсем рядом. Им к этому времени удалось скрыться за гребнем холма высотой метров в тридцать-сорок, и на первых порах главной опасности избежали. Грузовики немцев ехали слишком быстро, чтобы кто-нибудь сумел разглядеть на полном ходу следы сапог на снегу на обочине шоссе. Их обнаружат только утром, когда совсем рассветет.

Цепная реакция телефонных звонков сорвала с постелей дюжину мужчин. Обер-фельдфебель Реннер разбудил дежурного офицера, лейтенанта Хильпрехта, тот — командира роты, Дюррхаммер — коменданта города, Бурмейстер — командира дивизии, генерал-майор Мюллер — главнокомандующего войсками рейха в Норвегии, Фалькенхорст — рейхскомиссара, Тербовен — шефа имперской канцелярии. И только в спальне фюрера телефон не зазвонил: все знали, как пуглива Ева Браун.

Итак, множество влиятельных мужчин, не забудем и о цепочке Зенф — Фелис — Редис — и так вплоть до Кальтенбруннера, каждый на своей ступеньке общественной лестницы, негодовали, дрожа от ярости, требовали немедленной акции мести и жестоких расправ. Но поскольку наказать и повесить можно лишь после того, как поймаешь, и никак иначе, господин фон Фалькенхорст получил приказ поймать группу саботажников любой ценой. С населением же Рьюкана обращаться по возможности предупредительно, если, конечно, не будет доказано, что тот или иной гражданин города в этой акции замешан. Взять и расстрелять заложников, чтобы нагнать страха, пока нежелательно.

Ранним утром Фалькенхорст лично отдал приказ о поимке саботажников. На поиски «этих парней» были брошены несколько тысяч солдат.

Радиостанция СОЭ приняла утром двадцать восьмого февраля следующий текст:

УСТАНОВКА ВЫСОКОЙ КОНЦЕНТРАЦИИ В ВЕМОРКЕ В НОЧЬ С 27 НА 28 ФЕВРАЛЯ ПОЛНОСТЬЮ РАЗРУШЕНА ТЧК ПРИВЕТ ТЧК ЛАСТОЧКА

В штабе СОЭ царило праздничное возбуждение, особенно после того, как их поздравили из штаба королевских ВВС.

Агент генштаба английской армии в Берлине получил приказ немедленно выяснить, что немцы собираются предпринять после этой катастрофы. Он справился со своим заданием в самые краткие сроки. Вскоре некий проживающий в Лондоне господин Смит получил письмо из Швейцарии, из которого он узнал, что дядя Отто болен, но врачи твердо обещали поднять его на ноги.

Радиостанция СОЭ было поручено передать «Ласточке»: пусть первый и третий останутся, если для этого есть хоть малейшая возможность, а остальные возвращаются. Первый и третий — это майор Хаммерен и лейтенант Нильсен. Радисты, расположенные на самой высокой в Англии горе, день и ночь пытались отправить эту радиограмму. Но «Ласточка» не откликалась.

24

Около полудня последнего дня февраля два «физелер-шторьха» пошли на посадку у Маанэльва. Для встречи высоких гостей вдоль шоссе на Веморк выстроилась целая колонна автомобилей — это прибыл генерал-майор Мюллер со своим штабом. У генерала был мрачный вид. Видит бог, визит фон Фалькенхорста и Тербовена не сулил ничего хорошего.

Высокие гости вышли из самолетов. Генерал Мюллер отдал рапорт командующему группы войск «Норд», фон Фалькенхорст с достоинством поблагодарил. Но когда Мюллер, подняв руку в нацистском приветствии, подошел поздороваться с Тербовеном, тот грубо набросился на него:

— Что, мой дорогой, наложили тут кучу дерьма?

У фон Фалькенхорста от удивления даже монокль выпал. Генерал испуганно опустил руку. Господа расселись по машинам, и кавалькада двинулась в сторону Веморка.

Детлефом Бурмейстером овладел страх, самый обыкновенный страх. Это выражалось в общей слабости: побаливало сердце, ощущались позывы к рвоте. Боже мой, фон Фалькенхорст и Тербовен собственной персоной — какое же важное значение придается эшелонами «Норск гидро»! До телефонограммы, оповещавшей о прибытии их обоих, Бурмейстер рассчитывал, что его в худшем случае отправят на Восточный фронт, а теперь он почти не сомневался — под трибунал. Тербовен привез с собой Фелиса, а тот, в свою очередь, комиссара Кайзера. Фелис тоже перепугался не на шутку. Тербовен бушевал, узнав, что место начальника СД в Рьюкане до сих пор вакантно.

У въезда на мост лейтенант Бекман представил караульную команду «Норск гидро». Генерал-полковник опять поблагодарил, и снова его бровь полезла вверх, когда он услышал обращенные к Фелису слова Тербовена: «не караульная, а сонная команда!» Теперь все совершенно ясно: рейхскомиссар намерен свалить всю вину за происшедшее на вермахт. И это при том, что всем известно: первым десантом, выбросившимся вблизи Веморка, руководил норвежец, для вида сотрудничавший с гестапо. Он же, без сомнений, и здесь свою роль сыграл. Нет, надо все поставить на свои места. Просчеты вермахта — а они, безусловно, были — надо по возможности затушевать. И в этом отношении генерал-полковник фон Фалькенхорст обрел союзника там, где меньше всего рассчитывал, — в лице шефа СД Фелиса. Если удастся доказать, что в диверсии замешаны граждане Рьюкана, виноватой окажется служба СД. На него до сих пор точат зуб из-за истории с Лунде. А английские десантники СД не касаются, специально подготовленные — тем более. Это обстоятельство со временем выяснится. Зачем иначе они привезли с собой комиссара Кайзера, полицейского следователя старой школы, работавшего еще в политической полиции Веймарской республики.

Первым делом господа решили осмотреть, что осталось от установки высокой концентрации. Зрелище не для слабонервных. Весь зал завален ошметками кабеля, медными прокладками, искореженными металлическими пластинками, самыми разными разбитыми в пух и прах приборами, потолок и стены в копоти, стекла еще не вставлены. Фелис приподнял руку, и по этому сигналу комиссар Кайзер начал подбирать с пола разные осколки, щепки, металлические детали. По ним уже можно судить о качестве взрывчатки.

— Отличная работа, — сказал он.

Особый его интерес вызвал тюбик с хлороформом.

— Отличная работа, — повторил он.

Тем самым он как бы подсказал фон Фалькенхорсту и Фелису важное кодовое слово. А когда чуть позже Кайзер обнаружил вдобавок, каким путем сюда проникли диверсанты, «отличная работа» стала как бы рабочей версией, оценкой высокого профессионализма.

Тербовен понял, что ему не удастся взгромоздить на горб этой дворянской обезьяны фон Фалькенхорста историю с «Норск гидро». Он тоже кивал, пусть и едва заметно, когда требовалось присоединиться к общему мнению. «Ага, — подумал генерал-полковник, — рейхскомиссар протрубил отбой»! И его душа генштабиста мгновенно и почти автоматически избрала единственно верную тактику: атаку!

На площади перед зданием управления комбината была построена рота Дюррхаммера. «Выбей у этого нацистского бонзы последнее оружие из рук!» — сказал себе фон Фалькенхорст и напустился на Дюррхаммера и его людей:

— Куда это годится! Берете с собой в караулку постельное белье! Долой башлыки! Долой овчинные шубы! Пусть ветер продует ваши кости — для здоровья это только полезно. Побольше пробежек под небом нашего господа бога, побольше марш-бросков, обер-лейтенант! Настропалите их, как гончих псов. А то изнежились, бедолаги! Имея перед собой такого вероломного и беспощадного противника! Свинство!

Так, что надо, сказано. Теперь Тербовен не сможет доложить по начальству, будто главнокомандующий группы войск «Норд» покрывает своих людей.

Тербовен изложил свое мнение во время обеда. Схватить этих бандитов — дело национального престижа, ни больше, ни меньше. Генерал Мюллер доложил, что отправил на розыски двадцать групп по борьбе с диверсантами. Рейхскомиссар громко рассмеялся.

— Вы считаете, что этого хватит? Когда имеешь дело с подобными головорезами?

Фалькенхорст без особой охоты признал, что в данном случае Мюллер проявил недальновидность. Тербовен сумел добиться, чтобы были посланы двести групп по двадцать человек каждая. Во время облета Хардангской Видды фон Фалькенхорст был рад, что не возразил рейхскомиссару. Не то пришлось бы сейчас взять свои слова обратно. И даже эти четыре тысячи солдат не сумеют заглянуть в каждый уголок этой пустыни. Тербовен размечтался: а вдруг удастся обнаружить бандитов прямо отсюда, сверху, и поделился своими мыслями с Фелисом. Тот только что на смех его не поднял: да, увидеть-то можно, однако не партайгеноссе Тербовен обнаружит бандитов, а бандиты партайгеноссе Тербовена. Эта мысль неприятно поразила Тербовена.

Едва самолеты приземлились, как началась буря. Она продолжалась трое суток. Четыре тысячи солдат, уже выступивших было в поле, вернулись на свои квартиры и в ожидании нового приказа убивали время игрой в карты. И никакие телефонные переговоры с отбывшим спецпоездом в Осло высоким начальством были не в состоянии погнать их в горы. А когда прервалась телефонная связь, телефонисты ни за что не соглашались идти искать место обрыва. Пропадешь ни за что, а все без толку…

Эта непогода пришлась как нельзя более кстати Харальду Хаммерену и его друзьям. Они укрылись в сравнительно недавно построенной хижине, высоко над Квеннаэльвом. Последние несколько часов пути к ней были мукой мученической, такой силы дул боковой ветер, и нашли они хижину только благодаря тому, что буквально наткнулись на нее. Зато теперь они в тепле и безопасности. Выставлять часовых незачем. Ни один охотник-норвежец в такую погоду сюда не попадет, не говоря уже о немецких солдатах.

— Ну, так сколько же их было? — спросил Йон с улыбкой.

Разговор как-то вдруг оборвался. Все задумались над тем, на что пойдут немцы, лишь бы схватить их.

— Да, сколько примерно? — поинтересовался, в свою очередь, Харальд.

— Не меньше ста, — сказал Йон.

Ему сразу возразил лейтенант Вармевоолд: он-де считает, что никак не меньше трехсот; Хаммерен и Нильсен с ним согласились, а Тор еще добавил:

— Это самое малое!

Это предположение они восприняли совершенно спокойно. И не пришли бы в отчаяние, даже узнай они действительную численность немецких групп, посланных на их поиски.

А в тихом Осло, где никакой снежной бури не было и в помине, фон Фалькенхорст нервничал — и не без оснований. Из Берлина пришли две телеграммы, последняя из которых гласила: ОТНОСИТЕЛЬНО БАНДИТОВ ИЗ ВЕМОРКА ТЧК ФЮРЕР ТРЕБУЕТ ПОДРОБНОГО ОТЧЕТА ТЧК ОКБ. Крумбигель посоветовал вызвать из Нарвика два батальона горных егерей, которые с 1940-го готовились к ведению военных действий в условиях высокогорья. Фон Фалькенхорст согласился, приказав также дивизии Мюллера находиться в состоянии полной боевой готовности на неограниченный срок. Держать под пристальным наблюдением каждый населенный пункт, все пути сообщения в Южной Норвегии. Тем самым на поимку группы «Ласточка» будут брошены двенадцать тысяч немецких солдат. Фон Фалькенхорст успокоился: фюрер получит свой подробный отчет.

Известие о взрыве на комбинате молниеносно распространилось по городу. Весь Рьюкан притих в страхе. Какой будет месть немцев? Безусловно, это дело рук юковцев. Кто же еще? Когда немцы и днем после диверсии продолжали внешне сохранять полное спокойствие, тревога горожан дошла до точки кипения. Месть будет страшной, но какой? Город сожгут, всех жителей бросят в лагеря, каждого десятого мужчину расстреляют — таково было общее настроение. Бургомистр Паульссон старался как мог поднять настроение своих сограждан. С помощью нескольких сотрудников городского управления это ему до некоторой степени удалось. Но стоило появиться в городе высокому начальству из Осло, как сердца рьюканцев снова забились тревожно.

Поздним вечером в город начали прибывать немецкие войска. Комендатура расселяла их, где только возможно. Под казармы были отданы помещения школ, ратуши и даже городской библиотеки. Никаких протестов сограждан Паульссон не принимал — не та ситуация.

Хенриксена и Бё тревожила судьба Оле Берга и радиопередатчика в Грасснутене. Необходимо кого-то отправить в горы и предупредить Оле. А в такую погоду это практически невозможно. Через два-три дня прогуляться туда на лыжах будет одно удовольствие. Но через два-три дня на Хардангской Видде будет полным-полно немцев…

Добраться до Оле Берга согласился восемнадцатилетний Арвид Дранге. Из города он выехал на снегоуборочной машине вместе с отцом-водителем. В бесперебойной работе городских служб немцы были сейчас заинтересованы больше, чем когда бы то ни было, а в этих снующих туда-сюда приземистых машинах разбирались слабо.

Арвид шел всю ночь. Хотя и очень-очень медленно, он упрямо двигался к цели, и на следующий вечер добрался все-таки до Грасснутена.

Установить радиосвязь в такую погоду стоило трудов неимоверных. Но Оле передал сообщение в центр и получил подтверждение, что его поняли. Принять ответ тоже было адски трудно. Содержание его оказалось не совсем понятным. Вот оно: ОТ ПЕРЕДАЧ ВОЗДЕРЖАТЬСЯ ТЧК НАБРАТЬСЯ ТЕРПЕНИЯ ТЧК ВОЗОБНОВЛЕНИЕ СВЯЗИ ЧЕРЕЗ ЛАСТОЧКУ ИЛИ КУРЬЕРА ТЧК НИКАКИХ АКЦИЙ ТЧК ПОСЛЕДНЕЕ НЕ ПРИКАЗ А РЕКОМЕНДАЦИЯ ТЧК ПРИВЕТ РЬЮКАНЦАМ.

— Черт побери, приветы могли бы оставить при себе, — выругался Оле, передав подтверждение о приеме.

Арвид кивнул. «Эта радиосвязь — пытка пострашнее, чем моя дорога сюда», — подумал он. Они быстро свернули радиостанцию, спрятали аппаратуру в горной расщелине и двинулись в обратный путь. Не успели они добраться до Королевской дороги, как погода исправилась. И каждую минуту можно было ожидать появления немцев.

В город вернулись незаметно. Отец Арвида не меньше десяти часов разъезжал по нему на своей машине и вовремя успел перехватить их за мостом.

В тот же час, когда Оле Берг передал Густаву Хенриксену телеграмму, из транспортных самолетов в Бергене высадилась тысяча четыреста горных егерей. Кольцо вкруг «Ласточки» сомкнулось, большая охота началась.

25

Штабы в Берлине и Осло лихорадило. Равно как и штаб СОЭ в Лондоне, правда, по другой причине. Штаб ОКВ и ведомства безопасности рейха требовали от своих подчиненных в Осло сообщить наконец, когда будут схвачены диверсанты. А командование СОЭ уже почти не сомневалось, что рассчитывать на возвращение «Ласточки» — дело безнадежное.

Рейхскомиссар Тербовен не скрывал нетерпения и явного неудовольствия ходом событий. В своем кругу он не уставал повторять, что генерал-полковник Николаус фон Фалькенхорст — слабак и тряпка. Ему не терпелось взять в свои руки все нити военного командования в Норвегии. Он снова полетел в Рьюкан, на сей раз в сопровождении Редиса, и пробыл там несколько дней. Дважды в день рьюканцы были свидетелями того, как его самолет поднимался в воздух и исчезал где-то над Хардангской Виддой. Никто из высокопоставленных господ его свиты не отнимал биноклей от глаз. Облетали Видду, пока хватало горючего, но обнаружить ничего не удавалось.

На третий день во время послеобеденного вылета самолет Тербовена начало кидать из стороны в сторону, снежный заряд почти полностью лишил его управления. В течение пятнадцати минут господа изощрялись во взаимных уверениях, будто это можно счесть занятным приключением. Но пилот все-таки решился на вынужденную посадку. Дело свое летчик знал, и у самолета поломались только шасси, из пассажиров же не пострадал никто. Их, перепуганных не на шутку, летчик утешал тем, что самолет не могли не заметить группы егерей, над которыми они пролетали. Кто-нибудь из них да понял, что с самолетом произошло неладное, и поспешит на помощь. А если и нет, то от места вынужденной посадки до шоссе на Берген не больше двадцати километров. Пройти их будет непросто, что правда, то правда, но отнюдь не невозможно.

Тербовену потребовалось все его самообладание, чтобы отреагировать на это известие со спокойствием, подобающим солдату фюрера. Он даже рассмеялся шутке генерала СС, который сказал, что теперь скорее бандиты поймают их, чем они — бандитов, хотя считал такой юмор оскорбительным.

Их действительно заметили. И группа «Ласточка», и две команды егерей. Хаммерен и его люди бросились к месту предполагаемой посадки — это, очевидно, несколько восточнее Марватна. «Физелер-шторьх» — добыча первоклассная.

Но у немцев, двигавшихся по Бергенскому шоссе по направлению от Броструда на Сковлабо, было преимущество в полчаса. Группа «Ласточка» опоздала на пятнадцать минут. У фашистов было восьмикратное превосходство в силах. И «Ласточка», не скрывая явного разочарования, ретировалась в свое убежище. Господа Тербовен и Редис были доставлены к Бергенскому шоссе на пулеметных санях. И на другой же день рейхскомиссар вспомнил, что его в Осло ждут важные дела государственного значения.


Знаменитейший из живущих писателей Норвегии Кнут Гамсун опубликовал 1 марта 1943 года в газете «Насьонен» статью, которую генерал Мюллер нашел в высшей мере подходящей, чтобы усилить «войну нервов» против упрямствующих норвежцев. В ней лауреат Нобелевской премии писал, что он все чаще стал получать письма, в которых его просят оказать воздействие на немецкие органы власти с целью спасти жизнь осужденных земляков. Эти осужденные, писал Гамсун, действовали вопреки логике и здравому смыслу: они сами виноваты, пусть сами и несут ответственность. Все они говорят: Англия и союзники победят. Тогда зачем они подвергают опасности собственную жизнь, если союзники победят так или иначе? Теперь же они в лагерях, и, возможно, им действительно грозит смертная казнь. Что же, поделом!

Мюллер прочел эти излияния, поэтам обычно не свойственные, с глубоким удовлетворением. Сейчас газета лежала в портфеле, который нес его адъютант. Надо поговорить с этим рьюканским бургомистром по-свойски.

Генерал Мюллер ожидал Йенса Паульссона в комендатуре. Настроение у него было приподнятое. Он ничуть не сомневался, что жители города помогут немецкому командованию поймать бандитов, которые не дают им спокойно трудиться.

— Разумеется, господин генерал, — сказал Йенс, — только я, увы, не знаю, с чего начать.

Мюллер принялся его поучать: первые шаги состоят в том, чтобы пробудить в рьюканцах эту готовность к помощи. Он взял в руки «Насьонен» от 1 сентября со статьей Гамсуна и протянул бургомистру:

— Успели уже прочесть?

— Да, прочел, — ответил Йенс Паульссон.

— Очень, очень хорошо. Но пусть все прочтут. Давайте приклеим статью на двери ратуши — как объявление. С вашей личной…

Бургомистр перебил генерала:

— Нет, на это я не согласен.

И хотя Бурмейстер при переводе постарался смягчить резкость отказа, Мюллер все понял. Его кустистые брови полезли вверх. Бурмейстер протянул ему портсигар с отличными французскими сигаретами, но тот, поморщившись с досадой, отвел руку.

— Почему? — спросил он.

— Господин генерал, — твердо проговорил Йенс Паульссон, — к человеку, написавшему эти строки, прежде совершал паломничество едва ли не каждый второй норвежец, лишь бы увидеть его собственными глазами. Окапывающим деревья в своем саду, например. Теперь люди тоже появляются у этого дома — чтобы перебросить через забор его книги.

— Неслыханное свинство! — рявкнул он.

Бурмейстера охватил неподдельный страх. Генерал обязательно скажет: вот, дескать, прибыл я в Рьюкан, и кем же оказался первый обнаруженный мной противник рейха? Бургомистром! А вы здесь целых три года комендантом и ничего не заметили!

Йенс промолчал. Он кипел от злости. Но собой он был недоволен так же, как и этим генералом. Как он позволил себя так примитивно спровоцировать? Повесить этот лист бумаги на дверь ратуши и приписать: «По приказу коменданта!» Трудно, что ли? А теперь упрямство может стоить не только места, но и головы.

Мюллер заставил себя вспомнить о своем генеральском достоинстве.

— Я вас в последний раз спрашиваю… — выдавил он из себя.

— Я подчиняюсь власти и силе, — ответил Йенс.

Смерив его взглядом с головы до ног, генерал прохрипел:

— …вон отсюда!

Когда дверь за Паульссоном закрылась, Мюллер, уже несколько овладев собой, обратился к Бурмейстеру:

— И не сомневайтесь, обер-лейтенант: гнать его взашей, гнать, да поскорее — вы меня поняли?

Йенс Паульссон сообщил руководству Патриотического фронта, что с ним произошло. Остановились на том, чтобы ничего в спешке не решать, утро вечера мудренее. Арне Бё и Сольвейг пошли посоветоваться с Кнутом Крогом.

— Что за никчемный героизм! Этот ваш Паульссон…

Арне хотел было что-то сказать, но Кнут только отмахнулся:

— …Никогда он ничему не научится. Десятки тысяч людей прочли эту гамсуновскую блевотину, никто кроме стыда и презрения ничего к нему не испытывает, плюнуть на эту газету, и то противно, а Йенс Паульссон считает дело настолько важным, что готов пойти из-за него на смерть. Бургомистром ему во всяком случае не быть! И на его место поставят нацистского приспешника! Идиотизм!

— Ты судишь чересчур строго, — сказал Арне, но Кнут еще больше распалился.

— Слишком строго? Ему пора бы поумерить свой пыл. А Патриотический фронт должен принять решение о том, чтобы бургомистр Паульссон написал прочувственную статью и повесил рядом с творением рук господина Гамсуна.

— Никогда Йенс Паульссон ничего подобного не напишет, — возмутилась Сольвейг.

— Если для человека личная обида важнее успеха общего дела, значит, он превыше всего, и нашего дела тоже, ставит свое самолюбие, свою честь и свои амбиции.

— Ты не имеешь права обвинять в этом Йенса Паульссона, — запротестовал Арне Бё.

— Я тоже о нем лучшего мнения, — согласился Кнут. — Поэтому пусть напишет. Бургомистр Паульссон нам нужен. Он не должен допустить, чтобы его сменили.

На ближайшем заседании Хьеммефронта Арне Бё настоял на проведении в жизнь идеи Крога. Поначалу Йенс возражал, но в конце концов согласился. Густава Хенриксена его решение несказанно удивило. Он тоже считал, что на встрече с генералом Паульссон повел себя необдуманно, опрометчиво. Но если уж так случилось — надо свою позицию отстаивать. Пусть немцы никогда не смогут сказать, будто знают норвежцев, которые в запальчивости бог весть что наговорят, а потом сразу идут на попятную. Но конструктор промолчал, надеясь, что, оставшись наедине с собой, бургомистр вновь обретет присущую ему непримиримость.

Комендант Бурмейстер оказался в весьма затруднительном положении. Приказ генерала Мюллера об отставке бургомистра Рьюкана был отдан ровно сутки назад. Целый день Бурмейстер размышлял над тем, кем бы его заменить, но так ничего и не придумал. Углубившись в свои мысли, он даже не расслышал, когда ординарец доложил о приходе криминалькомиссара Кайзера. Тот явился в самом распрекрасном настроении. Он прямо от профессора Хартмана. Что касается Кайзера, то он бурно и довольно многословно приветствовал «старого знакомого». Нет больше никаких норвежских судов, которые стоило бы оценивать или покупать, объяснил он свое появление. Их либо реквизировали, либо разбомбили англичане, либо кто-то скупил уже по сходным, разумеется, ценам. Вот так гримасы судьбы лишили его почтенной профессии и возможности с достоинством зарабатывать свой хлеб насущный, пришлось предложить свои услуги государству — и вот он на месте руководителя службы безопасности в Рьюкане. Работа — как и всякая другая, человека не позорит.

Все эти доводы Кайзер и высказал Хартману. Профессор, человек от жизни далекий, безоговорочно ему поверил — так, по крайней мере, полагал Кайзер. Удалось ловко обойти опасный прибрежный утес.

По дороге от Хартмана к коменданту Кайзер заметил перед зданием ратуши необычное скопление населения. Из любопытства он подошел поближе. Люди читали статью бургомистра Паульссона. Кайзер сносно владел норвежским и сумел разобраться в написанном. На свою память он тоже не жаловался и поэтому смог передать ее содержание Бурмейстеру почти дословно: «Граждане Рьюкана! Норвежцы! Хотя «Насьонен» напечатал эту статью Кнута Гамсуна несколько дней назад, я советую и прошу всех вас прочесть ее снова. Позор нам всем, если найдется хоть один норвежец, который ее не прочтет. То, о чем пишет Кнут Гамсун, должно интересовать каждого норвежца, затронуть глубину его сердца. Намерения авторы ясны, язык понятен — писатель раскрылся перед норвежским народом; и народ будет прав, если услышит его голос. В этом я глубоко убежден и рассчитываю, что найду вашу полную поддержку».

«Сукин он сын, этот Паульссон», — подумал Бурмейстер. Писатель, видите ли, «раскрылся», а не «разоблачил себя», например. Генерал прав: гнать его к чертям! Но когда, сейчас? Паульссон подаст жалобу на имя генерала. И генерал может сказать: «Вы что это, обер-лейтенант? Я научил человека уму-разуму, а вы его за это смещаете?» Убеждать генерала в двусмысленности этой статьи — напрасный труд. «Меня, Мюллера, убеждать незачем, это я убедил упрямого норвежца! И если вы, обер-лейтенант, этого не понимаете!..» Да, такой или примерно такой будет реакция генерала. А что скажет о статье бургомистра новый шеф гестапо? Кайзер же, в свою очередь, хотел выяснить, столь ли комендант глуп, чтобы принять подобную писанину за чистую монету. Некоторое время они оба ходили вокруг да около, но своего истинного мнения о статье не высказали. Сошлись на том, что это типичная для местных либералов манера излагать свои мысли. Короче говоря, ни рыба ни мясо. Тем не менее следует заметить, что главные свои ошибки бургомистр осознал. Понял, по крайней мере, что хозяева в доме — немцы. Пока что он пытается говорить об этом завуалированно, перестраховываясь, таковы уж они все, либералы марксистской школы. Но — начало положено. Отныне он у них на мушке.

Визит криминалькомиссара Кайзера несколько встревожил Гвидо Хартмана. Гестапо всерьез включилось в игру. Хартман долго размышлял над тем, не дал ли он сам поводов для подозрений, но никаких заметных ошибок в своем поведении не обнаружил. Не исключено также, что его появление здесь связано с главной задачей — производством тяжелой воды. Эта мысль его успокоила. Еще бы: пусть этот гестаповец и способен разъезжать по миру под личиной оценщика или покупателя судов, этого недостаточно, чтобы овладеть основами ядерной физики. Пока что установка высокой концентрации представляет собой жалчайшее зрелище, и вызывает удивление, с каким спокойствием четверо немецких специалистов под руководством инженера Хартштейнера в этих «останках» разбираются. Каждую гайку и винтик подберут, зарегистрируют, почистят и отполируют. Они уже имели стычки с доктором Нентвигом, которого не устраивала их медлительность и обстоятельность. Но Хартштейнер на своем чистейшем франкфуртском наречии заявил, что в военное время цветные металлы дороже хлеба насущного, и он никогда и никому не позволит действовать вопреки интересам рейха.

И тем не менее восстановительные работы продвигались вперед. Эйнар Паульссон добился приема на работу еще нескольких человек, что весьма порадовало Густава Хенриксена: отныне все его милорговцы работали на комбинате. На грузовиках они увозили с комбината куда больше положенного, посмеиваясь над немецким шеф-монтажником, слишком глупым, чтобы это заметить. Арне Бё, правда, был другого мнения. Такой специалист, как Хартштейнер, работавший с дотошностью златокузнеца, явно не дурак. Арне старался сблизиться с ним, чутье подсказывало ему, что он не только специалист первоклассный, незаурядный, но и человек.

У доктора Нентвига было слишком мало свободного времени, чтобы вникать в подробности восстановительных работ. Он дни и ночи просиживал с доктором Рюкертом над проектом новой установки, которая должна выдать необходимое количество D2O требуемой чистоты. Для них обоих Крог стал человеком просто незаменимым. Вместе с опытным конструктором Хенриксеном они взяли на себя все чертежные работы, что позволило Нентвигу хоть ненадолго перевести дыхание.


Когда в долину Маана заглянула робкая весна, Нентвиг и Рюкерт свою работу завершили. Кнут Крог взялся за оформление отдельных листов чертежей. Алоиз Хартштейнер предложил те же услуги профессору. Хартман попросил его несколько дней подождать, и ровно через два дня Хартштейнер к нему явился.

— Я вот о чем хотел спросить, господин профессор. Мне кажется, маловата будет установочка-то. Посудите сами: сперва требовалось три тонны в месяц, потом одиннадцать, под конец потребовалось тридцать. А сколько им понадобится в будущем году? Уж если строить новую установку, я считаю, то надо построить тонн на пятьдесят в месяц — это, я думаю, быстро окупится.

— Дорогой мой Хартштейнер, а не поздно ли вы это предлагаете? Знаете, дорогой мой, сколько времени это отнимет?

— «Если уж я за что взялся, я делаю это основательно». Эти слова любит повторять фюрер, — ответил ему инженер.

Хартман не мог вспомнить, чтобы ему хоть раз довелось слышать подобное высказывание фюрера. Но сама идея пришлась ему по душе. И как это он сам не додумался?.. А вот Хартштейнер, поди ж ты, сумел. Но почему только сейчас? И вдруг профессор Гвидо Хартман сообразил, что обрел союзника, единомышленника.

— Посмотрим, что скажут в вышестоящих инстанциях, — сказал он.

Хартштейнер так и не понял, клюнули на его наживку или нет.

На следующий день Хартман поехал в Осло. Сенатор Отт выслушал его соображения благосклонно. Однако заявил, что запросит Берлин. Тамошнее начальство было страшно занято, фюрер приказал перейти весной или летом к мощному наступлению в районе Курска, чтобы вновь перехватить стратегическую и политическую инициативу. Для этого необходимо поторопиться с выпуском тысяч новых танков, получивших при крещении звучные имена «тигр» и «пантера», но пока что эти хищные звери заблудились где-то в джунглях военной промышленности, которая постепенно стала трудноуправляемой. И именно в такой ответственный момент звонит этот сенатор Отт насчет тяжелой воды! Не до нее сейчас, не она первый пункт программы. Пусть производит сколько хочет, только не меньше положенного!

Два дня спустя профессор Хартман вернулся в Рьюкан с согласием Отта в кармане. Это согласие было равносильно приказу и как таковой передано доктору Нентвигу.

А шеф-монтажник Алоиз Хартштейнер, сколько ни ломал себе голову, так и не решил окончательно, очень умный профессор Хартман человек или, наоборот, недалекий.

26

Не было ни одной самой маленькой деревушки вокруг Хардангской Видды, где не квартировали бы немцы. Даже отдельные хутора в предгорьях постоянно контролировались ими. Чтобы схватить диверсантов, немцы затратили столько сил и средств, что их хватило бы на настоящее сражение. А между тем в штабе Мюллера давно сложилось мнение, что группа либо успела проскользнуть в Швецию, либо каким-то способом все-таки вернулась в Англию.

Специалисты с пеленгаторами дежурили круглосуточно. Если уж эти бандиты превратились в невидимок, не могут же они не дать о себе знать в эфире? Как будто логично. Но никаких передач с Хардангской Видды никто не вел. Начальство, теряясь в догадках, находило оправдания только в том, что число команд горных егерей, посылаемых в горы, не уменьшается, а увеличивается.

Харальду Хаммерену и его людям пришлось хуже некуда. В обеих хижинах стоял невыносимый холод, огонь разводили в исключительных случаях — чтобы их не нашли по запаху дыма. Несмотря на жесточайшую экономию, вот-вот должны были кончиться продукты. Догорели все парафиновые свечи, и долгими зимними ночами приходилось сидеть в полной темноте. Холод, темень и голод, не говоря уже о тягостном чувстве оторванности от всего живого, погасили в группе свойственную молодым людям жизнерадостность.

Но вот настал день, когда из-под снежного покрова показалась полоска бурой земли. Весна! Они обрадовались ее приходу, как дети, смеялись, бегали по этим грязновато-бурым прогалинам, ощущая прилив сил. Конечно, лед и снег были союзниками, которые помогли им удержаться в крепости Хардангской Видды, но союзниками властными, требовавшими подчинения и послушания. Весна подарит им свою помощь с улыбкой, она добрыми руками уберет белый ковер, на который нельзя ступить, не оставив предательских следов. Весна — это жизнь, и они прощали ей, что по прихоти справедливости она в чем-то поможет и врагам.

У Хаммерена, самого старшего из всех — и не только по званию, — камень с души упал, когда он вновь увидел неподдельную радость в глазах своих ребят. Сколько раз за последние месяцы им приходилось менять убежища! В самое первое время это, при всей опасности, чем-то, пусть и отдаленно, но напоминало игру. Однако чем дальше, тем больше это походило на гонки со смертью. Сейчас хотя бы постоянное чувство смертельной опасности и близкой гибели оставят их и снова придет ощущение игры. А усталость? Немцы устали не меньше. Столько времени совершенно безрезультатных поисков — это с кого угодно спесь собьет и пыл умерит. Еще немного, и группа «Ласточка» будет готова к переходу в Швецию. Надо, конечно, набраться терпения, пройдет еще недели две-три, но пока что они восстановят хотя бы радиосвязь.

Когда они в первый раз вышли в эфир, их сигналы поймали сразу шесть пеленгаторов. Господа из оперативного штаба в Конгсберге вздохнули с облегчением: кольцо оказалось прочным, бандиты не улизнули. Теперь им не уйти. По радио было отдано несколько коротких приказов. Со всех сторон к точно зафиксированному месту двинулись группы егерей и специальные команды по борьбе с диверсантами.

Хаммерен выбрал это место для первой радиопередачи с особым расчетом. Главные силы немцев, которые запеленговали их, помчатся на грузовиках по отличному Хаукельскому шоссе, у поворота наверняка остановятся и начнут продвигаться в южном направлении. Поэтому группа, свернув рацию, быстрым маршем начала спускаться к шоссе с севера. Их расчет оправдался. Проделав две трети пути, они увидели команды егерей, спешивших им навстречу. Спрятавшись в одной из расщелин, они пропустили немцев мимо себя и продолжили спуск до Бораэльва, переправились через него и полчаса спустя нашли вполне сносную хижину.

Тор Нильсен первым вызвался в дозор. Ему не спалось. В каких-то десяти километрах отсюда — Хаукелисетер, его родная деревня. Отец, наверное, уже встал, пошел в хлев. Конечно, и мать с отцом, как и все в деревне, знали, из-за чего здесь скопилось столько немецких войск, и всем сердцем сочувствовали гонимым, не догадываясь, что среди них Тор, их старший сын.

В свете занимающегося дня лейтенант до рези в глазах вглядывался туда, где просыпалась его родная деревня. Ему вспомнилось, что в детстве он ни о чем так не мечтал, как вырваться однажды из этой глуши. Он мечтал о теплых морях и зеленых континентах — а теперь вот стоит здесь, и нет у него желания более жгучего, чем совершить небольшую, часа на два, прогулку, дабы переступить порог широкого приземистого дома и сказать: «А вот и я, я хочу остаться с вами, нигде в мире нет такой красоты, как в Хаукелисетере». Размечтавшись, он забыл даже, что ему давно пора смениться…

На другое утро они снова установили радиосвязь. На сей раз ответ из Англии пришел незамедлительно. ВАША ШИФРОВКА ВЫЗВАЛА ОГРОМНУЮ РАДОСТЬ. Не дожидаясь продолжения, они сразу ответили: БЛАГОДАРИМ ОЧЕНЬ ТОРОПИМСЯ ТЧК СЛЕДУЮЩИЙ СЕАНС ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ЧАСА. И без промедлений тронулись в путь.

Было принято решение идти на юг, чтобы на несколько дней найти укрытие в лесах у Рауланда. Они не сомневались, что у них хватит сил пройти за сутки расстояние в сто двадцать километров.


В штабе генерала Мюллера весть о сеансе радиосвязи из района Рауланда была встречена со смешанными чувствами. Выходит, есть две группы саботажников, либо они разделились на две группы совсем недавно. Бросив взгляд на карту, Мюллер сразу отказался от мелькнувшей было мысли, будто передачи с Бьорна велись с того же передатчика, что и из Рауланда. Между этими точками — три дневных перехода. Не исключено, что действовали три группы. А почему бы и нет. Холмеватн — Бораэльв — Рауланд. И командир дивизии погнал в горы три батальона проклинающих все на свете егерей и пехоту.

Группа «Ласточка» безо всяких помех прожила в лесах целых десять дней. Дичи предостаточно, в озерах полно рыбы. Горстка риса в день на человека да свежая зелень дополняли меню.

Несколько раз они слышали, как немцы прочесывают лес. Поэтому очередной сеанс связи с Лондоном — они просили помочь продовольствием — был, что называется, молниеносным. Им пообещали немедленную помощь.

Когда серебряный серп луны округлился, пришло время определить место приема самолета. Они предложили англичанам сбросить груз над Хардангской Виддой, несколько севернее Скрикенватна. Туда сто километров пути. Ничего, не привыкать… Когда они вечером следующего дня оказались перед хижиной на крутом склоне Марватна, из нее вышел высокого роста голубоглазый норвежец. Он, казалось, ничуть не удивился, увидев перед собой группу вооруженных людей. Сам он, охотник из Слеттедаля, оказался человеком словоохотливым. Из его рассказа следовало, что немцы свои наблюдательные посты в горных деревушках и хуторах сняли, но в долинах их полным-полно.

Нынешняя ситуация в корне отличалась от той, в которую они попали сразу после приземления. Теперь установка в Веморке ими взорвана. Сама задача выполнена, и опасность угрожает только им лично. Но такие неожиданные встречи всегда нежелательны…

Охотник из Слеттедаля вовсе не походил на предателя. Он знал, в какой деревне сколько немцев стоит на постое; группа «Ласточка» впервые услышала, какие силы против них брошены. Такое обращение с собой они сочли почетным и никакого страха не испытали. Утром они вышли в путь — спокойные и уверенные в себе. Добравшись до Скрикенватна, группа оказалась совсем близко от того места, где два месяца назад приземлились. Ночевать устроились на невысокой скале, прямо на камнях. И вскоре все, кроме лейтенанта Вармевоолда, оставшегося на часах, заснули. Перед входом в палатку лежало несколько охапок сухого можжевельника, которые они принесли с собой из леса. При первых звуках моторов самолета эти ветки подожгут…

Халвору не пришлось всю ночь простоять в одиночестве. Тор Нильсен выбрался из спального мешка и присоединился к товарищу. Только они успели выкурить по сигарете, как где-то далеко послышалось глухое урчанье самолета. Радостный крик Нильсена разбудил товарищей, они вскочили на ноги прежде, чем Халвор успел поджечь смоченные в парафине ветки можжевельника. Шум моторов усилился. Солдаты стали размахивать горящими ветками. И вот над их головами в небе зажглись позиционные огни самолета: летчики королевских ВВС приветствовали своих боевых товарищей! Вот уже виден купол первого парашюта, вот еще один и еще, четыре, пять! Они со всех ног бросились принимать драгоценный груз.

Хаммерен приказал немедленно подтвердить по радио получение груза. Связь удалось установить неожиданно быстро, и слышимость была отличной. Лондон коротко поблагодарил и предложил на будущее связываться по радио не чаще раза в неделю. Не считая исключительных случаев. Кроме того, группе было предложено послать связного на конспиративную квартиру в Осло — оттуда подозрительно долго нет известий.

Обсуждение приказа было недолгим: все сошлись на кандидатуре Тора. Он был единственным из всех, кому довелось побывать в Осло во время войны. Даже если с этой конспиративной квартирой окажется что-нибудь не так, Тор сможет выйти на нужных людей.

27

Эйнар Паульссон примерно представлял себе, что скрыто под покровом будничной жизни рьюканцев. Есть люди, которые знали о готовящейся диверсии и помогли ее осуществить. Есть какие-то военизированные группы, есть саботаж прямо на комбинате, кто-то мешает быстро восстановить установку D2O. Да, кто-то при деле, а его не привлекают. От него только и требуется, чтобы он помалкивал, если случайно что обнаружит. И никто не сомневался: Эйнар не проговорится. Но как горько, однако, осознавать, что до конца тебе не доверяют.

«Может быть, виновата не только Лаура, но и мое непредвзятое — в отличие от Йенса — мнение о коменданте, — размышлял он. — Когда же брат и его друзья поймут наконец, что Бурмейстер не из худших. С его помощью мы добились бы большего. Пришло время поговорить с ним начистоту. И если непримиримый Йенс на это не пойдет, значит — мой черед! Да, привлечь на свою сторону коменданта куда важнее, чем прятать до поры до времени оружие. Но для этого мне придется участвовать в вечерних чаепитиях, которые устраивает моя жена…» — подвел итог своим размышлениям Эйнар Паульссон.

У доктора Нентвига появилась блестящая идея. Недалек уже тот день, когда будет наполнена новая установка высокой концентрации. Затем последует долгий прогон каскадов. На это потребуется не меньше года. И этот срок практически невозможно сократить, если только не заполнять установку H2O, а запустить сразу D2O.

Нентвиг пошел к Хартману. Ничего нового тот от него не услышал.

Но поразмыслить было над чем. Тяжелую воду можно получить только из Германии. И то количество тяжелой воды, которым будет заполнен последний каскад установки, не сможет быть использовано ни в одном из немецких урановых котлов. Тем самым идея Нентвига, пусть и на время, уменьшит стратегические запасы рейха. Зато если Гитлеру удастся стабилизировать Восточный фронт, в будущем году в его руках окажется очень много D2O. Будет ли продолжаться наступление русских? Вот в чем вопрос?

Да, русские идут вперед! Инициатива в их руках. Под Курском все решилось — после Курска фюреру не оправдаться.

— Ваше предложение необходимо обсудить, доктор Нентвиг, — благожелательно проговорил профессор Хартман.

По опыту он знал, что подобное обсуждение в Берлине займет несколько недель, если не месяцев. Время! Кто-то его обретет, а кто-то безвозвратно утеряет. Никто не может ему помешать отправить письмо с предложением Нентвига на рассмотрение высоких берлинских инстанций.

В эту минуту Гвидо Хартман был очень рад, что остался на посту, на который попал благодаря доверию нацистов. Все его страхи и сомнения, унижения, испытанные им, омерзительная тошнотворная игра в прятки — все это обрело смысл и принесло пользу. Кто знает, может быть, впоследствии ему и не удастся неопровержимо доказать цель и логику своего поведения — что из того, перед самим собой он чист, себе он не изменил и фашистам не помогал.

Подстегиваемый желанием действовать без промедлений, Хартман отпустил доктора Нентвига и направился в цех монтируемой установки. Дружески поприветствовал Алоиза Хартштейнера, похвалил его за аккуратную работу.

Личность профессора уже долгое время занимала Хартштейнера. Профессор никогда не забывал поблагодарить его за «классную, чисто немецкую работу», и это, если угодно, можно было понять как прямую поддержку саботажа. Хартштейнер был достаточно опытным человеком, чтобы понимать: любая очевидная промашка с его стороны может стоить головы. Нацисты расправлялись с людьми и за куда менее серьезные прегрешения, а то и совсем без них. Пойдет ли на рискованное дело видный ученый, человек с солидным положением в обществе? Можно ли вообще предположить, хотя бы с некоторой степенью вероятности, что Хартман — противник режима?

— Нам придется поторопиться, а то на фронте не все цветет и пахнет, — проговорил Хартштейнер с едва уловимой иронией.

Хартман понял, на что намекает шеф-монтажник, и сказал:

— За положение на фронтах отвечают генералы. Как бы они ни делали свое дело, мы в любом случае будем делать свое основательно.

Хартштейнер воспринял слова профессора в подобающем смысле. Он хотел было уже откровенно повести разговор в этом опасном направлении, как на участке установки появился господин Кайзер, который был здесь отнюдь не редким гостем. Кайзер вел себя как всегда шумно и запанибрата. Вежливо поклонившись «старому знакомому» Хартману, он игриво толкнул в бок шефа монтажников.

— Ну как, дружище, дело движется?

Хартштейнер пробормотал под нос что-то неразборчивое. Гестаповец сразу почувствовал его недовольство и вскипел:

— Каждый из нас должен из шкуры вылезть, а своего добиться. Все без исключений, понятно, фольксгеноссе Хартштейнер?! Предстоит тотальная война! И мы всем пожертвуем, чтобы отразить большевистскую угрозу! И тот, кто нас понимает, бурчать не станет.

Хартман слушал его со все возрастающим удивлением и хотел было уже возразить: «Вы ошибаетесь, господин комиссар, никто здесь не бурчит», — когда услышал голос монтажника:

— Меня поучать незачем и вынюхивать тут тоже нечего.

Хартштейнер выбрал эти слова с умыслом. Он вовсе не собирался вызывать на себя огонь со стороны гестаповца. То, о чем он хотел сказать — сказать именно профессору Хартману, — имело другой смысл. «Пойми меня правильно, профессор, — хотел сказать он, — с этим субъектом, с этим гестаповским боровом, у меня нет и не может быть ничего общего». Гвидо Хартман отлично его понял, но воспринял эти слова иначе, чем ожидал монтажник. «Остолоп он, бедовая головушка; владеть собой не умеет и вряд ли научится. Войти с ним в тайный сговор — все равно что добровольно сунуть голову в гестаповскую петлю. Возможно, он человек смелый, но недалекий. А в этой борьбе безрассудное мужество — самоубийство».

Первым побуждением гестаповца было устроить монтажнику порядочную взбучку. Но он передумал. Видно, совесть у того чиста, как стеклышко, если он позволяет себе отвечать так непочтительно.

— Ну, если вы чем-то недовольны, срывайте зло на своих болтиках-гаечках, — сказал он как бы шутя, но скрыть таящуюся за этим угрозу ему не совсем удалось.

Профессор неслышно вздохнул: по-видимому, эта история серьезных последствий для Хартштейнера иметь не будет. Коротко попрощавшись с монтажником, он вышел из цеха вместе с Кайзером, сказав себе, что от Хартштейнера следует держаться на расстоянии.

А сам Хартштейнер терялся в догадках: поставило ли появление гестаповца крест на его планах или приблизило день и час их осуществления? Профессор попрощался с ним прохладно. Был ли он при этом искренен или притворялся? Проклятое время! Ни о чем впрямую не скажешь. И ни одно слово нельзя принимать за чистую монету!


Примерно в это же время Густав Хенриксен и Арне Бё оживленно говорили о немецком шеф-монтажнике. Арне был почти убежден, что тот — антифашист, Хенриксен же в этом сомневался. В конце концов они договорились подсунуть ему последний номер «Фри Фагбевегелзе» и внимательно проследить, как он будет себя вести, обнаружив газету. Хенриксен достал ее из папки со старыми чертежами и написал еще на полях: 31 и 41,5 м. На этих волнах вели передачи радиостанция «Тиск Фрихетезендер» и та, которая именовала себя «Эсэсовец Вебер».

На следующий день Арне Бё удалось незаметно вложить ее в портфель Хартштейнера. И монтажник сразу же, во время обеденного перерыва, ее обнаружил. Заметил он и цифры на полях — шрифт четкий, технический, ясно, что их оставил для него человек с инженерным образованием. А когда он вскоре услышал от одного из рабочих, что примерно час назад по цеху проходил профессор, у Хартштейнера отпали всякие сомнения в том, кто подбросил ему эту газету. Игра сыграна, начало их сотрудничеству положено!

Алоиз Хартштейнер пошел искать профессора. За ним наблюдал Сверре Герхардсен, норвежский монтажник из его бригады, которого Арне Бё просил проследить, как франкфуртец поведет себя, обнаружив газету. О визите Алоиза к профессору Арне узнал сразу же. Разочарованию его не было предела. Что могло понадобиться монтажнику у Хартмана? Передать газету, обеспечить себе тыл, сообщить о «провокации», а что же еще? Правда, внутренний голос подсказывал ему: «Ты ошибаешься, Арне, не такой он человек», но против фактов внутренний голос бессилен.


Хартман сразу догадался, что монтажник явился к нему отнюдь не из-за того пустяка, о котором доложил — какие-то неясности с чертежами. Приход Хартштейнера был ему неприятен, он не желал и не собирался иметь с ним ничего общего. Поэтому он встретил франкфуртца подчеркнуто холодно, но тот решил идти напрямик.

— …А по-моему, лучше всего, чтобы вообще никакой тяжелой воды из этой коробки не вышло. На кой она и кому, эта дьявольщина? — сказал он.

— Не болтайте ерунды, любезнейший. Вам поручено восстановить установку. А зачем — не вашего ума дело, — резко проговорил профессор.

— А как насчет вашего?.. А, господин профессор? — поинтересовался монтажник.

Хартман не ответил. Этот франкфуртец наступил на больное место. Он даже разозлился на него.

— И не моего ума тоже! Именно так! Хорошенькое было бы дело, начни каждый интересоваться намерениями руководства и обсуждать их — подходят они ему или нет. Того и гляди крестьянин перестал бы сеять хлеб, чтобы не кормить солдат. Я подобных речей и слышать не желаю, мы здесь для того, чтобы работать, понятно?

Агрессивный тон Хартмана смутил монтажника. Способен ли человек, который так рассуждает, распространять нелегальные газеты? И это тот же профессор, который всегда как бы закрывал глаза, если замечал, что восстановление взорванных каскадов ведется нарочито медленно? Почему он согласился на расширение установки для получения тяжелой воды? Чтобы оттянуть начало ее производства? Или чтобы действительно увеличить ее производство для гитлеровского рейха? Как бы там ни было, сейчас неподходящий для дальнейшего сближения с профессором момент. Поэтому Хартштейнер и сказал:

— …Знаете, профессор, другой раз черт-те что за мысли в голову взбредут. Если с вами такого не бывает — значит, вам легче жить.

Алоиз уже ушел, а Гвидо Хартман все никак не мог проглотить комок в горле. «Неужели я трус, просто трус — и все?» — спрашивал он себя, глубоко вздыхая.

«Если газету подсунул мне не профессор, это могли сделать только норвежцы, — рассуждал Хартштейнер. — И раз мне не удается ничего сделать вместе с профессором, надо бы мне выйти на контакт с норвежцами».

Первым, к кому он обратился, был Сверре Герхардсен, который от прямого ответа уклонился и пошел посоветоваться с Арне Бё. А тот его, можно сказать, огорошил.

— Все понятно, этот подонок отнес газету шеф-подонку. А теперь вернулся, получив указание выяснить, кто ее ему всучил.

— Ты это серьезно? — переспросил Сверре.

Проработав довольно долго в бригаде Хартштейнера, он ничего худого о нем сказать не мог. Арне покачал головой.

— Вообще-то я так не считаю. Но он — немец. А насчет немцев я тебе вот что скажу: мы им не доверять должны, а опасаться их. Тем более, что основания подозревать его у нас есть.

Сверре кивнул.

— А жаль…

В выступлениях всех членов бюро рьюканского Патриотического фронта сквозила озабоченность и тревога. Проклятая установка вот-вот будет готова, нет никаких сомнений. А потом что? Что знают об этом в Лондоне? Скорее всего — ничего. Никто из юковцев здесь больше не появлялся. Собственный передатчик был, как приказано, спрятан, да и лондонцы наверняка сменили за это время волну. Так что Патриотический фронт Рьюкана был лишен какой-либо связи с Центром. Решили, что самым разумным будет послать в Осло надежного человека. А именно — Арне…

Но уехать Арне не успел: дома его ждала повестка из гестапо. Обершарфюрер Зенф рассказал комиссару Кайзеру, как попал впросак партайгеноссе Книппинг, потребовавший, чтобы ему принесли списки членов Норвежской рабочей партии. Кайзера эта история заинтересовала. Ход его размышлений: зачем запрещенной партии подвергать себя опасности, перейдя в подполье, когда есть достаточно возможностей работать легально в профсоюзах? Значит, следует уделить повышенное внимание профсоюзам.

Кайзер начал с того, что вызвал ведущего бонзу — профсоюзного вожака с «Норск гидро» — и потребовал от него списки членов организации, финансовые документы и отчет о проведенных собраниях. Никаких аргументов против первых двух требований Арне не нашел: кто в самом деле поверит, что в большой организации нет списка ее членов, равно как и финансовых документов? Не слишком его расстроила и угроза комиссара — отныне-де все собрания будут проводиться под наблюдением немецких властей. Во-первых, потому, что собрания проводились крайне редко, а серьезные вопросы на них вообще не поднимались. Их давно научились обсуждать в узком кругу.

— Как вам будет угодно, господин комиссар, — сказал он с улыбкой. Это разозлило Кайзера даже больше, чем если бы он натолкнулся на сопротивление. И он сразу же обрушился на Арне:

— Отныне вы каждые три дня будете у нас отмечаться. К профсоюзу это отношения не имеет. Я хочу познакомиться с вами поближе… Пригреть вас, так сказать, под своим крылышком… Не исключено, что это удержит вас от некоторых необдуманных поступков. Вы же молодой человек, вам еще жить да жить…

Вечером того же дня было принято новое решение: вместо Арне поедет Сольвейг.

28

Ровно в полдень двадцать седьмого июля Хаммерен включил радиопередатчик. И почти сразу же откликнулся радист из их лагеря в горной Шотландии. Им передали: НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЕ ПОДРОБНУЮ ИНФОРМАЦИЮ ОБ ОБЪЕМЕ И НОМЕНКЛАТУРЕ ПРОИЗВОДСТВА В ВЕМОРКЕ ТЧК КОГДА ПРОИЗВОДСТВО БУДЕТ ВОССТАНОВЛЕНО ПОЛНОСТЬЮ ТЧК КОГДА ОНО ВОЗОБНОВИЛОСЬ ТЧК КАКИМ ОБРАЗОМ ПЕРЕВОЗИТСЯ КОНЕЧНЫЙ ПРОДУКТ ТЧК.

Они переглянулись, потрясенные до глубины души. Значит, они разрушили цех не полностью? Его восстановили? Невероятно, быть этого не может! В Лондоне что-то путают. Хаммерен ответил Лондону: пусть выходят на связь ежедневно, требуемые сведения будут собраны в ближайшее время. А потом все четверо сидели, уставившись куда-то невидящими глазами, не зная, что и подумать. До сих пор все шло хорошо. И то, что лейтенант Нильсен пока не вернулся из Осло, никого особенно не беспокоило. Все это время они использовали не только для того, чтобы построить из камней почти неприступную в здешних условиях крепость, они установили контакты с жителями ближайших поселков. Оказалось, что в Слеттедале сформировалась группа милорговцев под командованием Арвида Стеревейте, такая же группа существовала и в Итре-Винге, к их созданию приступили еще в трех-четырех местах. Только Рьюкан они намеренно обходили стороной, пусть там сначала улягутся страсти. И что же выясняется? Сам городок и комбинат — опять в центре внимания, операцию необходимо повторить. Подготовиться к ней будет неимоверно сложно. Во-первых, сами они чертовски устали. Во-вторых, немцы наверняка в десять раз ужесточили меры предосторожности. Никаких чертежей у них на сей раз в руках нет. Взрывчатки тоже нет. А как попасть в город? Тысяча проблем!

— Без помощи рьюканцев мы как без рук, — прервал долгое молчание Йон Скинндален.

Все мысленно согласились с Йоном и вспомнили о Торе Нильсене, который, к их нескрываемому неудовольствию, любил повторять, что рабочие — сила. Кому идти в Рьюкан, решал на сей раз жребий. Он выпал Халвору Вармевоолду.

Шеф рьюканской конторы по уборке города долго ходил вокруг да около, пока не признал в своем собеседнике человека в высшей степени осведомленного и заслуживающего доверия. После чего все сразу упростилось. Халвор лег поспать в кабине поливальной машины, которой потребовался ремонт, а мастер поторопился в ратушу, чтобы побеседовать с бургомистром «по делам службы».

Когда вечером все собрались в конторе, лейтенанту Вармевоолду стало ясно, что лондонцы ничего не перепутали..

Установка высокой концентрации восстановлена и начнет действовать в ближайшее время. Хенриксен рассказал о том, как теперь охраняются и весь объект, и особенно цех с каскадной установкой. Вармевоолд сразу понял: ни пятерым, ни тем более четверым здесь делать нечего. И хотя мысли своей он вслух не высказал, конструктор понял, чем он огорчен.

— В крайнем случае это сделаем мы — с вашей помощью, — сказал он.

— И тогда в Рьюкане станет еще больше вдов, — со вздохом проговорил Паульссон. На другой день к лейтенанту пришли Арне Бё и Кнут Крог, который принес с собой чертеж — общий вид установки. Кнут считал, что каскады могут быть пущены в производство в сентябре 1943 года. Этот срок не на шутку испугал Вармевоолда, но Кнут успокоил его: сама тяжелая вода будет получена не раньше сентября 1944. Лейтенант облегченно вздохнул, это, мол, меняет дело. К тому времени Лондон пришлет и подкрепление, и снаряжение. Ему даже не пришло в голову, что группе придется провести на Хардангской Видде долгую суровую зиму.

— Жаль, что вы появились у нас так поздно, — сказал Кнут. — Не то мы вмонтировали бы в установку взрывное устройство. Опытный монтажник может проделать все так, что никто не подкопается.

Арне рассказал лейтенанту историю о франкфуртце. Кнут покачал головой.

— Я за ним наблюдаю каждый день и слышу, как его костерит Нентвиг. Нет, вы, наверное, ошиблись.

Халвор Вармевоолд навострил уши. Немецкий шеф-монтажник? Очень важная фигура. Он поддержал Кнута: подозрения — еще не факты. В конце концов друзья сошлись на том, чтобы повторить проверку. Пусть Сверре Герхардсен подсунет монтажнику последний номер «Альт фор Норже».

Арне перевел разговор на другую тему.

— А как теперь быть Сольвейг? Связь с вами у нас есть, что ей теперь делать в Осло?

Действительно! Но как вызвать девушку, никто не знал. Вармевоолд заметил, что они тоже обеспокоены долгим отсутствием Тора Нильсена, и пообещал поговорить с майором Хаммереном — может быть, тот пошлет в Осло еще одного человека? Это предложение всем понравилось, хотя Арне предпочел бы, конечно, съездить за ней сам.

Криминалькомиссар Кайзер заинтересовался делом Эрлинга Лунде. Он выжал из своего подчиненного Зенфа все подробности истории с переводчиком. Как обершарфюрер ни напрягал свой посредственный мозг, он не находил ни малейшего подтверждения версии о том, что Лунде и впрямь был агентом Сикрет интеллидженс сервис. Кайзер встретился с толстухой Карлсон, женой пекаря, последней видевшей Лунде. Многословный рассказ этой ярой сторонницы Квислинга лишь подтвердил подозрения. Какой опытный агент станет вмешиваться в дела, совершенно его не касающиеся, если никто его к этому не принуждает? Лунде сам вмешался в перепалку Карлсон с патрулем. Разве шпион, решивший спасти свою жизнь бегством, на такое способен?

Кайзер отдавал себе отчет в том, насколько сложно расследовать в данный момент дело об исчезновении Лунде. Главное препятствие — Бурмейстер. Начиная с Бурмейстера и кончая высокопоставленными чинами вермахта — все они были рады отвесить службе безопасности несколько пощечин из-за дела Лунде!

Комиссар Кайзер направился к коменданту города с твердым намерением обмануть этого «салонного офицера», тем более что блеф — вообще один из его любимых приемов.

Бурмейстер рассмеялся шефу гестапо в лицо, выслушав страшную историю, которую тот придумал, можно сказать, на ходу. Именно сейчас, больше года спустя, люди из СД узнали что-то о трех норвежцах, тащивших в ночь на двадцатое ноября тяжелый пакет в сторону Дал-Еверланда? Как тащивших? На себе? Втроем? Или по земле, по снегу? На веревках, например? Или, может быть, по очереди на руках? Что-то здесь у Шерлока Холмса не сходится…

Да, да, Кайзер выдумал эту историю от начала до конца. Почему трое? Ну, не всяким двоим это под силу… Почему в сторону Дал-Еверланда? Это самый близкий путь, если хочешь оставить город, а находишься у дома аптекаря…

Бурмейстер все понял. Шеф гестапо намерен обвинить его в том, что он передал «наверх» ложные данные, которые привели к гибели офицера СС. Месть самого могущественного аппарата рейха последовала бы неумолимо. Стоило этому подозрению дать всходы, его не спасут ни фон Фалькенхорст, ни сам Шпеер. Большие начальники, которые готовы, но не могут перегрызть друг другу горло, выбирают для этих веселеньких развлечений фигуры рангом поменьше…

— Вы можете всегда и во всем рассчитывать на мою помощь и поддержку, камрад Кайзер. В конце концов задача у нас общая: поддерживать в Рьюкане спокойствие и порядок. Спокойствие и порядок, — повторил Бурмейстер.

Он как бы прикрывался этими словами, как щитом, и в то же время прицеливался в противника из пистолета.

Кайзер понял, что не продвинулся вперед ни на шаг и умнее всего было бы разговора этого не затевать. Сделанного не переделаешь, осталось лишь самым сердечным образом заверить коменданта в дружеских чувствах.

После его ухода Бурмейстер тоже вздохнул с облегчением. Сегодня вечером он, как обычно, приглашен на чай в доме Паульссонов. Это «культурное мероприятие» ему порядком надоело: хозяйка дома так и не сумела расширить круг приглашенных. И его замысел: через дом Паульссонов овладеть всем обществом Рьюкана — не сработал.

Но стоило Бурмейстеру войти в салон Лауры, как лицо его просветлело. Сам хозяин дома удостоил своим присутствием чаепитие в салоне супруги. Пусть и не новый, но все-таки редкий гость…

Каково на сегодняшний день положение на фронтах — Эйнар медленно, но верно вел разговор в этом направлении. Бурмейстер ему задачи не облегчал: эта тема ему претила. Лаура с беспокойством поглядывала на мужа — не наговорил бы глупостей! Она делала все, чтобы «сменить пластинку», но Эйнар упрямился. Бурмейстер насторожился.

— Согласен, господин Паульссон. Не исключено, допущены ошибки, чреватые тяжелыми последствиями. Русский сфинкс, вы меня понимаете?!

Эйнару было приятно слышать такие речи, зато Крог встревожился. Неужели инженер Паульссон даст поймать себя на удочку этого фашиста?

— А может быть, вся война вообще — ошибка? — беззаботно продолжал Эйнар.

Бурмейстер наклонил голову, словно в раздумье: а что, этот норвежец прав, война против Запада была большой ошибкой.

— Если бы наши братья-англосаксы правильно поняли наши намерения? Чем они, в конечном итоге, занимаются, как не помогают большевикам укрепиться в мире? Между прочим, это Англия и Франция объявили войну Германии, а не наоборот!

— А Дания, Норвегия, Голландия, Бельгия — как насчет всего этого? — агрессивно полюбопытствовал Эйнар.

— Лес рубят — щепки летят, господин Паульссон.

Эйнар вышел из себя. Он уже забыл о своей цели — «смягчить» коменданта.

— Я слишком люблю мою родину, чтобы считать ее щепкой, — процедил он сквозь зубы.

Не успел еще Бурмейстер ответить, как вмешался Кнут.

— Господин обер-лейтенант отнюдь не из тех людей, которые осуждают норвежцев за их патриотизм.

Лаура бросила на него благодарный взгляд. Он действительно воспитанный и учтивый человек — в отличие от мужа, который того и гляди договорится сейчас до виселицы.

— Господа! Господа! А вы не боитесь утомить даму своими бесконечными разговорами о политике? — проговорила она с лукавой улыбкой.

Эти слова хозяйки дома прозвучали вовремя и к месту. Бурмейстер услышал достаточно много; еще немного, и был бы явный перебор. «Перебор с неясным исходом», — ухмыльнулся Бурмейстер. В любом случае Эйнар Паульссон не тот человек, на которого можно и стоит опереться. Обратившись к Лауре, он в изысканных выражениях попросил извинить его: конечно, вечером люди собираются не спорить, а развлекаться. С этими словами он протянул Эйнару Паульссону руку, которую тот не без некоторого смущения пожал.

«Грязный он пес, этот Бурмейстер», — подумал Кнут Крог. А Лаура Паульссон, в восторге от гостя, поспешила вновь наполнить бокалы. И взяла нити беседы в свои руки. Она восторженно заговорила о будущем, когда опять можно будет устраивать пышные праздники, пожаловалась на короткое лето — как мало они развлекались! — и потребовала, чтобы гости поклялись, что нынешней зимой все изменится.

— Будем кататься в санях! О, да! Чудесные прогулки в санях — в Крокан, в Рьюканфосс. У нас замечательные сани! А лошадь! Настоящий орловский рысак, нет, это не лошадь — поэма! Не правда ли, Эйнар, мы с радостью одолжим господину коменданту пару наших лошадей, лишь бы он оказал нам честь… — она еще долго щебетала что-то в этом роде, несколько неестественно, правда, зато живо и весело. И слава богу — вечер был спасен!

Выйдя из дома Паульссонов и неспешно прогуливаясь до гостиницы «Норхейм», Детлеф Бурмейстер испытывал явное неудовольствие. Во рту горчило. А что, если Кайзер все-таки прав? Что, если в этом городке без солнца действительно действует подполье?.. Тогда рушатся все его планы, все замыслы развеиваются, как утренний туман! Нет, не верится. А если да? Тогда братья Паульссон — одни из руководителей этого подполья… А Лаура? Белая ворона или?.. Необходимо найти к этой дамочке другой подход!

29

Тор Нильсен поехал на механический завод Ниланда.

Швейцар в мундире хирдовца был здесь человеком новым и поверил Сверре Рённебергу из Тронхейма на слово, что тот найдет дорогу к коммерческому директору без посторонней помощи. На полпути в дирекцию лейтенант резко свернул в боковой коридорчик, где, как он помнил, находился профком. За столом сидел незнакомый ему человек. Тот, однако, вспомнил, что видел Тора в сопровождении Олафа Куре в день «молочной забастовки».

— Олаф сейчас отдыхает в Грини; этим летом в Осло было очень жарко. У Ниланда особенно. Поэтому я завел себе привычку забегать на кружечку пива в ресторанчик на углу Свердрупс- и Кьеркегорсгатен. А сейчас у меня дел невпроворот. Освобожденных профсоюзных работников больше нет, все мы — совместители… До свидания! — Он разделался с Тором меньше чем за минуту, и вскоре Тор вышел из здания заводоуправления, где, видимо, действительно было жарковато, если не сказать «пахло жареным», даже для таких уверенных в себе людей, как господин Сверре Рённеберг из Тронхейма.

Этот ресторанчик на углу Свердрупс- и Кьеркегорсгатен оказался вполне солидным заведением, ничуть не похожим на средней руки пивную для рабочих. У новых людей, видимо, поменялись представления о правилах конспирации.

— Я уже все подготовил, — сказал функционер профсоюза, отпив сразу полкружки пива. — Завтра ровно в одиннадцать дня в Национальной галерее женщина уронит перед картиной Эдварда Мунка «Больная девушка» свой путеводитель по музею. Вы поднимете книжечку, а женщина скажет: «Боже мой, какая я неловкая!» Можете за ней поухаживать, человек вы молодой, и никто на это особого внимания не обратит.

Тор кивнул и вздохнул: еще один день отсрочки! Он понимал, что возражать бесполезно и бессмысленно, этот человек все равно не в силах и не вправе сделать для него больше.

На следующий день «неловкая женщина», пересаживаясь с трамвая на трамвай и из одного такси в другое, окольными путями привезла лейтенанта на Левеншельдсгатен. Его поджидали трое мужчин, все как один серьезные, средних лет, с лицами, которые принято называть будничными. Но они знали, что от них требовалось, и в отсутствии опыта их обвинить было нельзя. Они сумели так «спеленать» его вопросами, что любой человек непосвященный, не говоря уже о шпике, выдал бы себя сразу. Тор почувствовал, что в конспирацию здесь не играют, что Патриотический фронт многому научился.

— Мы должны быть осторожны и бдительны, — говорили они. — На сегодняшний день завод Ниланда — неподходящая «крыша». Два дня назад там схватили девушку. Она тоже из ваших мест и, как и вы, хотела переговорить с Олафом Куре. Люди слышали, как она спрашивала у швейцара насчет работы. Тот велел проводить ее в отдел кадров. Но в коридоре заводоуправления она вдруг пропала — и тоже оказалась в профкоме. Там никого, кроме уборщицы, не оказалось. Ей-то она и успела сказать, что приехала из Рьюкана и ищет Куре. Старуха Метта не успела ей объяснить, что Олаф прохлаждается в Грини, в концлагере, и что его ей не дождаться, как в комнату ворвались хирдовцы и поволокли ее куда-то.

— Вы сказали, из Рьюкана? — испуганно переспросил Тор. — Такая… яркая брюнетка?..

— Да, Метта говорила, что она худенькая, темноволосая, сероглазая. Лет двадцати двух — двадцати трех. Завтра собирайся в Рьюкан, разобраться, в чем дело.

— Можете не беспокоиться, — мрачно проговорил Тор Нильсен.

Сольвейг Лундегаард в руках квислинговских бандитов! Страшная новость.

— Ей можно помочь? — спросил он с мольбой в голосе.

Его собеседники пожали плечами.

— Помочь практически нечем, — сказал старший из присутствующих. — Нам крайне редко удавалось кого-то оттуда выцарапать. Почему мы должны идти на крайний риск из-за человека, о котором ничего не знаем: ни кто он, ни зачем прибыл сюда и чего хотел?!

Тор кивнул: вполне логично. Поэтому пришлось объяснить:

— Сольвейг Лундегаард — радистка, фактически она находится в составе сражающихся войск. Я был ее непосредственным командиром. И моя заинтересованность в ее судьбе совершенно естественна.

— Мы разработали несколько способов вызволять людей из тюрьмы политической полиции. А насчет женщин… дважды нам удалось вытащить девушек оттуда с помощью приема на первый взгляд сомнительного. Использовали для этого шефа гражданской полиции Осло. Этот Якобсен был прежде заправским хирдовским начальником. Но в последнее время он как будто одумался. Словом, он разрешил подбросить девушкам записки следующего содержания: пусть на допросе в политической полиции выдадут себя за проституток… ну, и чтобы вели себя соответствующим образом. И этот маскарад удался. А когда они вдобавок согласились сотрудничать в будущем с политической полицией, их передали в руки гражданской полиции. А потом оттуда отпустили. И тут мы совершили ошибку: немедленно переправили девушек в Швецию. Когда политическая полиция захотела выяснить, где же ее «птички», те давным-давно улетели. Боюсь на этот раз нам не поверят.

— Надо попробовать! — вскочил Тор, хотя сам совершенно не верил, чтобы гордая провинциальная девушка смогла бы убедительно сыграть роль проститутки на глазах людей, прошедших огонь, воду и медные трубы, не говоря уже о грязных портовых притонах.

— Ни в коем случае! — ответили ему.

— Ну, посмотрим, — Нильсен перевел разговор на другую тему и объяснил, зачем прислан в Осло майором Хаммереном. В этом отношении особых сложностей не предвиделось. У Патриотического фронта был надежный канал связи с эмигрантским правительством в Лондоне. И установить постоянный контакт по линии Осло — Хардангская Видда будет нетрудно.

— С тех пор, как немцев начали бить в России, многое упростилось, — сказал один из собеседников. — И хотя террор ужесточился, люди стали чаще выражать готовность помочь нам. Ощущение такое, будто с мыслью о победе и умирать легче. Даже у квислинговских подонков пыла явно поубавилось, они уже не так зверствуют. Шеф полиции — один из примеров. Если по-честному, мы этим обязаны Красной Армии. Я, видит бог, не люблю ее, но что правда, то правда…

— Что у вас есть об этом полицейском? Ну, насчет его личных дел, как он живет, и так далее…

Сообщив Тору то немногое, что им было известно, они договорились о дне следующей встречи.

Вечером того же дня Тор перешел шведскую границу и поездом добрался до Стокгольма. В местной британской военной миссии он попросил выдать ему форму лейтенанта королевских ВВС и соответствующие документы. С последним номером «Таймс» в кармане и новеньким, с иголочки, мундиром в чемоданчике он вернулся в Осло. В гостинице переоделся в форму английского летчика, накинул сверху пальто, запахнул шарф и отправился на Мансеруд-аллее. Некоторое время он прохаживался перед виллой шефа гражданской полиции. Наконец показалась легковая машина, из которой вышел грузный мужчина лет сорока пяти в кожаном пальто. Подождав минут десять-пятнадцать, Нильсен позвонил в дверь. На вопрос служанки ответил, что он — доктор Дальгрен, который просит принять его по делу конфиденциальному и весьма спешному. Ему предложили подождать в курительной комнате. К своему явному неудовольствию, Тор обнаружил там потягивавшегося в кожаном кресле высокорослого детину, вид которого не вызывал сомнений относительно его профессии: телохранитель. Вернулась служанка: хозяин сожалеет, но… Тор передал ей конверт, в котором лежал первый лист «Таймс», с жирно подчеркнутой красным карандашом датой. Ждать ли ответа?..

Прошли две тягостные минуты, в течение которых Тор лихорадочно обдумывал все возможные варианты бегства. Но вот снова появилась служанка: хозяин просит пройти.

Якобсен при его появлении из-за письменного стола не поднялся. Указательный палец левой руки лежал на кнопке, а правая словно нарочито покоилась на вздувшемся кармане пиджака.

— Что вам угодно? — тихо спросил он.

— Я здесь по поручению короля. И снимите, пожалуйста, палец с кнопки, поскольку короля принимают по всей форме, — проговорив это, Тор расстегнул пальто.

Шеф полиции глазам своим не поверил.

— Да это же… — безвольно пробормотал он.

— Вы не ошиблись. Офицерская форма королевских ВВС. А вот и удостоверение: лейтенант Асбьорн Мидскан, тридцать первая группа Ройал Эр Форс. Все чин по чину.

— Что вам угодно? — повторил шеф полиции.

— Не подумайте, что я вас шантажирую, если скажу, что моему здесь появлению вы обязаны некоторыми услугами, которые вы оказали свободной Норвегии.

Шеф полиции сплел руки на животе.

— Я вас по-прежнему не понимаю.

— Это уж как угодно. Однако да будет вам известно, что ваше поведение в случаях с Ингой Эриксен и Барбарой Фарсберг не могло не вызвать у нас благорасположения по отношению к вам.

— Что вам угодно? — повторил он опять, причем на этот раз в его голосе звучал скорее страх, нежели угроза.

Тор Нильсен изложил суть дела, и Якобсен тяжело вздохнул.

— Если я еще раз помогу вашим, — прошептал он, — мне конец. А насчет фокуса с «проституткой» и думать нечего! А вот почему бы вашей фрекен Лундегаард, прежде чем подписать соглашение в отделе кадров, не зайти в профком? Ведь узнать поподробнее об условиях найма на работу она могла именно там. Если она не дура, она все именно так и объяснила. И еще: если бы мы, например, получили донесение из полиции Рьюкана, что Сольвейг Лундегаард находится под подозрением в совершении кражи, — это было бы вполне понятным объяснением ее желания бежать в столицу и затеряться там. Тогда я смог бы затребовать ее у политической полиции и отправить под конвоем обратно в Рьюкан. Но все должно пройти по официальным каналам! Министр Ли глаз с меня не спускает…

— Каждый из нас чем-нибудь да рискует, земляк, — беззлобно проговорил Нильсен.

А Якобсен все никак не мог отвести глаз от его формы.

— Вижу! Среди белого дня в Осло! Лихо, нечего сказать! Но как-то придает мужества… Но мы с вами в разном положении. Я в глазах ваших друзей навсегда останусь шефом гражданской полиции в Осло времен Видкуна Квислинга.

Нильсен покачал головой:

— Если Сольвейг Лундегаард окажется на свободе, на следующий же день те, кому это следует знать, узнают о вас.

Якобсен снова глубоко вздохнул, поднялся и проводил гостя до двери. Громко и резко проговорил, открыв дверь:

— Я вам уже сказал и еще раз повторяю, господин доктор Дальгрен: никаких поездок в Южную Америку мы сейчас не оформляем. Человек с вашим кругозором должен бы, кажется, понять, что судьбы Европы куда важнее судеб и карьер отдельных личностей. Ваше упрямство меня просто огорчает.

— Я подам жалобу на имя министра Ли, — ответил Нильсен.

— Это ваше право! — крикнул шеф полиции ему вслед.

— Идиот какой-то, — сказал телохранитель хихикающей служанке, когда входная дверь за Нильсеном захлопнулась.

Лейтенант Нильсен вернулся в гостиницу и составил текст, который лондонцы должны были затребовать через группу «Ласточка» от шефа полиции Рьюкана. «Когда Йон Скинндален примет этот текст, — подумал он, — решит еще, чего доброго, что я рехнулся. Действительно: мощная разведслужба требует от сравнительно мелкого полицейского чина Норвегии, чтобы тот донес на совершенно ни в чем не повинную норвежку квислинговцам, фашистам! С ума сойдешь!»

Все вполне могло бы получиться так, как он задумал. Руководство Патриотического фронта, правда, восприняло его идею без энтузиазма: в данном случае смелость попахивает бравадой. Но отказать в личной смелости и отваге самому Тору было просто немыслимо! Люди в штабе СОЭ подумали: «Лейтенант Нильсен знает, наверное, чего хочет». Йон Скинндален пробормотал: «Он рехнулся!»

Когда лейтенант Вармевоолд сообщил Йенсу Паульссону и Густаву Хенриксену, что от них требуется, их оторопь взяла, они несколько минут были не в силах произнести ни слова. А у Арне Бё было такое чувство, будто его сердце до дикой боли сжала ледяная рука смерти.

Однако полицмейстер без лишних проволочек, хотя и ругая Тора Нильсена почем зря, переделал военно-приказной текст лейтенанта в полицейский рапорт. Шеф полиции Осло передал полученное донесение одному из своих подчиненных с устным указанием отправить эту птичку Лундегаард для примерного наказания в рьюканской кутузке.

Комиссар гестапо Шмидхен из Лейпцига, которому поручили это дело, пробурчал на своем саксонском наречии:

— Может, оно так, а, может, и не так. Знать мы ничего не знаем, отправьте эту козу в ее деревню!

Сольвейг обо всем этом понятия не имела. Свое освобождение из тюрьмы на Меллергатен, 19 она объясняла тем, что твердо стояла на том, чего от нее ждал шеф полиции.

Так что все прошло бы без сучка без задоринки, не будь комиссара Кайзера. Кайзер, конечно, ничего о девице Лундегаард не знал, однако в последнее время стал пристальнее присматриваться к деятельности полицмейстера. И не без причины. Высшие чины СС и полиции группы «Норд» договорились с иудой Ли о чистке в норвежской полиции. Министр внутренних дел как всегда охотно пошел навстречу пожеланиям своих хозяев. Редис заверил его в полной поддержке и отдал соответствующий приказ по своему ведомству. Итак, комиссар Кайзер явился в управление полиции, устроился в приемной и принялся листать дела. И самой первой папкой в его руках оказалась папка Лундегаард.

— И что же эта юная дама украла?

В ответ он услышал от полицейского сущую нелепость. Тому не пришло в голову ничего более остроумного, как брякнуть с испуга:

— Украла профсоюзные взносы.

Кайзер не скрывал удивления: каким это образом она получила доступ к профсоюзной кассе? И тут выяснилось, что «воровка» — невеста профсоюзного вожака Арне Бё. Кайзер весь превратился в слух, а полицмейстер сразу понял, что допустил серьезную ошибку.

Кайзер задумался. Можно, конечно, позвонить в Осло и не допустить освобождения Лундегаард из тюрьмы. Но, с другой стороны, он может заняться ею и в Рьюкане — и хорошенько выпотрошить. Подвалы в гостинице «Норхейм» надежные. Если эта история с душком, достаточно будет подвергнуть Сольвейг Лундегаард в течение минут десяти одной из фирменных пыток — на глазах ее воздыхателя, конечно, чтобы они запели дуэтом. И тогда рьюканское подполье, если оно действительно существует, рухнет в одночасье. А полицмейстеру он сказал с улыбкой:

— Что же, такие дела нас мало интересуют. Красть деньги в промарксистской группе — это, знаете ли, даже похвально. Вы с ней не переусердствуйте. Ясно?

— Ясно! — ответил полицмейстер, который и не подумал ему поверить.

Он не ошибся, подозрения оказались не беспочвенными. А Кнут Крог, к которому прибежал Арне Бё, решительно проговорил:

— Она должна исчезнуть! Причем немедленно!!

— И куда же?..

— В группу «Ласточка» — хотя бы на первое время. Ты согласен?

А что Арне оставалось? Он кивнул.

— Хорошо. В остальном положись на меня. А сам переговори с юковцами.

Кнут встретился с паромщиком, который принимал поезда из Осло и перевозил пассажиров через Тиннсьё. Девушка в сопровождении полицейского обязательно бросится в глаза… Паромщику довольно легко удалось шепнуть девушке, чтобы она сошла не в Маэле, а где-нибудь пораньше. Сольвейг сразу все поняла. На ее счастье, поднялся ветер, который начал раскачивать даже такую прочную посудину, как паром. Она стала без конца жаловаться, что ее тошнит и ей нужно в туалет. Полицейскому было вовсе не по вкусу всякий раз сопровождать ее через всю раскачивающуюся металлическую коробку. А перед причалом в Грасдалене паромщик вовлек хранителя закона в какой-то любопытный разговор. Паром уже довольно долго бороздил воды Тиннсьё, когда полицейский обнаружил, что его подопечная исчезла.

Вот так вышло, что он вместе с тремя сотнями норвежских полицейских оказался в концлагере Штуттхоф. А шестнадцатого августа Редис приказал казнить и шефа гражданской полиции Осло. Этот человек настолько осмелел — или обнаглел? — что накануне отказался арестовать девушку, которая порвала предписание о трудовой повинности.

30

Когда осенние ветры зашумели над Хардангской Виддой, новая установка высокой концентрации была готова к пуску.

— Долго пришлось ждать, — позволил себе высказаться вслух доктор Нентвиг.

— Зато установка — высший класс! — возразил Хартман.

— Следует ли рассчитывать на получение тяжелой воды из Германии, господин профессор? — спросил Нентвиг.

Хартман лишь пожал плечами и ответил, что «там, наверху» никак не придут к единому мнению.

— Как обычно, — добавил он.

Однако в конце концов резервуары окольными путями все-таки были доставлены в Веморк, и у монтажника Алоиза Хартштейнера осталась одна надежда: машинное масло.

В британском военном кабинете сложившуюся ситуацию оценили как критическую, причем критическую в высшей степени, и генеральному штабу поручили проконсультироваться с американским генштабом, а в случае необходимости запросить о помощи. Господа из Пентагона, прославившиеся во всем мире своими скоропалительными решениями, с советом не задержались: расколошматить эти сараи, и дело с концом! Итак, сколько бомбардировщиков «фортресс» потребуется: пятьдесят? Сто? Английские стратеги ВВС покачали головами — невелика хитрость, до этого они и сами додумались!.. Они еще раз обратились к материалам аэрофотосъемки. «Мелочь пузатая, — хохотали американцы. — Бетонные кубики оставим в покое, а электростанции и город снесем с лица земли — и все!» Англичане опять покачали головами. Рьюкан находится в Норвегии, а не в Германии, у норвежцев есть король и правительство, в настоящий момент гостящие в Великобритании, имея, правда, за спиной флот водоизмещением в четыре миллиона тонн. Эксперты Пентагона пробормотали: «В таком случае сорри, ничем помочь не можем».

Ноябрь на Хардангской Видде выдался не столько морозным, сколько сырым и промозглым. Положение, в котором оказалась группа «Ласточка», ухудшилось до последнего предела. Добыть дров стоило неимоверных трудов, потому что хижина находилась далеко от лесных массивов, а чтобы добраться до скромных березовых рощиц на скалах, надо было по несколько часов карабкаться вверх и ничуть не меньше усилий тратить на спуск. После таких трудов голод ощущался с особой остротой. Погодные условия осложняли радиосвязь, но и передавать-то, в сущности, было нечего, кроме того, что высылать самолет сейчас нет смысла.

Мужчины слабели день ото дня. Никто из них не походил больше на атлетов, которые десять месяцев назад спустились с неба у Скрикенватна. В довершение всего прибавился и шестой едок: Сольвейг Лундегаард. Но никому, конечно, не приходила мысль хоть в чем-то ее упрекнуть.

31

Декабрьским утром жители Еверланда проснулись от невообразимого грохота. В первую секунду почти каждый подумал о бомбардировке, хотя никто не уловил даже отдаленного шума моторов. Несколько минут спустя во всей долине Маана завыли сирены. Однако вскоре выяснилось, что ничего страшного не случилось. Просто несколько западнее города произошел обвал в горах. Глыбы весом в несколько тонн покатились вниз и рухнули в небольшое горное озеро. Места там совершенно безлюдные, так что никаких человеческих жертв не было.

Детлефа Бурмейстера так и подмывало пусть и с опозданием, но поглядеть на эту «шутку природы». Удобный случай, кстати, проверить, каков в деле рысак Лауры. Позвонив Паульссонам, он легко получил согласие хозяйки дома на такую прогулку.

Лаура не зря нахваливала орловского рысака. Детлеф на какое-то время даже забыл, что рядом с ним под медвежьей полстью сидит красивая женщина. Но вот он ощутил тепло ее тела. Пододвинулся чуть поближе — она этого как бы не заметила.

Лаура Паульссон отдавала себе полный отчет в двусмысленности своего положения. Женщина в ней готова была уступить, но честь наследницы дома Квернмо противилась этому. «В порядочном обществе ошибки определенного рода простительны только для мужчин», — часто повторяла Мария Квернмо в присутствии дочери. Однако папа Сигурд и мама Мария сейчас далеко, а красивый и властный мужчина — совсем близко. И при чем тут Эйнар! Белый медведь, простоватый и неловкий. Мелкий буржуа, диковатый и, к сожалению, склонный к разного рода нелепым и опасным решениям. Зато Детлеф — элегантный, светский человек, к тому же… истосковавшийся по женской ласке.

Бурмейстер понял, что одержал победу. И хотя он в этом и раньше не сомневался, маленькая победа доставляла ему явное удовольствие. Эта норвежка только внешне холодна, любовницей она будет страстной и пылкой…

Рысак пошел быстрее, чем того хотелось бы Бурмейстеру, и вскоре они оказались вблизи того места, куда рухнули многотонные скальные обломки. Тут уж стояло несколько легковушек и грузовик. Бурмейстер привязал рысака и направился к озеру.

Солдаты расступились, и, пройдя шагов двадцать, он увидел Кайзера, Зенфа и доктора Бадштюбнера, гарнизонного врача.

— Кого я вижу! Сам господин комендант! — воскликнул Кайзер.

А потом сделал небрежный жест рукой в сторону, где лежало что-то темное, и спросил с издевкой:

— Ну, что вы теперь скажете?

Подойдя поближе, Бурмейстер увидел обезображенное долгим пребыванием в воде тело человека в кожаном пальто.

— Убит двумя выстрелами в голову, — констатировал гарнизонный врач.

Бурмейстер ощутил, как болезненно сжался его желудок.

— Жду вашего подробного доклада, — сказал он Кайзеру и отвернулся.

Когда он возвращался к саням, у него было такое чувство, будто все видят, что он с трудом переставляет ноги.

Женская интуиция подсказала Лауре, что рядом с ней сел совсем не тот Бурмейстер, который всего несколько минут назад воспламенил ее. Он передал вожжи Лауре. Между ними словно встала ледяная решетка.

— Неприятности?.. — спросила она участливо, вложив в этот вопрос все тепло, на которое была способна.

— Чушь! — грубо оборвал ее Бурмейстер.

Лаура Паульссон откинулась на подлокотник. Ее начала колотить мелкая, противная дрожь. Она унизилась, она уже была готова на что угодно, она совершила неслыханный в их кругах поступок… Сколь это низко, постыдно. Поделом же ей!

Комиссар Кайзер вошел в кабинет Бурмейстера с видом человека, только что пообедавшего наедине с королем. Упав в кожаное кресло, он — победитель, да что там — триумфатор! — закурил сигару и пророкотал:

— Да, да, мой дорогой, каждый может ошибиться!

Это прозвучало так — и комендант все правильно понял, — как если бы он сказал: «Бурмейстер, ты паршивая, глупая свинья!»

— Зато теперь мы схватили этих мерзавцев, всех до единого! — продолжал Кайзер. Бурмейстер же должен был истолковать его слова так: «А тебе, голубчик, и пальцем против нас не шевельнуть». Но самообладания он не потерял: пока что комендант города — он!

— К делу! Несомненно, имело место убийство…

— Как вы угадали? — ухмыльнулся Кайзер.

— …И однако: кто же убийца?

— Если уж вы задаете столь глубокомысленные вопросы, вы, господин обер-лейтенант, сумеете на них и ответить?

Бурмейстер покусывал губу. Сукин ты кот, Кайзер!

— Будучи комендантом города, я вправе задать вам такой вопрос, господин комиссар! — проговорил он ледяным тоном.

— Не слишком ли поздно? Эрлинг Лунде убит больше года назад. Не разорви один из упавших камней мешка, в котором лежали он да дюжина кирпичей, этот вопрос не возник бы до Страшного суда.

Бурмейстер промолчал.

— Да, о британском агенте Лунде никто не вспомнил бы, — безжалостно продолжал Кайзер.

Бурмейстер и тут промолчал.

— Но согласны вы со мной хотя бы в том, что убийца — или убийцы — находится в Рьюкане?

— И как же вы собираетесь их найти?

— Избивать, снимать с них кожу живьем — лучший из всех известных способов расследования.

— Но, мой дорогой, в Нюрнберге любят повторять пословицу: «Пока не поймаешь — не повесишь!»

— Я родом из Ганновера. И кого надо схвачу сразу.

— Кого, например? — удивился Бурмейстер.

— Этого профсоюзного босса и бургомистра. Это был либо один из них, либо они оба. Через три дня, когда их родная мать не узнает, они нам все скажут. Можете на меня положиться, господин комендант.

Бургомистр! Кайзер сразу обнаружил болевую точку. Если бургомистр хоть в чем-нибудь повинен, арест Паульссона для него — начало неминуемого конца. «Выгнать его, выгнать ко всем чертям, да поживее!» — Детлеф как бы вновь услышал слова генерала. Он Паульссона не выгнал.

Отказ от выполнения приказа во имя убийцы и врага рейха! Трибунал, не меньше!

Комендант достал из шкафа бутылку коньяка, разлил его по рюмкам и поднял свою со словами:

— Следует хорошенько все обдумать! М-да, бургомистр. Видите ли, в масштабах Рьюкана бургомистр — большой человек. А большие люди грязной работой не занимаются. Одному шепнешь, другому намекнешь — а кто-то сам вызовется. Но шепоток и намеки к делу не пришьешь. Это-то нам известно. Профсоюзный лидер… что же, может быть, вы и правы, но бургомистр — нет, не знаю, не знаю. Не истолкуйте меня превратно, Кайзер. Плевать я хотел на бургомистра. Дело не в личности, дело в принципе, понимаете? Но я думаю не только о сегодняшнем дне. В такие времена все просто обязаны постараться заглянуть в будущее. Рано или поздно войне конец. Непременно потребуются какие-то условия для всеобщего примирения. А основой для примирения всегда были и будут право и законность. Ну да, была война, в жестокости не было недостатка, но — соблюдалась справедливость. Я не стану умалчивать ни о чем, вплоть до личных интересов. В конце концов после войны каждый будет сам себе искать место под солнцем. Возможно, вам приходилось слышать о такой фирме: «Карл Фридрих Христиан Бурмейстер»? Солидная фирма со связями во всем мире. Норвежской древесиной мы торгуем вот уже полтора века. Чем не занятие для вас, Кайзер? Норвежский вы знаете, страну и людей — тоже. Ну, это между прочим. Теперь я вас спрашиваю: кто из норвежцев станет продавать мне древесину, если у меня будут руки в крови их земляков? Вы видите, я с вами откровенен, согласитесь, дружище, я предельно откровенен. Как-никак, мне известно, с кем я говорю.

Кайзер дал коменданту выговориться, ни разу его не прервав. Мысленно же он переводил этот монолог на тот немецкий язык, который не скрывал их изначального смысла. Получилось примерно вот что: «Я, Бурмейстер, наложил в штаны. Я выдумал эту версию об Интеллидженс сервис, чтобы избавиться от Книппинга. А поэтому скрыл убийство хирдовца. Я, Бурмейстер, не снял бургомистра, хотя получил такой приказ. Я, Бурмейстер, не верю в конечную победу и не хочу в случае чего предстать перед трибуналом в качестве военного преступника. Сейчас я в твоих руках, Кайзер, и трепещу от страха, но среди моих козырей есть такой, как мой папаша. Ты, Кайзер, никто, ничто и ничем не обладаешь. Кем будет после поражения гестаповец? Чего он только не отдаст, лишь бы заполучить приличное место. Мертвый бургомистр тебя не накормит».

«Все это так, — подумал Кайзер. — Но не пришлось бы мне однажды, оказавшись в некой приемной, услышать от секретарши: «Шеф просит его извинить, срочные дела…»

Он с важным видом покачал головой.

— Что-то там не сходится в том, что вы наговорили, но насчет деловых связей вы правы. После нашей победы! Да, вы во многом правы — и даже очень!.. Дерево! Как города-то будут выглядеть! Сколько материала потребуется, чтобы их восстановить! А к дереву я всегда питал слабость. Да… Но всего лишь как служащий?.. Вдруг в один ненастный день шефу мой нос не понравится?.. Компаньон — это уже предмет разговора. Как знать, может, я и скопил кое-что про черный день…

«Как гора с плеч», — с облегчением подумал Бурмейстер.

— Сколько же? — торопливо спросил он.

— Сто тысяч.

— Черт побери! Вот как! Это солидный вклад, это меняет дело!

Кайзер закатил глаза.

— Конечно, таких денег у меня нет, но вдруг мне кто-нибудь поможет, а?

Бурмейстер понял.

— Сколько же? — повторил он.

Кайзер взглянул на него с удивлением.

— Я ведь сказал: сто тысяч. Разумеется, как вам будет угодно. Я, со своей стороны, три-четыре дня дам делу отлежаться. И все обдумаю. Чего и вам желаю.

Вскоре после того, как двое гестаповцев увели Арне Бё, об этом стало известно на всем комбинате. Во всех цехах и мастерских люди собирались и перешептывались. То тут, то там произносилось слово «забастовка». Собрался профсоюзный комитет.

— Если бастовать — то всем. Или никому, — сказал Сверре Герхардсен. — Если на нашу сторону не встанут все, без кого они действительно не смогут обойтись — инженеры, конструкторы и мастера, — они свалят нас, как подгнившие деревья.

Решили посоветоваться с начальством. Но не с директором Йомаром Ларсеном, этим трусом, который ползает перед немцами на четвереньках.

Главный инженер Паульссон испугался не на шутку. Арне Бё! Йенс! Кто следующий? И что все это значит? Он разделял беспокойство рабочих, но то, о чем они говорили, средство крайнее, и прибегнуть к нему можно только с отчаяния. Критическое положение на фронте не позволяло немцам отнестись к забастовке на «Норск гидро» как к пустяку. Они поставят к стенке весь коллектив, расстреляют одного, другого, третьего, всякий раз повторяя вопрос: «А теперь приступите к работе?» Все разойдутся по своим местам, едва немцы повторят свой вопрос в пятый или шестой раз.

— Прошу вас, друзья, никаких поспешных, необдуманных шагов. Сохраняйте спокойствие. До завтрашнего утра я постараюсь выяснить, что можно сделать, — проговорил Эйнар чуть ли не с мольбой в голосе.

Герхардсен хотел было возразить: утром может быть поздно. Но, взглянув на своих коллег, встревоженных и озабоченных, промолчал.


Эйнар Паульссон бросил в кабинете все как есть и поспешил домой. Жену он застал очень расстроенной, чему весьма удивился, узнав, что о происшествии на «Норск гидро» ей ничего не известно. Странное дело: ему почудилось, будто ее настроение исправилось, когда она услышала его подробный рассказ. Нет, не может этого быть, просто он возбужден и бог весть что придумывает.

Безотчетное чувство не обмануло ни о чем не догадывающегося Эйнара; Лаура действительно вздохнула с облегчением: если все действительно так, Бурмейстера можно понять.

— Тебе придется позвонить коменданту. Немедленно, — сказал Эйнар.

— Нет.

Паульссон обескураженно взглянул на жену. Что происходит?

— Звонить я не стану. Если Йенс невиновен, это выяснится. И если он невиновен, — подчеркнула она, — его освободят.

— Они убьют его, станут они выяснять, кто виновен, а кто нет, — рявкнул Эйнар.

— Что за тон? — холодно спросила Лаура.

— Ты позвонишь или нет?

— Нет!

Эйнар Паульссон снял трубку сам. Откатывающийся телефонный диск как бы нашептывал ему: «С Лаурой — все! Навсегда! Все!»


Детлеф Бурмейстер торопился. В штабе дивизии поверили его выдумке о «неотложных семейных обстоятельствах» и дали отпуск на четыре дня. Так что задержка любого характера была для него помехой. И все-таки трубку он снял. Может быть, инженер именно тот человек, который ему нужен. Перебив Эйнара, объяснения которого были бессвязными и маловразумительными, сказал:

— Я знаю, все знаю, господин Паульссон. Не сомневайтесь, все будет рассмотрено в законном порядке. Извините, я очень тороплюсь, не тревожьтесь.

Эйнар не знал, как ему истолковать выражение «не тревожьтесь». Человек вроде Бурмейстера не бросает слов на ветер, и если еще можно рассчитывать хоть на какое-то подобие справедливости, то не исключено, что на него можно положиться… Придется набраться терпения. Только это он и сможет сказать завтра своим людям. В Рьюкан Детлеф Бурмейстер вернулся с опозданием всего на один день. Сидя в поезде, он на обратном пути постоянно видел перед собой лицо отца, который за три дня его пребывания дома состарился на глазах. Теперь главная задача — продать лежащий в портфеле документ как можно дороже. Подтверждение того факта, что комендант не причастен к смерти Эрлинга Лунде, не представлялось ему больше равноценным эквивалентом этого документа. Самых крайних мер он, положим, с помощью этого документа избежит, но не больше. Это по его упущению служба безопасности взяла ложный след, именно он выдумал историю об английском агенте Лунде. И полностью чист он останется лишь при условии, что эту версию и впредь будут принимать за чистую монету.

В Рьюкане Бурмейстер первым делом вызвал комиссара. Кайзер появился в его кабинете с кислой миной на лице. Он почему-то был уверен, что наследник дома «Бурмейстер» явился либо с пустыми руками, либо с незначительной суммой. Комендант показал документ, и жадный взгляд Кайзера многое ему объяснил. Это его воодушевило.

— Слишком хорошая бумага при сомнительных обстоятельствах дела, — проговорил он в нос.

— Сомнительных обстоятельствах?.. — с угрозой в голосе переспросил комендант.

— По моим данным, пока не установлено, как долго труп находился в воде.

— А что вы требуете от нашего коновала? Судмедэксперты определят это точно.

— В том-то и вопрос. А вдруг труп пролежал там годы? Иногда вода служит консервантом.

— Лунде застрелили тринадцать месяцев назад, господин обер-лейтенант.

— Агент английской спецслужбы Эрлинг Лунде тринадцать месяцев назад бесследно исчез, — ответил Бурмейстер, взял документ и сунул в ящик письменного стола.

Кайзер понял. Либо сто тысяч марок, либо иллюзорная слава человека, обнаружившего служебную ошибку. Фелис, чего доброго, не придаст его отчету подобающего значения, а если и да, скажет только: «Повезло этому Кайзеру…» Ни благодарности, ни награды, ничегошеньки… А о Книппинге они с запоздалым сожалением скажут: «Не такой уж он был дурак, как мы думали…» Какой от этого Книппингу прок? Зато Кайзер получит сто тысяч марок. То есть… может их получить.

— Проведем еще один осмотр трупа и посмотрим, что скажет Бадштюбнер, — мрачно проговорил он и вышел из кабинета.

На другой день он снова предстал перед Бурмейстером.

— Бадштюбнер считает, что минимум год, максимум — три.

— Тогда сойдемся на двух, — сказал Бурмейстер, доставая документ из ящика.

— А как нам быть с арестованными? — спросил Кайзер.

— Отпустим, ибо подозрения не подтвердились.

— Нет, — ответил Кайзер. — Дайте и мне кое-чем полакомиться. Бургомистра мы отпустим, а второго отправим в концлагерь Грини — за ту историю с девчонкой.

— Согласен. Когда оформите ваши документы, мы обменяемся.

Десять минут спустя Кайзер вернулся и положил на стол несколько формуляров. Бурмейстер передал ему подписанный отцом документ, достал из шкафа бутылку и наполнил чайные стаканы почти до половины:

— За торговый дом «Карл Фридрих Христиан Бурмейстер и К°»!

В глазах Эйнара Паульссона Детлеф Бурмейстер был человеком порядочным и справедливым. Доказательств тому множество, и главное из них — борьба за брата, за Йенса. Если ему не удалось с таким же успехом вызволить и Арне Бё, это ни в коей мере не его вина. Эйнар считал, что брат несправедлив и мелочен, затаив на коменданта обиду за то, что он уволил его с поста бургомистра. Йенс говорил: «Я никаких преступлений не совершал, а меня арестовали. Я выполнял свой долг, а меня прогнали. Где же тут справедливость?» Как будто в жизни действительно все так просто.

32

В декабре установка высокой концентрации была окончательно смонтирована, а плотный облачный ковер словно намертво накрыл Хардангскую Видду. Группа, засевшая высоко в горах, размалывалась жерновами голода. Нечеловеческие усилия требовались для того, чтобы раздобыть хоть немного дров. Двадцатичасовые ночи проходили в абсолютной темноте — кончились свечи. Они варили березовую кору с костями и сухожилиями последнего убитого оленя, и бог знает какие блюда грезились им в эти бесконечные, изматывающие вынужденным бездельем и всеобщей апатией дни и ночи. Они знали, что в нескольких часах лета отсюда уложены в специальные контейнеры самые вкусные и питательные продукты, которые предназначены для них, и что их друзья мучаются и страдают, будучи не в состоянии сбросить им эту спасительную «малость».

На рождество Харальд Хаммерен положил на стол последний кусок «пеммикана».

— Этот кусок ссохшегося вяленого мяса, — начал он, — носился когда-то, будучи буйволом, по роскошной прерии. По закону сохранения энергии то, что некогда было ее сгустком, должно даровать нам силу и сегодня. Сила, энергия, друзья мои, это все для человека, который знает, куда идти. А кто не знает, тому и сила не поможет — посмотрите на наших врагов! Берите, ребята. Вот уже две тысячи лет, как люди говорят в этот день: близится Освобождение. И оно воистину близко.

Разрубая блок мяса, они растопили снег в небольшом котле. «Удивительное дело, — думали они, поглядывая на майора, — отчего это у него такой праздничный вид?»

Вдали от этих мест, за несколько тысяч километров, в офицерском казино штаба стратегических бомбардировщиков ВВС США, несколько человек, закусывая крепкое выдержанное вино сочной ветчиной, рассуждали о сложившемся положении. Один из них сказал:

— С этой штуковиной в Норвегии пора все-таки кончать.

Он поднял бокал и улыбнулся.

— За твое здоровье! — потянулись к нему с бокалами остальные.

Молодцеватый полковник был в курсе всех последних событий. В высоких штабах всем надоело ждать, когда же англичане покончат с «делом Веморка» — то ли с помощью полдюжины своих «кротов», то ли еще каким способом. На кой черт иначе они добивались преимущества в воздухе в старушке Европе! И особенно теперь, когда паршивые «джерри» повернули все свои самолеты носами на Восток. В сказки о неуязвимости Веморка никто больше не верит. Возражения норвежского правительства в изгнании, замешанные на деловых интересах и нежных чувствах, больше во внимание не принимаются. Атомные бомбы будут только у США! И точка!

После обсуждения политических аспектов до оперативного планирования оставался один шаг. Было поставлено в известность британское командование. Оно хотело бы заручиться согласием союзников-норвежцев. Норвежцы сказали: «Нет!» — «Что же, — сказали американцы, — придется обойтись без благословения его величества!»


В январе новая установка высокой концентрации заработала на полную мощность. Кнут Крог давал частично загрязненной воде наивысшие лабораторные оценки, удивляясь, отчего анализ дает такие результаты. Наверное, допущены какие-то ошибки при монтаже. В свою очередь Алоиз Хартштейнер удивлялся, каким это образом вода проходит через лабораторию, не вызывая никаких подозрений. Ни о чем не догадывавшийся доктор Нентвиг был всем доволен, зато профессор Хартман испытывал чувство, близкое к полному отчаянию.

Когда полная луна залила серебристым светом город и завод, звукозаписывающие устройства зарегистрировали появление над Телемаркеном одного тяжелого самолета.

Норвежский майор, два лейтенанта и девушка-радистка этой ночью не обменивались воспоминаниями о съеденных бифштексах, а лакомились ими — свежими бифштексами с кровью, поминая добрым словом бычков, которые совсем недавно паслись на пышных лугах Ирландии. Потом они включили радио и узнали, что на западе России освобождены десятки городов и населенных пунктов, названия которых они слышали впервые. Отмечая их на карте майора Хаммерена, радовались, как дети: от этих мест до границ с Польшей и Румынией расстояние меньше мизинца. В эту ночь в засыпанной снегом каменной хижине не спалось никому.

Утром следующего дня Бурмейстер поднялся в отличном настроении. Решил, что будет недурно прокатиться на породистом рысаке. Без Лауры. Насладиться элегантным бегом этого благородного животного, отдохнуть на природе — разве этого мало?

Около полудня ему все-таки захотелось вернуться в город, он уже предвкушал интимную атмосферу послеобеденного чаепития в доме Лауры.

Незнакомый доселе звук заставил коменданта резко поднять голову. Не успел он еще толком сообразить, что происходит, как в узкое пространство между почти отвесными скалами влетели несколько звеньев тяжелых бомбардировщиков, всякий раз по тройке, вытянувшейся строго по прямой. Девять… восемнадцать… Он успел насчитать их двадцать семь, как со стороны города донесся адский грохот. Длился он всего минуту-другую, а потом его как бы по-своему продолжили три жалобно подвывающие сирены. Высоко в небе Бурмейстер увидел уходящие на запад эскадрильи. Им вдогонку заблеяли счетверенные зенитные установки из Гаустада и Крокана. Бурмейстер схватил кнут и принялся хлестать рысака. Не привыкший к такому обращению, рысак резко взял с места и помчал сани вперед что было сил. От этого рывка вожжи выпали у Бурмейстера из рук. Схватившись за подлокотник, он, смертельно побледнев, смотрел на летящие из-под полозьев комья перемешанной со снегом земли.

При виде горящих домов животное совсем обезумело и потащило сани по крутым улицам города с удвоенной силой. Бурмейстер видел, как сани несутся прямо на скопище людей. Он хотел было закричать, но ни звука не вырвалось из горла! Он только успел заметить, как от группы отделился какой-то человек и бросился наперерез лошади — больше он ничего не помнил…

Когда минут десять спустя комендант пришел в себя, он увидел, как трое мужчин склонились над телом лежавшего ничком человека, а остальные быстро удалялись в сторону центра. Выйдя из саней, он в некотором смущении приблизился к небольшой группе. Увидел кровь на снегу. Женщина приподняла голову раненого, осторожно положила себе на колени. Все лицо в крови… Кто же это? Приблизившись еще на шаг, Бурмейстер увидел Йенса Паульссона. Комендант помог уложить его в сани.

— Поскорее доставьте его в больницу! — приказал он норвежцам, торопясь к себе в комендатуру.

По телефону ему доложили о результатах налета. В Веморке бомба разорвалась у самого бомбоубежища, погибли двадцать два человека, в основном женщины и дети. Вышла из строя электростанция Рьюкан-1, один из двух источников электроэнергии комбината синтеза аммиака «Норск гидро». Степень повреждений пока определить трудно, число убитых и раненых неизвестно. Бурмейстер поехал в Веморк. Когда спасательные команды приступили к разборке развалин, комендант провел совещание с немецкими специалистами и норвежцами из руководства комбината. Из Конгсберга на «шторьхе» прилетели два офицера инженерных войск. Результат совещания особого оптимизма не внушал. Прибывшие из Конгсберга инженеры сказали, что о размерах катастрофы можно будете полной уверенностью судить лишь после того, как из турбинного зала отведут хлынувшую туда воду; однако Эйнар Паульссон высказал подозрение, что неисправны и сами турбины. Бурмейстер испытующе взглянул на Хартмана. Тот кивнул:

— Вполне вероятно. Проверим.

Бурмейстер потребовал подробного доклада не позднее, чем через двадцать четыре часа. Попросив еще Эйнара Паульссона сообщить, как себя чувствует его брат, он вернулся в город.

Хартман вместе с Эйнаром Паульссоном пошел в управление комбината, где потребовал немедленно принести ему все чертежи и технические данные по энергообеспечению «Норск гидро». Эйнар вручил их ему с величайшей неохотой. Вернувшись в свой номер в гостинице, Хартман просидел над технической документацией едва ли не целые сутки. При снижении мощности энергоблоков наполовину установка синтеза аммиака действовать не сможет. Если «Рьюкан-1» разрушена, «Норск гидро» конец.

Первым делом профессор разыскал Хартштейнера.

— Я тут во всем разобрался, — объяснил ему шеф-монтажник. — Это так называемые сдвоенные ковшовые или свободноструйные гидротурбины. На каждой по меньшей мере сорок лопастей. Нагрузка на каждый вал — тонн по двадцать. Хоть небольшому скручиванию каждая из них да подверглась.

— Вы так полагаете? — спросил Хартман.

— А вы — против, господин профессор?

— Что же, тогда «Норск гидро» — мусорная свалка, — сказал Хартман. Причем никакого сожаления в этих словах шеф-монтажник не услышал.

— Под водой ничего точно не измеришь, — как бы рассуждал вслух Хартштейнер, который во что бы то ни стало хотел побольше оттянуть время. — Валы нужно испытать на стендах.

— Лучше всего проверить побыстрее. Если они не годятся, значит, не годятся. Придется закрывать лавочку… — в тон ему ответил профессор.

Хартштейнер почувствовал, как отчаянно забилось сердце, даже дышать стало трудно. Чего старик хочет? Неужели он все-таки…

Ранним утром профессор Хартман отправил в Осло отчет, из которого следовало, что электростанция «Рьюкан-1» получила серьезнейшие повреждения. Для восстановления ее в лучшем случае потребуются три-четыре месяца.


Воспользовавшись суетой и неразберихой на городских улицах, Тор Нильсен без особых хлопот проник в контору по уборке города. Здесь он узнал обо всем, что произошло за то время, когда у него не было связи с Рьюканом. Услышав о судьбе Арне Бё, скрипнул зубами; бедная Сольвейг, лучше всего первое время ей ничего не говорить.

На другой день лейтенант решил непременно встретиться с Кнутом Кругом у него дома, хотя это и противоречило элементарным требованиям конспирации. Дольше оставаться в городе он просто не имел права, а условиться о другом месте встречи не было ни времени, ни возможности. Крог был искренне рад его видеть, однако при всей своей выдержке беспокойства скрыть не сумел, хоть и держался молодцом.

— Никакой тяжелой воды здесь больше производиться не будет, — заверил он без тени сомнений. Нильсен вопросительно взглянул на него. — Все несколько проще, чем кажется на первый взгляд. Необходимо только внушить немцам, что обязательно нужно сменить валы турбин. Или «подчистить» их на испытательных стендах. Эти новые валы турбин немцы будут сверять с имеющимися чертежами. Среди нас есть очень опытные конструкторы, которые за два дня скопируют их с допуском в минус два, предположим, миллиметра. А старые чертежи мы хорошенько спрячем. Для этого дела самый подходящий человек — Хенриксен. Видишь, у нас везде свои люди, — подытожил он.

— Все верно, — кивнул лейтенант. — Но сколько ни затягивай, в один далеко не прекрасный день немцы нужные им турбины получат. А вот на подделку чертежей идти запрещаю — тут риск превышает любую степень разумного. Это все равно что донести на самих себя!

— Но что прикажешь делать? Это все, что в наших силах… Так и передайте в Лондон. Пусть поторапливаются, а то и к параду победителей в Берлине не поспеют.

Инженер Паульссон нанес коменданту несколько визитов подряд. Его предложения выглядели конструктивно и в основном совпадали с тем планом, который был намечен в отчете профессора Хартмана: отправить валы турбин в Тронхейм, ибо в условиях тамошней Высшей технической школы испытания их можно провести в наилучших условиях. «Высшая техническая школа» — звучит солидно, сказал себе Бурмейстер. Он и не догадывался о существовании Лейфа Нарвестадта и о том влиянии и авторитете, которым он там пользуется даже в свое отсутствие. Бурмейстер пообещал Паульссону проконсультироваться «наверху». Позвонил в рейхскомиссариат сенатору Отту и заручился его благосклонным согласием.


Несколько дней спустя в Осло была получена телеграмма, требовавшая немедленного прибытия профессора Хартмана в Берлин. Тербовен предоставил ему свой личный «шторьх», и в полдень того же дня Хартман предстал перед рейхсминистром Шпеером. Шпеер объявил ему о приказе фюрера: прекратить производство тяжелой воды в Веморке и передислоцировать его в Верхнюю Баварию. Задумавшись для вида на несколько минут, профессор признал это решение не только оптимальным, но и единственно возможным. С таким же успехом Гитлер мог приказать наладить сейчас это производство на Луне. Шпеер поблагодарил Хартмана и велел немедленно вернуться в Рьюкан, чтобы принять все необходимые меры. В первую очередь следовало переправить в рейх все имеющиеся запасы тяжелой воды.

«Наконец-то есть настоящее дело», — радовался Гвидо Хартман, вернувшись в гостиницу «Крокан». Не медля ни минуты, он постучал в дверь Алоиза Хартштейнера.

Шеф-монтажник воспринял это сообщение с тем вниманием, которого оно заслуживало. А когда профессор удалился, он уже не сомневался, почему тот ему об этом сообщил.

Приказ фюрера не остался в тайне, как рассчитывал рейхсминистр. Когда Йон Скинндален зашифровал полученные от Тора сведения и установил связь с базой, он, к своему немалому удивлению, сразу получил ответную шифровку: ЕСТЬ ДАННЫЕ О ДЕМОНТАЖЕ УСТАНОВКИ ПО ПРОИЗВОДСТВУ ТЯЖЕЛОЙ ВОДЫ И ПЕРЕБРОСКЕ ЕЕ В ГЕРМАНИЮ ТЧК МОЖЕТЕ ЛИ ЭТО ПОДТВЕРДИТЬ ТЧК МОЖНО ЛИ УНИЧТОЖИТЬ ТРАНСПОРТ ТЧК.

33

А еще день спустя в Рьюкан вступили две роты войск СС. У Атраа, небольшого селения в двух километрах от Веморка, был оборудован временный аэродром, на котором базировались несколько эскадрилий истребителей. Самолеты начали кружить над Хардангской Виддой. Немцы всеми возможными способами стремились обеспечить надежную перевозку тяжелой воды. Хартману пришлось уступить одну из двух комнат своего гостиничного номера офицерам-эсэсовцам. Когда он пожаловался на некоторые неудобства в присутствии Бурмейстера, тот попросил его с неделю потерпеть.

— В воскресенье они не будут уже вас беспокоить, — умиротворяюще проговорил он.

— Транспорт уйдет в воскресенье! — сразу передал Хартман Хартштейнеру.

Кнут Крог вызвался собрать электродетонатор замедленного действия. Он же достал технические данные о пароме «Гидро»; точно зная его габариты, легко было рассчитать необходимое количество взрывчатки. Хенриксен выделил из группы своих милорговцев четверых наблюдателей, а управляющий городским коммунальным хозяйством устроил все так, чтобы они на его машинах постоянно могли визуально контролировать пути подвоза грузов. Сверре Герхардсен предложил немецкому шеф-монтажнику свои услуги при погрузке — и получил согласие.

Харвор и Килл не раз и не два совершали поездки на пароме, внимательно за всем наблюдая и подсчитывая, сколько пассажиров в среднем он перевозит. Число их внушало серьезнейшие опасения, в отдельных случаях на пароме собиралось до ста человек.

— В воскресенье пассажиров значительно меньше, — объяснил Кнут, когда Тор заговорил с ним на эту тему. И со вздохом добавил: — Но они будут, обязательно будут!

Хаммерен передал телеграмму соответствующего содержания. И в тот же день получил от СОЭ ответ: ОПЕРАЦИЯ ОБСУЖДАЛАСЬ НА ВЫСШЕМ УРОВНЕ ТЧК ВОДУ НЕОБХОДИМО УНИЧТОЖИТЬ ПРИ ЛЮБЫХ УСЛОВИЯХ ТЧК НАДЕЕМСЯ ОБОЙДЕТСЯ БЕЗ ЧРЕЗМЕРНЫХ ЖЕРТВ ТЧК ЖЕЛАЕМ ПОЛНОГО УСПЕХА ТЧК ПРИВЕТ ВСЕМ.

В пятницу вечером майор назначил Сольвейг ответственной за связь. Девушка как бы стала ядром сети связи, соединявшей Лондон, Осло и три подводные лодки, находившиеся в Скагерраке. Ей пришлось работать на приеме и передаче в полном одиночестве, без всякой охраны, поскольку все остальные члены группы были на задании. На прощание Хаммерен дал ей пистолет и свою ампулу с цианистым калием.

— Больше я ничего не могу для тебя сделать, — проговорил он подавленно.

Майор нес на себе рюкзак со взрывчаткой. В квартире Крога они смастерили бомбу. Потом Хаммерен направился к управляющему конторы по уборке улиц. Странное чувство возникает у человека, который проходит мимо двух десятков солдат врага с автоматом под курткой, двумя пистолетами и шестью ручными гранатами в портфеле. В кабине управляющего Хаммерена встретил Сверре Герхардсен, который сообщил, что поезд с грузом уже вышел из Веморка и стоит на вокзале в Рьюкане под охраной роты эсэсовцев.

Профессор Хартман, его научные сотрудники и Алоиз Хартштейнер видели, как поезд выехал за ворота комбината.

— Ну, теперь можно и отдохнуть, — сказал Хартман с явным удовлетворением.

Доктор Нентвиг воспользовался столь редким в последнее время хорошим настроением шефа и попросил дать ему отпуск. Нашел и подобающий повод: он-де будет сопровождать транспорт в качестве спецэксперта. Об отпуске он просил не без задней мысли. За время более чем двухлетней службы в Норвегии Нентвиг сумел «собрать» довольно внушительную коллекцию горностаевых шкурок. Меха — чудо! В них фрау Хильдгард Нентвиг вызовет жгучую зависть дамского общества в Гамбурге. И теперь доктор рассчитывал, что, если его назначат сопровождающим, он с легкостью минует все таможенные рогатки. Профессор был рад хоть на время избавиться от назойливого сотрудника и дал согласие на отпуск без всяких условий. Обрадованный Нентвиг побежал укладывать свои чемоданы.


Когда часы на башне церкви пробили одиннадцать раз, Хаммерен с Нильсеном поехали на снегоуборочной машине в направлении Маэля. Остальных членов группы они еще раньше послали в район пристани. Сделав большой крюк вокруг вокзала, они вышли из машины и осторожно прокрались к деревянному причалу. На крепком морозе доски под ногами скрипели и трещали так, что становилось страшно. А вот и сам паром у причала — одинокое судно, словно брошенное всеми на произвол судьбы. Однако, подойдя поближе, они услышали, как команда, собравшаяся в одной из кают, вовсю веселится, отмечая, наверное, чей-то день рождения. Со стороны набережной доносился стук сапог немецких патрулей. Дождавшись, когда патрули разойдутся на максимальное расстояние, Хаммерен и Нильсен, чуть не окоченевшие на ледяном ветру, побежали, пригнувшись, к борту парома и, балансируя, стали подниматься по непривычно узким мосткам. Или они только кажутся такими узкими из-за темноты?..

Оказавшись в трюме, Хаммерен очень скоро обнаружил подходящую нишу у правого борта. Майор был человеком бывалым, военным инженером, а теперь и диверсантом с головы до пят, ему несложно было найти наиболее уязвимую точку. Куда труднее сориентироваться по времени! Согласно расписанию паром отходил в девять сорок пять. Вовремя он отойдет, или имеет смысл учесть задержку минут на пятнадцать? Этот вопрос майор задавал себе, наверное, в сотый раз. И всякий раз говорил себе, что предпочтительнее предусмотреть задержку. Однако теперь он снова колебался. В конце концов решился и поставил взрывной механизм на 10.15. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы паром взорвался у причала!.. Замаскировав со всей возможной тщательностью пудовый пакет с высокочувствительной взрывчаткой, соединил часовой механизм со взрывателем, а взрыватель с тестообразной массой.

Потом собрали всех своих. Управляющий пообещал в полночь прислать за ними машину. Если он сдержит слово, они успеют на трехчасовой поезд Берген — Осло. В столице их ждали надежные конспиративные квартиры.


В воскресенье, 20 февраля 1944 года, в десять часов пятнадцать минут утра мощный взрыв разорвал посреди Тиннсьё паром «Гидро». Очевидцы рассказывали, что на какие-то секунды тяжелое судно задрало нос над водой почти вертикально — и все вагоны тут же скатились в воду через корму. «Гидро» затонул меньше чем за пять минут.

Известие об этом достигло комендатуры в десять двадцать одну. Детлефа Бурмейстера словно громом поразило. Немедленно связался с Кайзером. Комиссар явился через минуту, держа в руке ящичек с картотекой подозрительных граждан Рьюкана. Ослепленный яростью, Бурмейстер выхватил из него десять первых попавшихся карточек. Знакомым для него оказалось только одно имя: Йенс Паульссон.

Кайзер поспешил арестовать всех десятерых, а комендант приказал командиру роты Дюррхаммеру отобрать спецкоманду для расстрела заложников.

Когда обершарфюрер Зенф увез бургомистра из больницы, дежурный врач позвонил инженеру Паульссону. Едва набросив на плечи пальто, тот бросился к коменданту.

— Вы не сделаете этого, господин комендант, — выдавил он из себя, задыхаясь от быстрого бега. — Не посмеете, вы не вправе…

Бурмейстер смотрел на него, как дикий зверь.

— Я свои права лучше вас знаю! — заорал он. — Перестреляю вас всех, как собак!

— Но ведь вам доподлинно известно, что мой брат невиновен! Он уже целый месяц лежит в больнице. Из-за вас, между прочим…

— Невиновен, невиновен! — передразнил инженера Бурмейстер. — Я скажу вам, кто такой ваш брат! Он — большевик! Красный комиссар Рьюкана! Знаете, о чем я жалею? Что я был так терпелив с вами, свиньями паршивыми, и даже за вас заступался. Взывал еще к вашим нордическим чувствам! Искал в вас качества германской расы! А вы все — красная сволочь!

Эйнар, до последней секунды державший себя в руках, не выдержал:

— А вы? Знаете, кто вы такой? Вы — фашист! Жалкий, мелочный фашист! Как и все вам подобные.

Повернувшись, он направился к двери. В глазах Бурмейстера потемнело, высокая фигура инженера превратилась в неясных очертаний серое пятно. Выхватив из кобуры пистолет, он стрелял в это пятно, пока не кончились патроны.

— Говоришь, я фашист? А кто же еще, грязный ты ублюдок?! — рычал он, стуча кулаком по столу.

В одиннадцать часов «Радио — Осло» передало, что паром «Гидро» затонул.

В двенадцать часов дня пятеро мужчин выехали из Осло по направлению к шведской границе; десять человек упали под кладбищенской стеной в Рьюкане, сраженные немецкими пулями; молодая женщина, гордая и смелая, плакала навзрыд, не стесняясь своих слез; некий пожилой ученый подумал: «Не так уж много ты для этого сделал, у других куда бо́льшие заслуги»; трое мужчин сидели у снегоуборочной машины, не в силах произнести ни слова; а в одной горной хижине снова заработал передатчик, и молодая женщина, утирая слезы, приняла радиограмму:

РАДИОСВЯЗЬ ПРЕКРАЩАЕМ ТЧК ГРУППЕ «ЛАСТОЧКА» ВЕРНУТЬСЯ НА БАЗУ ТЧК СПАСИБО ЗА ВСЕ ТЧК — КОНЕЦ.


Перевел с немецкого Евгений Факторович.

Энтони Трю (Великобритания) ЗА ДВА ЧАСА ДО ТЕМНОТЫ Роман

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Было темно и холодно, моросил дождь. Во вмятинах и неровностях штурманского стола вода собиралась в крохотные лужицы и тоненькими ручейками стекала на стальную палубу. В лучах сигнальных огней изморозь висела словно тончайший муслин — зеленый с правого борта и красный с левого.

Младший лейтенант Килли доложил место корабля, и Саймингтон окоченевшими руками нанес его на карту. Несколько капель с его дождевика скатились на карту, оставив темные, расплывающиеся пятна.

— Еще разок, Килли.

Младший лейтенант вновь склонился над пеленгатором. Напряженно всматриваясь в каждое деление, он медленно вращал круг, и в свете репетира его сосредоточенное бледное лицо казалось еще бледнее.

— Грейт Карлсо один-шесть-восемь; Вестерганр ноль-пять-семь, — доложил он не по возрасту глубоким, звучным голосом. — А вообще-то ни к чему все это. Определение места радиопеленгованием… Определение по Лорану… Определение по инерциальной навигационной системе… Осточертело! И зачем только мы занимаемся этой детской игрой! Словно мало других…

— Заткнитесь! — прервал Саймингтон. — Вы мешаете мне сосредоточиться.

Он перенес данные Килли с карты района Готланда на генеральную карту восточной части Балтийского моря, выключил фонарь и в темноте подошел к переговорной трубке.

Наступил момент, которого так опасался Саймингтон. Предстояло доложить о показавшихся вдали огнях Карлсо. Выслушав доклад, Шэдде мог сам подняться на мостик, а это означало, что неприятностей не избежать.

— Командир! — тихо начал он.

Молчание, потом послышался холодный, язвительный голос:

— В чем дело?

— Сэр, показались огни Грэйт Карлсо. Направление один-шесть-восемь, пять миль.

— Время?

— Ноль один шестнадцать, сэр.

— Видимость?

— Плохая, сэр.

— Погода?

— Моросящий дождь, легкий бриз, слабая зыбь, — ответил Саймингтон и тут же с надеждой добавил: — Очень сыро и холодно, сэр.

— Прекрасно, — после паузы ответил Шэдде. — Сейчас поднимусь.

Саймингтон прошел в переднюю часть мостика и посмотрел в темноту. Через каждые полминуты ночной мрак прокалывали три крохотных проблеска маяка в Грейт Карлсо.

— Сейчас явится, — буркнул он, поворачиваясь к младшему лейтенанту. — Предупредите впередсмотрящих.

Из центрального поста позвонил старшина.

— Командир поднимается, сэр, — торопливо, приглушенным голосом сообщил он.

— Благодарю.

Не в силах сдержаться, Саймингтон вздрогнул.

Рослый и массивный, Шэдде казался в своем дождевике какой-то бесформенной глыбой, не лишенной, однако, способности двигаться решительно и уверенно. Он протиснулся в боевую рубку, через люк вышел на мостик, и сразу же в лицо ему ударили холодные капли дождя. Еще не освоившись с темнотой, он ощупью, двигаясь вдоль рубочной мостика, добрался до защитного козырька и, приподняв, сунул под него голову и плечи. Пробыв в этой позе несколько минут, Шэдде резко выпрямился.

— Саймингтон!

— Да, сэр.

— На карту нанесено только одно определение. Почему? — ледяным тоном спросил он.

— Вообще говоря, сэр… — заговорил было Саймингтон, чувствуя, как у него напрягается каждый нерв.

— Без всяких «вообще», Саймингтон, — не дал ему договорить Шэдде. — Я сам в состоянии разобраться с разными там «вообще» и «в частности». Вы заступили на вахту в полночь. Сейчас ноль один час двадцать одна минута. «Возмездие» делает шестнадцать с половиной узлов. Берег уже недалеко. По инструкции вахтенный офицер обязан определять и наносить на карту место корабля через каждые полчаса. Между тем я вижу на карте лишь одно определение. Почему?

Саймингтон откашлялся.

— На карте три определения, сэр, — ответил он.

— По-вашему, я лгу? — повысил голос Шэдде.

— Нет, сэр, но…

— Что «но»?

— Но вы, очевидно, смотрели крупномасштабную карту, — желая избежать скандала, мягко пояснил Саймингтон. — Она как раз лежала передо мной, когда мы впервые заметили свет маяка. Взгляните на генеральную карту — на ней нанесены три определения…

— Где она? — грубо спросил Шэдде.

— На столе, под крупномасштабной, сэр.

Шэдде гневно, то сжимая, то разжимая кулаки, посмотрел на молодого офицера, потом медленно отвернулся и уставился в темноту.

— Послушайте, Саймингтон, — спустя некоторое время сквозь зубы заговорил он. — Вы лейтенант британского флота. Неужели вы до сих пор не уяснили, что, когда на мостик поднимается командир, нужная ему карта должна лежать там, где положено, — на штурманском столе сверху?

Не дожидаясь ответа, он круто повернулся и стал спускаться по трапу в боевую рубку.

— Каков мерзавец! — вырвалось у Килли, когда командир скрылся.

Саймингтон нервно передернул плечами.

— Он все еще переживает Скансен. А ведь меня предупреждали, что он не даст мне житья.

— Он, видимо, терпеть вас не может.

— Не знаю, — покачал головой Саймингтон. — Просто ума не приложу. Когда мой отец узнал, что меня направляют к Шэдде, он остался очень доволен и заявил, что это просто счастье — служить под началом такого первоклассного командира.

— Он что, знает его?

— Еще с войны. Шэдде служил у него на «Сэйбре». По словам отца, это был его лучший офицер.

— Вот бы он взглянул на него сейчас. Первостатейная скотина.

— Адмиралтейство придерживается другого мнения, иначе бы его не назначили командиром лодки.

— И все равно он ублюдок, — проворчал Килли. — Совершенно невозможно предугадать, как он поведет себя, какой фортель выкинет. То он весел и приветлив, а через минуту готов перегрызть тебе горло.

— Да он и сам, наверное, не рад — легко ли жить с таким характером, то и дело ставить себя в идиотское положение? Взять хотя бы этот скандал, который он только что учинил на виду у впередсмотрящих и сигнальщиков. Ничем не оправданное хамство!

Офицеры стояли на мостике, укрытые густой темнотой. Под ними смутно вырисовывался во мраке длинный корпус лодки, медленно покачивающейся под юго-западным ветром. Незадолго до окончания вахты курс был изменен. Саймингтон доложил об этом Шэдде, но командир не поднялся на мостик.

В два часа утра все еще царила глубокая темнота; ветер усилился, и море вспенилось мелкими, быстро бегущими волнами. По ранее отданному Шэдде распоряжению скорость была увеличена до двадцати узлов. Перед сменой вахты все на лодке пришло в движение, на мостик то и дело поднимались люди с докладами и рапортами. Саймингтона сменил первый помощник командира Каван, а он сам и Килли, усталые и промокшие, спустились в отсек центрального поста. В штурманской рубке они проверили показания радиолокаторов, Саймингтон сделал запись в вахтенном журнале, а Килли сравнил показания эхолота с проложенным на карте курсом. Лишь после этого они отправились в свою крохотную каюту, где вместе с ними помещался еще и Аллистэр.

Засыпая, Килли думал об Аните. Девочка что надо! Жаль, что ее проклятая подружка не отходила от них ни на шаг… Увидятся ли они когда-нибудь снова?

Саймингтон, расстроенный и усталый, долго не мог заснуть. За что Шэдде так ненавидит его? И сколько можно терпеть его выходки? Он вспомнил вечеринку в Скансене. Одним из ее последствий и была отвратительная сцена, только что устроенная на мостике командиром. Всякий раз, когда Саймингтон начинал думать о своем командире, перед ним отчетливо вставало его лицо с твердым, словно разрубленным посредине подбородком с продолговатой коричневой бородавкой…

ГЛАВА ВТОРАЯ

Во второй половине дня, перед вечеринкой в Скансене, они побывали в Сельтсшосбадене, а потом вернулись в Стокгольм и вечером распрощались со шведами у моста Скепсхольм.

Саймингтон и Килли хотели побывать в старом городе, но Каван и врач решили, что это слишком далеко, и в конце концов приняли решение провести время в ресторане.


Обстановка в ресторане оказалась приятной — ароматный табачный дым, смех, музыка, женщины… Нет, что бы там ни говорили, а в Стокгольме можно хорошо провести время!

Из ресторана они направились по Страндвагену к порту. Стоял май, и со Штроммена дул холодный ветер. Возвращаться на корабль было еще рано. Они наняли такси и поехали в Скансен. Некоторое время бродили среди старинных крестьянских домов, мельниц и колоколен, посмотрели народные танцы, потом, почувствовав усталость, решили отдохнуть в ресторане «Соллиден». Свободных мест не оказалось, и Килли отправился добывать столик, но метрдотель лишь развел руками:

— Невозможно. Вы же сами видите.

— Но мы гости из Англии!

— У нас в Скансене только гости и бывают, — пожал плечами швед.

Килли вернулся к друзьям и сообщил им о провале своей миссии. Выслушав его, доктор заявил, что сейчас же все устроит. О’Ши был ирландцем и после обильного возлияния чувствовал себя способным на любой подвиг.

— Ждите меня здесь, — наказал он. — Я говорю по-русски.

— Ну и что из этого? — зевнул Каван. — Мы же не в России.

О’Ши отыскал метрдотеля и на ломаном русском языке с серьезным видом заявил, что для русской делегации нужен столик. Оказалось, метрдотель немного понимал по-русски. Он задумчиво поскреб подбородок и удалился. Через несколько минут офицеры сидели за столиком.


Спустя полчаса к ним подсели Шэдде и валлиец Рис Эванс — главмех «Возмездия», самый «старый», в свои тридцать девять лет, моряк на борту лодки. С Шэдде они впервые встретились, когда лодка еще строилась, вместе спускали ее на воду, вместе проводили ходовые испытания, вместе принимали.

Шэдде и Эванса связывали дружба и взаимное уважение, хотя они были совершенно разными людьми. Шэдде был потомственным моряком, воспитанником привилегированного Дартмутского военно-морского колледжа, и колледжа морского штаба; коренастый невозмутимый Рис Эванс родился в одном из наиболее промышленных районов Уэльса, в долине Ронды, и прошел на военной службе трудный путь от старшины машинного отделения до инженер-капитан-лейтенанта.


Оркестр умолк, и площадка для танцев опустела. В зале, направляясь к ним, появился Килли с молоденькой шведкой под руку. Девушка весело смеялась, прикидываясь смущенной какой-то репликой спутника.

Каван, не таясь, подмигнул Килли. Тот с деланным негодованием сдвинул брови, бросил холодное «Сэр?» и, не ожидая ответа, снова увлек девушку на танцевальную площадку.

Шэдде был в превосходном настроении. Он без умолку болтал, перескакивая с одной темы на другую, а то вдруг принимался смеяться. Офицеры из вежливости смеялись вместе с ним… или, может, над ним? Каван исподволь наблюдал за своим командиром. Надолго ли ему хватит такого настроения? Услышав, что офицеры заказали сандвичи с курятиной, Шэдде велел официанту подать шампанское.

— Курятину нужно обязательно запивать шампанским, — заявил он.

«На какие это средства он заказывает шампанское? — подумал Каван. — На одно жалованье так не разгуляешься. Видимо, у него есть какие-то побочные источники дохода… Кстати, зачем он вообще заказал шампанское? Пустить пыль в глаза?»

— И как только ему удается знакомиться с такими красавицами? — спросил Шэдде, кивая на Килли и его девушку.

— По-моему, для этого не требуется особых талантов, — ответил Каван. — Они охотно идут навстречу.

— Чего не понимаю, того не понимаю, — покачал головой Шэдде. — Ведь он же настоящий болван.

— Девица как будто придерживается иного мнения. Вы только взгляните на них.

— А вообще-то, какое все это имеет значение? — вздохнул Рис Эванс. — Все равно мы завтра уходим.

— Разве уже все исправили? — поинтересовался Каван.

Глаза Эванса потемнели от гнева, но он сдержался и, отвернувшись, ответил:

— Если вы имеете в виду конденсационную установку, то завтра к полудню ее приведут в порядок.

«Почему Каван всегда с таким наслаждением насмехается надо мной, вечно отпускает колкости в мой адрес? — подумал Эванс. — Постоянно издевается над моими машинами, постоянно задирает нос, словно первый помощник командира лодки — это все, а главмех — ничто!»

— Ваш реактор еще действует? — осведомился доктор.

— Не задавайте нескромных вопросов, — остановил его Каван. — Наш главмех — человек весьма чувствительный.

Шэдде обвел взглядом переполненный зал ресторана.

— Как вам удалось получить столик? Мы не сумели.

— Доктор говорит по-русски.

— Ну и что? — нахмурился Шэдде.

Рис Эванс начал было объяснять, но командир перебил его.

— Шведы — народ ловкий, — заметил он. — Мы ведем войны, а они наживаются. В последнюю войну они торговали со всеми воюющими сторонами, не делая между ними никакого различия. Теперь они побаиваются русских, и не без причин.

Рис Эванс покачал головой и подмигнул доктору.

— Не думаю, сэр, — сказал он. — Как раз никаких причин для этого у них нет. К тому же они всегда могут рассчитывать на Запад.

Хорошее настроение Шэдде мигом испарилось.

— Да? — холодно спросил он. — Вы действительно так считаете? Я думаю иначе. Запад погружен в спячку. Слишком мы разжирели… Чтобы выжить, надо рисковать…

— Как вас понимать, сэр? — спросил Эванс.

— А вот как, — Шэдде наклонился к нему, глаза его заблестели. — Мы напуганы… Точнее, наши политики напуганы до смерти. Они всегда хотели и действовали только наверняка, всегда проявляли чрезмерную осторожность, а чрезмерная осторожность никогда еще не приносила успеха.

— Но не может же Запад ни с того ни с сего напасть на Россию? — возразил О’Ши. — Это вызвало бы возмущение во всем мире. В наше время так не делается.

Шэдде с подозрением взглянул на врача. Не издевается ли тот над ним?

— Вот именно, — холодно подтвердил он, чуть помедлив. — Запад не может. Не может потому, что мы связаны всякими нелепыми условностями вроде вашего «так не делается». И потому-то мы и погибнем в один далеко не прекрасный день. Между тем даже идиоту ясно, что мы можем выбирать лишь одно из двух.

— То есть?

— Либо немедленно начать превентивную войну против России, либо подчиниться русским некоторое время спустя. — Шэдде откинулся на спинку стула. — С наслаждением рисую себе картину, как наш парламент или конгресс США в торжественной обстановке обсуждают этот вопрос, как проходит голосование и как объявляется решение начать войну против России. Замечательный будет день!

Шэдде говорил во весь голос, и сидевшие за соседними столиками стали прислушиваться к его словам.

Саймингтон зевнул. Затеянный Шэдде разговор лишал вечер всякого интереса. Подобные рассуждения командира он не раз слышал и раньше, и они порядком ему наскучили. Шэдде буквально помешался на мысли о необходимости немедленно сокрушить Россию и в разговорах на эту тему часто доходил до абсурда…

В ресторане появилась высокая девушка в платье золотистого цвета, и Каван уставился на нее широко раскрытыми глазами. Как похожа! Такие же темные волосы, такой же профиль… Может, это Сьюзен? Девушка повернулась лицом к нему, и он разочарованно откинулся назад. Нет, не Сьюзен. С ним часто так бывало. Он понимал, что это глупо, но ничего не мог поделать с собой. В каждой высокой темноволосой женщине он обязательно видел Сьюзен. Его размышления прервал оркестр. На танцевальной площадке появились пары. Саймингтон поднялся из-за стола.

— Прошу прощенья, — обронил он.

Возвращаясь из туалета, Саймингтон увидел за столиком у стены двух моряков и подошел к ним.

— Привет, Грэйси! Привет, Спрингер! — поздоровался он.

Грэйси был главным старшиной-радистом лодки, а Спрингер — главным старшиной-электриком. Они хотели было подняться, но Саймингтон жестом остановил их.

— Пива, сэр? — предложил Грэйси.

— С удовольствием, — согласился Саймингтон, усаживаясь. — Как провели время?

— Превосходно, — отозвался Спрингер. — Знакомились с городом. Тед нащелкал много снимков.

Грэйси кивнул.

— Да-да, — подтвердил он. — Думаю, мне удалось сделать несколько хороших кадров, особенно в районе Слюссен. С верхней площадки башни открывается чудесная панорама.

— Я тоже был там вчера, — сообщил Саймингтон. — Потом мы сравним наши снимки, хотя я уверен, что ваши, как всегда, много лучше.


Шэдде видел, как Саймингтон подсел к старшинам, и это вызвало его раздражение. У Саймингтона хватило наглости откровенно зевать во время разговора о взаимоотношениях между Россией и Западом, а потом придумать предлог, чтобы уйти из-за стола. А сейчас он совершенно ясно дал понять, что предпочитает общество командира лодки компании старшин.

— Это что, обычная манера Саймингтона, якшаться на берегу с нашими старшинами? — спросил он.

— Я не совсем вас понимаю, сэр, — нерешительно ответил Каван.

— Потрудитесь оглянуться. Он распивает пиво с Грэйси и Спрингером.

— Ну и что, — добродушно удивился доктор. — Все мы на нашей лодке одна семья — только так и надо рассматривать его поведение в данном…

— Ни черта вы не понимаете в службе, О’Ши, — холодно оборвал его Шэдде. — Попридержите язык. Офицерам и старшинам не полагается проводить внеслужебное время вместе, это вредит дисциплине.

Командир взглянул на Кавана.

— Полагаю, вы полностью согласны со мной, первый, — заявил он, всем своим видом давая понять, что вопрос совершенно ясен и не подлежит обсуждению.

Однако Каван не понял его или сделал вид, что не понял. Он терпеть не мог Шэдде, его раздражала манера командира вечно изображать из себя невесть что.

— Не знаю, сэр, не знаю, — медленно ответил он. — Не думаю, что Саймингтон вообще способен с кем-то якшаться или перед кем-то заискивать. Он слишком хорошо воспитан. Он прекрасно относится к Грэйси, и тот отвечает ему тем же. Вот и все, ничего больше.

Шэдде повернулся лицом к Кавану и, навалившись на столик, уставился на первого помощника. Его зубы были крепко стиснуты, он не сводил с Кавана темных, сверкающих бешенством глаз. Наконец он встал.

— Пошли, главмех! Вернемся поскорее на корабль, а то мне еще скажут, что я не умею командовать этим проклятым корытом.

Пока растерявшийся Каван подыскивал какой-нибудь ответ, Шэдде и Эванс ушли. Скрывая свое смущение, первый помощник вынул из ведерка со льдом бутылку шампанского.

— Хотите газированной водички, оставленной командиром? — спросил он и, не дожидаясь ответа, наполнил сначала бокал врача, потом свой. — Разъясните мне, ради бога, чем я его оскорбил?

— Ничем. Ну, может, были не совсем тактичны, только и всего. Скажем, о «хорошем воспитании», возможно, и не следовало упоминать.

— Вы так думаете?

— Все дело в том, что вы поддержали меня, номер первый, а я для Шэдде всего лишь паршивый костоправ из Дублина, некая пародия на морского офицера. И вот вы заступаетесь за меня вместо того, чтобы поддакивать ему, причем делаете это в тот самый момент, когда он излагает незыблемые традиции британского флота.

Каван осушил бокал и принялся рассматривать танцующих. Младший лейтенант танцевал все с той же шведкой. Она то и дело откидывала голову и весело смеялась, и Каван только теперь решил, что она очень хорошенькая.

— Да ну его к черту, этого Шэдде! — с сердцем бросил он.

— А вот и наш Питер Килли направляется со своей красавицей к нам, — вдруг сообщил врач. — Не иначе узрел шампанское.

— Привет! — воскликнул Килли, подсаживаясь к ним вместе с девушкой.

— Вы, конечно, хотели сказать «привет, сэр»?

— Прошу прощения, сэр. Я видел, как уходил командир, и решил, что вам, наверное, будет интересно познакомиться с Гретой Гарбо. Грета, познакомься, пожалуйста, с моими закадычными дружками.

Он налил шампанского девушке и себе.

— Какой же вы глупый! — хихикнула девушка. — И вовсе я не Грета, а Анита. Скажите, все англичане такие глупые?

— Можете не сомневаться, — добродушно отозвался врач. — Все.

Саксофонист из оркестра начал какую-то новую мелодию.

— Как, справляется он с этим дудением? — спросил О’Ши у Килли, кивком показывая на музыканта.

Килли снял руку с колена девушки.

— Неплохо, — ответил он. — Даже очень неплохо.

Девушка подняла бокал обеими руками, поставила локти на стол и взглянула на Кавана.

— А знаете, — заметила она, — вы весьма и весьма недурны собой.

Каван смутился, но его выручил оркестр. Офицер встал.

— Пойдемте лучше потанцуем, — предложил он.

Замечание девушки явно ему польстило.

Вскоре к их столику вернулся Саймингтон, и офицеры рассказали ему, какой неприятный разговор произошел у них с Шэдде. Саймингтон сперва удивился, затем встревожился, а под конец рассмеялся и, бросив: «Невероятно!» — перевел беседу на другую тему.

Анита отыскала в ресторане одну из своих подруг, и за столиком снова стало весело. Часов около двенадцати вся компания отправилась погулять в какой-то сквер. Офицеры вызвались помочь Питеру Килли проводить девушек домой, но тот отклонил их предложение.

— Верное дело, — тихо сказал доктору Каван.

— Что вы там шепчетесь? — поинтересовался Килли.

— Так, ничего. Просто думаем вслух.

Офицеры попрощались с девушками, и такси доставило Кавана, О’Ши и Саймингтона на военно-морскую базу в Скепсхольме.


Подойдя к буфету, она почувствовала, что у нее закружилась голова, а каждый мускул лица онемел, словно на сильном морозе. «От виски, наверное», — подумала она. Элизабет не любила виски, но случай был слишком уж особенный. Она наконец написала письмо. То самое ужасное письмо, которое нужно было написать во что бы то ни стало.

Она с такой силой поставила рюмку на буфет, что у нее отломилась ножка.

— Какая ты глупенькая, Элизабет, — сказала она себе. — К чему такая сила!

Хорошо, что при этом не было Джона… Именно из-за таких пустяков между ними иногда происходили отвратительные сцены. Ну ничего, таких сцен больше не будет, потому что и ее-то самой тут больше не будет. Она взяла другую рюмку и с преувеличенной осторожностью поставила перед собой.

Элизабет долила виски водой, подошла к маленькому столику и медленно опустилась в мягкое кресло. На столе лежало письмо.

— Почерк какой-то неуверенный, — пробормотала она и тщательно, словно на уроке красноречия, выговаривая слова, прочла вслух: — «Капитану 3-го ранга Джону Шэдде, корабль военно-морских сил Великобритании «Возмездие». Адмиралтейство. Лондон».

— Джону Шэдде, — повторила она. — Джону Шэдде… — И тут уголки губ у нее опустились, она уткнулась лицом в спинку кресла и разрыдалась. — Джон! Джон! — между рыданиями твердила она. — Что ты сделал! Что ты сделал с нами!

Наплакавшись, Элизабет подошла к зеркалу и кое-как привела себя в порядок. В гостиной она снова увидела письмо на столе и решила, как только стемнеет, выйти и опустить его в почтовый ящик.

«Письмо он получит в Копенгагене, — мелькнуло у нее. — Что он подумает, когда прочитает его?» А впрочем, пусть думает что угодно, никакого значения это уже не имеет. Она решила раз и навсегда и не изменит своего решения. Ей тридцать три года; он раздавил, уничтожил ее собственное «я». Если она хочет остаться человеком, иметь собственную жизнь, она должна уйти от него. Сейчас, когда она нашла в себе силы навсегда порвать с ним, не может быть и речи, чтобы вернуться к прошлому. Развод оформляют адвокаты Пинкертон и Пайлингс, билет для поездки в Австралию она уже заказала. Элизабет схватила письмо и выбежала из дому.


Вернувшись на лодку, Шэдде предложил Эвансу выпить у него перед сном виски. Впрочем, это было не столько приглашение, сколько приказ, и валлиец подчинился, хотя пить ему не хотелось.

Шэдде наполнил бокалы, сделал приглашающий жест и опустился в кресло. Он сидел молча — угрюмый и насупившийся, занятый своими мыслями, и только нервное постукивание пальцев по столу выдавало его состояние.

Рис Эванс несколько раз пытался завязать разговор, но Шэдде отвечал сухо и односложно. В конце концов, пробормотав несколько слов извинения, валлиец ушел, а Шэдде еще глубже погрузился в кресло, опустив голову на грудь. Он долго просидел так и лишь около часа ночи перебрался на койку. Но сон не приходил. То одна, то другая проблема вставала перед ним — нескончаемая вереница проблем! — и каждая требовала немедленного решения. Вот хотя бы эта ссора с первым помощником в Скансене… Вообще, из-за чего она началась? Из-за Саймингтона? Не только из-за него, скорее из-за легкомыслия и глупости, какую проявили его офицеры, когда он заговорил о необходимости превентивного удара по России. Неужели они не понимают, что не видят опасности, на которую он им указал? Наступает время серьезных испытаний, а Запад подобно кораблю без руля и без ветрил беспомощно позволяет увлекать себя по течению. Слишком размякли, раздобрели англичане от долгих лет спокойной жизни и теперь лишь посмеиваются, когда им говорят о надвигающейся опасности. Нужен человек, который открыл бы им глаза. История свидетельствует, что в Англии в подобные периоды всегда находился такой человек. Что ж, найдется он и теперь!..

Вне всякой связи с предыдущим Шэдде вдруг вспомнил об Элизабет, и сердце его болезненно сжалось Обычно мысли его о жене не покидали ни днем, ни ночью, а вот сегодня он почему-то забыл о ней. Он уже давно не получал от нее ни строчки; не ответила она и на его последнее письмо. С тяжелым чувством, словно в дурном сне, он вспомнил, что в последних письмах она намекала на желание уйти от него. Это было так непохоже на Элизабет, что вначале он не обратил внимания на ее слова, и лишь много времени спустя до него дошло, что она действительно может его бросить. Впервые так прямо, с такой откровенностью она написала, что несчастлива с ним, и это потрясло его. Почему? Мысль потерять Элизабет ужасала его. Кроме нее и ее любви, у него никого и ничего не было. Она одна понимала его, только она одна была для него дороже всех и всего на свете, дороже даже «Возмездия». Уж это-то она должна бы знать! Ну а если все же не знает? Он не может сказать ей об этом вот так прямо, в глаза. Ни за что! Но ведь есть вещи, которые человек должен понимать без слов.

За всю совместную жизнь с Элизабет, подумал Шэдде, ему никогда не приходилось ломать голову над их отношениями. Жена всегда оставалась где-то в тени, где-то там, где ей и полагается быть, и ему никогда не приходила мысль, что может быть как-то иначе, как-то по-другому. И вот теперь она заговорила о своем намерении бросить его, и ему казалось, что все вокруг рушится. Прошло уже десять дней, как он послал ей из Осло письмо и потребовал объяснения. Десять дней — и ни слова в ответ…

Обуреваемый мрачными мыслями, терзаемый сомнениями, усталый, он долго ворочался на койке, не видя впереди никакого просвета. Лишь под утро он задремал, но и во сне, больше похожем на кошмар, он видел перед собой то Саймингтона, то Кавана, то Элизабет.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Примерно в то время, когда офицеры «Возмездия» появились в ресторане «Соллиден» в Скансене, механик Эрнест Кайль забрел в другое подобное заведение, правда, гораздо более скромное и расположенное в иной части Стокгольма.

Вместе с группой других членов экипажа Кайль был отпущен на берег в тот вечер в восемнадцать ноль-ноль, но вскоре, как случалось всегда, оказался, что называется, «третьим лишним». Его дружки разбились на маленькие шумливые группки, и никто из ребят не пригласил его в свою компанию, сам же он, Эрнест Кайль, не собирался навязывать кому бы то ни было свою персону. Они не хотели его общества, ну и прекрасно! Во всяком случае, он ничего не терял от этого. Он с удовольствием побудет один… Вообще-то он чувствовал себя одиноким, но на то тут и чужая страна. О чем говорить с местными жителями, если они не знают твоего языка?

Кайлю мучительно захотелось в эту минуту оказаться дома, в Саутси, поболтать с матерью на кухне, где всегда так тепло и уютно. Отец у него никудышный — или пропадает в трактире, пропивая очередную получку, или бранится на кухне с матерью, частенько пуская в ход кулаки. А вот мать замечательная. Правда, временами и она брюзжит, жалуется на усталость, но зато всегда хорошо его понимает, всегда рада его видеть. «Ты обязательно должен найти себе хорошую подружку, Эрни», — твердит она, когда он толчется на кухне и не знает, чем занять себя. А он ей: «Не нужны мне никакие подружки, мам, пока у меня есть ты!»

Но вот, пожалуй, сейчас он послушается ее совета и найдет себе подружку здесь, в Стокгольме. Он не привык часто встречаться с девушками, но хитрого тут ничего нет, и если ему удастся найти подходящую подружку на этот вечер, она поможет ему хотя бы на время забыть и корабль, и всех его недругов, особенно старшего механика Шепарда, который вечно к нему придирается и превратил его жизнь в сущий ад. Но ничего, он еще покажет Шепарду! Запомнит, ох запомнит его главстаршина!..

С этими мыслями Кайль вскочил в автобус. Он не знал, куда и зачем едет. Ему хотелось только одного: как можно скорее и как можно дальше убраться от «Возмездия». Он отыскал свободное место и сел — худенький, постоянно чем-то обеспокоенный юноша с бледным, угреватым лицом.

Примерно в двадцать один ноль-ноль Кайль оказался в портовой таверне в Вартахамнене. После шведского пива настроение у него заметно улучшилось, и теперь ему казалось, что Стокгольм, черт побери, не такое уж паршивое место. Никого из тех, кто его окружал, этих странных, шумливых людей, он не знал. Рядом с ним сидел какой-то Свен — хороший парень, тоже моряк, только не военный, а со шведского грузового судна. Он говорил по-английски, хотя и со страшным акцентом, и время от времени без возражений расплачивался за очередную выпивку. «А как у меня у самого-то с деньгами?» — подумал Эрни и заглянул в бумажник. Ничего, пока еще хватит, а в крайнем случае можно взять из денег, накопленных на подарок матери. Плохо гнущимися пальцами он снова засунул бумажник в карман. Все вокруг него словно расплывалось в тумане, но стоило ли считаться с этим, когда вокруг царит такое безудержное веселье!

— Свен, дружище, выпьем еще! — он хлопнул шведа по плечу.

— Довольно, Эрни, ты и без того пьян, — покачал головой швед.

— Чушь! — Эрни хрипло рассмеялся. — Не пьян, а просто выпил самую малость.

Он неловко сполз с высокого табурета, задел локтем и уронил тарелку. Бармен вопросительно взглянул на него. Эрни, слегка покачиваясь, стоял рядом со Свеном.

— Ну давай же, Свен! — продолжал настаивать он. — Выпьем на дорогу.

— Эрни, — обратился к нему Свен и подмигнул. — Хочешь познакомиться с той девчонкой, о которой я тебе рассказывал?

Эрни не верил, что Свен и в самом деле собирается познакомить его с какой-то девушкой. Не иначе старина придумал этот предлог, чтобы уклониться от дальнейших возлияний и смыться.

— Как ее зовут? — на всякий случай спросил он.

— Ингрид.

— Ингрид? Х-хорошее имя… А знаешь, Свен, — доверительно сказал он, — ты небось думаешь, что я пьян, да? А у меня… ни в одном глазу! Да, да!.. И я не верю, что у тебя есть знакомая Ингрид. Вот так-то. — Он вдруг стал печальным, погрозил шведу пальцем и добавил: — Не морочь мне голову.

— А вот сейчас посмотришь, — Свен повернулся и быстро вышел из таверны.

К удивлению Эрни, Свен говорил правду. Не прошло и пяти минут, как он появился в таверне в, сопровождении Ингрид — рослой розовощекой приветливой блондинки.

— Вот, получай! — причмокнул моряк. — Хороша-а!

Эрни купил новой знакомой фруктовой воды, и они принялись болтать и смеяться, как старые знакомые. Свен незаметно исчез.

Вскоре Ингрид пожаловалась, что гвалт в таверне действует ей на нервы.

— Давай-ка лучше поедем ко мне, — шепнула она и, лукаво улыбнувшись, добавила: — Дома у меня уйма хороших пластинок. Потанцуем.

Эрни без колебаний согласился. Он не верил своему счастью. Подумать только, едва успели познакомиться, а она уже приглашает к себе!

Покинув таверну, они взяли такси, и Ингрид что-то сказала шоферу по-шведски. Эрни показалось, что таксист слишком уж долго крутил по каким-то кривым улицам и закоулкам. Он не имел ни малейшего представления, где они и куда едут, да и не задумывался над этим — ведь к нему прижималась она, Ингрид, от волос которой исходило такое благоухание. Наконец такси остановилось у какого-то дома, и он расплатился. Ингрид провела его по небольшому коридору и открыла дверь своим ключом. В крохотной прихожей горел свет. Девушка приложила палец к губам, и они на цыпочках поднялись по лестнице.

— Чтобы никого не разбудить, — объяснила она.

Эрни понимающе кивнул.

В комнате, куда его привела Ингрид, Эрни сел на диван. «А у нее вовсе не дурно», — подумал он. На стенах висели картины с зимними пейзажами. Моряку показалось, что здесь ему тепло и уютно, как дома: он вытянул ноги и с наслаждением закурил.

— Я пойду приготовлю кофе, — сказала Ингрид. — Подожди здесь.

Вскоре она вернулась с подносом, на котором стояли чашки, кофейник и что-то еще — что именно, Эрни не разглядел. Он взглянул на Ингрид, и кровь бросилась в голову ему. Она успела переодеться, и теперь на ней было что-то воздушное из розового шелка, вроде того, в чем иногда появляются в фильмах кинозвезды. Он торопливо погасил сигарету, схватил девушку за руку и усадил рядом. Она сопротивлялась, но скорее для приличия. Эрни привлек ее к себе, но тут послышался шум открывающейся двери, а затем мужской голос. Эрни поспешно отодвинулся от Ингрид. В дверях стоял высокий, крупный человек.

— Так, так, — процедил он.

Эрни показалось, что мужчина что-то держит в левой руке. «Попался!» — пронеслось у него в голове. Он быстро повернулся и взглянул на Ингрид. Странная улыбка кривила рот девушки. Такую же улыбку он заметил и на лице мужчины.

Незнакомец медленно двинулся к Эрни, вытягивая правую руку, словно для рукопожатия, и одновременно поднимая левую. Как было бы хорошо, мелькнуло у Эрни, если бы сейчас здесь оказался Свен, он все объяснил бы и помог. Вдруг его охватил дикий страх, и он, защищаясь, поднял руку, но было уже поздно. В ушах у него раздался оглушающий грохот, и ему показалось, что все вокруг залил ослепительный свет.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

На следующее утро Шэдде в одиночестве позавтракал у себя в каюте. Старший вестовой кают-компании Дасти Миллер убрал со стола и мыл посуду в буфетной.

— А знаешь, дубина ты стоеросовая, — заметил он, подталкивая другого вестового, Таргета, — командир сегодня уж больно того, не в духе. Не иначе потерял двенадцать пенсов, а нашел только шесть.

— Чего ему не хватает, Дасти?

— Спрашиваешь! Будто не знаешь, какой он. У него вечно не одно, так другое. Теперь вот ждет письма от своей старухи, после каждых склянок справляется, нет ли ему почты.

— Чего только женщина не сотворит с человеком! А ведь картинкой ее никак не назовешь.

— Наверное, хороша в чем-нибудь другом, — Дасти дунул на стакан и снова начал протирать его. — В постели, к примеру.

— Когда мы уходим?

— В четырнадцать ноль-ноль.

— Скорее бы. По мне, так лучше Портсмута нет места на всем свете.

В крохотной буфетной прозвенел звонок из каюты Шэдде.

— Дасти, его светлость снова требует тебя. Ну-ка, мой мальчик, на полусогнутых!

Миллер поставил на место стакан и торопливо натянул куртку.

— Ни себе, ни другим покоя не дает, — проворчал он, выбегая из буфетной.


Шэдде сидел за письменным столом и что-то писал, когда в каюту вошел Каван. Он повернулся к нему, сухо кивнул и спросил:

— Кайль все еще не вернулся?

— Нет, сэр. Я отправил на его розыски патруль под командой мичмана Скиннера.

Шэдде нахмурился:

— Никогда бы не поверил, что такое может произойти с кем-то из моих людей. Просто ума не приложу. И матрос-то он примерный, если не ошибаюсь.

— Неплохой, сэр. Но неприятности с ним случались и раньше. Главмех полагает, что ничего особенного не произошло. Шепард думает иначе. По его словам, Кайль большой бузотер. Он вообще удивлен, что такого типа назначили на нашу лодку.

— Надеюсь, его найдут, — Шэдде покачал головой. — Не люблю я вот так оставлять на берегу нашего человека. Этого у нас еще никогда не бывало.

— Уверен, сэр, что мы его найдем.

— Да, да… Ну а теперь несколько вопросов по планам боевой подготовки.

Обсуждая с Шэдде эти планы, Каван все время держался настороже. Он не сомневался, что эти разговоры командира лишь прелюдия к чему-то более серьезному.

— Первый, у вас готова программа для Копенгагена?

— Да, сэр, все в порядке.

— Хорошо. Рад слышать. — Шэдде отложил в сторону авторучку.

Первый помощник продолжал стоять в дверях с фуражкой под мышкой.

— Закройте дверь и садитесь, — Шэдде кивнул на кресло. — Мне нужно переговорить с вами.

Каван сел. «Вот теперь-то и начнется настоящий разговор», — подумал он. Шэдде предложил Кавану сигарету, потом, опустив руки на колени и щуря темные глаза, некоторое время молча смотрел на своего первого помощника.

— Вчера вечером в Скансене, — начал он, затягиваясь и выпуская дым, — я ожидал, что вы, как моя правая рука, полностью поддержите меня, когда я объяснял лекарю порядки и традиции, существующие у нас на флоте. Мы оба с вами знаем, что я был прав. Мы оба знаем, что Саймингтон вел себя недостойно. Разумеется, он мог обменяться приветствиями с Грейси и Спрингером. Ничего плохого в этом нет. Но ему ни в коем случае не полагалось подсаживаться к ним, а тем более пить с ними. Я уж не говорю, что это недопустимо с точки зрения воинской дисциплины — своим поступком он проявил явное неуважение ко мне. И тем не менее вы сочли возможным защищать его. Я спрашиваю: почему?

— Откровенно говоря, сэр, — ответил Каван, глядя прямо в глаза Шэдде, — я не вижу в его поведении ничего предосудительного. Теперь не…

Шэдде поднял руку.

— Меня вовсе не интересует, первый, ваше мнение о том, что предосудительно и что непредосудительно. Я позвал вас сюда за тем, чтобы вы хорошенько запомнили мое мнение. — Он снова затянулся и продолжал: — Вы, кажется, все еще не понимаете, что кроется за всем этим. Дружба между Саймингтоном и Грейси недопустима. Один — офицер моего корабля, другой — главстаршина. Различие в званиях, положении в обществе, происхождении, воспитании… И вообще, их дружба кажется мне весьма и весьма странной.

— Странной?

— Да, странной… Вы понимаете, что я имею в виду?

— Да, прекрасно понимаю. — Каван с трудом сдерживался. — Но я не могу поверить, что вы говорите серьезно.

— Не можете? Тогда буду откровенным: по-моему, они гомосексуалисты.

— Вздор! — воскликнул Каван.

— Вздор? Так я скажу больше. Вы, вероятно, удивитесь, если я сообщу вам, что недавно видел, как Саймингтон и Грэйси вместе вышли из радиорубки…

— Ну и что тут плохого?

— Вы не находите в этом ничего плохого?

— Все знают, что оба они увлекаются фотографией, — резко ответил Каван, чувствуя, что перестает владеть собой. — В радиорубке они проявляют пленки…

— Откуда вы знаете, что они там делают? — перебил Шэдде. — Вы что, были с ними там? Ваша версия об увлечении фотографией неубедительна. Я предпочитаю полагаться на собственные наблюдения.

— И делать из них ошибочные выводы, — бросил Каван.

Шэдде еще больше сощурился, губы его сжались в тонкую полоску.

— Позвольте узнать, — заговорил он ледяным тоном, который так хорошо знали его подчиненные, — позвольте узнать, откуда вам известно, что они ошибочны?

— Любой из нас, кто знает Саймингтона и Грэйси, скажет, что ваши выводы ошибочны и оскорбительны! — Каван понимал, что окончательно потерял контроль над собой и что глупо так вести себя с Шэдде. Довольно! Теперь он будет молчать, пусть Шэдде говорит.

— Знаете, первый, — резко заявил Шэдде, — для меня не составляет секрета ваша уверенность в том, что вы оказались бы более способным командиром лодки, чем я. Так уж повелось, что каждый первый помощник считает себя более знающим и более подготовленным, чем его командир. Не забудьте, что командир корабля когда-то тоже был первым помощником. Так вот, вы еще сравнительно недавно служите со мной, поэтому советую раз и навсегда зарубить на носу, что командир тут пока еще я, и я буду командовать «Возмездием» так, как нахожу нужным. Это означает прежде всего, что у меня на корабле должна поддерживаться образцовая дисциплина. «Возмездие» не какая-нибудь дрянная посуда с экипажем, набранным из всякого сброда. Наша лодка настоящий крейсер водоизмещением в четыре тысячи тонн. Четыреста двадцать пять футов длины, три палубы, отдельные каюты для офицеров, кондиционированный воздух, сто пять офицеров и матросов, отдельные столовые для главстаршин и старшин и все такое прочее.

У Шэдде перехватило дыхание, и некоторое время он молчал, сжимая и разжимая кулаки. Потом встал и, гневно взглянув на Кавана, продолжал:

— Надеюсь, вы понимаете, для какой важной цели предназначен подобный корабль. Вам, очевидно, известно, что наши американские друзья содрали с английских налогоплательщиков по тридцать миллионов фунтов за каждую проданную им лодку, вооруженную ракетами «Поларис». Деньги эти израсходованы не для забавы. Если вы как следует поразмыслите над этим, то, возможно, догадаетесь, почему мы затратили такие огромные средства. Или, быть может, вы предпочитаете не думать над столь низменными вещами?

«Издевается, ублюдок! — подумал Каван, не спуская с Шэдде пристального, холодного взгляда. — С каким наслаждением я бросил бы ему в лицо все, что думаю-о нем!»

— Меня вынудил к этому разговору тот факт, что ни вы, первый, ни некоторые другие явно не хотите замечать, что происходит вокруг. Вы не хотите, например, замечать, что дисциплина на нашем корабле ниже всякой критики. Там, где начинается панибратство, там кончается дисциплина. Я не потерплю этого! — почти выкрикнул он. — Я не позволю, чтобы мои офицеры якшались с нижними чинами, даже вне службы, на берегу!

Некоторое время они стояли молча, с ненавистью уставившись друг на друга, потом Шэдде отвернулся, подошел к письменному столу и сел.

— По этой самой причине, — продолжал он, — впредь вы будете всегда целиком и полностью поддерживать меня во всем, что касается дисциплины, независимо от того, что вы сами думаете на сей счет. Понятно? Независимо от того, что вы сами думаете или позволите себе подумать.

Не ожидая ответа, Шэдде склонился над столом и принялся что-то писать.

— У вас все, сэр? — с ноткой иронии спросил Каван.

Шэдде сделал вид, что не слышит вопроса. Подождав немного, Каван вышел из каюты.

После ухода помощника Шэдде устало отложил перо и погасил сигарету. Его все еще не покидало чувство подавленности, владевшее им ночью, а разговор с Каваном снова вернул к мыслям о неприятностях последнего дня.

Да, сомнений нет, его первый помощник во всем поддерживает Саймингтона и врача. Впрочем, этого и следовало ожидать. Мерзавец! А ведь как выслуживался! Подзорная труба в качестве награды в Дартмутском военно-морском колледже, дарственный палаш за практику на учебном крейсере, досрочное производство в звании, участник флотской сборной команды регбистов, офицер на королевской яхте… А кто он такой, если разобраться? Тупица и болван, лишенный всякой инициативы. «Ну ничего, я еще встряхну его! — подумал Шэдде. — Клянусь богом, встряхну, и притом основательно».

И все первопричина всему — в том нет никаких сомнений — Саймингтон. И надо же было случиться, что он оказался именно на «Возмездии»! В памяти Шэдде отчетливо сохранился день, когда он узнал, что Саймингтон направлен к нему, и воспоминание об этом постоянно жгло его. Он запомнил и тот текст телеграфного уведомления: «Лейтенант Д. Э. Ф. Саймингтон назначается на подводную лодку «Возмездие» в качестве штурмана». Шэдде схватил тогда «Ежегодный справочник по офицерскому и корабельному составу королевского флота» и принялся лихорадочно листать, чтобы узнать, не является ли его новый офицер сыном того самого Х. Х. Ф. Саймингтона. Однако справочник сообщил только: «Саймингтон Джордж Энтони Фицхью произведен в лейтенанты 16 января 1960 года, род. в Драэд». Возможно, он доводился кузеном или племянником тому или кем-то еще, но уж, во всяком случае, не его сын. Дай-то бог, чтобы он не оказался сыном Х. Х. Ф., хотя третье имя того Саймингтона, кажется, тоже было Фицхью.

Как только Саймингтон прибыл на борт, Каван привел его к Шэдде и представил. Саймингтон оказался несколько женственным высоким молодым человеком с бледным лицом. Командир «Возмездия» молча посмотрел на юношу и после долгой паузы спросил:

— Х. Х. Ф. Саймингтон имеет к вам какое-нибудь отношение?

— Да, сэр, это мой отец.

Шэдде вздрогнул.

— Он просил меня передать вам привет, сэр, — добавил Саймингтон, и Шэдде показалось, что во взгляде его нового офицера промелькнула насмешка.

После того как Саймингтон и Каван ушли, Шэдде вскочил и долго метался по каюте, задыхаясь от волнения. Произошло именно то, чего он так опасался, с выступившим на лбу холодным потом он вспомнил тот вечер на корабле «Сэйбр».

…Они только что покинули стоянку и через пролив Ломбок направлялись во Фримантл. За несколько дней до этого «Сэйбр» потопил неприятельский транспорт, но, в общем-то, патрульная служба протекала без особых происшествий. Это прямо-таки бесило Шэдде, он впервые за время войны попал в патруль и, что называется, рвался в бой. Во всяком случае, именно в таком настроении он, новоиспеченный младший лейтенант, явился на «Сэйбр» во Фримантле и получил свое первое назначение — командиром минно-артиллерийской боевой части. Сквозь сон он услышал настойчивый призыв: «Командира на мостик! Командира на мостик! Командира на мостик!» Еще через несколько секунд послышался сигнал ревуна, означавший срочное погружение. Вахтенный офицер и впередсмотрящие мигом скатились с боевой рубки в центральный пост, где тут же появился и командир. Лодка погрузилась на глубину в двести футов и снизила скорость до двух узлов: команда выключила все вентиляторы и перешла на бесшумный режим. Почти сейчас же последовало душу леденящее донесение вахтенного гидроакустика: «Взрывы глубинных бомб… Быстро приближаются…»

Вскоре Шэдде и сам услышал нарастающий шум винтов, что-то с грохотом пронеслось у них над головой, а через несколько секунд корпус «Сэйбра» начало сотрясать мощными ударами. Лодка вибрировала, как кожа барабана, по которой колотит дошедший до экстаза барабанщик. До Шэдде донесся звон разбитого стекла, стук падающих предметов. Обычное освещение погасло, и сразу же тускло замерцали лампочки аварийного. От непрекращающихся толчков и ударов люди валились с ног. Впервые Шэдде испытал на себе атаку глубинными бомбами. Это было потрясающе, это было кошмарно, это превосходило все, что можно было себе представить.

Охота за ними продолжалась шесть нескончаемых, не поддающихся описанию часов. Шэдде понял, что его нервы больше не выдержат, что он не в состоянии переносить дальше этот кошмар. Заслышав (как ему казалось, в сотый раз) доклад гидроакустика: «Новая серия взрывов, сэр… Они приближаются… Курсовой угол…», он уже знал, что вслед за этим последует быстро нарастающий шум винтов, свидетельствующий, что эсминец начинает очередную атаку. Но что он мог сделать, находясь здесь, в этой стальной ловушке, откуда не было выхода? И вдруг Шэдде, потеряв контроль над собой, пронзительно завопил. Это не помешало ему на какой-то миг заметить удивление, появившееся на лицах всех, кто находился рядом. «Первый, успокойте его!» — послышался властный голос командира. Словно в каком-то страшном сне Шэдде увидел, как к нему приближается первый помощник командира, как он поднимает руку, и тут же ощутил сильный удар по лицу. Он умолк, упал на колени, потом рухнул на пол и, всхлипывая, провалялся так до окончания атаки — подавленный, униженный, полностью уничтоженный происшедшим.

После атаки, устранив кое-как наиболее серьезные повреждения, лодка продолжала путь во Фримантл. Никто из экипажа «Сэйбра» ни разу не напомнил ему о том дне, а когда по окончании войны лодку переводили в резерв, командир корабля сказал ему: «Вы лучший начальник минно-артиллерийской части, который когда-либо служил у меня». Однако Шэдде не мог забыть пролив Ломбок, эта рана так и не зажила в его памяти. Пусть люди молчат, он-то понимал, что самым позорным образом не выдержал первого же серьезного испытания. Позже он узнал, что и с другими случалось подобное, и другим оказывалось не под силу такое напряжение, но это никак не могло возместить ему главного — потери самоуважения.

Едва за Саймингтоном и Каваном, закрылась дверь, Шэдде обхватил голову руками и разрыдался. Зачем адмиралтейство направило сына того Саймингтона к нему на «Возмездие»? Несомненно, презренная ухмылка, выражение снисходительности на лице могли означать только одно: Саймингтон знает о позоре Шэдде, он уже рассказал об этом в кают-компании — потому-то все офицеры настроены теперь против Шэдде. Его продолжают распинать за то, что когда-то произошло в проливе Ломбок, хотя он пытался сделать все от него зависящее, чтобы это было позабыто.


В. течение утра, самочувствие Шэдде несколько улучшилось, ему удалось стряхнуть с себя овладевшее им ночью смятение. После ленча, им предстояло отправиться в Копенгаген, и перспектива скорого ухода из Стокгольма поднимала у него настроение.

Работая за письменным столом у себя в каюте, Шэдде слышал гудение многочисленных вспомогательных механизмов и ощущал вибрацию корпуса лодки. Эти звуки и движения действовали на него успокаивающе, они превращали «Возмездие» в его глазах в некое живое существо.

В полдень он вызвал к себе Килли и передал ему для зашифровки депешу, адресованную командующему подводными силами, а в копиях адмиралтейству и командиру «Массива» — другой лодки, вооруженной «Поларисами», крейсировавшей недалеко от Гетеборга, Шэдде докладывал о своем намерении выйти из Стокгольма и четырнадцать ноль-ноль. Вечером, пройдя Сандхамн, он должен был радировать о погружении. Командира лодки «Массив» он извещал, что выходит в море и что «Массив» может идти в Гетеборг.

В половине первого на «Возмездие» прибыл британский военный атташе. Шэдде передал ему два донесения для отправки дипломатической почтой. В каюте Шэдде они выпили по рюмке шерри и распрощались после краткого обмена ничего не значащими вежливыми фразами. Шэдде проводил атташе до катера, постоял на мостике, наслаждаясь солнцем, и, увидев, что катер подошел к Скепсхольму, спустился в кают-компанию; Офицеры было поднялись при его появлении, но он жестом разрешил им оставаться на местах и приказал Таргету подать шерри. Он уселся в кресло, перекинув одну ногу через подлокотник, а другую вытянув перед собой. По всему было видно, что он находится в хорошем настроении. Каван и О’Ши обменялись понимающими взглядами и оба тут же подумали: «Надолго ли?» Как бы то ни было, пока Шэдде держался нормально и, казалось, забыл про вчерашний вечер. Однако было совершенно невозможно предвидеть, что он сделает или скажет в следующую минуту.

Шэдде поднял бокал с шерри и, прищурившись, посмотрел сквозь него на свет.

— Должен сказать, что вам невероятно везет. Лучшего дня для выхода в Сандхамн, чем сегодня, и не придумаешь. Сюда вы пришли в темноте и ничего не видели. — Он обвел взглядом всех присутствующих. — Между тем, тут есть на что посмотреть — острова, рощи, замки, голубая вода… Восхитительная картина!

Шэдде отпил глоток вина и, снова подняв бокал к свету, взглянул на него. Саймингтон и О’Ши перемигнулись. Они по опыту знали, что Шэдде может болтать так до второго пришествия и не терпит, когда его прерывают. Собственно, он ни к кому конкретно не обращался, скорее просто думал вслух, перескакивая с одной темы на другую. Говорил он так быстро и так непоследовательно, что иногда трудно было уследить за его мыслью. Если кому-то и удавалось вставить словечко, он бросал на него тусклый, отсутствующий взгляд и продолжал говорить.

— Что слышно о Кайле? — неожиданно спросил он у Кавана.

— Ничего, сэр. Патруль не обнаружил его. Посольство наводит справки в полиции и в больницах.

— Почта поступила?

— Пока нет, сэр. Ожидаем в тринадцать ноль-ноль.

Шэдде нахмурился, повернулся в кресле, вытянул ноги и некоторое время рассматривал свои ботинки.

— Хочу надеяться, что там будет письмо и для меня, — тихо, куда-то в сторону, проговорил он.

— Отсутствие вестей уже неплохая весть, сэр! — шутливо заметил Галлахер, пытаясь развеселить Шэдде.

— Не знаю, не знаю, — все так же задумчиво отозвался тот.

— Вы берете лоцмана до Сандхамна, сэр? — поинтересовался Галлахер, чтобы сменить тему разговора.

Вопрос привел Шэдде в раздражение. Уж не намекает ли этот американский болван, что он, Шэдде, намерен положить себе в карман деньги, предназначенные для лоцмана? Если он не это имел в виду, тогда вообще зачем заводить разговор о лоцмане? Он медленно выпрямился в кресле и взглянул на американца.

— Нет, — резко ответил он. — Я обошелся без него, когда проходил здесь ночью. Зачем он мне теперь, днем?

— Конечно, конечно! Я спросил потому, что у нас на флоте мы обязательно берем лоцмана в подобной обстановке.

— Вы — да, не сомневаюсь, — холодно и многозначительно подтвердил Шэдде.

В кают-компании воцарилось неловкое молчание. Его нарушил сам Шэдде, спешивший, видимо, окончательно расквитаться с американцем.

— Кстати, — заговорил он, — возможно, вы сумеете ответить на вопрос, который я давно собираюсь задать.

— Пожалуйста. Если смогу.

— Почему ваши эсминцы так медленно швартуются?

— Я… не совсем понимаю…

— Видите ли, вы, очевидно, и сами замечали, как лихо швартуемся мы: корабль мчится на большой скорости, затем дается полный назад. Отличный экзамен на умение управлять кораблем. Мы этим гордимся.

Только сейчас Галлахер понял, куда клонит Шэдде, и насторожился.

— Пусть так. Но в чем же, собственно, смысл вашего вопроса?

— В том, что умение обходиться без лоцмана — это тоже экзамен на искусство управлять кораблем. Именно поэтому я и задумывался, почему американские эсминцы настолько неповоротливы в подобных случаях. Как шаланды в Гонконге, которые используются вместо катафалков во время морских похорон. — Сравнение пришлось по вкусу самому Шэдде. Он самодовольно улыбнулся и добавил: — Жалкое зрелище, доложу я вам!

Галлахер с трудом сдержался — он находился здесь не для ссор.

— Может быть, вы и правы, сэр, — медленно ответил он, пожимая плечами, — может быть.

После ленча Шэдде вернулся к себе в каюту. В доставленной на лодку почте письма от Элизабет снова не оказалось. Он безуспешно пытался подавить нарастающую озабоченность. Почему она не пишет? Где она? Что делает? Что будет в ее письме, когда он его получит?

Пропищал зуммер переговорного устройства, и Рис Эванс доложил о готовности всех механизмов к выходу в море.

Шэдде надел фуражку, повесил бинокль на шею и поднялся на мостик. Там уже были Каван, Саймингтон и старший сигнальщик.

— Рулевое устройство проверено, сэр, и находится в полном порядке. Все клапаны вентиляции цистерн задраены, — доложил Саймингтон.

— Рулевой у штурвала, сэр, — донесся голос из переговорной трубки. — Главные механизмы готовы, сэр.

— Хорошо, — кивнул Шэдде, посмотрев на часы. — Готовы отдать швартовы? — спросил он первого помощника.

— Готовы отдать швартовы, сэр.

Каван поднял правую руку и взглянул вперед, вдоль корпуса лодки. Аллистэр с несколькими матросами стояли на носу, лицом к мостику.

— Двадцать градусов право руля! Малый вперед! — скомандовал Шэдде.

Лодка медленно тронулась с места.

— Стоп! Прямо руль! — последовала новая команда. — Отдать концы.

Каван повторил приказ. Один из моряков сбросил трос, другие быстро его выбрали.

— Малый вперед! Пятнадцать градусов право руля!

Корабль вздрогнул, и нос начал медленно уваливаться вправо. После выхода в Штроммен командир застопорил машины, выправил курс, после чего снова скомандовал:

— Малый — вперед!

Набирая скорость, лодка проходила мимо кораблей, стоявших у причалов в Штадсагартене. Слева по борту впереди «Возмездия» появился небольшой прогулочный пароходик, направляющийся в порт. Пассажиры столпились у борта, с любопытством разглядывая огромный подводный корабль.

Посматривая на пароход, Шэдде не замечал, что нос «Возмездия» медленно, почти неуловимо поворачивается влево. Первым это увидел Саймингтон. Едва выслушав его, Шэдде бросился к переговорной трубке и приказал:

— Двадцать градусов право руля!

Рулевой немедленно повторил приказ, однако нос лодки продолжал разворачиваться к шведскому пароходу.

— Прямо руль! Право на борт! — последовали новые команды.

Из переговорной трубки послышался тревожный доклад рулевого:

— Корабль не слушается руля, сэр! Нет давления!

Капитан шведского пароходика дал тревожный гудок, предупреждая, что он отворачивает вправо. Шэдде вздрогнул. Если бы швед догадался отвернуть влево, все могло бы обойтись благополучно.

— Полный назад! — скомандовал он в трубку и крикнул Кавану: — Задраить люки! Живо!

Но было уже поздно: корма шведа и нос подводной лодки неумолимо сближались. Саймингтон услышал испуганные крики пассажиров, скрежет металла о металл. Нос «Возмездия» ударил в корму пароходика и царапнул его по борту. К счастью, удар оказался скользящим, и это значительно ослабило его силу. Через несколько секунд пароходик разошелся с лодкой. Саймингтон хорошо запомнил фигуру шведского капитана, который стоял на мостике, грозил кулаком и что-то кричал.

Между тем Каван быстро спустился из: боевой рубки в центральный пост, закрывая за собой люки, подбежал к микрофону корабельной радиосети и крикнул:

— Всем по местам! Задраить водонепроницаемые переборки!

По переговорной трубке он связался с машинным отделением и приказал Рису Эвансу немедленно послать одного из механиков в рулевое отделение узнать, что произошло. Вскоре Эванс доложил, что обнаружено заклинение головки румпеля и что телемоторная система, приводящая в движение рулевое устройство, видимо, отказала. Причина была еще неясна, но уже сейчас не вызывало сомнений, что в одном из цилиндров упало давление.

Шэдде по радио доложил начальнику, порта о столкновении, и вскоре на место, происшествия прибыло, два буксира. Один из них потащил пароходик по каналу в Нибровикен. Шэдде в мегафон отказался от услуг второго и блеснул подлинным искусством кораблевождения, мастерски подведя «Возмездие» к бочке, к которой лодка была пришвартована до этого.

Мрачный и бледный, едва, сдерживая бушевавшую в нем ярость, Шэдде стоял на мостике. Саймингтон понимал, что его трясущиеся руки, стиснутые зубы и вздувшиеся на висках жилы говорят о неотвратимо надвигающейся грозе.

Сразу же после швартовки Шэдде обратился к шведскому военно-морскому командованию с просьбой предоставить ему катер, водолазов и специалистов для тщательного обследования; подводной части «Возмездия». Аллистэра он отправил на берег с приказом доложить о случившемся военно-морскому атташе. Командующему подводными силами он радировал о задержке и о том, что вскоре предоставит дополнительную информацию. Копия этой радиограммы была направлена командиру лодки «Массив».

Только после этого Шэдде спустился в каюту, жестом отчаяния швырнул фуражку на койку и вызвал Кавана. Тот немедленно явился. Засунув руки в карманы и дымя сигаретой, Шэдде гневно расхаживал взад и вперед по каюте. Он сердито посмотрел на первого помощника, из-под мохнатых черных бровей и отрывистыми, рублеными фразами распорядился:

— Увольнений на берег не будет… Удвоить число часовых на корме и на носу… Скоро прибудут шведские водолазы и специалисты… Всякую другую связь с берегом запрещаю.

Шэдде вызвал главного механика и в ожидании снова принялся расхаживать по каюте. В дверь постучали, и вошел Эванс.

— Слушаю вас, сэр.

Шэдде продолжал ходить по каюте, и офицеры видели, как у него на скулах перекатываются желваки. Наконец он остановился.

— Доложите, что там у вас произошло с этим проклятым рулевым механизмом? — крикнул он. В его голосе одновременно слышались и упрек и отчаяние.

— Полагаю, сэр, причиной следует считать какие-то неполадки в гидросистеме, — сухо ответил валлиец, обиженный грубым тоном командира.

— Неполадки, неполадки! — заревел Шэдде. — Вы и сейчас не решаетесь называть вещи своими именами. До вас доходит, что лодка могла затонуть?

— Мы производим тщательный осмотр, сэр, и через некоторое время сможем точно доложить вам…

— Кто вам разрешил производить осмотр? Немедленно прекратить! Нужно проводить его по всей форме, как положено. Я сегодня же назначу официальное расследование о причинах неисправности, но предварительно должен повидать нашего военно-морского атташе. Сейчас же удалите всех из рулевого отделения и закройте его на замок. Немедленно! Вы понимаете, наконец, что произошло? Диверсия! Диверсия, вот что! Нечто подобное я и ожидал.

Он умолк и погрузился в свои мысли, но быстро встряхнулся и сердито взглянул на офицеров.

— Чего же вы ждете? Вы слышали приказ? Выполняйте.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Столкновение задержало «Возмездие» в Стокгольме на трое суток.

Повреждение в подводной части корабля оказалось незначительным: в одном месте корпуса, недалеко от носа, вдавился стальной лист и разошелся шов, что привело к образованию течи в носовом торпедном отсеке. Лодку пришлось поставить в сухой док, и шведские мастера, работая в три смены, произвели необходимый ремонт.

Много времени ушло на представление необходимых документов портовым властям, на донесение командующему подводными силами, на опросы и допросы. По возвращении в Портсмут должна была приступить к работе следственная комиссия. Шэдде настоял на проведении самого тщательного предварительного расследования о причинах неисправности рулевого управления. Оно началось вечером того же дня и происходило в кают-компании под председательством Шэдде.


До начала расследования Шэдде отправился в рулевое отделение и тщательно осмотрел его, чтобы освежить в памяти все детали телемоторной системы управления и рулевого устройства. Да, румпельная головка действительно заклинилась, и стальная палуба была покрыта липкой смесью воды и глицерина, вытекших из гидросистемы. Несомненно, утечка произошла где-то здесь, поэтому-то и упало давление. Однако многое другое, думал Шэдде, так просто не объяснишь. Например, почему произошла утечка и кто в этом виноват.

Осматривая рулевое отделение, Шэдде испытал некоторое облегчение при мысли, что он все же послал соответствующую радиограмму командующему подводными силами, несмотря на совет военно-морского атташе Бартона подождать до возвращения «Возмездия» в Портсмут.


— Вы будете там через восемь дней, и к тому времени многое прояснится. Что, к примеру, случилось с рулевым управлением и все такое…

— Положим, это станет мне известно уже сегодня к вечеру. Я хочу, чтобы начальник разведывательного управления адмиралтейства немедленно, по горячим следам прислал сюда своего человека. Можете не сомневаться, Бартон, мы имеем дело с диверсией.

— Откуда такая уверенность, старина?

— Вы что, из тех, кто утверждает, что будто у нас ничего подобного произойти не может? А вам известно, что после того, как я ввел «Возмездие» в строй, такие «инциденты» происходили не однажды?

— Что вы хотите сказать?

— Да то, что это уже третья попытка! Первая была предпринята, как только мы закончили освоение лодки. Мы вернулись в порт с серьезными неполадками в главных турбинах. В моторах были обнаружены стальные пластины. Следственная комиссия заседала трое суток и приняла глубокомысленное решение: возможность диверсии не исключается, однако маловероятна.

— Какое же объяснение дала комиссия?

— Вы же знаете, что обычно говорится в таких случаях. При сборке турбин на заводе кто-то из рабочих оставил эти пластины по халатности, и так далее, и тому подобное.

— Ну а вторая попытка?

— Вторая попытка была предпринята спустя несколько месяцев в Куинсферри. Произошел взрыв пара в парогенераторе. Как выяснилось, кто-то вставил комок льняных очесов в пусковой паропровод, причем, несомненно, это сделал человек, хорошо разбирающийся в конструкции нашей атомной силовой установки. Снова следственная комиссия, и снова то же ничего не говорящее заключение: «Результат халатности со стороны неизвестных лиц или лица…» — Шэдде задумался, потом, словно спохватившись, устало провел рукой по лицу и спросил: — Так о чем я говорил?

— О выводах следственной комиссии.

— Да, да… Вместе с тем комиссия не исключила возможность «неумышленного вредительства». Неумышленное вредительство, черт бы их побрал! Зачем толкаться вокруг да около, почему не назвать вещи своими именами и прямо не сказать, что речь идет о диверсии? И в Портсмуте совершена диверсия, и в Куинсферри, и здесь, в Стокгольме! Вот почему я посылаю телеграмму командующему подводными силами.

Бартон пожал плечами.

— Лодка ваша, Шэдде, — проговорил он. — И проблема ваша. Поступайте, как находите нужным.

По соображениям конспирации Шэдде отправил шифровку через посольство — никто из экипажа «Возмездия» до поры до времени не должен был ничего знать. Этой радиограммой, составленной в самых решительных выражениях, Шэдде хотел убедить командование в необходимости быстрых действий. Он утверждал, что у него есть веские причины подозревать диверсию, и просил командующего договориться с начальником морского разведывательного управления о немедленной присылке следователя. При этом Шэдде настаивал, чтобы следователь прибыл на лодку под видом какого-нибудь специалиста и вместе с экипажем совершил переход в Портсмут, что даст ему возможность и время провести негласное расследование. Депешу он закончил так: «Если моя просьба не будет удовлетворена, я снимаю с себя всякую ответственность за дальнейшее».

Военно-морской атташе прочитал телеграмму и укоризненно покачал головой.

— Очень неумно, Шэдде, очень. Вы прямо-таки напрашиваетесь на неприятности. Начальство не любит угроз.

— Я напрашиваюсь на неприятности? У меня их и так тьма-тьмущая. Одной больше, одной меньше… Я не изменю ни слова, мой друг. В двух предыдущих случаях, когда я докладывал, что совершены диверсии, мне в ответ лишь вежливо улыбались. Пусть теперь поломают голову. Я знаю командующего лично, и он меня знает. Он поймет, что я не стал бы так остро ставить вопрос, если бы не имел на то достаточных оснований.


Заканчивая осмотр рулевого отделения, Шэдде сделал интересную находку. За трубами он обнаружил кусок перепачканного в масле серого шелка, размером примерно с мужской носовой платок. Три кромки были вырезаны ножницами, четвертая словно от чего-то оторвана. Вынув лоскут из-за трубы, Шэдде развернул его. Из материи что-то выпало и со звоном покатилось по стальной палубе. Это оказалась медная контргайка около дюйма в диаметре и примерно полдюйма толщиной. Глаза Шэдде возбужденно блестели, когда он, завернув находку в тот же кусок шелка, сунул ее в карман. Чутье подсказывало ему, что он не только нашел нечто весьма важное, но и что он должен пока молчать об этом.

Заперев за собой дверь, Шэдде вернулся в центральный пост.


— Кайль нашелся, сэр, — доложил Каван. — Он в полицейском участке в Вартахемнене. В семнадцать ноль-ноль я отправлю за ним старшину Фэрелла с патрулем.

За последнее время произошло столько событий, что Шэдде совсем забыл о Кайле. Теперь при упоминании этого имени у него мелькнула мысль о возможной причастности Кайля к аварии. Почему он не подумал об этом раньше? Возможно, Кайль отстал не случайно, а пытался дезертировать? Если он знал, что рулевое устройство лодки может отказать, тем более во время такого трудного перехода, как в Сандхамн, дезертирство было для него единственным спасением. Однако вслух Шэдде только произнес:

— Да? Посадите его в карцер. Под охрану.

— В карцер, сэр? Под охрану? — сомневаясь, правильно ли он расслышал, переспросил первый помощник.

— Да, в карцер! Под охрану! — отрезал Шэдде, он терпеть не мог, когда его приказы вызывали сомнение. Он повернулся и направился в свою каюту.

Каван проводил его взглядом. Ну и человек! Посадить моряка в карцер под охрану только за то, что он выпил лишку и случайно отстал? Что же будет дальше? Видимо, столкновение со шведским пароходиком взбудоражило командира больше, чем можно было предполагать.


Следствие о причинах неисправности рулевого устройства началось в 17.45 в кают-компании. Миллер и Таргет были удалены из буфетной, а водонепроницаемая дверь в отсек центрального поста наглухо задраена. Председательствовал Шэдде. По обе стороны от него сели первый помощник Каван, Рис Эванс, инженер-капитан-лейтенант радиолокационной службы, Госс, командир артиллерийской боевой части лейтенант Уэдди, командир минно-торпедной части лейтенант Аллистэр и штурман лейтенант Саймингтон; помощник главмеха инженер-лейтенант Масгров вел протокол.

В течение полутора часов Шэдде допрашивал и расспрашивал всех, кто мог пролить какой-нибудь свет на то, что произошло. Рулевой доложил, что еще в 13.45, то есть перед отдачей швартовых, рулевое устройство действовало безотказно. Саймингтон (он находился в то время на мостике) подтвердил показания рулевого. Руль был положен право на борт, затем лево на борт, причем никаких отклонений в работе механизмов не наблюдалось.

Затем был вызван главстаршина Шепард. Он доложил, как выполнял свои обязанности по поддержанию в порядке рулевого устройства и телемоторной системы. Выяснилось, что только за день до отхода он вместе с двумя механиками производил текущий ремонт и осмотр систем, и они действовали безотказно. Когда главмех, рассказывал далее Шепард, сразу же после столкновения послал его узнать, что произошло, он обнаружил, что головка румпеля заклинилась, а палуба в рулевом отделении залита жидкостью из гидросистемы. После этого главмех вторично послал его в рулевое отделение с рабочей группой, но не успели они приступить к делу, как их отозвали и велели запереть дверь. Шепард выполнил приказ и отдал ключ лейтенанту Масгрову.

— Но к этому времени, — добавил Шепард, — мы уже поняли, что именно произошло, сэр. Из телемоторной системы через спусковой клапан левого цилиндра вытекла гидросмесь.

Шэдде, впервые услыхавший об этом, нахмурился.

— Почему не доложили мне? — резко спросил он.

— Меня никто не спрашивал, сэр, — обиженно ответил Шепард. — Мне лишь приказали увести людей из рулевого отделения и запереть его. Это было в шестнадцать ноль-ноль, а потом я получил распоряжение явиться сюда в семнадцать тридцать, что и выполнил. — Он укоризненно взглянул на Шэдде.

— Следовательно, смесь вытекла через спускной клапан? — более спокойно спросил Шэдде. — Но как это могло произойти?

— Выпала пробка, сэр. Мы нашли ее тут же, на палубе, где она упала.

— Упала?! — насмешливо переспросил Шэдде. — Откуда вам известно, что она упала?

— Должна была упасть, если лежала там.

— Почему бы это пробка вдруг упала? — делая ударение на последнем слове, обратился Шэдде к главмеху.

— Это новость для меня, сэр, — Эванс покачал головой. — Я впервые об этом слышу.

— Но как же все-таки, по-вашему, могла выпасть пробка? — тем же насмешливым тоном спросил Шэдде Шепарда.

— Чего не знаю, того не знаю, сэр, — Шепард покачал головой. — Сама-то она никак не могла выпасть. Это невозможно.

— Да?! Наконец-то мы заговорили по-деловому. Может, вы объясните нам, почему это невозможно?

— Пробка удерживается контргайкой, и пока она на месте, пробка выпасть не может.

— Но на этот раз невозможное все же произошло?

— Понимаете, сэр, тут что-то странное. Проверяя по распоряжению главмеха, почему отказало рулевое устройство, мы не нашли контргайки.

— А может, ее и раньше там не было?

— Что вы, сэр, была!

— Откуда вам известно?

— Она была на месте вчера, когда мы производили текущий ремонт.

— Вы уверены?

— Вполне, сэр. Мы вынимали пробку и осушали цилиндры, а потом я сам поставил пробку на место.

— Как вы это докажете?

— При этом присутствовал механик Финней. Я поставил пробку на место, и он затянул ее контргайкой.

Тут же вызванный Финней подтвердил слова Шепарда.

— Я затянул ее ключом до отказа, сэр, — добавил он. — Сама она развинтиться не могла. Это можно было сделать только при помощи ключа.

— И последний вопрос, Шепард, — продолжал Шэдде после того, как многозначительно и победоносно оглядел своих офицеров, — вы еще не сказали нам, кто входил в вашу рабочую группу вчера во время ремонта и сегодня во время осмотра.

— Вчера я, Финней и Кайль, а сегодня я, Финней и Стокс. Я, конечно, снова взял бы Кайля, но он в самовольной отлучке.

— Это мне известно, — сухо заметал Шэдде.


Фэррел явился в полицейский участок в Вартахемнене с патрулем из четырех матросов и нашел там усталого, грязного и небритого Кайля. Солидная шишка на правом виске была залеплена пластырем, на форменке виднелись пятна крови.

Старшина Фэррел, коренастый моряк с птичьим лицом, взглянул на Кайля и неодобрительно покачал головой.

— Это так-то ты представляешь королевский флот за границей? — с усмешкой заметил он.

На лице Кайля появилось скучающее выражение, он сделал вид, что не слышал Фэррела.

— Кто это тебя угостил?

— Да так, один швед, — зевнул Кайль. Он не испытывал ни малейшего желания продолжать беседу на эту тему, хотя его ни на минуту не оставляла мысль о приключившейся с ним неприятности.

— Напился, конечно, — презрительно фыркнул Фэррел.

— Ничего подобного! — возмутился Кайль. — Меня избили и ограбили, вот что!

— Хорошо, хорошо, мой мальчик! На борту ты все расскажешь вахтенному офицеру. Он-то, может, и поверит тебе, а мне очки не втирай.

Фэррел поблагодарил сержанта шведской полиции, расписался в документе о передаче задержанного и под конвоем доставил Кайля на «Возмездие», где и сдал вахтенному лейтенанту Аллистэру. Кайль рассказал ему свою историю. Аллистэр внес ее в рапорт на имя командира лодки, указав, что Кайль, будучи в самовольной отлучке, отстал от лодки и нарушил дисциплину на берегу. После этого отправил Кайля к врачу.


Первый помощник, докладывая Шэдде о возвращении Кайля, упомянул, что у того рана на голове и что его сейчас осматривает лейтенант медицинской службы О’Ши. Шэдде распорядился прислать к нему врача, как только тот закончит осмотр.

Спустя полчаса О’Ши явился к командиру.

— Вызывали, сэр?

Шэдде сидел в-кресле и читал.

— Да, вызывал. — Он отложил книгу. — Присаживайтесь.

О’Ши неловко опустился на стул. Он чувствовал себя скованно, в памяти еще было свежо воспоминание о вспышке Шэдде в Скансене.

— Насколько мне известно, вы осматривали Кайля, — начал Шэдде, не сводя с врача проницательного взгляда.

— Да, сэр.

— В каком он состоянии?

— Собственно, оснований для беспокойства нет. Кровоподтек на виске, поврежден кожный покров, пришлось наложить швы. Ничего серьезного.

— Он говорил, при каких обстоятельствах это произошло? Может, он нанес себе рану умышленно?

— Возможно, но маловероятно.

— Почему вы так думаете?

— Он рассказал, что с ним случилось.

— Ну и что же он вам рассказал? — сухо, не скрывая разочарования, спросил Шэдде.

— Вчера вечером он напился в баре. Пить начал еще днем и, судя по всему, к вечеру был уже тепленький. Около полуночи сводник познакомил его с проституткой, и она отвела его к себе на квартиру, недалеко от порта. Тут появился «дружок» этой особы и захватил их… «ин флагранто деликато»[10].

— Это что еще за абракадабра, О’Ши? — нахмурился Шэдде. — Вы что, забыли английский язык? У меня нет времени выслушивать ваши словесные выкрутасы.

— Я просто не знаю соответствующего английского выражения, вот и все, — пожал плечами доктор. — Появился «дружок» и стукнул Кайля чем-то тяжелым.

— А причина? — с нескрываемым недоверием спросил Шэдде.

— Грабеж. Они взяли у Кайля часы и бумажник, в котором было около десяти фунтов стерлингов.

— Десять фунтов! А вы не находите, что это многовато для матроса, отправляющегося на берег?

— Он копил деньги на подарок матери.

— Ах, как трогательно! — саркастически усмехнулся Шэдде. — Ну и что же дальше?

— Кайль очнулся в каком-то сарае, основательно избитый. Сарай оказался запертым, он начал барабанить в дверь и кричать. Случайные прохожие выпустили его, и он сейчас же отправился в полицию. Позвольте закурить?

— Курите, курите, — нетерпеливо махнул рукой Шэдде. — Скажите, О’Ши, вы верите ему?

— Да, сэр, верю.

— Вы знаете, что Шепард считает его никудышным матросом?

О’Ши спокойно встретил пронзительный взгляд Шэдде.

— Да, сэр, знаю, но у меня свое мнение на сей счет.

— Почему?

— Я заставил его разговориться, и он много рассказал о себе.

— Например?

— Он из бедной семьи, ненавидит отца, который пьет и порой колотит мать. Кайль очень ее любит. Отец оказывал дурное влияние на Кайля. Его отношение к сыну зависело от количества выпитого: он то баловал его, то терроризировал.

— Как интересно, скажите пожалуйста!

О’Ши не заметил иронии в голосе Шэдде и продолжал:

— Да, да! Вы понимаете, дети всегда испытывают внутреннюю потребность иметь в семье кого-то, перед кем они могли бы преклоняться, чьему примеру следовать. У мальчишек таким богом обычно бывает отец. Но поведение отца Кайля привело к тому, что у его сына не получили должного развития необходимые социальные стимулы, и он, страдая от сознания своей неполноценности, пытается возместить этот недостаток путем…

— Довольно! — грубо прервал Шэдде, он стоял спиной к врачу и что-то регулировал в прикрепленных к переборке часах. — Не понимаю, что вы плетете. — Шэдде с трудом сдерживался. — У меня есть собственное мнение о Кайле. Я не смог бы изложить его так же витиевато и заумно, как вы, зато оно было бы понятнее, хоть я и не изучал психологию в вашем Дублине.

О’Ши только теперь понял, что обозлил Шэдде, и, окончательно растерявшись, пролепетал:

— Сэр, я только пытался объяснить, что за человек этот Кайль. Вот вы сказали, что, по словам Шепарда, Кайль никудышный матрос. Я же хотел выразить ту мысль, что по ряду причин он не всегда в состоянии разобраться, что плохо, а что хорошо. У него не совсем здоровая психика, ему нужно помогать, а не наказывать его.

Шэдде резко повернулся к доктору.

— Вы это серьезно? — спросил он. — Так вот, О’Ши, должен вам сказать, что меня абсолютно не интересует подобная философия. Она совершенно недопустима на корабле. Такие разговоры подрывают и опошляют принципы воинской дисциплины. — Шэдде уселся спиной к О’Ши и принялся что-то писать. — Можете идти, — не оборачиваясь, бросил он.


В течение двух следующих суток Шэдде почти не выходил из каюты, занимаясь какими-то неотложными делами. Офицеры в кают-компании знали, что у него наступил один из тех периодов депрессии, когда лучше не попадаться ему на глаза.

Утром на второй день первый помощник напомнил Шэдде, что Кайль все еще в карцере.

— Знаю, — коротко и, как показалось Кавану, устало ответил Шэдде.

— Вы намерены наложить на него взыскание за нарушение дисциплины?

— Видимо, намерен.

— Вы будете говорить с ним перед тем, как мы выйдем в море?

Шэдде взглянул на Кавана так, словно только что обнаружил его присутствие. Кавану бросились в глаза густые тени вокруг воспаленных век и тупой, отсутствующий взгляд. Первый помощник знал, что Шэдде в тот день получил акт инспектора морского страхового общества о повреждениях, нанесенных шведскому прогулочному пароходику, и что это никак не могло улучшить настроение командира «Возмездия».

— Там будет видно, — все так же вяло отозвался Шэдде. — Я поставлю вас в известность.

Попытки вестового Миллера развеять дурное настроение командира тоже ни к чему не привели. Нет, есть он не хочет. Нет, чай ему подавать не надо… Нет, обедать в кают-компании он не будет… Нет, раскрывать постель не нужно… Зато он усиленно опустошал бутылку с виски. Миллер, служил с Шэдде значительно дольше, чем кто-либо другой на лодке, но и он не понимал, что происходит с командиром в последнее время.


Шифровка Шэдде вызвала у командующего подводными силами недовольство.

— Интересно! — заметил он, обращаясь к начальнику штаба Трэдвеллу, — Он угрожает. Возмутительно! — Командующий покачал головой. — Шэдде прямо-таки помешан на диверсиях. И это столкновение со шведом, я уверен, только подлило масла, в огонь.

Командующий понимал, что он обязан удовлетворить требование Шэдде и командировать к нему следователя. Угрожал Шэдде или не угрожал, отклонить это требование он не мог, не рискуя серьезными неприятностями. К тому же, кто знает, может, Шэдде и прав. И все же шифровка не понравилась командующему прежде всего своим тоном. Она произвела на него какое-то странное впечатление, особенно в сочетании со слухами о неладах между Шэдде и его женой, что тоже не могло нравиться командующему. Столкновение, несомненно, лишь укрепило Шэдде в его подозрениях, но командующий хотел сам ознакомиться со всеми материалами, прежде чем сделать какой-либо вывод. Конечно, дело неприятное, придется срочно перекраивать план оперативного маневрирования оставшимися в строю ракетоносными лодками типа «Громовержец». Две из них должны постоянно находиться в море. Непредвиденная задержка «Возмездия» в Стокгольме означает, что «Устрашению» предстоит раньше назначенного времени отплыть из Лок-Ю и что командиру «Громовержца» необходимо немедленно подготовиться к выходу в плавание и вернуть на борт своих офицеров и матросов, уволенных в отпуск. Все это означало кучу неприятностей и недовольства. Командующий надеялся, что большую часть ответственности, возможно, удастся снять с Шэдде и свалить на капитана шведского парохода. Еще до злополучного столкновения адмиралтейство намечало через некоторое время, дать Шэдде новое назначение, на этот раз на берегу. Командующий мысленно спрашивал себя, не следует ли ему в какой-нибудь форме поторопить начальство с выполнением этого решения.


Мистер Баддингтон прибыл на «Возмездие» незадолго до отхода из Стокгольма. Это был странный, какой-то бесцветный человек в черном костюме и шляпе-котелке, с зонтиком в одной руке, потрепанным кожаным чемоданчиком в другой и с черной, тоже кожаной, сумкой через плечо. На лодке его встретил дежуривший в тот день Уэдди и сразу провел к Шэдде.

Баддингтона уже ждали на «Возмездии». Было известно, что начальник отдела кораблестроения адмиралтейства известил Шэдде, что направляет к нему одного из своих специалистов, работающих над усовершенствованием кораблей типа «Громовержец». На пути «Возмездия» в Портсмут этот специалист должен будет понаблюдать за системой кондиционирования воздуха и за его влажностью.

Военно-морской атташе заранее известил Шэдде, что Кларенс Генри Баддингтон — следователь морского разведывательного управления. Не теряя времени, Шэдде подробно ознакомил Баддингтона с положением дел, изложил факты, которые заставляли его подозревать диверсию и причастность к ней Кайля. Он вручил следователю контргайку и испачканный маслом лоскут серого шелка и высказал соображения по поводу своей находки, о которой, кроме него, а теперь и Баддингтона, никто на лодке не знает.

О том, кем в действительности является Баддингтон и какова цель его прибытия на «Возмездие», Шэдде поставил в известность лишь своего первого помощника Кавана и главмеха Эванса.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Из-за ремонта «Возмездие» смогла выйти в Копенгаген из Стокгольма только на третий день после столкновения, в четырнадцать ноль-ноль.

Высадив лоцмана недалеко от бакена Ривенджгрундет, лодка легла на курс 124 градуса. Вскоре Шэдде послал командующему подводными силами донесение о предстоящем погружении. Лодка погрузилась минут на десять, выровняла дифферент и снова всплыла, затем увеличила скорость до шестнадцати с половиной узлов. В 19.20 лодка легла на курс 210 градусов, что подтверждало намерение ее командира, следуя на юг, пройти ночью в надводном положении между Эландом и Готландом.

Шэдде вновь появился на мостике лишь через пять часов, в 01.16, после того как Саймингтон доложил, что сквозь туман и дождь темной унылой ночи милях в пяти по курсу показались огни маяка Грейт Карлсо.

Сделав несколько раздраженных замечаний Саймингтону, Шэдде вернулся в каюту и лег, но уснуть не мог. Перед ним одно за другим бесконечной чередой проплывали события последних дней: столкновение со шведом; перепачканный маслом клочок серого шелка и поблескивающая медная контргайка; Кайль, отвертывающий эту гайку, а потом торопливо куда-то прячущий ее, завернутую в шелковый лоскут; заклиненная головка румпеля и клейкая масса жидкости из гидросистемы на палубе… Потом в поле его зрения возник командующий подводными силами за чтением его, Шэдде, депеши о столкновении с удручающим перечнем повреждений, составленным агентом страхового общества. Почти тут же перед ним появилось скучное лицо мистера Баддингтона с выражением чересчур уж почтительного внимания (весьма сомнительно, промелькнуло в голове у Шэдде, чтобы он смог что-нибудь обнаружить)…

Картины менялись одна за другой. Вот отвратительная физиономия врача, его глубокомысленная ухмылка, взлохмаченная рыжая шевелюра и торчащие в стороны уши… Шэдде вспомнил утренний разговор, нелепую попытку врача дать «психологический» анализ состояния Кайля. Между тем любому идиоту понятно, где зарыта собака. Как сказал врач? Забияка? Как бы не так! Саботажник, вот кто Кайль. Правда, сейчас развелось видимо-невидимо всяких мудрецов, которые самые простые вещи ухитряются объяснять так заумно, что уши вянут. Убийца теперь уже не убийца, а человек с ущербной психикой, не способный отличить плохое от хорошего. Его, видите ли, надо жалеть, вы должны понимать, что его нужно лечить, а не наказывать. Вот только жертвам этого «больного» никто и ничто уже не поможет…

Но кто это еще так нагло появляется в поле его мысленного зрения — высокий, стройный, элегантный, с презрительной улыбкой? Конечно же, Саймингтон! Шэдде почувствовал, как все в нем напряглось. Такое ощущение всякий раз возникало теперь в Шэдде, стоило ему увидеть Саймингтона, и это начинало серьезно его беспокоить.

Но вот наконец и единственный из всех: старина Рис Эванс, добрый, надежный, преданный, без всяких выкрутасов, первоклассный специалист, строгий командир… А это еще кто? Ну, конечно, его первый помощник — тупой и ограниченный педант. Только о том и заботится, чтобы начальство не подумало о нем плохо. Настоящий болван. Разумеется, он понимает, что я вижу его насквозь, и потому ненавидит меня. А сколько форса на себя напускает! Ему, конечно, известно, что произошло в проливе Ломбок… Воспоминание о той истории, словно стилет, пронзило сознание Шэдде, но мучительным напряжением воли он заставил себя обратиться в мыслях к Госсу, к Уэдди, к Дуайту Галлахеру. Вспомнив об американце, Шэдде гневно поджал губы и чуть не задохнулся от возмущения. Нет, почему, в самом деле, на британских кораблях обязательно должны плавать американские офицеры? Как можно было допустить подобное унижение? Подумать только: американец командует основным оружием английского военного корабля! Это же гнусный политический трюк, изобретенный бандой беспринципных политиканов. Именно они вынудили Англию согласиться на получение шести американских подводных лодок, вооруженных ракетами «Поларис», и выложить по тридцать миллионов фунтов за каждую! Грабеж среди бела дня! И в довершение ко всему эта пощечина — посадить на каждую лодку по американскому офицеру, которому принадлежит последнее слово, открывать или не открывать огонь.

А это кто? Элизабет? Она! Бледная, грустная, какая-то далекая, с немым вопросом во взгляде… Фразу за фразой он восстановил в памяти ее последнее ужасное письмо. Шэдде читал его много раз, знал наизусть, однако сейчас снова и снова вдумывался в каждое слово. Может, он пропустил что-нибудь или не понял?..

От всех этих размышлений у него разболелась голова. Нет, нужно подумать о чем-то другом. Он встал с койки и открыл дверь каюты. Так он мог видеть кают-компанию, за которой находился центральный пост. Шэдде решил сосредоточить внимание на доносившихся оттуда звуках. Доклады на мостик и с мостика, доклады из машинного отделения и отсека управления реактором, доклады операторов гидролокаторов и радиолокационной станции, доклады из ракетного отсека. Доклады, доклады, доклады, будь они прокляты! Зачем все это? Они сведут его с ума… Однако торчать тут, у дверей каюты, бессмысленно, нужно лечь и попытаться уснуть…

Шэдде включил свет над изголовьем и взглянул на часы. Без пяти три. Прошло всего полтора часа, как он ушел с мостика, оставив вместо себя Саймингтона. Шэдде бросил взгляд на контрольные указатели курса и скорости: 236 градусов, двадцать узлов. Нет, он не заснет. Шэдде оделся, повесил на шею бинокль и через кают-компанию прошел в центральный пост. Несколько минут он всматривался в экран радиолокатора, запоминая расстояния и направления проблесков маяков на индикаторе кругового обзора и положение судов, оказавшихся в поле радиолокационной видимости. Каждый поворот антенны делал все более отчетливым отображение далекой береговой линии на экране, и Шэдде сличил его с картой. Потом он подошел к эхолоту и сверил его показания с нанесенными на карту глубинами.

Как обычно в подобных случаях, он ни к кому не обращался и не вступал в разговоры с моряками, несущими вахту в этом отсеке. Затем, поджав губы и по-прежнему не обращая ни на кого внимания, он подошел к трапу, ведущему в рубку, и некоторое время всматривался через люк в ночное небо, качавшееся, казалось, в такт с покачиванием лодки. До него донесся свист ветра и шум моря. Он поднялся на мостик.


Дождь прекратился, однако ветер усилился. Слева за кормой показалась бледная полоска рассвета. Всматриваясь вперед, Шэдде разглядел на мостике расплывчатые очертания людей. Он подошел поближе и остановился рядом с самым высоким из них.

— Это вы, первый?

— Да, сэр.

— Скорость?

— Добрых двадцать узлов, сэр.

— Маяк Хобурга еще виден?

— Уже слабо, сэр. Милях в тринадцати за кормой. Вот, пожалуйста, сэр, — доложил Каван. — Периодичность около пяти секунд.

Шэдде взглянул в направлении только что погасшего, едва различимого проблеска и стал отсчитывать секунды. И действительно, при счете «пять» там, позади, снова появился и тут же исчез слабый проблеск.

Слева впереди, ныряя в гонимых ветром облаках, над самым горизонтами висела луна. Мелкая зыбь катилась по морю; время от времени мостик обдавало водяной пылью.

Кругом виднелось много ходовых огней, и Шэдде принялся рассматривать их в бинокль. На экране радиолокатора он насчитал двенадцать огней, но вскоре обнаружил, только девять. «Наверное, три вышли за радиус видимости», — решил он.

— Довольно оживленное движение в этом районе, — ни к кому не обращаясь, заметил Шэдде.

— Да, сэр, — на всякий случай осторожно отозвался Каван. — В основном каботажные суда.

Шэдде промолчал, продолжая всматриваться в огни, потом коротко ответил:

— Три из них — рыбаки.

— Только что были видны лишь два, а вам удалось увидеть и третьего, — почтительно заметил Каван и поднес бинокль к глазам. — Да, да, теперь и я вижу!

Шэдде почувствовал удовлетворение — он обнаружил ходовых огней больше, чем впередсмотрящие и вахтенный офицер.

— Не хотите ли выпить чашку горячего какао? — предложил Каван.

— Пожалуй, — после некоторого колебания согласился Шэдде.

Вестовой подал чашку какао, и руки Шэдде, озябшие на холодном утреннем воздухе, сразу ощутили приятное тепло.

— В котором часу восход солнца?

— В ноль три двадцать девять, сэр.

— Рановато.

— Да, сэр, но зато длинный день.

Шэдде просунул голову и плечи под защитный козырек над штурманским столом, включил освещение, и, отпивая какао, стал рассматривать на карте маленькие кружки с аккуратно выписанным временем против каждого из них. Кружки и время означали место корабля на тот или иной час. Против собственного желания он вынужден был признать, что его первый помощник вовсе не плохой офицер — внимательный, пунктуальный, знающий свое дело.

Допив какао, Шэдде выключил фонарик и подошел к краю мостика, выходившему на корму. Серые тона раннего утра стали сменяться розовыми, и вместе с разгорающимся рассветом улучшилось настроение Шэдде. Не то наступление дня, не то горячее какао породили у него ощущение благополучия, а утренняя свежесть помогла на время забыть о тревоге и озабоченности, охвативших его ночью. Сейчас его окружало то, что он понимал и знал, — ничего двуличного, ничего дурного. Он вернулся на носовую часть мостика, взглянул вниз, на блестевший от воды корпус лодки и, повернувшись спиной к ветру, прислонился к ограждению. На фоне розовато-серых облаков четко вырисовывались перископ и антенна радиорубки. Над Шэдде, неустанно ведя поиск, вращалась антенна радиолокатора; снизу доносились приглушенный гул турбин и равномерные удары волн о борта корабля.

— Хотите закурить, первый? — спросил он и достал портсигар.

— С удовольствием, сэр.

Некоторое время они молча курили.

— Какой смысл обладать подобным чудовищем и не иметь возможности применить его на деле? — прервал молчание Шэдде.

— Вы имеете в виду наш корабль?

— Да.

— Но разве ничего не значит сам факт, что подобные корабли у нас есть? Ведь они же представляют собой… как это называется… да, средство устрашения. Вы, если я правильно понял, недовольны тем, что это средство устрашения пока не приводится в действие? А я хочу верить, что и необходимости в этом никогда не возникнет.

— Вот в этом-то и беда! Десятки миллионов фунтов стерлингов, выброшенных на ветер, изумительные приборы и механизмы, высококвалифицированные специалисты… А люди, подобно вам, считают, что никогда не возникнет надобность привести все это в действие. Вот вы, первый помощник командира корабля, англичанин. Неужели вы не предпочитаете умереть стоя вместо того, чтобы жить на коленях? Влачить существование под пятой этих… — Шэдде кивнул подбородком в сторону востока. Сначала этот жест озадачил Кавана, но он тут же сообразил, что командир имеет в виду Советский Союз.

Шэдде помолчал, потом, не ожидая ответа Кавана, заговорил о своем «ровере» и о путешествии на нем по Франции, которое он хотел совершить во время очередного отпуска. Этот автомобиль был предметом оживленных пересудов в кают-компании. Офицеры хорошо знали, что Шэдде жил лишь на жалованье, однако с некоторых пор у него, видимо, появились какие-то дополнительные источники дохода, поскольку он приобрел хотя и не новый, но еще вполне приличный «ровер».

Солнце поднялось уже довольно высоко, когда Шэдде наконец ушел с мостика.


Баддингтон, как обычно, поднялся рано. Вскоре после семи он захлопнул книгу, которую читал, и направился в кают-компанию. Он собирался написать письмо жене и отправить его с первой же почтой, а потом пройти на мостик и полюбоваться красками начинающегося дня. Он постоял некоторое время в отсеке центрального поста, всматриваясь в экран радиолокатора. Накануне вечерам лейтенант Саймингтон объяснил ему, как разбираться в показаниях прибора. Баддингтон вновь и вновь подивился тому, с какой четкостью отражаются на экране береговая линия и суда, находящиеся в пределах радиолокационной видимости. Он мысленно похвалил себя за то, что так быстро научился «читать» отражения на экране локатора.

Направляясь в кают-компанию, Баддингтон увидел и услышал нечто такое, что заставило его замереть на месте. У двери в буфетную спиной к нему стояли вестовые Таргет и Миллер. Таргет что-то держал перед собой, а Миллер, вытянув шею, пытался это рассмотреть. До Баддингтона донесся шепот Миллера:

— Лучше минут через десять, в продовольственной кладовой. Здесь нас того и гляди застукают.

Заметив время — 07.08, Баддингтон кашлянул и вошел в кают-компанию. Вестовые отскочили друг от друга и поздоровались с ним. Дасти Миллер быстро спрятал за спину левую руку, но Баддингтон успел заметить, что он держит в ней коричневый пакет. Пятясь, вестовой скрылся в буфетной, и, тихонько насвистывая, принялся что-то прибирать. Баддингтон уселся поудобнее в кресле и погрузился в чтение журнала.

Спустя несколько минут Миллер покинул буфетные и вышел из кают-компании, а вскоре за ним последовал и Таргет. Баддингтон снова взглянул на часы: 07.13. Он продолжал делать вид, что поглощен чтением журнала, но в 07.20 поднялся и прошел в отсек центрального поста. Маленький и неприметный, он носил башмаки на резиновых подошвах и передвигался бесшумно. Затем он спустился на среднюю палубу, где находилась продовольственная кладовая, укрытая сейчас от него стальной стенкой перископного колодца. Баддингтон прокрался по коридору и оказался почти рядом с дверью продовольственной кладовой. Оттуда слышался тихий разговор.

Время было дорого, в любую минуту в коридоре мог появиться кто-нибудь из экипажа. Делая вид, что углублен в чтение объявлений на висевшей тут доске, Баддингтон внимательно прислушивался к доносившимся до него обрывкам разговора. Говорил Таргет, но Баддингтон мог разобрать лишь отдельные фразы, показавшиеся ему довольно-таки странными.

— …ты уверен, Дасти, что здесь никто не найдет?.. Поставь банки сверху… рискованное дело… агенты… двое в Портсмуте… большие деньги за такие негативы…

Потом заговорил Миллер, так же непонятно и неразборчиво:

— …понимаешь, черт возьми… портовая полиция… вечно они суют нос… однако рискнуть все равно стоит… должен же человек как-то жить, не так ли… посмотрим, что можно будет сделать в Копенгагене…

Баддингтон решил, что слышал достаточно, и поспешил покинуть свой пост. Вернувшись в каюту, он сейчас же закрыл дверь на ключ.

В 07.35, когда «Возмездие» находилась в двадцати трех милях южнее Эландского рифа, на мостике появился Шэдде. Лодка по-прежнему шла в надводном положении курсом 205 градусов, на который легла в 06.20. Усилившийся юго-западный ветер вздымал короткие крутые волны, и корабль иногда вздрагивал от их ударов.

Вахту несли Уэдди и Бэгнелл. Вдали, справа по борту, было видно побережье Швеции, тянувшееся на запад, а затем на юг, время от времени их обдавал дождь мелких брызг, долетавших с носа лодки; клеенчатые плащи офицеров тускло отсвечивали в лучах неяркого солнца.

Шэдде побывал в радиорубке, потом в ракетном отсеке, после чего зашел в центральный пост и, не обращаясь к операторам, ознакомился с показаниями радио- и гидролокаторов. Несколько минут, сосредоточенно сдвинув брови, он изучал карту, затем написал на бланках две записки. Одну из них он передал в радиорубку главстаршине радисту Грэйси для немедленной отправки. Радиограмма была адресована командующему подводными силами, и Шэдде докладывал в ней о времени предстоящего погружения и всплытия «Возмездия». Вторую он тщательно сложил вчетверо и стал ждать. Минуты через две, после того как из радиорубки донесся стук передатчика, он передал записку вызванному вестовому, приказал немедленно вручить вахтенному офицеру, а сам снова отправился к радиолокатору.

— От командира, сэр, — доложил вестовой вахтенному офицеру, передавая ему бланк.

«Приказываю произвести погружение по учебной боевой тревоге. Выполняйте», — прочитал Уэдди.

Две секунды потребовалось Уэдди, чтобы подбежать к штурманскому столу, и еще две, чтобы определить, что глубины по курсу следования подводной лодки составляют от ста сорока до двухсот сорока футов. Одной рукой он схватил со стола карты, другой тут же вдвинул его в специальный проем в стенке мостика. Скомандовав: «Очистить мостик!», Уэдди подскочил к переговорной трубке и крикнул: «Погружение! Погружение! Погружение!» Одновременно он нажал кнопку ревуна, пронзительные звуки которого сейчас же послышались во всех отсеках корабля. Экипаж мгновенно занял посты для погружения. Впередсмотрящие, сигнальщик и Бэгнелл кубарем скатились по трапу, за ними последовал и Уэдди, предварительно задвинув переговорную трубку, задраив за собой рубочный люк и с силой заведя скобы. Как только он спустился, сигнальщик проделал то же самое с нижним люком.

Торопливо направляясь на свой пост, сигнальщик налетел на бежавшего навстречу моряка, и тот свалился на сидевшего у горизонтальных рулей старшину.

— Смотри, куда топаешь! — добродушно крикнул старшина.

Лодка погружалась несколько носом вниз, и как только оказалась под водой, покачивание ее прекратилось. Саймингтон и доктор стояли возле штурманского стола; лишь мерный гул турбин нарушал тишину отсека. Аллистэр, как третий помощник командира, находился у главного счетно-решающего прибора управления огнем, куда поступали данные о курсе, скорости и другие. Каван стоял позади рулевых-горизонтальщиков, внимательно следил за показаниями глубины и руководил работой помп, обеспечивающих правильный дифферент.

— Поднять перископ! — послышалась команда Шэдде. Он быстро оглядел горизонт и остановил взгляд на грузовом пароходе милях в двух впереди и справа по борту.

— Опустить перископ! Торпедная атака!

Отдав команду, Шэдде быстро сложил «руки» перископа и отошел в сторону.

— Пятнадцать градусов право руля! Курс два-три-ноль! Шесть узлов!

Рулевой и вахтенный у машинного телеграфа повторили приказ, и гул турбин несколько изменился из-за уменьшения скорости лодки.

— Поднять перископ! — скомандовал Шэдде через несколько минут. — Так держать! Дистанция две тысячи семьсот! Опустить перископ! Цель слева двадцать. Угловой цели — пятнадцать! Дайте элементы движения цели курсом тридцать.

Стоявший позади Шэдде старшина определил пеленги и громко сообщил третьему помощнику. Тот немедленно заложил их в главное счетно-решающее устройство.

— Курс один-восемь-пять, сэр! — через несколько секунд доложил он.

— Курс один-восемь-пять! — приказал Шэдде и, когда рулевой повторил его команду, распорядился: — Приготовить все торпедные аппараты к залпу!.. Средняя глубина? — минуту спустя быстро спросил он.

Аллистэр ждал этого вопроса и без заминки сообщил необходимые данные. Едва Шэдде успел повторить их, как из машинного отделения послышался звонок. Старшина бросился было к телефону, но споткнулся о комингс люка и упал. Кто-то из моряков хихикнул.

— Опустить перископ! Отбой атаки! Затопить быструю! — яростно командовал Шэдде. — Сто футов!

Почти тотчас же послышался пронзительный свист воздуха, вытесняемого из заполняемой водой цистерны, и воздушное давление в центральном посту несколько повысилось.

Шэдде отошел от перископа и обвел взглядом отсек. Его лицо исказилось от гнева. Однако каждый был поглощен своим делом, словно ничего не произошло. Незадачливый старшина уже поднялся и разговаривал по телефону с машинным отделением.

Каван зафиксировал, что лодка погрузилась на глубину сто футов, а Саймингтон отметил на карте, что это произошло в 07.45.

Шэдде, все еще с трудом сдерживая бушевавшую в нем ярость, приказал штурману сообщить ему курс для прохождения между Борнхольмом и побережьем Швеции и увеличил скорость до пятнадцати узлов.

— С наименьшей глубиной в сто пятьдесят футов, — добавил он сквозь сжатые губы. Саймингтон подготовил нужные данные, и Шэдде приказал держаться этого курса. — Всем оставаться на боевых постах, — сухо добавил он. — Каждые пять минут отмечать на карте глубину и место по инерциальной навигационной системе. Немедленно доложить мне, если глубина окажется менее ста пятидесяти футов.

Кавану сразу стало ясно, что Шэдде умышленно усложняет обстановку плавания. Им предстояло и дальше следовать в подводном положении недалеко от берега, на сравнительно небольшой глубине, чем и объяснялись различные предосторожности, предпринимаемые по приказанию Шэдде, который, конечно, отдавал себе отчет, что все это усилит и без того высокое физическое и нервное напряжение каждого члена экипажа.

Рулевой доложил, что лодка уверенно следует по заданному курсу. Взглянув на карту, Шэдде отошел в передний конец отсека и, повернувшись к операторам лицом, некоторое время стоял, широко расставив ноги и засунув руки в карманы кителя. Он обвел всех недовольным взглядом и раздраженно объявил:

— Еще некоторое время мы будем оставаться на постах для погружения. Возможно, это поможет кое-кому понять, что мы не на курорте.

С этими словами он вышел из отсека.


После ухода командира Саймингтон в очередной раз нанес на карту место лодки и определил дальнейший курс для прохода между островом Борнхольм и побережьем Швеции с таким расчетом, чтобы корабль находился на глубинах не меньше ста пятидесяти футов. После этого он зашел в радиорубку, где Грейси делал запись в вахтенный журнал радиосвязи.

— Привет, Грэйси!

— С добрым утром, сэр.

— Вам удалось поймать сигнал времени?

— Да, сэр.

— В чем же ошибка?

— Наши часы все еще отстают на шесть секунд, сэр. Вот запись.

Саймингтон взял судовые часы, положил запись в ящичек и с силой задвинул крышку. Потом он осторожно взглянул в отсек центрального поста, чтобы убедиться, не вернулся ли Шэдде. Поставив часы на место, он прислонился к переборке и чуть виновато улыбнулся Грэйси.

— Вы знаете, я должен сообщить вам нечто неприятное.

— Неприятное, сэр? — удивился радист.

— Командир считает, что мы слишком дружны.

— Слишком дружны? Как это понимать?

Саймингтон рассказал Грэйси о разносе, который Шэдде учинил в Скансене Кавану и О’Ши.

— Но что плохого в том, что вы поговорили со Спрингером и со мной?

— Вероятно, дело не столько в этом, сколько в том, что я проявил некоторую бестактность, когда вышел из-за стола и не стал слушать разглагольствований Шэдде.

Грэйси покачал головой.

— Мне бы не хотелось говорить об этом, но, видимо, придется, — хмурясь, заговорил он. — Уже несколько недель наш командир ведет себя более чем странно. Да вот сегодняшний случай. Он вскипел только потому, что кто-то засмеялся над Пурдо, когда тот упал, и приказал всем оставаться на своих постах… С ним что-то происходит, он явно чем-то расстроен… Ну, столкновение со шведом и все такое… А в том, что мы с вами дружим, я не вижу никакого преступления.

— Дело тут, с его точки зрения, серьезнее, — снова смущенно улыбнувшись, ответил Саймингтон. — Нам с вами это кажется невероятным, но наш командир полагает, что мы дружим по другой причине, а фотографией интересуемся лишь для отвода глаз.

— Для отвода глаз? — удивился Грэйси. — Я что-то не совсем понимаю.

Саймингтон рассказал Грэйси все, что ему сообщил Каван о подозрениях Шэдде.


Вернувшись к себе в каюту, Шэдде вызвал вестового.

— Передай первому, что я хочу его видеть.

— Есть, сэр.

Вестовой осторожно закрыл за собой дверь. Он заранее посочувствовал Кавану, увидев, что командир взвинчен до предела.

Шэдде искал что-то в шкафчике, когда в каюту вошел Каван.

— Вызывали, сэр?

— Да. Закройте дверь.

Избегая пристального взгляда Шэдде, Каван смотрел куда-то поверх его головы.

— Отличная работенка, ничего не скажешь, а? — саркастически спросил Шэдде после тягостной паузы. — Прямо как в классической оперетте.

Каван промолчал, понимая, что бесполезно разговаривать с Шэдде, когда он в таком состоянии.

— Мы уже так опустились, что я не могу провести учебную боевую тревогу на корабле без того, чтобы это не рассматривалось как пустая забава, — раздраженно продолжал Шэдде. — Матросня сталкивается друг с другом, старшины, как клоуны, валятся с ног под смех благодарных зрителей, которым все кажется ужасно смешным. Им становится весело при одной мысли, что командир задумал учебную торпедную атаку. Меня только удивляет, как это вы не лопнули от смеха!

Упорное молчание Кавана лишь подливало масла в огонь.

— Вчера я уже говорил, что я думаю о состоянии дисциплины на моем корабле. Теперь вы сами убедились, что я ничуть не преувеличивал. Дисциплина на лодке не просто плоха, ее вообще нет. Как, по-вашему, поведут себя эти, с позволения сказать, моряки, во время настоящей боевой тревоги? Что же вы молчите, первый помощник? Предполагается, что вы тоже командир. Скажите же что-нибудь, не стойте истуканом!

«Он пытается во что бы то ни стало вывести меня из терпения, — думал Каван. — Хочет, чтобы я начал возражать ему, и тогда он припишет мне все, что ему заблагорассудится. Не может быть, чтобы все это только из-за того, что Пурдо поскользнулся и упал, а кто-то рассмеялся. Нет, он нарочно взвинчивает себя для какой-то определенной цели». Побледнев от возмущения и унижения, Каван закусил губу, чтобы сдержаться.

Шэдде принялся метаться из угла в угол. «Вот уж действительно — зверь в клетке», — мелькнуло у Кавана.

— Для срочного погружения, — снова заговорил Шэдде, искоса посматривая на Кавана, — нам потребовалось сорок девять секунд. Сорок девять! Вы когда-нибудь слышали, чтобы современной лодке потребовалось сорок девять секунд на срочное погружение? — Шэдде на минуту остановился перед Каваном. — А шум и болтовня после объявления тревоги? Экипаж вел себя как на базаре. Но и это еще не все. В самый разгар атаки какой-то идиотский смех! Нет, вы только подумайте — в разгар атаки! Боже, и это на корабле, которым командую я! — И он снова забегал по каюте.

Шэдде преувеличивал, и Каван знал это. Погружение было произведено не за сорок девять секунд, а гораздо быстрее, учебная тревога прошла вполне нормально, если не считать того, что падение Пурдо вызвало легкий смешок. Ну и что страшного? Да и вообще не произошло ничего такого, что могло бы хоть в какой-то мере оправдать поведение Шэдде. Однако возражать ему Каван не стал, он лишь сдержанно произнес:

— Хорошо, сэр. Я попытаюсь выяснить, кто смеялся.

— Попытаетесь?! — взорвался Шэдде. — Вы, очевидно, хотели сказать — найдете? Если что-либо похожее повторится еще раз… — Он умолк, словно подыскивая нужные слова, и после некоторой паузы продолжал: — Впредь до моего распоряжения операторы останутся на своих постах и таким образом получат возможность основательно подумать над тем, что служат на боевом корабле, а не играют в бирюльки.

— У вас все, сэр?

— Все. Можете идти.

«Почему этот болван, считающийся моим первым помощником, не смотрит мне в лицо?» — подумал Шэдде. Он круто повернулся и вновь стал расхаживать по каюте.

Из-за большой осадки «Возмездие» не могла подойти к Копенгагену с юга, через Зунд. Шэдде приказал идти в обход, с запада, через пролив Большой Бельт, где курс пролегал на глубинах не менее 125 футов, хотя это и удлиняло маршрут почти на 220 морских миль.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Утром «Возмездие», погрузившись на глубину сто футов и делая двадцать узлов, продолжала держать курс на юго-запад.

В десять часов Шэдде разрешил операторам центрального поста смениться, а остальным членам экипажа приказал нести вахту по расписанию, обычному для плавания в подводном положении.

В десять тридцать Кайль предстал перед командиром.

Несколько раньше Шэдде осведомился у Баддингтона, насколько серьезны данные о соучастии Кайля в попытке совершить диверсию.

— Таких данных у меня нет, сэр, — сухо ответил Баддингтон.

Шэдде нахмурился, но Баддингтон, откашлявшись, продолжал тем же тоном:

— Собственно, что вообще имеется против Кайля? Одни сплетни и намеки. Говорят, что он был одним из трех моряков, ремонтировавших рулевое управление накануне дня отплытия; говорят (это утверждает Шепард), что он забияка; говорят, что держится он особняком и что его не любят товарищи; говорят, что он якобы кому-то сказал о своем намерении расправиться с Шепардом, который будто бы придирается к нему. Говорят, говорят, говорят…

— Вы совсем недавно на борту, а уже успели узнать так много, — заметил Шэдде, и Баддингтон так и не понял, насмешка это или комплимент. — Но ведь есть и другие данные, и вам следовало бы иметь их в виду. Кайль — механик и имеет свободный доступ в рулевое отделение. В предыдущих случаях все неполадки возникали именно в машинном отделении, где мог бывать Кайль.

— Совершенно верно, — вежливо согласился Баддингтон. — Однако то же самое, сэр, можно сказать еще о сорока-пятидесяти других членах экипажа вашей лодки.

— Кроме того, — пропуская его слова мимо ушей, продолжал Шэдде, — Кайль ушел в самовольную отлучку как раз в то время, когда отказало рулевое управление.

— Но это можно истолковать и как доказательство его непричастности к неполадкам.

— Что вы хотите сказать? — удивленно взглянул к а него Шэдде.

— Пока больше ничего.

— Мне кажется, мистер Баддингтон, — пожал плечами Шэдде, — мне кажется, что вы не правы. Впрочем, поживем — увидим. Но если виновен не Кайль, кого же вы подозреваете?

— Видите ли, сэр, я не детектив, а только следователь разведывательного управления адмиралтейства. Моя задача — наблюдать, собирать, взвешивать и расследовать конкретные факты. Только так и можно решить ту или иную подобную проблему.

— Но вот этой-то проблемы вы пока и не решили.

— Мне, очевидно, следовало сказать: «Только так и можно пытаться решить ту или иную подобную проблему». Кстати, бывает и так, что у меня ничего не получается.

Шэдде поднялся и холодно посмотрел на Баддингтона.

— Меня это вовсе не удивляет. Вы не откажетесь выслушать одно предложение?

— Пожалуйста.

— Найдите владельца лоскута серого шелка, и вы найдете виновного.

— Возможно, возможно… — рассеянно ответил Баддингтон.

Возвратившись в центральный пост, где должен был разбираться поступок Кайля, Шэдде остановился у стола. Позади и сбоку от него стояли его первый помощник, главмех, врач и Аллистэр, несший вахту в тот час, когда Фэррел доставил Кайля на борт.

Боцман привел Кайля.

— Снять головной убор! — приказал он.

Кайль повиновался.

Шэдде искоса бросил взгляд на его бледное, осунувшееся лицо с искоркой вызова, мелькавшей в темных глазах. На виске моряка белел большой кусок пластыря, а кожа с выстриженными чуть выше виска волосами была обильно смазана йодом. Кайль выглядел несчастным и приниженным.

По знаку Шэдде боцман начал громко читать по бумажке выдвинутые против Кайля обвинения. Читал он четко, отрывисто, с частыми паузами, словно стрелял из пулемета короткими очередями:

— Эрнест Кайль, механик первого класса. Обвиняется: первое — в нарушении дисциплины во время стоянки лодки в Стокгольме, где он самовольно оставался на берегу с 24 часов 7-го до 17 часов 35 минут 8 мая, в результате чего отстал от корабля. — Боцман сердито взглянул на Кайля, со свистом втянул воздух и продолжал: — Второе — находясь на берегу, Кайль напился и в состоянии сильного опьянения нарушил нормы поведения. Был арестован шведской полицией, которая передала его начальнику патруля старшине Фэррелу в 17.35 8 мая».

Затем дали показания Аллистэр и Фэррел, а врач О’Ши сообщил о телесных повреждениях, обнаруженных при осмотре Кайля. Шэдде все это время стоял, широко расставив ноги, засунув руки в карманы и буравя Кайля злым взглядом.

— Ну, Кайль, что вы можете сказать? — спросил он, когда О’Ши закончил.

Моряк отвел глаза в сторону.

— Я жду, Кайль.

— Бесполезно, сэр. Все равно вы не поверите. Мне вообще никто не верит.

— Я выслушаю вас и сам решу, верить вам или нет. Говорите, я слушаю.

Кайль коротко рассказал, что произошло с ним на берегу, умолчав, однако, о некоторых подробностях своего пребывания в квартире Ингрид. Закончив, он уставился в какую-то воображаемую точку над левым плечом Шэдде. Тот по-прежнему не спускал с Кайля пристального взгляда.

— Кайль, — обратился он к моряку, — почему вы всегда стараетесь остаться на берегу один, почему сторонитесь других членов экипажа? Одинокий моряк на берегу в иностранном порту обычно всегда попадает в какие-нибудь неприятности. Вы не первый год на флоте и сами это знаете.

Кайль молчал, продолжая тупо глазеть в пространство.

Шэдде не стал повторять вопрос, он повернулся к главмеху и спросил:

— Инженер-капитан-лейтенант Эванс, Кайль ваш подчиненный. Что вы можете сказать о нем?

— Он хороший матрос, сэр, — ответил Эванс. — Старательный и надежный.

Шэдде понимающе взглянул на главмеха. «По доброте душевной, — подумал он, — старина Эванс никогда не упустит случая замолвить словечко за своих проштрафившихся людей. Но в Кайле он не разобрался и ничего не понимает». Шэдде перевел взгляд на О’Ши. «Знаю, знаю, что бы ты хотел сказать, костоправ! Его-де надо лечить, а не наказывать!»

Шэдде с трудом отогнал от себя эти мысли и подавил раздражение. Он, командир корабля, не позволит, чтобы на него оказывал влияние какой-то знахарь, нацепивший форму морского офицера! Нельзя допускать, чтобы военно-морская дисциплина подменялась каким-то психологическим вздором. Польза и целесообразность этой дисциплины доказаны вековым опытом. С этой дисциплиной побеждали и Дрейк, и Рэлей, и Нельсон, и их подчиненные. В конце концов, и сам он воспитан на такой дисциплине. Теперь он особенно твердо убежден, что экипажу «Возмездия» нужно побольше дисциплины и поменьше всякой там психологии.

Кайль был в самовольной отлучке и отстал от корабля. Это сам по себе серьезный проступок. А что, если к тому же объяснение Кайля — наглая ложь? Что, если он пытался дезертировать, оказаться на безопасном удалении от «Возмездия», когда откажет рулевое управление? Пусть Баддингтон болтает все что угодно. История весьма подозрительна, от нее дурно пахнет. Сообщение Шепарда заслуживает самого серьезного внимания, ибо Кайля он знает куда лучше, чем успел узнать Баддингтон. Кайль — тип человека, вполне способного на диверсию. По возвращении на базу его нужно обязательно списать на берег, держать такого моряка на борту просто опасно. А пока наказать так, чтобы другим было неповадно.

— Кайль, вы должны взять себя в руки, — обратился он к матросу. — Моряки, не подчиняющиеся военно-морской дисциплине, не имеют права служить на флоте, как и те, кто не умеет вести себя на берегу, особенно за границей. Если вы еще хоть раз нарушите дисциплину, вас ждут серьезные неприятности. Пока же я лишаю вас отпуска на берег в течение двадцати восьми дней.

Нижняя губа Кайля дрогнула. Он знал, что лодка через неделю будет в Портсмуте, но и после этого еще в течение трех недель он не получит увольнительной! А ведь они с матерью собирались вместе провести его очередной отпуск… При мысли о том, что этому не суждено сбыться и как будет огорчена мать, на глазах Кайля навернулись слезы. Но он промолчал.

— Кругом! — скомандовал боцман. — Шагом марш!

Эрни Кайль повернулся и вышел из отсека.

Несколько позже Баддингтон вручил Шэдде для дальнейшей передачи депешу, адресованную начальнику управления морской разведки и написанную его кодом. Шэдде обещал отправить ее сразу же после полудня, как только «Возмездие» поднимется на перископную глубину, чтобы сообщить командующему подводными силами о своем местоположении.

От командира Баддингтон отправился к судовому врачу. О’Ши что-то писал за столиком. При появлении Баддингтона он улыбнулся и отложил ручку.

— Заходите. Вы ко мне как больной или просто так?

— Нет, что вы, какой же я больной?

— Присаживайтесь.

Баддингтон осторожно опустился на краешек стула, сложил руки на коленях и, помаргивая водянистыми глазами, уставился на доктора.

— Вот… Зашел поболтать, — заговорил он, помолчав. — Все остальные либо заняты, либо спят.

— В походе всегда так.

— Нас совсем не качает, это потому, что мы идем под водой, не так ли?

— Именно так. В том-то и преимущество подводной лодки. Погода нам безразлична.

— Да, да… — Баддингтон рассеянно обвел взглядом каюту. — Я слышал, вы весело провели время в Скансене?

— Недурно.

— Мне рассказывали, как вам удалось получить столик, — заметил Баддингтон, рассматривая названия книг на полочке.

— Это когда я обратился к метрдотелю по-русски? — удивленно спросил О’Ши.

— Вот именно. Представляю, как он рассвирепел, когда узнал, что вы англичане.

— Возможно, — засмеялся врач. — Не понимаю, почему он мне поверил. Не так уж хорошо я владею русским.

— А когда-то владели хорошо? — поинтересовался Баддингтон, потирая нос.

О’Ши посмотрел на Баддингтона так, словно впервые его увидел.

— Всех нас в семье научила русскому языку мать — русская по национальности. Она надеялась, что мы когда-нибудь побываем в России и встретимся с ее родственниками.

Баддингтон взглянул на свои башмаки, затем мимо врача на полку с книгами.

— Очень интересно. Когда она уехала из России?

— Она никогда не жила в России. Ее родители — русские эмигранты, и родилась она в Лондоне.

— Она жива?

— Нет. Давным-давно умерла.

Наступило неловкое молчание.

— Как продвигается ваше расследование, мистер Баддингтон? — спустя некоторое время заговорил О’Ши.

— Расследование? — удивился Баддингтон. — Какое?

— О состоянии кондиционирования воздуха.

— Ах да! Должен признаться, продвигается пока довольно-таки медленно. По крупицам накапливаю необходимые данные. Надеюсь, что до Портсмута мне удастся кое-что сделать.

— Сложная это штука — кондиционирование воздуха?

— Очень! — поспешно откликнулся Баддингтон. — Но исключительно интересная.

— Не сомневаюсь, — кивнул О’Ши.

— Спасибо за беседу, доктор, — проговорил Баддингтон, вставая и слабо улыбаясь. — Мне пора идти. Работы по горло.


Вернувшись к себе, Баддингтон достал из шкафа записную книжку и черный кожаный ящичек и вынул из него несколько термометров и гигрометров. «Надо потренироваться с этими приборами», — подумал он, сделал несколько проб температуры и влажности воздуха и занес их в записную книжку. Ее бывший владелец, несомненно, был человеком старательным — книжка была заполнена формулами, техническими заметками и зарисовками, выполненными с большой тщательностью. В течение следующего получаса Баддингтон расставил термометры и гигрометры в различных помещениях лодки и, в частности, в матросских кубриках и в реакторном отсеке. Потом он отправился в ракетный отсек, измерил там температуру и влажность и аккуратно занес эти данные в книжку. Перед тем как покинуть отсек, он вынул из черного ящичка два прибора и прикрепил их к переборке взамен тех, что повесил здесь раньше. После этого он зашел к Шэдде, сказал, что хотел бы побывать в продовольственной кладовой, и спросил, где может взять ключ от нее. Важно, добавил он, чтобы никто не знал о его намерении. На вопрос Шэдде, что ему нужно в кладовой, Баддингтон заявил, что возможно, ему удастся там кое-что отыскать. Разумеется, он замерит в кладовой температуру и влажность, но пока ему не хотелось бы ничего объяснять. Шэдде не стал настаивать и через некоторое время передал ему нужный ключ.


Вскоре после полудня Шэдде пригласил к себе главмеха поболтать за рюмкой шерри. Формальным поводом для приглашения послужила необходимость обсудить вопросы, связанные с предстоящим ремонтом лодки в Портсмуте, на самом же деле Шэдде переживал очередной приступ мрачной меланхолии и нуждался в обществе, а из одиннадцати офицеров корабля только Риса Эванса считал достойным своей дружбы.

Они обсудили некоторые детали будущего ремонта, потом Шэдде с возмущением заговорил о том, что произошло на центральном посту утром, во время учебной торпедной атаки.

— Вы знаете, все это очень серьезно. С дисциплиной у нас из рук вон плохо.

— Не так уж плохо, как вам кажется, сэр, — возразил Эванс. — Вы слишком нервничаете последнее время. Вам бы следовало хорошенько отдохнуть.

Шэдде нахмурился.

— А я говорю — плохо! — внезапно крикнул он. — Очень плохо! Я нисколько не преувеличиваю. И прежде всего потому, что большая часть офицеров лодки — новички.

— Ну и что? Послужат, поднатореют, будут не хуже остальных справляться со своими обязанностями.

— Сомневаюсь. Возьмите сегодняшнее занятие. Полнейший провал!

— Вы серьезно?

— Вполне серьезно. — Шэдде устало откинулся на спинку стула. — Вся беда в том, что мы слишком давно не воевали и теперь не в наших силах вдолбить людям, что к делу надо относиться серьезно. Всякую учебу, все учебные тревоги они рассматривают как пустые затеи.

С неприятным удивлением Рис Эванс обнаружил, что у Шэдде начали седеть виски. Он встречался с ним по несколько раз в день, но только сейчас это заметил.

— Да, да! Как придуманные мною забавы, — горячился Шэдде. — Никто из них и мысли не допускает, что им придется воевать всерьез.

— Меня это вовсе не удивляет, — заметил Эванс, рассматривая на свет вино в рюмке, как обычно делал Шэдде.

— Вот видите, даже вы не хотите относиться к этому со всей серьезностью, — с упреком сказал Шэдде.

— Это очень трудно.

— Знаю. В том-то и состоит опасность. Не далее как сегодня утром первый помощник заявил на мостике о своем неверии в то, что когда-нибудь возникнет необходимость использовать «Возмездие» в настоящем деле. И это говорит офицер, первый помощник командира боевого корабля! Вы понимаете теперь, что я имею в виду? Вы понимаете, насколько это опасно? Мы же идем к новому Пирл-Харбору! А эти люди убеждены, что ничего подобного у нас произойти не может. — Шэдде отставил рюмку, оперся руками о колени, ссутулился и пристально посмотрел на Эванса. — Вы знаете, о чем я думаю?

— О чем же?

— О том, что совершенно неожиданно наступит день, когда наш корабль по-настоящему покажет, какую силу он представляет, — торжественно заявил Шэдде с такой убежденностью, что Рис Эванс даже несколько растерялся.

— Меня бы это… меня бы это крайне удивило, — запинаясь, ответил он.

— Да, да, такой день наступит, — не обращая внимания на ответ Эванса и все так же в упор глядя на него, продолжал Шэдде. — И знаете, что волнует меня?

— Что это будет последний день нашей планеты?

— Вовсе нет, — раздраженно отмахнулся Шэдде. — Я боюсь, что именно тогда, когда придет время действовать, среди экипажа начнутся дискуссии и болтовня… если мы заранее не укрепим дисциплину и порядок. Не забывайте, что не меньше половины экипажа выступает за запрет атомного оружия.

Смущенный Эванс молчал.

Шэдде еще больше нахмурился.

— Да. И врач примется объяснять, что все они очень милые люди, но не всегда в состоянии определить, что хорошо, а что плохо, и что их нужно не наказывать, а благодарить и помогать им.

— Вы, конечно, шутите, сэр, — натянуто улыбнулся Эванс.

— Какие шутки! — воскликнул Шэдде. — Тут уж не до шуток!

Угрюмый, замкнутый Шэдде погрузился в свои думы. Спустя некоторое время Эванс решил заговорить на другую тему.

— После прихода в Портсмут вы намерены взять отпуск, сэр? — спросил он.

— Вероятно, — буркнул Шэдде.

— И, как собирались, отправитесь с женой на машине по Франции?

Шэдде встал и долго возился у полки, переставляя с места на место книги.

— Не думаю, — наконец отозвался он.

— Решили изменить свои планы, сэр?

— У меня нет никаких планов.

— Но вы же сами говорили мне об этом?

К удивлению Эванса, Шэдде резко повернулся к нему и гневно крикнул:

— Черт возьми, не суйте нос в мои личные дела! — Однако он тут же взял себя в руки: — Извините, пожалуйста, но у меня, возможно, скоро не будет жены.

— Она больна? — озабоченно спросил инженер.

— Нет, насколько мне известно, она совершенно здорова, но хочет уйти от меня… Ну а сейчас я должен заняться работой. Вы свободны.

— Слушаюсь, сэр, — все больше удивляясь, ответил Эванс.


Тем временем Баддингтон в тиши своей каюты просматривал личные карточки некоторых членов экипажа «Возмездия». Сделав кое-какие заметки в блокноте, он отложил дела в сторону и принялся внимательно рассматривать клочок серого шелка.

Как только по судовому радио пробило семь склянок, Баддингтон запер в ящик стола карточки и шелк, тяжело вздохнул и вновь взялся за изучение справочника по кондиционированию воздуха. Он даже покраснел, вспомнив, как утром, обсуждая со Спрингером и Шепардом какой-то дефект в воздухопроводе, не смог ответить на самый простой вопрос и как оба они пытались скрыть свое удивление. Надо было обезопасить себя от повторения подобных казусов.


Вскоре после полудня лодка всплыла недалеко от мыса Акон. Шэдде тотчас отправил в адмиралтейство телеграмму о всплытии, адресовав ее одновременно командиру «Массива» в Гетеборг. По его приказанию лодка легла на курс 262 градуса, развив скорость в восемнадцать узлов.

Во второй половине дня юго-западный ветер несколько изменил направление и перешел в западный, небо заволокли тучи, порывами налетал дождь и видимость ухудшилась. Волнение на море доходило до десяти баллов, и вахтенные на мостике вскоре промокли до нитки. В тринадцать ноль-ноль Шэдде распорядился снизить скорость до двенадцати узлов, и люди с облегчением вздохнули.

После ленча Шэдде, не раздеваясь, лег на койку и впервые за последние дни забылся глубоким сном. Вскоре его разбудили какие-то непонятные звуки. Некоторое время он лежал неподвижно, пытаясь понять, что происходит. Часы показывали десять минут четвертого, значит, прошло около часа, как он ушел с мостика. Шэдде протер глаза, взглянул на указатели курса и скорости и снова уловил те же звуки. Ему пришлось долго вслушиваться, прежде чем он наконец все понял. Откуда-то, словно издалека, доносилось приглушенное завывание джаза и хрипловатый голос певицы, тянувшей какую-то песенку… Так вот что его разбудило! Он еще не совсем проснулся, и у него мелькнула мысль, что на корабле происходит вечеринка с участием женщин, но качка тут же напомнила ему, что лодка по-прежнему находится в море.

Он снова прислушался. Теперь пел мужчина. Только сейчас Шэдде сообразил, что музыка и пение доносятся из кают-компании, и с трудом сдержал гнев. Он категорически запретил включать проигрыватель во время плавания, делая иногда исключение лишь для «собачьих вахт». Все офицеры «Возмездия» прекрасно это знали. Несомненно, знал и тот, кто включил проигрыватель, — недаром он приглушил громкость.

Шэдде подбежал к двери и приоткрыл ее. Однако в кают-компании оказался лишь О’Ши, мирно дремавший в мягком кресле. Радиола молчала. Все больше и больше распаляясь, Шэдде вызвал вестового, приказал ему найти виновника шума и немедленно прислать к нему.

Спустя несколько минут в дверь каюты Шэдде послышался стук и вошел Дуайт Галлахер.

— Вызывали меня, сэр?

— Это вы устроили концерт на лодке?

— Вы хотите знать, я ли включил проигрыватель? Да, я. Приобрел в Стокгольме небольшую вещицу на полупроводниках и вот решил опробовать. Извините, если потревожил.

— Знаете что, Галлахер, — холодно заговорил Шэдде. — Вы уже два месяца плаваете на моем корабле. Пора бы вам знать, в каких редких случаях я разрешаю включать музыку. На британском королевском флоте принято соблюдать дисциплину, хотя, видимо, на американском это считается не обязательным. Можете идти! — Он сердитым жестом руки выпроводил американца и с силой закрыл за ним дверь.

Еще долго Шэдде пытался успокоиться и уснуть, но безуспешно. Провалявшись некоторое время на койке, он уселся за письмо Элизабет, но после нескольких неудачных попыток написать что-нибудь связное отказался от своего намерения и минут десять сидел за столом, закрыв лицо руками. Потом он вызвал к себе главстаршину-радиста.

— Входите, Грэйси. Закройте за собой дверь и садитесь.

Грэйси удивился. Ему и раньше приходилось бывать в каюте командира, но Шэдде впервые приглашал его сесть. Получив приказание явиться к Шэдде, он решил, что тот вызывает его для допроса об отношениях с Саймингтоном.

Шэдде некоторое время молчал, искоса поглядывая на радиста.

— Грэйси, мне нужна ваша помощь, — проговорил он после паузы.

— Помощь, сэр? — Радист не верил своим ушам.

— Я очень обеспокоен, Грэйси. Меня тревожит крайне низкая боеготовность экипажа.

— Чего же именно нам недостает, сэр?

— Многого, — угрюмо ответил Шэдде. — Очень многого. Взять, к примеру, утреннюю учебную тревогу. Вся беда в том, что мы уже давно живем и плаваем в мирных условиях. Мы ограничиваемся всякими там учениями, и команда хорошо это знает. Знает и относится к ним как к детской игре. Никто и мысли не допускает, что «Возмездию» когда-нибудь доведется участвовать в настоящем деле. — Он пожал плечами. — Вот и результат: личный состав распустился, и это чревато весьма опасными последствиями.

Грэйси молчал, силясь понять, к чему клонит Шэдде.

— Но как я могу помочь вам, сэр? — наконец осмелился спросить он.

Шэдде улыбнулся. Это была мимолетная, какая-то неживая улыбка.

— Видите ли, у меня есть один план, потому-то я и вызвал вас. Экипаж нужно как следует встряхнуть, поэтому мы сделаем вид, что происходит нечто настоящее. Совершенно неожиданно мы поставим людей перед фактом, что началась война. — Шэдде встал. — Конечно, это будет только учение, только очередная учебная тревога, однако о том, что она учебная, экипаж узнает лишь после отбоя.

— Но при чем тут я, сэр?

Шэдде прищурился.

— Вы получите две-три очень важные радиограммы.

— От кого, сэр?

Шэдде снова улыбнулся сухой, невеселой, улыбкой.

— От самого себя.

— Я что-то не понимаю, сэр.

— А между тем все очень просто. Вы отправите эти радиограммы, и вы же получите их.

— И что это будут за радиограммы, сэр?

— Оперативные приказы.

— Оперативные приказы? — поразился Грэйси.

— Да. Но я пока еще не разработал план во всех деталях. Возможно, мы начнем с радиограммы командующего подводными силами с приказом «Возмездию» в определенное время занять определенную позицию.

— И потом, сэр?

Шэдде поджал губы и сложил вместе кончики пальцев.

— Потом? Я же сказал, что должен еще продумать детали. Возможно, следующей радиограммой нам прикажут привести ракетное оружие в готовность номер один. Это будет вполне логично, не правда ли?

— Да, но невозможно, сэр. Подобные приказы являются совершенно секретными и передаются кодом. Для расшифровки я должен буду передавать их младшему лейтенанту Килли.

— Правильно, но это только упрощает дело. Я сам зашифрую радиограммы и передам вам для отправки… Но скажите мне вот что… Возможно ли это технически — передавать радиограмму и одновременно получать ее на одном из наших приемников с тем, чтобы ее можно было снять с телетайпа? Понимаете? Нужно, чтобы радиограмма ничем не отличалась от подлинной.

Грэйси на минуту задумался.

— Я не смогу использовать высокие, средние или низкие частоты, — ответил он, — поскольку в таком случае меня прочтут адмиралтейство и другие корабли. — Он нахмурился и добавил: — Не знаю, как это сделать, если…

— Если что, Грэйси?

— Если не использовать автоматический передатчик. Радиограмму можно заранее записать на ленту, вставить в передатчик, а затем включить его.

— А на каких же частотах?

— Ни на каких. В эфир ничего передаваться не будет.

— Не понимаю, Грэйси.

— Я предварительно выключу контуры и поставлю передатчик на прямую передачу на телетайп. Мы всегда так делаем, когда сличаем оригинал сообщения с пуншированной лентой. Сообщение на телетайпе получается точно такое же, как из адмиралтейства или от какой-нибудь другой станции.

— Превосходно, Грэйси, превосходно! — воскликнул Шэдде, потирая руки и широко улыбаясь. — Я не сомневался, что вы найдете выход из положения.

Похвала командира не вызвала у Грэйси восторга.

— Когда я вам потребуюсь, сэр?

— Я пока еще не решил, но обязательно извещу вас заранее.

По тону Шэдде Грэйси понял, что беседа закончена, и встал.

— Разрешите идти, сэр?

— Подождите, — Шэдде внимательно посмотрел на моряка. — Я требую строжайшего соблюдения тайны. Понимаете? Никому ни звука. Цель будет достигнута, если все это явится для экипажа полнейшей неожиданностью. Только неожиданность создаст атмосферу реальности происходящего. Поэтому еще раз: никому ни слова! Поняли, Грэйси?

— Да, сэр.

— Я чувствую, что могу довериться вам. У меня есть веские причины предупредить вас о необходимости сохранить наш разговор в строгом секрете, — многозначительно произнес Шэдде. — У нас на борту действует диверсант. Порча рулевого управления — его рук дело. При определенных условиях он обязательно выдаст себя. Не спрашивайте, почему я так говорю, и просто верьте мне. Понимаете?

— Да, сэр.

— Спасибо, Грэйси.


Ворочаясь на койке, Каван безуспешно пытался понять, почему в последнее время он так часто вспоминает Сьюзен. Возможно, причиной всему эти разговоры в кают-компании о женитьбе, а может, ему напомнила о ней та высокая смуглая девушка в стокгольмском ресторане? Но почему? Ведь его роману уже, наверное, пять лет. Каван не мог объяснить себе, почему его так мучает совесть. Обычный «пароходный» роман, не больше. Почему же его терзают угрызения совести, когда он вспоминает, что обещал жениться на ней, если она разведется с мужем, а потом даже не ответил на два ее письма, в которых она сообщала, что свободна? Где-то в глубине души он не исключал, что со временем станет полным адмиралом и командующим королевским флотом, а она, разведенная, да к тому же говорившая с каким-то иностранным акцентом, вовсе не годилась на роль жены адмирала.

Он не только не ответил на письма Сьюзен, но и вообще потерял ее из виду. Позже до него дошел слух, что она вышла замуж. Вначале Каван счел себя обиженным, но потом вздохнул с облегчением, считая, что это освобождает его от столь обременительного долга чести.


Баддингтон ничком лежал на стальной палубе рулевого отделения. Потом он перевернулся на спину и принялся внимательно следить за работой рулевого управления. Примерно через полчаса он поднялся, перебросил через плечо черный кожаный ящик и вернулся в свою каюту. Спустя некоторое время Баддингтон навестил главмеха и долго расспрашивал его о принципах работы телемотора. Рис Эванс не только подробно ответил на его вопросы, но и согласился после прихода в Копенгаген помочь ему провести некоторые контрольные испытания.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Тиканье где-то в носовой части лодки впервые услышали во время одной из «собачьих вахт». Никто не мог сказать, кто услышал его первым, но доложил о нем в 19.30 главстаршина Макферсон. К тому времени подводная лодка прошла уже Лангеланн-Бельт и, направляясь к Большому Бельту, держала курс на Халсков-Хед. По-прежнему дул норд-ост, но «Возмездие» шла с подветренной стороны острова Зеландия, где особой качки не ощущалось.

Вахту несли Уэдди и Бэгнелл. Выслушав рапорт Макферсона, Уэдди по переговорному устройству доложил Шэдде. Тот немедленно поднялся на мостик и ворчливо спросил:

— Ну, что тут у вас?

— Макферсон докладывает, что в носовой части прослушивается какое-то тиканье, сэр, — ответил Уэдди, показав на стоявшего тут же главстаршину.

— Какое еще тиканье? — повернулся к Макферсону Шэдде.

— Оно едва прослушивается, сэр. Похоже на работу какого-то механизма.

— Почему вы так думаете?

— Звук очень размеренный и постоянный, сэр.

— Пытались узнать, в чем дело? — нахмурился Шэдде.

Макферсон кивнул.

— Да, сэр. Я внимательно все осмотрел, но ничего не нашел. Звуки очень слабые, доносятся из носовой части, но невозможно даже определить, с какого борта.

Шэдде на минуту задумался.

— Я хочу послушать сам. — С этими словами он направился к люку, бросив на ходу Макферсону: — Вы мне понадобитесь.

Моряки, находившиеся в носовом торпедном отсеке, пропустили Шэдде и Макферсона к торпедным аппаратам.

— Внимательно прислушайтесь, сэр, — заметил Макферсон. — Звук очень слабый.

Шэдде приложил палец к губам, и минуту-другую они стояли молча, потом откуда-то издалека до Шэдде донеслось медленное, размеренное тиканье. Он засек время — тиканье раздавалось с регулярными перерывами в три секунды.

— Да, вы правы, какой-то механизм, — мрачно подтвердил Шэдде. Он уже почти не сомневался, что имеет дело с очередным актом саботажа. Несомненно, размышлял он, в носовую часть заложен взрывной механизм, и легко понять, почему для этой цели выбран именно нос подводной лодки — здесь размещены двенадцать торпед. Шэдде отдавал себе отчет, что нельзя терять ни секунды, следует тотчас же принять необходимые меры.

— Всем перейти в отсек центрального поста! — крикнул он. — Задраить водонепроницаемые переборки! Макферсон, вы останетесь здесь и поможете мне. Приступим к поискам.

В течение следующих десяти минут Шэдде и Макферсон фут за футом обшарили отсек, и все это время до них доносилось еле слышное, зловещее тиканье. Макферсон, обычно молчаливый и сдержанный, позднее признался, что, оставшись наедине с командиром и с этим наводящим ужас звуком, отрезанный от всего мира задраенными дверьми, он словно заново пережил всю свою жизнь и распростился с белым светом.

Поиски оказались безуспешными. Понимая, что каждая следующая минута может стать для лодки последней, Шэдде вместе с Макферсоном поспешно покинули торпедный отсек.

Вернувшись в центральный пост, Шэдде снизил скорость до трех узлов и включил корабельную трансляцию.

— Говорит командир, — начал он резким, решительным тоном. — Всему личному составу сохранять полное спокойствие и быть в готовности к немедленным действиям. Не исключено, что в носовую часть корабля заложен какой-то механизм, угрожающий безопасности лодки. Пока нет особых оснований для тревоги. Мы идем поблизости от берега, и я намерен зайти в Корсер. Приказываю задраить водонепроницаемые переборки в носовой части перед центральным постом и покинуть носовые отсеки. Всем свободным от вахты подняться наверх и собраться на корме. Командование на корме поручаю Бэгнеллу. Всем — повторяю, всем! — надеть спасательные пояса. Выполняйте!

Приказ Шэдде вызвал среди экипажа гул возбуждения. В отсек центрального поста стали вбегать моряки, торопливо надевая спасательные пояса. Отсюда через боевую рубку они поднимались на мостик и собирались на корме.

Шэдде поднялся тоже на мостик, где уже находился Каван. Лодка легла на курс к Корсеру. Шэдде послал радиограммы командующему подводными силами Великобритании и штабу военно-морских сил Дании. В них он докладывал о месте «Возмездия» и о том, что в носовой части лодки обнаружен взрывной механизм, что взрыв может последовать в любой момент и что налицо, таким образом, акт диверсии. Исходя из сложившейся обстановки, сообщал он далее, принимаются все необходимые меры, и последующая информация о положении дел будет отправляться по мере возможности. В конце радиограммы содержалась просьба выслать буксир из Корсера.

По приказанию Шэдде люди подняли наверх надувные резиновые лодки. Аллистэр получил приказание проверить, по-прежнему ли слышится тиканье и прежними ли остались интервалы между звуками. По предположениям Шэдде, интервалы эти должны были изменяться. Он все больше приходил к выводу, что странные звуки доносятся снаружи, поскольку их можно было слышать только в носовом отсеке, и ни одна деталь здесь их не издавала. Видимо, механизм был прикреплен к носу лодки, причем, несомненно, во время пребывания в Стокгольме. Когда лодка стояла в сухом доке, над обшивкой носовой части круглосуточно трудились шведские рабочие и закончили работу глубокой ночью. Разве, трудно было одному из них прикрепить мину к носовой части корабля, ниже ватерлинии? Тиканье издавал, конечно, механизм взрывателя. При скорости лодки в двенадцать узлов интервал между звуками составлял три секунды, при уменьшении скорости до трех узлов, как казалось Шэдде, интервал должен был удлиниться. Скоро это станет известно точно. И чем скорее, тем лучше — промедление могло означать смерть.

Шэдде взглянул на часы: 19.33. Прошло тринадцать минут с тех пор, как ему доложили о происшествии.

Заход солнца в 20.30, подумал Шэдде, потом наступят долгие сумерки. Следовательно, времени до полной темноты еще достаточно. Небо покрывала довольно густая облачность, и хотя ветер заметно утих и перешел в слабый бриз, короткие волны, ударяясь о корпус корабля, часто обдавали брызгами столпившихся на корме людей. Справа по борту Шэдде видел далекие очертания Корсера, а за ним Халсков-Хеда. По переговорному устройству он запросил у Саймингтона, находившегося в центральном посту, расстояние до Корсера и немедленно получил ответ: «Пять и три десятых мили, сэр».

Только теперь Шэдде сообразил, как правильно он поступил, приказав снизить скорость до трех узлов. Если где-то к носу корабля прикреплена мина, значит, чем быстрее двигалась лодка, тем скорее должен был сработать механизм. Размышляя, Шэдде пристально осматривался туда, где нос лодки неторопливо вспарывал поверхность моря. Он отчетливо представлял себе ту проклятую мину, мысленно видел, как работает пропеллер взрывателя, вращаясь в бурлящих струях воды. В любую секунду мог прогрохотать взрыв и взметнуться вверх ослепительная вспышка пламени.

Шэдде раздражало, что Каван стоит на мостике, облокотившись об ограждение со спокойным, чуть ли не скучающим выражением на лице — неуклюжий, тупой, надутый. Наверно, думает только о том, как бы поскорее завалиться спать.

На самом деле Каван в этот момент думал совсем о другом — о том, что он отчаянно трусит, но во что бы то ни стало должен скрывать свой страх от окружающих. С ужасом представлял он себе, как все взлетает на воздух, как он сам — в лучшем случае — оказывается в холодной воде Большого Бельта. «Но ведь ты, — убеждал он себя, — как-никак первый помощник командира лодки и обязан показывать экипажу пример хладнокровия и выдержки». Еще он думал о том, имеют ли какой-нибудь шанс на спасение люди, сгрудившиеся на корме, если в носовом торпедном отсеке произойдет взрыв, и удастся ли ему уцелеть здесь, на мостике. Не исключено, что он окажется в эпицентре взрыва.

Размышления Кавана прервал Аллистэр. Он появился на мостике и доложил, что тиканье слышно по-прежнему, но интервалы сократились до двух секунд. Шэдде, наоборот, ожидал удлинения интервалов, и сообщение Аллистэра озадачило его.

— Я пойду на нос, может, удастся что-нибудь разглядеть, — объявил он Кавану. — Вы останетесь за меня, первый. А вы, Аллистэр, следуйте за мной.

Спустившись с мостика, Шэдде и Аллистэр разделись и, оставшись в нижнем белье, надели спасательные пояса, вышли на корпус лодки и осторожно направились на нос. К счастью, лодка находилась уже совсем недалеко от берега, и поэтому волнение здесь перешло в легкую зыбь. Шэдде двигался первым, за ним почти вплотную пробирался Аллистэр. На носу Шэдде лег на корпус и некоторое время всматривался в воду сначала с правого борта, затем с левого. Аллистэр страховал его, держа за ноги.

Наблюдая за ними с мостика и возмущаясь тем, что Шэдде не поручил осмотр, скажем, Аллистэру и Макферсону, Каван заметил, что Шэдде и Аллистэр слишком уж внимательно и долго всматриваются в воду с левого борта. «Неужели что-нибудь обнаружили?» — мелькнуло у него.

В эту минуту внимание Кавана было отвлечено какими-то звуками, долетевшими с кормы, и он с удивлением сообразил, что слышит пение. Он бросился на другую сторону мостика. Сгрудившиеся на корме моряки что-то тихо и монотонно напевали. Стоя среди них, Бэгнелл уныло глядел на мостик. Каван жестом вызвал его к себе.

— Немедленно прекратить пение! — крикнул он, как только Бэгнелл поднялся на мостик. — Разве вы не знаете, что командир категорически запрещает это?

— Да, но люди торчат там уже более получаса и очень замерзли, — рискнул возразить Бэгнелл. — Пусть хоть пением отвлекутся.

— Отставить немедленно! — повторил Каван. — Если услышит командир…

Пение вскоре прекратилось, но с кормы послышался ропот. Почти тут же на мостик поднялся бледный Шэдде.

— Стоп машина! — приказал он и быстро осмотрел горизонт. Прямо перед ним лежал Корсер, и расстояние между лодкой и берегом продолжало сокращаться. Этот участок моря был довольно оживленным — сновали каботажные пароходики и мелкие парусники, поодаль виднелись танкер и несколько торговых судов.

— Малый назад! — приказал Шэдде и, как только инерция движения сошла на нет, велел выключить двигатели.

— Буксира не видно? — спросил он, бросив взгляд на карту.

— Пока нет, сэр, — ответил Каван. — Вам удалось что-нибудь обнаружить?

— Да, — нахмурился Шэдде. — К скобе ниже ватерлинии прикреплена толстая проволока с чем-то тяжелым на конце. С чем именно — определить невозможно.

— Что вы намерены делать, сэр?

— Попытаюсь установить, что же это такое, в конце концов! Прикажите спустить шлюпку. С собой я беру Аллистэра. Да поживее, дорога каждая секунда.

Спустя несколько минут Шэдде и Аллистэр, все еще в нижнем белье, спустились в ярко-желтую надувную шлюпку. Кто-то из матросов на корме пронзительно свистнул и насмешливо прокричал: «У кого еще увольнительная на берег?» Каван, не спускавший глаз с командира, видел, как тот дернул головой, и понял, что тот все слышал.

Бэгнелла призвали на мостик и снова отчитали.

— Чьи это фокусы? — свистящим шепотом спросил Каван.

— Понятия не имею, сэр. Я как раз пытался найти виновного, когда вы вызвали меня.

— Так вот, найдите и доложите. Предупредите людей, что в случае новых шуток они будут лишены увольнительных на берег.

Между тем Шэдде и Аллистэр уже были у носа. С мостика было видно, как они некоторое время всматривались в воду, затем принялись что-то тянуть. Резиновая лодка сильно накренилась.

— Выбирают проволоку, — сообщил Уэдди. — Будем надеяться, что на конце у нее не адская машина.

— Да, но что-то же должно быть! — озабоченно отозвался Каван.

Тем временем Шэдде и Аллистэр выбрали футов десять-двенадцать проволоки.

— Осторожно! — крикнул Шэдде. — По-моему, я что-то различаю.

Он склонился к самой воде, но легкая рябь мешала ему что-либо увидеть.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Аллистэр.

— Не могу понять. Придется вытаскивать. Тяните, только, ради бога, осторожно, не стукнуть бы о борт.

Со всей возможной предосторожностью Шэдде и Аллистэр снова начали выбирать проволоку, пока на поверхности не показался темный продолговатый предмет. Некоторое время они молча рассматривали его, потом Шэдде зло сплюнул в воду:

— Грузило поплавка, черт бы его побрал!

— Да, да, сэр! — у Аллистэра вырвался вздох облегчения. — Видимо, мы зацепили рыболовную сеть.

Шэдде был явно расстроен.

— По всей вероятности, — кивнул он. — А скобу на планке, очевидно, оставил кто-то из рабочих в Стокгольме.

Им потребовалось минут пятнадцать, чтобы освободиться от проволоки и скобы, в которой она запуталась, после чего они вернулись на корму. Аллистэр, довольный, что не пришлось иметь дело с чем-нибудь пострашнее, пытался отпустить несколько шуток, но Шэдде так взглянул на него, что молодой офицер прикусил язык.

Поднявшись на борт, Шэдде молча прошел мимо расступившихся перед ним людей на мостик, приказал Уэдди с прежней скоростью следовать через Большой Бельт и, не отвечая на вопрос Кавана: «Что вы обнаружили, сэр?» — спустился в свою каюту. Моряки подняли резиновую лодку на борт, стравили воздух, открыли носовые водонепроницаемые переборки и разошлись по своим отсекам.

Вскоре Уэдди доложил Шэдде, что показался буксир из Корсера.

— Просигнальте, что мы не нуждаемся в его помощи, — распорядился Шэдде и добавил: — И поблагодарите капитана.

Несколько позже Шэдде передал Килли радиограмму на имя командующего с объяснением того, что произошло, и больше суток не показывался из своей каюты, подтверждая рапорты с мостика короткими, односложными ответами.


Утром, в двадцать семь минут пятого, Баддингтон решил, что это время как нельзя лучше подходит для осмотра продовольственной кладовой. Быстро одевшись, он отправился в кладовую, не встретив никого на пути.

Оказавшись в кладовой, Баддингтон обнаружил, что она напоминает одновременно и бакалейную лавку, и огромную буфетную. Полки были заставлены банками, картонными коробками, металлическими и деревянными ящиками, корзинами, мешками с мукой, сухими бобами, горохом и многим другим. Все это показалось Баддингтону чем-то домашним, явно не к месту здесь, в недрах подводной лодки. Разве не могли гениальные ученые, создавшие эти ракетоносцы, придумать для питания экипажа нечто не столь прозаическое, как обыкновенная бакалея?

Он вспомнил обрывки подслушанного накануне в кают-компании разговора: «…ты уверен, Дасти, что здесь никто не найдет?.. Поставь банки сверху…» Какие банки и сверху чего? Здесь тысячи банок — большие, маленькие, круглые, квадратные. Он растерянно осмотрелся еще раз и решил, что придется провести систематический и тщательный осмотр — полка за полкой, коробка за коробкой. Не теряя времени, он начал с полки, находившейся на уровне глаз, полагая, что именно она наиболее удобна для того, чтобы что-то быстро спрятать на ней и так же быстро достать. Не прошло и получаса, как его предположение подтвердилось. Поднимая одну за другой банки с печеньем, Баддингтон нашел тот самый коричневый конверт, который он видел в руках у Дасти Миллера, когда застал вестовых в кают-компании. Баддингтон подумал, что уносить конверт к себе в каюту, пожалуй, рискованно, и решил ознакомиться с его содержимым тут же в кладовой. В конверте оказалась пачка с двенадцатью фотонегативами. Баддингтон посмотрел их на свет и тихо ругнулся. Это были негативы с порнографических открыток. Вздохнув, он положил их в конверт и расставил банки с печеньем в прежнем порядке.


Около шести часов лодка вошла в Сайере-Бугт, что почти совпало с заступлением на вахту Аллистэра, сменившего Саймингтона и Килли. Шэдде не выходил на мостик ни когда проходили между Зеланд-Рифом и каким-то небольшим пароходиком, ни при изменении курса южнее Шульцгрунда. На доклады Аллистэра он равнодушно отвечал: «Да? Действуйте, действуйте…»

В пролив Каттегат лодка вошла в девять, следуя на восток и завершая таким образом последний этап пути вокруг острова Зеландия. Уже показался вход в пролив Зунд, где в разных направлениях сновали десятки судов. С правого борта хорошо просматривалось датское побережье. Стояла чудесная погода, дул слабый ветер, море было спокойным. В голубом небе с медленно плывущими кое-где белоснежными облачками ярко светило солнце.

«Возмездие» должна была прибыть в Копенгаген в четырнадцать часов. Видимо, мысль об ожидающих на берегу удовольствиях, а также прекрасная погода способствовали тому, что среди моряков царило приподнятое настроение. За одно утро история, приключившаяся недалеко от Корсера, стала чем-то таким, о чем нельзя было вспоминать без смеха. Даже самые простые вопросы, вроде «Ну, как ты тикаешь сегодня, дружище?» — вызывали у матросов хохот.

Старший вестовой Таргет, тихонько насвистывая, мыл посуду в буфетной кают-компании. Шел десятый час, и офицеры уже позавтракали. Покончив с уборкой, Таргет присел, достал из-за уха сигарету и закурил. Спустя несколько минут к нему присоединился второй вестовой командира лодки.

— Привет, дружище!

— Привет, Дасти! Как житуха?

Дасти Миллер насмешливо закатил глаза.

— После сегодняшнего утра я все еще никак не могу прийти в себя.

— Ты имеешь в виду старика?

— Угу.

— Взгрел?

— Если бы взгрел! Я бы и не заикнулся, дело привычное.

— Тогда что же?

— Ничего, в этом-то и беда.

— Да говори ты толком!

— Что говорить-то? Сидит у себя в темной каюте, опустил голову на руки и молчит. Разве это порядок, черт побери?

— Так ты говоришь, он не в себе?

— Да вроде бы. Я его спрашиваю: «Вы будете принимать душ, сэр?» — а он мычит в ответ. Прихожу позже, снова спрашиваю: «Что вам подать на завтрак, сэр?» — а он снова мычит. Возвращаюсь через несколько минут, пора, говорю, душ принимать и завтракать, и знаешь, что он мне отвечает? Это мне-то, кто заботится о нем, как нянька!

— Что же?

— «Дасти, убирайся к черту, отстань от меня!»

Таргет некоторое время молчал, обдумывая услышанное.

— Ну а что ты сказал?

— А ничего. Пошел к черту, как он приказал.

Таргет опять принялся ковырять в зубах, пытаясь вспомнить из своей долгой службы на флоте нечто похожее на теперешнее поведение Шэдде, нечто такое, что могло бы произвести впечатление на Дасти, но так ничего и не вспомнил.

— А знаешь, Дасти, в чем дело? Он свихнулся, вот что! После Стокгольма. Столкновение со шведом, история с Кайлем, отсутствие писем от его старухи, а вдобавок этот номер с тиканьем… Вот он и чокнулся.

Между тем Килли работал в кают-компании, расшифровывая пачку радиограмм, принесенных Грэйси. Покончив с третьей депешей, он присвистнул и в волнении вскочил со стула. Рядом, занятые чтением, сидели Саймингтон, Аллистэр, Масгров и доктор. Младший лейтенант протянул Саймингтону расшифрованную радиограмму.

— Вот это да! — возбужденно воскликнул он. — Взгляните-ка!

Депеша из адмиралтейства была адресована командиру лодки «Возмездие». Саймингтон громко прочел:

— «Информирую вас о следующих назначениях, входящих в силу с восемнадцатого мая: капитан 3-го ранга Д. Л. Стрэйкер назначается командиром лодки «Возмездие»; капитан 3-го ранга Д. А. Шэдде переводится на должность офицера штаба командующего подводными силами». Второй лорд адмиралтейства[11] не оставляет своих дружков в беде, — добавил Саймингтон, закончив чтение.

— Кто-нибудь знает этого Стрэйкера? — поинтересовался Аллистэр, беря у него из рук депешу.

— Я встречал его на Мальте, он командовал там лодкой «Эдванс», — отозвался Саймингтон.

— Что за человек?

— Понятия не имею. По-моему, ничего.

— Хуже Шэдде быть нельзя, — заметил Килли, снова принимаясь за работу.

— Сколько времени Шэдде командовал «Возмездием»? — поинтересовался О’Ши.

— Он вводил ее в строй в Соединенных Штатах, — повернулся Саймингтон к врачу.

— Когда это было?

— Месяцев десять назад.

— Но ведь обычно офицер командует подводной лодкой не меньше двух лет.

— Обычно да, но теперь, в связи со строительством новых лодок, этот порядок не всегда соблюдается. Кроме того, среди командиров лодок этого класса Шэдде старший по званию и стажу. Видимо, адмиралтейство считает, что он с его знаниями и опытом будет более полезен на берегу.

— И я так считаю, — вставил Килли.

— Заткнись! — прошипел Аллистэр. — Не так громко. Он может услышать.

— Молчу, молчу! — перешел на шепот Килли, бросив испуганный взгляд на дверь командирской каюты. — Я так рад, что не в состоянии сдерживаться.

— Но, может, это все же не помешает вам вручить радиограммы командиру? — язвительно осведомился Саймингтон. — В конце концов, они адресованы ему.

Килли расшифровал остальные радиограммы и, постучав, вошел в каюту Шэдде. Свет в каюте не горел, но в полумраке он разглядел, что командир лежит на койке спиной к двери.

— Что там у вас? — не поворачиваясь, сердито спросил Шэдде.

— Несколько шифровок, сэр.

— Оставьте на столе.

Килли положил депеши на стол и осторожно вышел из каюты.

Шэдде еще несколько минут лежал не двигаясь. Он не спал всю ночь, не переставая размышлять о том, что произошло близ Корсера. Но с радиограммами нужно было ознакомиться, как бы плохо он себя ни чувствовал. Он встал, включил свет и подсел к столу. Дойдя до депеши с назначениями, он несколько раз перечитал ее, затем отшвырнул, опустил голову и замер.

В памяти у Шэдде вереницей потянулись годы долгой службы на флоте — с первых дней ее, когда после средней школы его приняли в Дартмутский колледж. Курсантскую практику он проходил на «Гамбии» и «Роттердаме». Потом, после окончания курсов для младших лейтенантов, он решил служить на подводных лодках. Шэдде вспомнил о днях, проведенных в учебной флотилии в Ротсее и о том замечательном времени, когда он учился в Инчмэрнок-Уотере. После этого он совершил на военном транспорте плавание вокруг Африки во Фримантл, где базировалась подводная лодка «Сэйбр». При воспоминании о «Сэйбре» ему снова стало не по себе, это название всегда напоминало ему о той ужасной ночи в проливе Ломбок…

Шэдде продолжал службу на лодках и после войны, ему припомнилось, какие восторг и волнение пережил он, когда в возрасте двадцати восьми лет впервые был назначен командиром подводной лодки «Амазонка». Потом его направили в штабной колледж и на различные курсы и, наконец, досрочно присвоили звание капитана 3-го ранга. Именно тогда он встретил Элизабет и женился.

После двухлетней службы на берегу Шэдде снова в течение четырех лет командовал подводными лодками, а два года назад наступил желанный для него день — день, когда его послали в США для изучения ракет типа «Поларис». Спустя десять месяцев Великобритания приобрела шесть новых атомных лодок-ракетоносцев, и одну из них он получил под свое командование. Именно тогда он проникся убеждением, что ему вручено оружие, предназначенное для какой-то великой, хотя и неясной ему, цели.

С того часа, как «Возмездие» была спущена на воду и принята английским экипажем (это произошло в Кротоне, в штате Коннектикут), она прошла под командованием Шэдде свыше двадцати тысяч миль. Эта лодка стала частью его самого. И вот теперь адмиралтейство намеревается засадить его за письменный стол и загрузить канцелярской писаниной. При одной мысли об этом Шэдде чуть не задохнулся от негодования. В свои тридцать восемь лет он был самым старым среди командиров субмарин, и начальство, наверное, решило, что он уже не пригоден для этой должности. Эти чиновники скажут ему, конечно, что на берегу он принесет больше пользы, чем на корабле, но, что бы они ни говорили, ему-то ясно: его службе на кораблях пришел конец. До выхода в отставку придется просиживать штаны где-нибудь в штабе. В Портсмут они прибудут через пять дней — следовательно, только пять дней остается ему командовать боевым кораблем. Ему всегда претила мысль о штабной службе, но несколько раньше, скажем, месяц назад, подобная перспектива подействовала бы на него не так угнетающе. Тогда его утешала бы возможность постоянно быть с Элизабет. А сейчас? Вспомнив о жене, Шэдде спросил себя, ожидает ли его в Копенгагене письмо от нее и, если ожидает, что будет в нем… Больше всего его раздражали неопределенность и ожидание. Плохо, что он не может сейчас же поговорить с Элизабет, попытаться доказать ей, что она не права, убедить не бросать его.

Без всякой последовательности Шэдде подумал, что, если «Возмездию» когда-нибудь придется участвовать в боевых действиях, это произойдет уже без него. На ум ему пришел Джордж Стрэйкер — моложе его на четыре года. Они вместе плавали на «Санфише», где Шэдде был первым помощником, а Стрэйкер штурманом. Как же быть теперь с той великой задачей, о которой он так много думал после назначения на «Возмездие»? В то время «холодная война» вот-вот могла перейти в «горячую», и Шэдде надеялся, что этот день не за горами. Но страсти вдруг улеглись. Сейчас болтают о новом сближении между Востоком и Западом, дипломаты и журналисты обеих сторон воркуют и обхаживают друг друга, словно голубки. Но он-то, Шэдде, прекрасно понимает, что с Западом скоро будет покончено. Достаточно взглянуть, что происходит на Ближнем Востоке и в Юго-Восточной Азии.

Шэдде поднялся из-за стола и по обыкновению принялся быстро ходить из угла в угол своей маленькой каюты. Почему эти чинуши не оставят его в покое, почему отнимают у него «Возмездие»? Может, из-за столкновения со шведом? Или все это проделки Саймингтона? Через своего папашу — тот когда-то служил вместе с теперешним командующим подводными силами. Почему его не могут оставить на «Возмездии»? Или тут сыграли роль его семейные неурядицы? Вряд ли. В конце концов, какое дело начальству до его личной жизни?.. Позвольте, а не могла ли стать причиной депеша, в которой он докладывал о странных звуках, зафиксированных на подводной лодке недалеко от Корсера? Но он поступил совершенно правильно. Да, он не установил факта диверсии, но ведь ее возможность не исключалась, и он просто обязан был доложить по инстанции.

Однако какой теперь смысл ломать себе голову? Все равно его списывают на берег, вот что главное. Ему предстояло потерять самое дорогое в жизни: Элизабет и «Возмездие». Ничего дороже у него не оставалось. В последние месяцы его преследовала одна неприятность за другой, причем начались они сразу после появления на лодке Саймингтона. Именно тогда изменилось отношение к нему офицеров, именно тогда ухудшилась дисциплина на лодке. Только от Саймингтона могли они узнать об истории в проливе Ломбок. Правда, кое в чем Саймингтон совершенно не виноват. Он не причастен к попыткам диверсии, к этому невероятному письму Элизабет, к тому, что свою военно-морскую карьеру ему, Шэдде, придется заканчивать на берегу. Хотя… к этому-то, возможно, как раз Саймингтон и причастен…

От всех этих мыслей у Шэдде разболелась голова, в висках начала пульсировать острая боль, словно кто-то ввинчивал в них буравчики. Всеподавляющее чувство беспомощности и уныния овладело им. Он принял несколько успокоительных таблеток, которыми снабдила его Элизабет, и вновь принялся расхаживать из угла в угол. Из кают-компании доносился приглушенный гул. Офицеры, наверное, обсуждали его новое назначение и, несомненно, изощрялись в насмешках над ним. Скоро, очень скоро об этом узнает весь экипаж, и тогда каких только домыслов не будет высказано о причинах его отчисления на берег!


Разговор главстаршин касался различных тем: новых окладов жалованья, предстоящей стоянки в Копенгагене, отдыха и ремонта в Портсмуте, увольнительных и, конечно, вчерашней комедии у Корсера.

— И все же странно, почему командир был так уверен, что имеет дело с диверсией? — заметил боцман.

Шепард неторопливо набил трубку и раскурил ее.

— Говорят, — отозвался он, — что неисправность рулевого управления, обнаруженную после выхода из Стокгольма, он тоже считает результатом диверсии.

Макферсон, занятый вязанием коврика, взглянул на Шепарда:

— Не вижу в этом ничего странного. Если бы ты сам услышал это тиканье, ты бы тоже подумал о диверсии. Уж больно размеренными и ровными были интервалы между звуками.

— И как же ты это объясняешь? — спросил главстаршина-электрик Спрингер у Шепарда.

— Сегодня утром, я разговаривал с лейтенантом Аллистэром, он объясняет это так. За скобу зацепилось футов пятнадцать проволоки с грузилом на конце. От давления воды проволока на ходу натягивалась, и грузило, как маятник, стучало по борту лодки. Продолжительность интервалов зависела от скорости хода.

Рассказывая все это, Шепард не прерывал работу над абажуром из серого шелка. Боцман критически взглянул на него.

— Это уже который по счету? — поинтересовался он.

— Пятый.

— И что ты за них получаешь?

— Пятнадцать фунтов, а материал мне обходится в четыре.

— Неплохо. Прибыльное у тебя хобби. И у твоей старухи дополнительные деньжата, наверное, водятся, и у тебя занятие в свободное время.

— Я жертвую эти деньги на церковные нужды, — сухо ответил Шепард и, меняя тему, спросил: — Что ты думаешь об этом типе Баддингтоне?

— Настоящая змея! — фыркнул Спрингер. — Днем и ночью толчется по всей лодке, всюду сует свой нос. И знаешь, что я тебе скажу? Может, он и взаправду инженер, только в аппаратуре для кондиционирования воздуха разбирается как свинья в апельсинах.

— С чего ты взял? — с любопытством спросил Шепард.

— А помнишь, вчера мы разговаривали с ним о кондиционерах? Он же ни в зуб ногой!

— Твоя правда. И еще я тебе вот что скажу. Рулевое-то управление и в самом деле мог кто-нибудь умышленно испортить. Да и те случаи — в Портсмуте и в Куинсферри — тоже могли быть диверсиями. И не так уж трудно угадать, кто тут приложил руку.

— Шепард снова навалился на Кайля, — подмигнул остальным боцман.

— Вот, вот! Кайля-то я и имею в виду, и у меня куча оснований подозревать его.

— Ты думаешь, он коммунист?

— Нет, так я не думаю. Просто не знаю. Но знаю, что он отчаянный задира, ненавидит корабль и всех, кто на нем есть, и вообще обижен на весь белый свет. Такие люди как раз и делают другим всякие пакости, могут даже рулевое управление испортить.

В дверях кто-то осторожно кашлянул, и разговор прекратился. У входа в кают-компанию стоял Баддингтон с кожаной сумкой через плечо.

— Можно к вам? — спросил он. — Мне нужно измерить температуру и влажность.


— Я всего только четыре месяца на «Возмездии», — заговорил Саймингтон, вставая с дивана в кают-компании, — а мне они показались годами. Уже во время нашей первой встречи Шэдде отнесся ко мне холодно и неприязненно. Когда первый помощник представил меня, у Шэдде был такой вид, как, наверно, у Гамлета, когда тот заметил призрак. С тех пор я почти никогда не видел его в хорошем настроении, и, должен признаться, это порядком надоело.

— Мерзавец он, вот что я вам доложу! — взорвался Килли. — Жду не дождусь, когда он уберется.

Каван, углубившийся в чтение и не принимавший участия в разговоре, отложил книгу.

— Килли! — резко сказал он. — Сейчас же замолчите! Я запрещаю вам так отзываться о своем командире.

— Извините, сэр, — вызывающе ответил Килли. — Я только высказал собственное мнение.

— И все же замолчите. Он ваш командир, а вы лишь один из младших офицеров. Никогда не забывайте о принципах дисциплины и лояльности по отношению к своему командиру.

— Первый, — повернулся Саймингтон к Кавану, — а вы не находите, что Шэдде злоупотребляет этими принципами?

Дверь командирской каюты отодвинулась, и Шэдде предстал перед офицерами. Все вскочили, воцарилось неловкое молчание. Некоторое время Шэдде внимательно всматривался в каждого по очереди. Глаза у него покраснели от бессонницы, но он был тщательно выбрит и безукоризненно одет. Наконец его взгляд остановился на Саймингтоне.

— Чем я злоупотребляю, Саймингтон? — холодно осведомился он.

Саймингтон посмотрел ему в глаза и промолчал. Обстановка была накалена до предела.

— Давайте, давайте, Саймингтон! Обычно вы не лезете за словом в карман. Говорите же.

— Это был частный разговор, сэр, — запинаясь, ответил побледневший Саймингтон.

— Не такой уж частный, чтобы я не мог знать его содержание, тем более что речь шла обо мне.

— Я предпочитаю не повторять сказанного.

Вновь наступило молчание. Шэдде продолжал в упор смотреть на Саймингтона: пальцы его рук нервно сжимались и разжимались. Потом он медленно обвел глазами офицеров, и взгляд его остановился на Каване.

— И мой первый помощник тут! — иронически воскликнул он. — Мне следовало бы знать это.

Он круто повернулся и вышел.


Шэдде поднялся на мостик и приказал увеличить скорость до шестнадцати узлов. Спустя полчаса лодка вошла в Зунд и между Хельсингером и Хельсингборгом направилась на юг. По-прежнему ярко светило солнце, море было неподвижно, как зеркало, а бриз едва ощутим. На подходе к Ландскроне Саймингтон тоже поднялся на мостик. К его удивлению, Шэдде был разговорчив и любезен, словно ничего не произошло. Саймингтон снова, уже в который раз, подумал, что совершенно невозможно предсказать, как этот человек поведет себя в том или ином случае. Как бы то ни было, он хотел надеяться, что новый командир лодки окажется лучше, — хотя бы уже потому, что хуже быть не может.

Шэдде отправил радиограмму командующему подводными силами, а копию командиру лодки «Массив» в Гетеборг, сообщая, что «Возмездие» войдет в Копенгаген в четырнадцать ноль-ноль.

На бледном горизонте уже показался Копенгаген. Впереди и слева из моря поднимались форты Мидделгрунде и Флак, за ними возвышался лес башен, шпилей и крыш, поблескивающих под лучами солнца. Подходя к Мидделгрунде, лодка обменялась позывными с лоцманским кораблем, а около двух часов ошвартовалась в Индерхавне. На катер прибыли датский офицер — дежурный по рейду, английский военно-морской атташе, представитель мэра города, два портовых чиновника и датский моряк-почтальон, доставивший почту для экипажа лодки.

В Лангелина цвела сирень, и маленькая русалка Ганса Андерсена все так же сидела на камне, задумчиво глядя в воду.

Официальный визит в Копенгаген начался, но из-за задержки в Стокгольме он должен был продлиться только два дня, а не пять, как намечалось раньше.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В почте, доставленной на «Возмездие», оказались и сюрпризы, и разочарования, и исполнение желаний. Не оказалось только письма от Элизабет, которого с таким нетерпением ожидал Шэдде. Охватившее его глубокое разочарование вскоре сменилось, однако, надеждой: ему показалось, что отсутствие письма может означать лишь одно — Элизабет еще ничего окончательно не решила. Мысль об этом вселила в него оптимизм. Может, его письмо из Осло заставило ее заново все обдумать и, возможно, перерешить?

Но одно письмо на имя Шэдде все же оказалось в почте — правда, его-то он и не ждал. Командующий подводными силами писал ему:

«Дорогой Шэдде!

Вы, конечно, уже получили уведомление адмиралтейства о том, что назначаетесь ко мне в штаб. В настоящее время возникла настоятельная необходимость в Вашем постоянном пребывании в Портсмуте, где Ваши глубокие познания в области атомных подводных лодок-ракетоносцев окажутся исключительно ценными. Я намеревался перевести Вас на береговую службу несколько позже, в сентябре, однако последние события заставили меня ускорить дело.

Стрэйкер в течение месяца плавал на «Детерренте», где он сменил Питера Бэкера, и сможет принять от Вас «Возмездие» в течение сорока восьми часов после Вашего возвращения в Портсмут.

В ожидании Вашего скорого прибытия в мой штаб, где Вы принесете исключительную пользу, остаюсь искренне Ваш

Том Бэннеринг».

Для Баддингтона в почте оказался большой пакет с печатью отдела кораблестроения адмиралтейства и с ярлыком, уведомлявшим, что в пакете находятся «планы». В действительности же это было письмо из морского разведывательного управления с материалами, которые Баддингтон просил выслать в своей шифровке, отправленной после выхода лодки из Стокгольма. Среди присланных материалов была, в частности, справка о том, как проводили свои отпуска на берегу некоторые члены экипажа, и кое-какая информация лично о них.

Кайль получил письмо от матери. Изложив на целой странице всякие мелочи о родных и знакомых, она сообщала далее, что потратила часть своих сбережений на покупку новой шляпы и кое-каких «тряпок» для поездки с сыном в Лондон. Если до письма матери Эрни Кайль чувствовал себя подавленным, то теперь он буквально выходил из себя от ярости при мысли, что рушатся его планы. Во всем мире существовал только один человек, который для него что-то значил, — его мать.

Главстаршине Шепарду вручили письмо от Доры и Уин. Уин была его невесткой, женой сводного брата жены Артура Хиндла, а Дора — женой.

Семьи Шепардов и Хиндлов жили по соседству во Фрэттоне и постоянно общались между собой. Однако Дора Шепард не только не доверяла Уин Хиндл, но и вообще терпеть ее не могла. Слишком уж заносчива была и самоуверенна невесточка! Вечно кичилась своей осведомленностью о том, что происходит на белом свете, и поучала, как надо лечить этот белый свет, чванилась своей религиозностью и попрекала Дору тем, что та редко ходит в церковь. Но Уин не имела детей, а у Доры было двое, да к тому же маленьких, так что бросать их и бегать по церквам она никак не могла.

Дора считала, что Уин так много думает о себе еще и потому, что образованна и работает учительницей в местной муниципальной школе. Она держала под каблуком своего муженька — кладовщика маленького оптового склада в Портсмуте. И все же больше всего Дора не любила Уин за ее дружбу с Томом Шепардом — дружбу, как она считала, возникшую на общности религиозных убеждений. Том же регулярно посещал церковь. Дора всегда переживала, когда Уин с мужем и Томом отправлялись в церковь, а она оставалась дома нянчить детишек. По правде сказать, она ревновала Тома к Уин, и не только ревновала, но и побаивалась за будущее семьи. За двенадцать лет совместной жизни с Томом она хорошо его изучила, знала, что человек он неплохой, но непрактичный, легко поддающийся постороннему влиянию. А вот Уин — ничего не скажешь — бог наградил твердым, властным характером, и Дора видела, что под ее воздействием Том все больше становится настоящим религиозным фанатиком, все больше меняется, и далеко не к лучшему. Он уже не проявлял интереса ни к ней, его жене, ни к детям. Дора прекрасно понимала, что Уин не только моложе ее, но и гораздо интереснее как женщина, тем более что из-за бездетности ей удалось сохранить хорошую фигуру, чего не скажешь о Доре.

Том Шепард действительно был без ума от Уин. Он восхищался ее образованностью, ее развитостью и охотно признавался, что она обладает куда более широким кругозором, чем он сам. Ему нравилась ее осведомленность в международных делах. В отличие от Доры, у которой только и разговоров, что про детей да про всякие домашние заботы, с Уин можно было беседовать о куда более интересных вещах. С особым уважением Том относился к религиозным убеждениям Уин, к тому, как умно и понятно она толковала Библию применительно ко всему земному, повседневному, практическому, как наставляла его нести слово божье своим братьям — людям, вместо того чтобы заниматься суесловием.

Вот и сейчас, прочитав письмо Уин, Том с удовольствием думал о предстоящей встрече. О многом ему хотелось рассказать ей…

Шэдде не любил приемы и рауты, но не пойти на прием, устроенный английским посольством в связи с заходом «Возмездия» в Копенгаген, он, разумеется, не мог. Прием начался страшно скучно, гости собирались медленно, и Шэдде просто возненавидел и организаторов приема, и всех присутствующих. А тут он случайно подслушал, как Дуайт Галлахер рассказывал группе датчан об истории у Корсера. Всего разговора он не слышал, но вполне достаточно оказалось и одной фразы: «…Ну и сдрейфил же наш командир, услышав это тиканье!..» Тут Галлахер загоготал и оскалил зубы, словно изрек нечто невероятно смешное. Конечно, засмеялись и датчане. Шэдде готов был убить американца, но взял себя в руки и дал себе слово сообщить Джорджу Стрэйкеру, что представляет собою этот наглый янки. Кстати, почему Галлахер на всех приемах постоянно выпячивается на первый план? Неужели он не понимает, что это по меньшей мере бестактно, ибо приемы устраиваются в честь королевского флота Великобритании, а не в честь военно-морских сил США?

Стоя в обществе британского посла, датского адмирала и англиканского священника, Шэдде почти не принимал участия в беседе, лишь внимательно наблюдал за происходящим. Вскоре он заметил Килли — с хорошенькой девушкой, конечно, тот направлялся к окружавшей Галлахера группе. В дальнем конце зала, около стола с напитками, стояли с бокалами в руках Саймингтон и О’Ши. Интересно, над чем они так дружно хохотали? Корсер?..

Несколько в стороне, в другой шумной группе, Шэдде заметил Бэгнелла, Аллистэра и Масгрова. Они тоже смеялись. Именно из-за такой вот пустой болтовни и глупого смеха Шэдде ненавидел подобные приемы. Над чем тут смеяться, о чем болтать? Он поискал глазами своего первого помощника и увидел, как тот только что откуда-то появился в сопровождении жены посла. Можно не сомневаться, подумал Шэдде, что он закатывал глаза перед какой-нибудь чепуховой картиной, выбирая удобный момент, чтобы упомянуть о королевской семье и о том, что он служил на королевской яхте «Британия»… В этом Шэдде не ошибался. По окончании приема жена посла, беседуя с мужем, так отзовется о Каване: «Ты знаешь, первый помощник, Бенджамен Каван, ну просто очарователен! Он хорошо знает и королеву, и Маргариту, и Филиппа, и детей. Этот милый офицер служил на «Британии».

Спустя некоторое время Шэдде увидел Риса Эванса и подозвал его к себе. В присутствии Эванса он почувствовал себя спокойнее и тут же решил, что при передаче лодки Стрэйкеру аттестует Эванса с самой лучшей стороны.

Продолжая рассматривать гостей, Шэдде с негодованием заметил, что Саймингтон и О’Ши снова заменили пустые бокалы на полные. Ну что ж, утром он взгреет как следует обоих, напомнит им, что на таких приемах они обязаны вращаться среди гостей и занимать их разговорами, а не набрасываться на даровую выпивку.

В этот момент к Шэдде подошел первый секретарь посольства с интересной молодой женщиной и представил ее как свою секретаршу-датчанку. У Маргрэт были красивые, излучающие тепло глаза и чудесный, заразительный смех. Она сразу понравилась Шэдде. С ней было легко разговаривать. Вскоре между ними завязалась непринужденная беседа, и от плохого настроения Шэдде не осталось и следа. С ним иногда случалось такое, но почему — он и сам не знал.

Рис Эванс, конечно, заметил перемену в своем командире, мысленно поблагодарил датчанку и незаметно исчез. Шэдде даже не заметил его ухода.

Саймингтон издали увидел всю эту сцену и толкнул О’Ши локтем в бок.

— Уж не обманывает ли меня зрение? — шутливо спросил он, показывая глазами на Шэдде.

— Ты имеешь в виду нашего командира и ту милую, сдобную пышечку?

— А кого же еще? Ты только посмотри, как старик норовит заглянуть ей за корсаж.

— Вот и прекрасно! Да здравствует обворожительный слабый пол!

Между тем Шэдде решил пригласить Маргрэт поужинать с ним вечером после приема.

— Мне бы очень хотелось, — вполне искренне ответила она, — но сегодня я не могу.

Шэдде с трудом скрыл свое разочарование.

— Свидание с молодым человеком?

Маргрэт звонко рассмеялась.

— Нет, просто с давним приятелем.

— Честно?

— Разумеется, — с очаровательной улыбкой подтвердила она. — Пригласите меня как-нибудь в другой раз. Вы же мой любимый командир британского флота.

Приветливо попрощавшись, Маргрэт ушла.

Шэдде взглянул на часы. Уйти он пока еще не мог, но хорошее настроение, охватившее его от знакомства с Маргрэт, уже исчезло. Все в ней ему нравилось — и звонкий смех, и акцент, с которым она говорила по-английски, и здоровый цвет лица, и ладная фигура, и ее дружелюбие, словно она знала, что нравится ему, и хотела понравиться еще больше. Интересно, сколько ей лет?.. Тут его обожгла мысль об Элизабет, и он с удивлением подумал, что за беседой с Маргрэт позабыл о жене. Нет, даже невинный разговор с этой очаровательной особой — уже измена Элизабет. Надо забыть о Маргрэт…

Размышления Шэдде были прерваны каким-то шумом в дальнем конце зала и звоном разбитого стекла. Обернувшись, он увидел, что официант стоит на коленях, а Саймингтон и О’Ши, сдерживая смех, склоняются над ним. У Шэдде мелькнула мысль, тут же переросшая в уверенность, что это они во всем виноваты — в течение всего приема они не отходили от столика с винами и, конечно, нализались. Сгорая от стыда и гнева, он подозвал Кавана и прошипел:

— Скажите этим типам, — он кивком показал на Саймингтона и врача, — чтобы они немедленно отправились на корабль. Утром я с ними договорю.

— Саймингтон и врач, сэр? — удивился Каван.

— Да, черт возьми! Кто же еще?


После приема в посольстве Шэдде настоял, чтобы Эванс поужинал с ним в ресторане. Подобная перспектива вовсе не улыбалась Эвансу, он видел, какое отвратительное настроение охватило Шэдде, особенно после случая с официантом, но отказаться не решился. Когда они вернулись на лодку, Шэдде пригласил Эванса выпить вина. Наполняя рюмки, он продолжал возмущаться поведением Саймингтона и О’Ши на приеме, считая их ответственными за инцидент с официантом. Эванс заметил, что, возможно, они не имеют никакого отношения к случившемуся. Шэдде вначале бурно возражал, но потом несколько успокоился и перевел разговор на предстоящий ремонт корабля и возвращение в Портсмут, однако вскоре начал отвечать невпопад, затем вскочил, подошел к столу, схватил с него письмо командующего подводными силами и швырнул Эвансу.

— Что вы об этом думаете? — спросил он.

Эванс, разумеется, слышал, что Шэдде переводится с «Возмездия» и что новый командир сменит его в Портсмуте — об этом уже знали на лодке все. Однако официально его еще не поставили в известность, поэтому он сделал вид, что слышит новость впервые.

— Очень жаль, что вы покидаете нас, сэр. Но этого следовало ожидать, адмиралтейство, разумеется, не могло долго оставлять на корабле офицера с таким богатым опытом, как у вас.

Шэдде прищурился и долго смотрел на Эванса.

— А вы обратили внимание, — спросил он, — что командующий ничего не говорит, почему он переводит меня на берег раньше, чем сам предполагал? Вы заметили, как старательно он обходит этот вопрос?

— Он расскажет вам об этом, сэр. Несомненно, есть какие-то причины.

— Какие — вот в чем вопрос! — хмуро отозвался Шэдде. — Вы же читали — по словам командующего, он переводит меня на берег раньше предполагаемого срока в связи с последними событиями. Что, по-вашему, это может значить?

— Все, что угодно, сэр. Например, изменения в программе строительства и спуска на воду новых кораблей.

— Вы думаете? — улыбнулся Шэдде, многозначительно взглянув на Эванса. — А мне вот определенно кажется, что тут совершенно иная причина. Но какая, в конце концов, разница! Давайте-ка лучше выпьем.

— У меня еще есть, спасибо, сэр.

Шэдде налил себе вина и снова опустился в кресло.

— Вы, вероятно, рады послужить некоторое время на берегу, сэр?

— Рад? — изумился Шэдде. — Рад? Да меня приводит в бешенство одна мысль о береге! Вы понимаете, что это значит? Это значит, прощай море!.. Остаток дней я буду протирать штаны в штабе, вот что! Все мое общение с морем будет ограничиваться разговорами с командирами кораблей, когда они будут являться в штаб… Но почему адмиралтейство не может оставить меня на «Возмездии»?

Шэдде выпил вино и, протягивая руку к бутылке, спросил:

— Еще по одной?

— Нет, сэр, спасибо. Уже поздно.

Шэдде тем не менее налил обоим и, осушив свою рюмку, проговорил:

— А на борту небось все рады-радешеньки моему переводу? — Это был не столько вопрос, сколько утверждение.

— Что вы, сэр! Вот уж неправда!

— Да я-то знаю. — И Шэдде рассказал Эвансу, что произошло сегодня утром в кают-компании, когда он услышал замечание Саймингтона.

— Сэр, не слишком ли близко к сердцу вы принимаете всякие пустяки?

Шэдде покачал головой.

— Я не строю никаких иллюзий насчет моих офицеров. Вы же слышали, что ответил первый помощник сегодня, когда я пригласил его поужинать с нами. Я убежден, что он свободен, но просто терпеть меня не может. Не сомневаюсь.

— Я тоже не питаю к нему особых симпатий, — со вздохом согласился Эванс. — Но никогда не слышал, чтобы он плохо о вас отзывался.

— Он слишком осторожен для этого. И все же мне прекрасно известно, что мои офицеры терпеть меня не могут. Верно? — Он вопросительно и вместе с тем с какой-то затаенной надеждой посмотрел на Эванса.

Эванс ответил ему унылым взглядом.

— Нет, неверно, сэр, — попытался возразить он и сам понял, что это получалось у него совсем не убедительно.

Шэдде тоже заметил это.

— Нет, Эванс, вы меня не обманете, и все же спасибо хотя бы за ваше желание сделать мне приятное. Что же касается моих офицеров… Нет, я знаю, они ненавидят меня.

— Сэр, что вы! — протестующе воскликнул Эванс, только чтобы не молчать.

— Да, да, ненавидят! — подтвердил Шэдде и, доверительно наклонившись к Эвансу, продолжал: — И вы знаете, кто тому причиной?

Эванс отрицательно покачал головой.

— Саймингтон, конечно! — воскликнул Шэдде. — Все началось, как только он появился на борту. С тех пор с каждым днем становилось все хуже и хуже. Мне-то понятно почему.

— Да?

— Да, да, да! Из-за этой история на «Сэйбре».

— На «Сэйбре», сэр?

Шэдде устало кивнул.

— Его отец был командиром «Сэйбра», а я третьим помощником.

— Не понимаю, сэр, что вы имеете в виду, — с искренним недоумением заметил Эванс.

Шэдде деланно засмеялся.

— Благодарю, Эванс, что вы так старательно изображаете свою неосведомленность, но у вас плохо получается. Вы, конечно же, знаете… Я имею в виду тот случай в проливе Ломбок.

Эванс покачал головой.

— Мне ничего не известно ни о каком случае в проливе Ломбок.

Шэдде быстро взглянул на него.

— В таком случае вы единственный офицер на борту «Возмездия», который не знает этого. — Он нахмурился. — Хотя, пожалуй, вам-то как раз он мог и не рассказать, зная наши дружеские отношения.

— О чем вы говорите?

Испытующе посмотрев на Эванса, Шэдде налил себе вина и сказал:

— Пожалуй, я сам расскажу вам. Возможно, вы поймете меня…

Бессвязно, перескакивая с одного на другое и не щадя себя, Шэдде рассказал, что произошло с ним в ту памятную ночь. Описывая со всеми подробностями, как у него не выдержали нервы во время атаки эсминца и взрывов глубинных бомб, он закрыл лицо руками, и Эванс со страхом подумал, что сейчас у него начнется истерика. Однако Шэдде справился с собой и хриплым голосом продолжал:

— Конечно, это нехорошо, конечно, это трусость, но я ничего не мог поделать с собой. Я не хотел кричать, но слышал свой крик и не мог поверить, что это кричу я.

Наступило молчание, Шэдде сидел в кресле, сгорбившись и обхватив голову руками. Потом, покачнувшись, он встал и, не гладя на Эванса, проговорил:

— Вот почему мои офицеры ненавидят меня. Представляю, как Саймингтон расписал им эту историю. — Он закурил и глубоко затянулся дымом.

— Я ничего не слышал о ней, сэр, — твердо заявил Эванс, — и сомневаюсь, чтобы кто-нибудь на борту знал об этом. Да и кто бы стал осуждать вас? Любой подводник знает, как легко теряют самообладание молодые, неопытные моряки, впервые попадая в подобные передряги. Так бывало со всеми, сэр.

Голос Эванса звучал искренне, он был убежден, что говорит правду.

Но Шэдде пожал плечами и досадливо махнул рукой.

— Бесполезно, Эванс. Я знаю, о чем говорю. И вот еще что. Я вовсе не удивлюсь, если станет известно, что к моему переводу на берег причастен Саймингтон.

— Саймингтон?!

— Да, да, именно Саймингтон. Его богатый и влиятельный отец на дружеской ноге с первым лордом адмиралтейства и когда-то служил вместе с командующим подводными силами. Можно многого добиться, если ты знаком с большим начальством. Откуда мне известно, что пишет Саймингтон отцу?

Эванс встал и с выражением глубокой озабоченности на лице положил руку на плечо Шэдде.

— Вам следует хорошенько выспаться, сэр. Вы переутомились, и вам мерещится невесть что.

Шэдде нетерпеливо сбросил руку Эванса.

— При чем тут мое переутомление? Да, я устал, но мне ничего не мерещится. Все это факты, факты, факты!

Эванс понял, что продолжать разговор бесполезно.

— Пожалуй, я пойду, сэр, — сказал он, направляясь к двери. — Спокойной ночи. Все же постарайтесь выспаться.

Шэдде беззвучно рассмеялся.

— Легко сказать! Я давно уже мучаюсь бессонницей. — Он сел, наполнил свою рюмку и, не оглядываясь, махнул Эвансу рукой. — Спокойной ночи.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

После дождя, прошедшего рано утром на второй день пребывания «Возмездия» в Копенгагене, день выдался ясный, солнечный, однако в воздухе еще ощущалась свежесть. На мокрых бортах пароходов, стоявших у причалов, играли солнечные зайчики. На рейде тускло поблескивал корпус лодки, четко выделяясь на фоне изящного парусника «Денмарк».

Офицеры лодки завтракали в кают-компании, просматривали газеты и журналы. Как ни мало пробыл на лодке Баддингтон, он уяснил, что разговаривать здесь во время завтрака не полагается. Традиция пришлась ему не по душе. Будучи по профессии человеком общительным, он с удовольствием принимал участие в болтовне и спорах, в иное время кипевших в кают-компании. По его мнению, время нынешнего завтрака тратилось непроизводительно; он сравнивал его с долгими минутами в театре перед поднятием занавеса.

Он сидел спиной к буфетной, поглощая яичницу и читая газету. Однако сосредоточиться на чтении ему мешал разговор, который шепотом вели в буфетной Таргет и Миллер: до него доносились лишь отдельные фразы:

— Ну, она и говорит мне таким нежным голоском: «Хорошо, дорогой, сто крон».

— Сто крон?! Это же пять фунтов!

— А я ей так спокойненько отвечаю: «Черт возьми, но я же не покупаю эту штуковину насовсем, я только хочу нанять ее на время!»

Баддингтон тщетно напрягал слух — вестовые заговорили еще тише.


Вскоре после завтрака привез почту и почтальон «Возмездия». Среди корреспонденции оказалось и письмо для Шэдде. Командир в это время обсуждал у себя в каюте с главмехом дефектную ведомость. Взглянув на конверт, Шэдде узнал почерк Элизабет. К горлу подкатил комок. Дрожащими от волнения руками он поспешно вскрыл письмо.

— Извините, — бросил он. — От жены…

Шэдде развернул письмо и углубился в чтение:

«Дорогой Джон!

Твое письмо из Стокгольма поколебало мою решимость, видимо, поэтому прошло так много времени, пока я собралась с силами ответить тебе. Прежде всего я поехала в Борнемут к Уинифрид и попыталась разобраться в своем состоянии. Теперь я приняла окончательное решение, и, надеюсь, ты не будешь слишком переживать. Вчера я была у адвокатов по бракоразводным делам, выяснила, что требуется для развода, и написала заявление, что беру всю вину на себя. Отвратительная, мерзкая процедура, но тем не менее я согласилась.

Из твоего письма мае стало ясно одно: ты не имеешь ни малейшего представления о том, что я пережила за последние два года. Почти все время я была одна. Возможно, я легче переносила бы одиночество, будь у нас дети. Настоящих друзей у меня тоже нет: из-за твоей службы мы, естественно, не успевали их приобрести. В тех редких случаях, когда мы были вместе, ты думал только о своих делах, и я часто спрашивала себя, замечаешь ли ты мое присутствие. Я понимаю, это звучит резко, но я действительно озлоблена. Я очень несчастлива, мне кажется, что все последнее время я бесцельно шла куда-то по бесконечной, унылой дороге. Больше не могу так жить! Иногда я задаю себе вопрос: понимаешь ли ты, каково мне переносить смену твоего настроения? Ты помнишь последний отпуск, проведенный тобой дома? Я не раз пыталась помочь тебе преодолеть приступы мрачного отчаяния, но ты всегда отдалялся от меня, давая понять, что во всем виновата я. Иногда на тебя нападало дикое веселье, ты принимался строить воздушные замки, болтать о всякого рода несбыточных планах, вроде покупки машины или особняка или поездки в отпуск за границу. Ты прекрасно знал, что у нас нет средств ни для таких поездок, ни для покупки «ровера», но когда я пыталась вернуть тебя на землю, ты принимался обвинять меня во всех смертных грехах.

Я ненавижу себя за то, что пишу тебе все это, но рано или поздно это должно было произойти… Ведь из твоего письма, повторяю, мне совершенно ясно, что ты не отдаешь себе отчета в серьезности положения и в том, как мне тяжело нести это бремя.