Лотерея "Справедливость" (fb2)

- Лотерея "Справедливость" 584 Кб, 170с. (скачать fb2) - Сухбат Афлатуни

Настройки текста:



Сухбат Афлатуни ЛОТЕРЕЯ «СПРАВЕДЛИВОСТЬ» Роман

1

Голос

«А из тапок у меня сыплется всякая ерунда: бумажки, резиновые ломтики. Представляете? Из тапок.

Еще линька у подушек началась. Весь пол в перьях, на стол забираются. Вчера долго вылавливал перо из супа. Можете поздравить — выловил.

Еще ушла женщина. Выпала просто из квартиры. Как перо из подушки, как картоночка из тапка. Вместе с ней ушла половина платяного шкафа. Теперь там просторно, хоть в прятки играй. Эта пустота вывалилась на меня, едва я открыл дверцу, и чуть не придавила. Ошалевшая бабочка вылетела и врезалась в мое лицо. И упала на пол. А я провел по месту удара на щеке. Там была пыльца. Поцелуй насекомого.

Все в эту весну падало. Звезды, метеориты стучали по крыше.

Два самолета в телевизоре: родственники и спасательные собаки молча ходят между обломками. Вращает безумным глазом „скорая помощь“.

Из моих пальцев вырывается яйцо и мчится, расталкивая воздух, к смертоносному линолеуму.

От меня уходит женщина. Красит напоследок губы и проваливается сквозь землю. Утекает сквозь щели паркета. Оставив мне на память пустоту в шкафу.

И тогда я внезапно попал в эту Лотерею».


Кнопка диктофона нажата, медленно перетекает голос с одной половины кассеты на другую. Диктофон лежит на столе, иногда на низких частотах вибрирует: дз-з. Дз-з. «..ушла женщина» дз-з… «предложили эту работу» дз-з…

Речь прерывается, начинают шуметь какие-то крылья. Из рукавов, из горловины говорящего вылетают птицы. Птицы начинают перебивать человека, выклевывать звуки из его речи.

Потом птичий базар перелетает на другое место, неся на крыльях свои взъерошенные песни. А голос продолжает свой путь по звуковым дорожкам. Дз-з — откликаются низкие частоты.

Забытый диктофон лежит на столе в пустом офисе, только соседний компьютер внимательно слушает его. По дисплею ползут божьи коровки букв: «Алекс, ты — солнышко. Ты — самый классный, Алекс. Ты просто великолепен». Строчки уезжают, чтобы через пару секунд снова появиться с другого края.

Алекс ищет работу

Ташкент — город объявлений. Маленькие, юркие бумажки. Город шелушится их чешуйками.

Им не хватает места в газетах, и они лепятся на фонарные столбы и двери подъездов. Оседают желтоватым налетом на стенках остановок. На растрескавшихся внутренностях телефонных будок. Везде. Везде.

Они заражают людей, и те становятся носителями вирусов. В подземных переходах они распространяют свои вирусы в виде маленьких белых листиков. Мученики капитализма. Вежливы, выглажены, всем надоели.

А вот идет Алекс.

Он тоже вежлив, знает английский. Хотя сейчас все знают английский. Половина Ташкента. И никто не знает, что с этим английским делать. Работы нет. Люди ходят, не зная, куда приткнуть свой английский. Где на нем подзаработать. И Алекс ходит. Он достает жетон — полупрозрачный пропуск в мраморный кишечник метрополитена.

Жетон выпадает из рук. Падает и катится. Что еще делают выроненные жетоны? Падают и катятся.

У Алекса упал жетон. У Алекса разбилось куриное яйцо, и глазунья вышла одноглазой инвалидкой вместо полноценной двуглазки. От Алекса ушла женщина. Да, он ее не любил. Но это не давало ей права бросать. Оставлять его одного, один на один с опустевшим шкафом. С потерпевшим авиакатастрофу яйцом. С укатившимся жетоном…

— Пожалуйста, — говорят Алексу. — Это вам.

Листочек. Объявление. Требуется. Иностранная фирма ищет. Ходит она, иностранная, по Ташкенту, и ищет. Холеная и одинокая. В ее иностранном рту — сигарета. Легкие наполняются дымом, как шар Монгольфье. Тарахтит одинокое сердце. Трудится кишечник. Бездельничают половые органы.

Иностранной фирме требуется специалист (ну, обними же меня…)…

Американская организация ищет (вот, вот здесь погладь…)…

Звонить по телефону (сильнее…)…

Прием проводит (…)…

Алекс покупает новый жетон. Его лицо наклоняется к окошку, за которым, как рыба в обмелевшем аквариуме, тяжело дышит женщина. Мрамор и стекло высосали из нее молодость, теперь все ее богатство — жетоны. Но люди, люди по ту сторону стекла пытаются отнять у нее эти маленькие сокровища. Соблазняют мятыми купюрами, шайтаны.

— Один жетон, пожалуйста, — говорит Алекс.

— Один? — переспрашивает женщина. И уходит.

Она уходит из своего аквариума, оставляя на песчаном дне червячков, трубку поддува кислорода, зеленые галстуки водорослей. И удивленные глаза Алекса.

Подождав, Алекс пытается выловить пальцами из окошка купюры. Вернуть их законному владельцу, то есть себе. Купюры, как кошелек на веревочке, отползают: сквозняк.

Он — не неудачник

Жетонщица не вернулась. Очередь, нараставшая за Алексом, стала торопить его. Очередь нарастала и торопила. Ей нужен виновный. Алекс полностью соответствовал. Очередь — змея из людей и сумок — зашипела. Алекс показывает рукой на опустевшее окошко. Жетоны? К чему жетоны, спрашивается, если очередь уже почувствовала запах жертвы?

Алекс не хотел быть жертвой. Даже оставшись один на один с разбитым яйцом, опустевшим шкафом, плотоядными взглядами иностранных фирм и безумной ташкентской весной — Алекс все равно не хотел быть жертвой.

Он купит новое яйцо. Новое, совершенно целое, идеальное яйцо.

Он купит толстое, с во-от таким ворсом, одеяло, и оно заполнит собой неуютную пещеру шкафа.

Он купит новую женщину и заботливо укроет ее этим одеялом. Закутает ее этим одеялом… Задушит ее этим одеялом!

Алекс отходит от окошка. Очередь разочарованно смолкает. Кровь не пролита, даже укусить не успели. Обернувшись, Алекс видит, как в аквариуме появляется хранительница жетонов, посвежевшая, с сочной бордовой улыбкой. Она протягивает жетон вслед уходящему Алексу. Куда ты, Алекс? Гляди! Золотая рыбка обращается к тебе из аквариума.

Но Алекс уже выплывает на поверхность, работая ногами и руками. Снова получает порцию листочков-объявлений. В городе хрюкает и булькает весна; яростно голубеет небо. Почему бы не пройтись пешком?


Брошенный мужчина похож на потерянного ребенка. И на бухгалтера. В его голове происходит суммирование обид, калькуляция ссор. Прибавить три подаренных букета. И деньги, которые дал ей на сапоги. Минус рубашку, которую подарила на день рождения. Не в самый день, а на два дня позже.

Алекс вспомнил, что эта рубашка сейчас на нем, и опечалился.

Ее подарок плотно облегал его. Шею, запястья. Терся корневищами пуговиц о кожу. Скомканными щупальцами заползал в трусы.

Переодеться в каком-нибудь подъезде? Холодно. И рубашка все-таки хорошая.

Вот если бы она рядом сейчас оказалась, эта женщина, получившая от него три букета, двести поцелуев и деньги на сапоги, другое дело. Швырнуть ей рубашку в лицо, пока она там возится со своими сапогами-букетами.

Весенний город, еще не успевший обрасти зелеными перьями, вертелся вокруг Алекса. Забегал вперед, заглядывал в лицо, торговал оттаявшими лужами.

Район бывшего метро Горького кипел и светился коммерцией.

Алексу предлагали носки. Ему предлагали хлеб. Ему показывали морщинистые, перезимовавшие яблоки. Знакомый букинист протягивал Алексу руку.

Алекс на время прерывал подсчеты обид и здоровался со знакомым букинистом. От букиниста пахло Драйзером, Хамзой и серией «Классики и современники».

Книги

Алекс в букинистическом. В затылок светит низкая лампа.

Весна свирепствует и здесь. В книгах появилось что-то нежное, бархатное. Они пытаются задержаться в ладонях. Они похожи на такс в зоомагазине.

Еще в этих книгах что-то детдомовское. Детдомовец Толстой, детдомовец Мичурин. Сиротский хор мировой культуры.

Сам букинист сидит напротив. Он хочет продать этот хор. Его зовут Марат.

— Да-а… никто не покупает. Маша, чай сделай, холодно.

Маша — любовница букиниста. Не всем быть любовницами генералов. Букинист тоже имеет право на прикосновение женской руки, на горячий чай в своем книжном склепе.

Приходит Маша с чайником.

— А моя Вера куда-то пропала, — говорит Алекс.

Включили кипятильник; лампочка померкла. Зашумела вода; невидимая река понеслась вдоль книжных полок. В лавку вошел новый человек. Он был хорошо одет и хорошо, как-то по-весеннему, выбрит.

Потом, два месяца спустя, голос Алекса скажет, вращаясь в диктофоне:

«Знакомство с творцом этой бомбы, необычной, самой гениальной из бомб, произошло не совсем обычным образом. Конечно, никто и не ожидает от создателей оружия, что они будут ходить по улицам или стоять, притоптывая, в очередях. Это секретные люди, живут они в секретных коттеджах. Иногда в одиночестве, иногда с женами. С секретными женами, от которых рождаются секретные дети. И друзья у них такие — проверенные, просвеченные люди. Приходят к ним на семейные торжества с тщательно завернутым подарком…»

Сейчас выбритый незнакомец не обратил на себя никакого внимания. Ну, одет хорошо. С кем не бывает… В Ташкенте давно не встречают по одежке. Одежда у всех одна, китайская.

Новый человек погрузил свои тяжелые, большие пальцы в книжные развалы. Чайник кипел; Маша пыталась выдернуть вилку из розетки.

Узбекско-русский словарь

Книги тяжелеют: Алекс перешел к словарям. Узбекско-русский словарь:

Скамейка — скамейка.

Скарлатина — мед. скарлатина.

Скафандр — спец. скафандр.

Скважина — спец. скважина; газ скважинаси — газовая скважина.

Да, он не любил Веру. Но из этих маленьких нелюбовей, если их сложить, в сумме, где-то внизу листа, под неровной чертой, получалась любовь. Почти любовь. Без буквы «л». Он ее юбил; она его юбила. Он не был одноюб. И она — иногда приносила с собой запахи посторонних мужчин. Его ранили эти запахи. «Ты ревнуешь, Алекс?» Она откидывалась на спину, его воз-юбленная. «Ты ревнуешь?» — снова спрашивала она. А шкаф был еще полон. Ее одежда юбила его одежду. И ту, и другую поедала бабочка моли.

Может, эта буква «л» — и есть самое главное в слове «любовь», думает Алекс.

Скелет — скелет (человека или животного).

Скептик — скептик.

Скептицизм — скептицизм.

Склад — склад.

Складчи — заведующий складом.


Надо читать словари, думает Алекс и пьет чай. Любые. Во всех словарях одна и та же мудрость. Скелет и скептицизм. И по-узбекски: скелет ва скептицизм. И по-казахски — то же самое. Не станут же казахи свое для скелета придумывать. Махнут рукой: а, пусть «скелет» будет. А вот то, скажут, что ты, Алекс, топчешь землю, не имея ни женщины, ни работы, что у тебя нет ни Скамейки, ни Скафандра, ни Скважины, ни Склада, а только Скелет и Скептицизм… Вот это, Алекс, тебя, как мужчину, не украшает, а уродует.

Склероз — склероз.

Скорий — ж.-д. скорый.

Алекс пьет чай в букинистическом магазине; Алекс похож на потерянного ребенка, который пьет чай. На бухгалтера, который пьет чай. С улицы вместе с ветром и кусочками объявлений в лавку заползает музыка: «…танце кружимся».

Скрипка — скрипка.

Скрипкачи — скрипач; скрипачка.

Славян — славянин.

Славяншунос — славист, славяновед.

Славяншунос

Славяновед шел навстречу Алексу.

Он был чернобров, локтист, умеренно кривоног.

Славянами он уже давно не занимался, перейдя со славян сначала на бытовую электротехнику, потом — на посредничество при продаже квартир. Диплом филфака и начало диссертации были забыты у первой жены. Должен же он ей был в конце концов что-то оставить.

Неисследованные, забытые наукой славяне двигались мимо Алекса. Они возникали рядом со своим бывшим «ведом», как «Запорожцы» рядом с «Мерсом», и растворялись в боковом стекле. Временами они, возникая рядом, обращались к нему как к посреднику по квартирам. Как к славяноведу, к нему давно никто не обращался.

Он входил в квартиры, как в капитулировавшие крепости. Он видел в руках у хозяев невидимый белый флаг. И начинал торговаться, слегка покачиваясь на своих умеренно кривых ногах. Он был доволен ими, ногами. Они кормили его, как волка. А мимо проносился Ташкент. Проносились и сокращались в боковом стекле древляне, поляне, русичи… Энтузиастки в сарафанах прыгали через костры, постными голосами пели соловьи-разбойники. Волхвы стучались в редакции газет с чемоданами астрологических прогнозов. Славяновед шел, не обращая на этот сермяжный декаданс никакого внимания.

Славяновед шел, и город омывал его.

Зеленели светофоры, птицы пели о любви и какали на самой высокой ноте. Собственно, это и были белые невинные нотки, которыми птицы расписывали нотные линейки скамеек. Нет, на Славяноведа ни одна из нот не падала. Люди тоже пролетали мимо, поднимая руки, как голосующие на остановках в час пик. И Алекс шел навстречу Славяноведу, мужчина навстречу мужчине, горожанин — горожанину.

Вот Алекс попал в его зрачок.

Нос у Славяноведа был заложен, пришлось принюхиваться глазами.

Алекс, куртка, улыбка, сумка. Маленькие глаза, маленький нос, букинистический чай бежит по венам, смешанный с кровью потомственного растяпы. Квартиру продавать — не хочет.

Хриплая флейта самолета пронеслась по небу.

Мужчины разошлись. Славяновед спешил в свою квартиру, где его ждала Вера. Сидела на необъятном диване, поджав под себя ноги. Смотрела телевизор, заедая грецким орехом. Рядом валялась кошка.

Вера недавно попала в эту квартиру, просто притянулась к ней, как булавка к магниту. И замерла между Славяноведом, кошкой и телевизором. И бежал к ней Славяновед, миновав ее бывшего любовника. И плевалось янтарной слюною солнце, день первый.

Квартира у Славяноведа была трехкомнатной, семьдесят седьмая серия, комнаты раздельные, лоджия — ну просто вся в дереве.

Скамейка, подруга Скафандра

О такой Алекс не знал. Он вообще не был уверен, существует ли в Ташкенте женщина по имени Скамейка. И чтобы у нее при этом еще имелся друг Скафандр. Что можно с таким другом делать? В космос слетать. Еще что?..

Объявления, среди которых двигался Алекс, совершали свой круговорот. Только что фонарные столбы были покрыты ими, как цветущие вишни. Но вот идет ветер к югу и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем и сдувает объявления. Сдувает обрывки газет, вырывает кусочки бумаг из рук мучеников капитализма. Поднимает эти бумажные выкрики, икринки, целлюлозные голоса в воздух и лепит из них облако.

Это облако ползет по приторно-синему небу над Алексом и говорит ему нежным голосом:

Бизнес-активным и порядочным с 27 лет. 73-13-11.

Акриловые, шикарные ноготочки. Обучаю. 112-0…

Американская компания — серьезным. 156-…

Женщины! Это бизнес для вас. 1…

Накладчик-литейщик на термопласт-автомат.

Куплю волосы!!! От 70 см.

Приглашаются самостоятельные женщины.

Девушки на высокооплачиваемую работу.

Девушки на высокооплачиваемую работу.

Девушки.

Одинокая русская няня-домработница, проживание, питание.

Пожилая массажистка с секретами тайского массажа.

Одинокая женщина с ребенком, закинутым к свекрови. Ищет мужчину, который не ищет работу. Который умеет дарить цветы не только на восьмое марта. Который поймет, что ей хотя бы раз в неделю надо видеться с ребенком, вести его в парк и смотреть, как он, счастливый, катается на этих идиотских качелях. Кормить ребенка мороженым. Получать за это от свекрови по мозгам (ангина). И не только за это. Пенсия у свекрови с каждым днем все меньше. Вера должна приносить ей деньги, чтобы ее ребенок видел что-то в жизни, кроме этих пакетных супов. А еще свекровь вместо того, чтобы выращивать фиалки, как делают все воспитанные старухи ее возраста, вдруг ударилась в любовь. С каким-то соседом, понимаете, подъездный роман. Совершенно лысый гриб, Вера издали его наблюдала. А ребенок все видит и, главное, слышит, что за звуки ночью из комнаты его бабушки несутся. А Вера ему еще говорила раньше, дура: «Помогай бабушке, она старенькая»… Помогай, да.


Облако огромной подушкой сыпало на Алекса свои ненужные перья.

Облако разговаривало с Алексом. Рубашка разговаривала с Алексом. Черные, пропитанные талым снегом деревья разговаривали с Алексом. На языке ветвей и коры.

Ваш лишний вес — моя проблема, говорили ему.

Но у Алекса не было лишнего веса. И волосы у него были короче 70 см. Можно даже линейку не искать.

Объявления плыли и проливались сухим дождем, назойливыми перьями, от которых чихаешь. Проливались яичной скорлупой, резиновыми ломтиками из тапок. Возникали посторонними голосами в телефоне, разбивая тяжелыми мячами твои хрупкие окна, тонкие стекла разговора.

Объявления сыпались манной небесной. Рассыпались по асфальту. Гибли под ногами. Залетали в окна, уши, открытые канализационные люки, в протянутые ладони нищих и распахнутые рты сумасшедших. Круговорот совершался.

Два Марата и странный дедушка

Создатель бомбы кончил пальпировать полки. Выбор был сделан, несколько пыльных бумажных коржей послушно лежало на ладонях. Впитывая тепло ладоней, запах и вкус ладоней. Как когда-то давно — тепло, вкус и запах своих прежних владельцев. Им еще повезло, этим книгам. Их могли вообще отнести в пункт приема макулатуры: собачий ящик для книг.

Медленно плывут они на ладонях Создателя бомбы в сторону Марата, букиниста. Над Маратом висит репродукция знаменитой картины «Смерть Марата». Между Маратом на картине и Маратом под картиной нет никакого сходства. Один мертвый, другой живой, хотя и мерзнет. Один — француз, другой — татарин. Одного женщина только что зарезала, другому, наоборот, чай заварила с кориандром. Наконец, Марат на картине был голым, а живого Марата сейчас никакой живописец не заставил бы раздеться.

Для чего Марат повесил над собой голого и мертвого француза?


— Фрейд, — прочитал Марат на обложке и печально записал в свою тетрадочку.

Посмотрел на покупателя. Кто только не покупает Фрейда. Как правило, по недоразумению.

— Пушкин, — сказал Марат. Замерзшая ручка писала плохо. Больше корябала, зараза, чем писала. Фрейд и Пушкин. Так и запишем. Пушкина обычно для внуков покупают. Дети он него балдеют.

— Де Сад, — сказал Марат и с недоверием посмотрел на покупателя. Нет, кажется, не для внуков. Хотя сейчас такие секс-вундеркинды… Наглотаются рекламы по ящику. Или всякого кино с засосами, каких в природе не бывает.

И тут — бумс — такой дедушка: ай-нанай, детишки, а что вам ваш дедулечка принес? Фрейдика и де Садика. Спасибо тебе, дедушка, спасибо, продвинутый!

— А что вас, собственно, интересует? — спросил Марат, пересчитывая купюры.

— Любовь, — ответил Создатель бомбы, направляясь к выходу. — Для работы.

И вышел из магазина, растаяв в потоках холодного весеннего света.

Марат поскреб зачесавшийся бок под свитером.

Смерть Марата

А Марат на картине все знал. И для чего нужен Фрейд, и что за работа у этого покупателя с выбритыми до небесной синевы щеками.

Боль, ворвавшаяся в тело Марата, сделала его провидцем.

Он видел копошение ста гильотин, целого оркестра гильотин, исполняющих задумчивую революционную мелодию.

Он видел человека с лицом гения и мясника; человек вел французов по Европе, а потом Европа кончилась и началась Россия, а вместе с ней — разные неприятности. Он видел дерево в огне. Он видел железных рыб в небе и двух мохнатых мужчин, чьи бороды все же не длиннее 70 см; они макают их в чернильницы и пишут аршинными буквами: «Ахтунг, ахтунг! Дер Гайст ист бродит по Европе…»

Кровь льется из Марата. Холодеет и отключается революционное тело, комната наполняется будущим. Текут потоки свинца и железа, эритроциты, Скрипки, Скелеты — Первая мировая война. Девушки бредут на высокооплачиваемую работу. Русская няня медленно ест черно-белый хлеб. Внук заходит в спальню к бабушке: «Ma grand-mиre est trиs vielle. Elle ne voit pas sans lunettes»1. Текут потоки железа и свинца, смывают внука, бабушку и девушек с няней, электрические астры из трамвайных проводов — Вторая мировая война. Ташкент. Роддом, везут огромную коляску, наполненную детьми. Рядом с коляской, по бокам, идут двое мужчин в черных плащах. Правый мужчина указывает на одного из младенцев, самого спокойного: «Вот будущий создатель бомбы». «Ты не ошибся?» — переспрашивает второй.

Марат видит еще что-то, но изображение уже некачественное, помехи. Пламя какое-то, пожар. Снова помехи. А где в революционном Париже хорошего телемастера найдешь?

Тело Марата перетекает на картину «Смерть Марата», похорошев, покрывшись античным целлулоидом. Долго висит в Лувре, привлекая мух. Потом, нависевшись, разлетится по миру тысячей маленьких репродукций. И на каждой из них будет умирать по одному маленькому Марату.


Голос Алекса снова затеплился на столе. Встрепенулся компьютер: «Алекс, ты — солнышко». Где-то за пределами офиса испуганно заработала сигнализация на машине: тяв-тяв-тяв… Пу-у, пу-у! Тянется ночь уныло.

«Я прочел объявление о работе в конце того дня. Они искали человека с английским. Английский у меня был. Английский — это все, что у меня оставалось. Еще — этот диктофон. Да. Этот. Вот…»

Пауза, утробные шорохи.

«…хороший диктофон. Иногда… м-м… я записывал себя. Ну, свой голос. Потом слушал… Мне он казался чужим, я не мог понять, почему мой голос получается чужим. Потом… мне сказали, что с другими голосами такое тоже случается. Потому что на пленке — это наш мертвый голос. Как бы. Живой — во рту… в горле; мертвый — на пленке. Поэтому я редко себя записывал — бояться стал. Один раз положил диктофон под кровать, а сверху лег… с одной женщиной — ушла она от меня потом. Не из-за этого. Она вообще не знала, что я ее записывал. Потом… прокрутил запись, а там вообще не ее голос…»

Молчит. Где-то поют.

«Я все сразу стер. Потом… записывал по мелочам. Гром записывал. Шелест книг. Снимал с полки каждую, листал перед диктофоном. Разный шелест оказался. У Шекспира — один. У Есенина или еще у кого-нибудь — другой. Так не слышно, а диктофон все ловит. Воду в ванной записывал, когда мылся. Улицу записывал. Сон записывал… Ставил перед подушкой включенный диктофон, засыпал. Я во сне разговариваю; а диктофон шпионит себе. За подкоркой. Потом все прослушивал…»

Снова шорохи: шум ванной, звук смываемого мыла. Тревожный шорох губной помады, бегущей по складчатым дорожкам губ. Чирканье ручки; бумага рвется под нетерпеливым стержнем. Астматический кашель дверного замка. Угасающие шаги.

«Если бы я знал, что из этого выйдет…»

Словарь фамилий

Зачатьев? Зачалкин, Криков, Драков, Всхлипов. Всхлипович. Скрипов. Поцелуйкин.

Матерштейн.

Петров-Водкин. Иванов-Водкин. Сидоров-Жигулевский. Портвейн. Дождевич, Роддомский, Уколов, Безмужеев. Дюма. Стругацкие. Уколов, Уколов.

Животиков. Животищин. Медсестрян. Дюма.

Роддомский, Криков, Благоматов. Мальчикян? Девочкян.

Безмужеев? Безмужидзе. Ктоподокнов? Хренов. Букетов. Окошкин-Закрывашкин. Сквознякевич.

Медсестрян. Главврачян. Уколов? Дыркин, Дыркин, Дыркин. Перечитайло. Дюма. Перечитайло. Додыркин. Додыркин.

Возвращенцев. Пеленкин. Гладилкин. Стиралкин. Накурилкин. Хренов, Хренов… Хренов? Гдеев. Гдеев?

Милофф. Родныхерман. Петров-Водкин. Матерштейн. Приребёнкин? Приребёнкин.

Недопоцелуй.


Открытый Словарь фамилий. Бесполезный словарь: Вера заснула. Ее волосы медленным дымом стелятся по дивану. Вера стала часто засыпать посреди дня, в центре солнечного света.

Видела каждый раз три сна.

Один про первого мужа. Сына ее свекрови.

Второй сон — про ребенка. Третий. Третий — про Алекса. Красавца Алекса. Уродца Алекса. Человека с пустотой в шкафу. С треснутым зеркалом. С разбитым куриным яйцом.

Когда любуешься на этих мужчин, хочется сказать только одно: «Я устала».

Недопоцелуй.

Догорающим костром мерцал телевизор. Дымили машины в пригородах Парижа. Как от забытой в постели сигареты, горел зеленым пламенем Ближний Восток. Догорали политики, распространяя запах тлеющих синтетических кресел.

На экране возник новый человек. Он не горел, его уже успели потушить. Его голова была доставлена из лучшей парикмахерской: каждый волосок блестел и знал свое место. За спиной засияли буквы: «Лотерея». Мужчина рассказывал об этих буквах. Потом показывали счастливые лица. Потом показывали название лотереи.

Недопоцелуй.

Снегин, Аптекман, Витамидзе, Охренелко. Уколов. Снегопадший. Портвейн. Кухнякойкин.

Дочерев. Дочулянский. Детсадыков, Школьник, Пушкин, Лермонтов, Бархударов, Сюрпризов… Курилкин. Школьник-Курилкин. Пушкин-Нечитайло. Слезкин. Слезищин. Носподотрищин. Деревьев. Чинаров. Ясенев. Одноклассникайтис…

Подзалетелов. Позатыльников. Подзадов. Подначкин. Приребёнкин? Неребёнкин. Подзалетелов. Доигральский.

Бездомный.

Домный.

Бездомный. Безпольтовый. Портвейн. Глотков. Портвейн. Парков.

Блудносынов. Блудномужев. Вернулсин.

Внуков. Пеленкин. Аптекман. Петров-Водкин. Старостин?

Тишинский. Тишинян. Женин. Матерштейн. Дочин. Внуков. Тишинянц. Уколов. Доигральский. Хренов. Райский.


Желтоватая, под цвет обоев, кошка спрыгнула на ковер. Поточила когти об угол дивана.

Словарь фамилий, нашептавшись, молчал.

«Лотерея», сказал телевизор.

Вера повернулась на другой бок.

Кошка перестала делать маникюр, прислушалась.

Входную дверь весело открывал Славяновед.


Создатель бомбы вышел из такси и неправильно захлопнул за собой дверцу. Он не умел правильно захлопывать. Всегда слишком сильно. Или слишком слабо. Водители морщились и шевелили губами.

Машина с неправильно захлопнутой дверцей уехала. Расписалась напоследок в воздухе строкой дыма. Исчезла.

Тишина свалилась на Создателя бомбы, как сонный пассажир с верхней полки.

Создатель огляделся. Кажется, удалось оторваться от слежки.

Белые тополя с глазастыми стволами отращивали тени. Сосредоточенно отращивали тени — как ногти. Асфальтовая дорожка, на которой стоял ученый, была вся в тенях-ногтях, тенях-обрезках. Целый косметический салон теплился под ногами.

Ученый подошел к стволу тополя и посмотрел ему в глаза.

На траве лежала газета. Почти не мокрая, почти свежая. С почти новостями.

Создатель бомбы поднял ее нежно и брезгливо. Газ-зеточка.

Случайный приработок

Ташкент — словарь тысячи русских фамилий.

Алекс идет сквозь толпу фамилий. Лужины, обхватив огромные грязные зеркала, валяются на дороге. Веткины летят по воздуху, задыхаясь от пылающего синего неба. Люди, поменявшие сегодня свои прежние фамилии на Солнцевых, Тепловых и Боттичелли, идут толпами и топчут Лужиных. Дружно ломают Веткиных, Веткевичей и Веточкиных.

Прошел человек с фамилией Бахор.

Мальчишки-разносчики узбекско-русских словарей кричат: Бахор — Весна. Бахор — Весна! Человек уходит, балансируя своей фамилией, как подносом с рахат-лукумом. Алекс идет дальше.

Машинские, Жигулевы и Волгины, набрав полный рот бензина, затеяли танцы на проезжей части.

Бахор — весна.

Бахоначи — выискивающий отговорки, прибегающий к уверткам.

Бахоламок — торговаться.

Весна, торгуясь, прибегает к уверткам. Весна, торгуясь, взвешивает облака. «Сахарная вата, — кричит Весна-Бахор, — а кому сахарная вата?» Нам! — кричат Лужины, выплескиваясь всем телом к прилавку. Нам! — вытягивают деревянные щупальца Веткины и Веткевичи.

Солнцевы, Тепловы и Боттичелли чуть не сбивают Алекса с ног: на-а-ам!

И торгуются. И к уверткам прибегают.

Алекс сверился с адресом.

Чавканье сладкой ватой вокруг прекратилось. Только в лужах еще плавали сладкие обрывки. И тонули. Только висели кое-где на ветвях. И падали вниз. В лужи.

Вспомнил детство: липкий оцарапанный рот. Сладкий и побаливающий. И удаляющийся голос: сахарная вата… а кому сахарная вата… вата…

Еще раз сверился с адресом. Приработок предстоял в одном из старых розовых домов Дархана. Одноэтажных, с тополем перед окном. С запахом стареющего кирпича.

Совместное предприятие «Сатурн Консалтинг».

Он должен переводить на переговорах. Приятель попросил подменить, сам поехал в Бухару, японцев вокруг минарета водить. «А о чем переговоры будут?» — спросил Алекс, водя по скулам мобильником. Как электробритвой. «Не знаю… Там проходной двор. Каждый раз что-то разное. Но платят».

Алекс стоял перед особняком и нервничал.

Переговоры

— А, вы переводчик? Проходите. Переговоры уже начались.

Пластиковая лапша жалюзи. Кофеварка, компьютер, ковролин.

— Мне сказали к двенадцати…

— Да, заходите! Ну, не стойте здесь. Они раньше начались. Идемте, я вас провожу.

Секретарша, девушка с приятным мужским голосом, развернулась на кресле.

Поднялась. Сдвинула бумаги, опрокинула турецкий стакан-пробирку. Вышла из-за стола. Приятная восточная полнота. Тяжелые свежевыкрашенные губы, улыбка. На таких бы губах, как на парковых скамейках, начертать: осторожно, окрашено! Но Алекс уже прилип к ним глазами.

Снова весна прибегает к уверткам.

Алекс потер пальцы. Как бумагой порезался. Весь изрезался бумагой.

— Идемте.


Офис оказался большим, весь из каких-то коридоров. Ковролин жадно глотал их шаги.

— Вот.

Она подвела его к умывальнику. Зачем к умывальнику?

— Ну вы же с улицы пришли. Нужно вымыть руки.

Алекс снова посмотрел на полную секретаршу.

— Меня зовут Соат, — сказала она, открывая воду. Кран печально запел.

— Алекс.

Сомкнул ладони под водой.

И понял, как ему, оказывается, хотелось подержать руки в этой теплой, непонятно для чего льющейся воде.

Соат стояла рядом и дышала.

Желтое, солнечное мыло выскользнуло из рук.

Наклонился, поднял. Наклоняясь, почувствовал, как по-разному пахнет эта Соат на протяжении всего тела. Ноги пахли какими-то цветами.

Отловленное мыло оказалось все в каких-то черных угрях, волосках.

Соат. Ее зовут Соат.

Он хотел спросить ее, о чем эти переговоры. Он хотел ее спросить, свободна ли она сегодня вечером. Он хотел спросить, почему у нее такое странное, редкое имя.


Соат приоткрыла темную дверь с надписью «Менеджер»:

— Акбар-ака, переводчик пришел.

Комната была большой — трое сидящих тонули в ней. Они сидели за столом и держались за этот стол, как потерпевшие кораблекрушение. Трое немолодых мужчин боялись утонуть в пространстве комнаты.

Один из них был индусом или пакистанцем.

Алекс представился и сел за стол.

Мужчины смотрели на него. Соат почему-то тоже осталась.

Тишина текла, деревяшка стола качалась под руками.

Они чего-то ждут, подумал Алекс. Аккуратно оглядел присутствующих. Молчат.

Трое разных мужчин, три разных молчания сидели напротив него.

Пакистанец молчал как пружина. Ему хотелось говорить, сжатые губы с трудом удерживали слова.

Другой, тот самый Акбар, был молчуном-гурманом. Долго перекатывает тишину во рту, от языка к щекам и обратно.

Третий из молчащих был маленьким человеком с большими глазами. Глаза — две семитские рыбы — медленно плыли в океане мыслей. Они плыли и говорили все. Абсолютно все. Но Алекс плохо понимал их. Они говорили по-халдейски.

Алекс не выдержал:

— А что… кого-то ждем?

Мужчина с глазами-рыбами наклонился к Акбару:

— Переводчик спрашивает, ждем мы кого-то или нет.

Говорил он с легким шелестящим акцентом. Его русский язык был старым, как виниловый диск, и поцарапанным.

Акбар помотал головой:

— Мы не ждем. Пусть начинает.

— Начинайте, господин переводчик, — сказали рыбы.


— Я? Я не понял, что я должен начинать…

Акбар повернулся к Соат:

— Он помыл руки?

Соат кивнула:

— Даже мыло уронил.

— Сори, сори, — застрекотал индопакистанец, показывая, что он не понимает.

— Переведите ему, — сказал маленький человек Алексу и моргнул рыбами.

— Что перевести? — вспотел Алекс.

— Что вы уронили мыло.

— I dropped a piece of soap1, — сказал Алекс.

Акбар кивнул.

— Сори, сори, — снова забеспокоился пакистанец, — вот лэнгвич даз хи спик? Ай донт андэстэнд хим2.

— Инглиш, — подсказал Акбар.

— Хиз инглиш из вери-вери бэд. Ай кэннот андэстэнд ит3, — и печально сложил руки домиком. Маленьким и неуютным домиком.

Алекс поднялся, чтобы уйти.

Акбар удержал его; повернулся к Соат:

— Соат, убери отсюда этого зануду, — ткнул в пакистанца. — Не понял, зачем ты его вообще привела.

— Он жаловался, что ему скучно. — Соат подошла к пакистанцу и, толкая спинку его кресла, выкатила из комнаты. В кресле недовольно болтали ногами.

Дверь с железным причмокиванием закрылась.

Солнечный свет, щедро нарезаемый оконной рамой в виде больших кусков сыра, померк и заплесневел. Сумерки растворили людей, истолкли в песок их голоса. Один диктофон на столе еще крутил, шумел, перемалывая кофейные зерна бесполезного рассказа.

Алекс слышит слово «лотерея»

— Уф, — вздохнул с облегчением Акбар, когда захлопнулась дверь. — Сложные переговоры. Да, Билл?

— Да, — ответил Билл; рыбы-глаза еще добавили что-то по-халдейски.

— Спасибо вам, — Акбар повернулся к Алексу.

— Мне?

— Да. Жалко, что вы нам ничего не рассказали. Мы ведь ждали. Неужели в вашей жизни не было ничего интересного, кроме того, что вы уронили мыло?

Стол снова поплыл. Странное море шумело в ушах Алекса.

— Нет… Я еще разбил яйцо, — признался Алекс. И зачем-то добавил: — Сегодня.

— Какое совпадение! — прошептал Акбар и распахнул сейф, темневший за его спиной.

Сейф был набит яичной скорлупой.

— Знак свыше, — сказал Билл.

«Расплачиваться со мной тоже яичной скорлупой будут?» — подумал Алекс, глядя в сейф.

— Теперь такая просьба, — сказал Акбар. — Мы с Биллом давно уже вместе бизнес делаем, железно друг друга понимаем. С половинки слова понимаем.

— Даже с половинки буквы, — уточнил Билл. — Но иногда возникают казусы. Нам кажется, что мы поняли друг друга, потом оказывается, что не совсем. Поэтому мы иногда зовем переводчика. Говорим по-русски, а он переводит. Если важное дело намечается и нужно очень хорошо понять друг друга.

Что говорили при этом его глаза, не было видно. Билл рассматривал свои пальцы. Пальцы молчали; только указательный кивал, выражая свое согласие со сказанным.

— Короче, — сказал Акбар, — нам предложили помочь с организацией одной… лотереи. — Посмотрел на Алекса: — Вы готовы переводить?

Алекс кивнул, поправил воротник рубашки и перевел:

— Нам предложили помочь с организацией одной лотереи.


Марат развернул газету.

Славяновед развернул газету.

Создатель бомбы осторожно развернул мокрую газету.

Продавщица жетонов, устав от продажи жетонов, развернула газету.

Четверть Ташкента развернула газету. Вторая четверть тряслась рядом с первой в транспорте и заглядывала в развернутую газету через плечо.

Другие две четверти Ташкента газету не читали. Терпеливо ждали, когда ее прочтут, выбросят и в нее можно будет заворачивать пирожки, самсу и хот-дог с приветливо выглядывающей сосиской.

Объявление было на двух языках, русском и английском.

«Внимание: СПРАВЕДЛИВОСТЬ!

Международная организация по человеческому измерению (МОЧИ) объявляет о проведении широкомасштабной благотворительной акции в Узбекистане.

Лотерея СПРАВЕДЛИВОСТЬ (2-й этап)».

Ниже, помельче, были напечатаны условия Лотереи.

Марат читал и пил чай; покупатели ощупывали холодными пальцами книжные полки.

Вода вытекает из ладони

Алекс вышел из комнаты усталый, высосанный. Переводить с русского на русский оказалось не легче, чем на английский. Акбар и Билл постоянно перебивали его, переспрашивали.

Он шел по мягкому коридору. В голове, как в микроволновке, вращались какие-то фразы о лотерее, о международных жмотах, о каком-то оборудовании для сканирования каких-то писем.

Подошел к умывальнику. Желтое мыло — все в тех же крапинках грязи. Алекс открыл воду и смотрел, как она бьется о фарфоровую твердь раковины.

Зачерпнул пригоршню, поднес к лицу.

Вода исчезала сквозь щели между пальцами. Каким-то чутьем находила эти щели и сматывалась сквозь них. Обратно в раковину. В канализационную трубу. В мировой хаос. А ладонь пустела…

— Алекс. — Позади стояла Соат. — Алекс, идемте, распишитесь, деньги получите…

Он протер опустевшей влажной ладонью лицо. И последовал за Соат по мягким внутренностям коридора.


Соат (имя собств. мужское, реже женское) — время, час.

Между «Славяншунос» и «Соат» в узбекско-русском словаре располагались: сланец, слесарлик, слесарь, слет, словак, словен, слюда, смена, сменадош, смета, сметана, смола, снайпер.

Эти слова разделяли их — Соат и Славяноведа. Едва Соат и Славяновед оказывались рядом, сразу загорались сланцы, начинали ругаться слесари, вылезали из кустов со своими рабочими инструментами снайперы. Пригород начинал смешивать сметану со смолой и везти на продажу в город.

Есть люди, которым не суждено оказаться рядом, даже в Ташкенте, где по проспектам идут знакомые, по улицам — сослуживцы, по переулкам — родственники, по квартире — жена или муж.

Есть люди, которым не суждено оказаться рядом, даже располагаясь на одной страничке узбекско-русского словаря 1988 года издания, «около 50 000 слов и выражений».

А Алекса вообще не было в этом словаре. Ни как слова, ни как выражения. В 1988 году он был еще подростком, щеки и лоб обдавало малиновыми прыщами, раз в неделю пододеяльник под утро становился липким. Повзрослевшие одноклассницы поблескивали, как бутыли с запретными винами. Таню хотелось называть Шампанским, Гулю — Мускатным вином, учительницу Нину Саидовну — Водкой, настоянной на лимонных корках…

Теперь ему тридцать два. На треть выпитые, слегка выдохшиеся одноклассницы еще встречаются в городе. От Нины Саидовны, наверно, остались лишь лимонные корочки; пойманные и заспиртованные солнечные зайчики. Пододеяльник под утро сух и безукоризнен: спасибо тебе, мирно посапывающая рядом подруга…

Алекс стоял перед столом Соат и протягивал руку за конвертом с деньгами.

Поговорил с Соат

— Спасибо, — Алекс спрятал конверт в карман рубашки. Рубашки, которую ему подарила на день рождения Вера. Рубашки, которую он хотел сегодня содрать с себя. Которую хотел сбросить, как змеиную кожу прошедшей любви без буквы «л».

Теперь в рубашке лежали деньги. И грели, грели.

— Вам спасибо, — откликнулась Соат, глядя в монитор. Пальцы с огромными ногтями шуршали по клавиатуре.

«Акриловые, шикарные ноготочки. Обучаю», вспомнил Алекс.

— Шеф вами доволен, — продолжала Соат, не отрываясь от клавиатуры.

Она точит о клавиатуру ногти. Ноготочки. Акриловые. Трык-трык-трык. Шикарные. Трык-трык-трык. Но-го-точки…

«Я ей, кажется, нравлюсь», — неожиданно для себя подумал Алекс.

Дверь открылась, снова появился индус или пакистанец.

— Миссис Соат! Миссис Соат! Май пи-си из вери-вери бэд. Ит кэннот андэстэнд ми. Ол пи-сиз ин ё кантри донт андэстэнд ми. Ай эм лоунли, ю си? Плиз, тэл мистер Акбар, зэт ай эм вери-вери лоунли!1

И снова исчез.

Явление этой шумной одинокой души развеселило Алекса.

— Что, достал? — подмигнул он Соат.

— Кто? «Вери-вери»?

Алекс засмеялся. У него был красивый хрипловатый смех. Он пользовался им. Распахивал его, как звуковой павлиний хвост.

— Кофе хотите? — Соат взяла на клавиатуре финальный аккорд и развернулась в кресле к Алексу.

— Вообще, он Митра. «Вери-вери» мы его тут назвали, — Соат наливала в кофеварку тихую офисную воду. — Он «вери-вери» постоянно говорит, заметили? У него не все дома. Не верите? Его поэтому сюда прислали, такое условие наш индийский шеф поставил, который его старший брат. Они так с Акбар-ака решили. Вот он у нас и сидит вместо психушки.

Алекс кивнул.

— Он спокойный, знаете, — продолжала Соат, — безобидный. Еще ему из Индии таблетки присылают. Он компьютерный гений вообще-то. Акбар-ака его очень ценит. Просто достает этот Митра здесь всех своими «вери-вери», конкретно достает.

Кофе. Тягучие, как ириска, слова Соат. Ревнивое потрескивание компьютера.

Странная история Митры, спрятанного в обставленной под офис психушке. Странные переговоры.

Алекс сделал последний глоток горькой глиняной влаги.

— Соат, а что вы делаете сегодня вечером?

Японско-русский словарь

Митра напомнил Алексу другого иностранца, который даже жил у него недели две. Был он японцем и преподавателем японского: тихим японским сумасшедшим. Алекса это не смущало. Он привык к тому, что иностранец в Ташкенте в целом какой-то умственно нездоровый.

Речь идет, конечно, не о тех краснощеких флибустьерах, которые устраивают свои валтасаровы бизнес-ланчи где-нибудь в «Джуманджи» или «Караване». Нет, эти как раз нормальные. Таких можно найти в любой стране третьего, четвертого, пятого, какого угодно по номеру мира. Двигатели прогресса, локомотивы истории, трудолюбивые трутни.

Но были и те, кто ничего никуда не двигал, а преподавал, например, японский. Кто ходил обмотанный шарфом и на вопрос, что он собирается, кроме своего японского, делать в Ташкенте, отвечал:

— Я хочу изучать нравы.

Таким был Мацуда-сенсей, возникший в квартире Алекса со своим мега-чемоданом на всхлипывающих колесиках. Мацуда-сенсей, непонятный и запредельный, как иероглифы, которые он вокруг себя распространял.

У Алекса было тогда межсезонье в личной жизни. Бывшая детская была свободна. До прихода новой посланницы доброй воли от мира женщин — в мир одиноких молодых мужчин. Детская пустовала, и он запустил в нее Мацуду, пока тот не снимет квартиру.

Мацуда-сенсей возникал иногда из детской и сообщал о своих успехах в изучении нравов.

— Мне даже дурно сделалось от его столь гордых слов, — жаловался на кого-то. — В других местах меня принимали любезно.

«Откуда у него этот мезозойский язык?» — ломал голову Алекс.


Это выяснилось, когда Мацуда уехал в Самарканд.

Зайдя в детскую, Алекс наткнулся на красный кожаный кирпичик старого, чуть ли не с ятями, японско-русского словаря. Случайно открыл. Случайно прочитал. Сел на тахту. Погрузился в словарь, хмыкая и похлопывая ладонью по ноге.

И таскал с собой словарь всю неделю, пока ничего не подозревавший Мацуда наслаждался Самаркандом. Таскал на работу, на вечеринки, цитировал:


Гвоздем этого магазина служит дочь хозяина магазина.

Он схватил себя за голову и погрузился в свои думы.

Прочитав наставления Конфуция, я опомнился.

Этот чай пахнет вином.

Она говорит аллегорически с целью привлекать к себе других.

Она забеременела вследствие своего пакостного поступка.

Мужчины во зло употребляют чистые чувства женщин.

Гульба скоробогача взвинтила цены на гейш.

Каппа — сказочное речное животное, питающееся задними проходами утопленников.

Мичиюки — странствие по дороге сновидений.

Он — обезьяна, одетая по-джентльменски.

Мне даже дурно сделалось от его столь гордых слов.

Ты можешь быть спокоен за свою загробную жизнь.

Женщины — жрицы любви для мужчин.

Я буду Богу молиться на том свете о твоей карьере.

После смерти он сидел прилично.


Словарь пропал.

Может, дал кому-то почитать.

Извинился перед побледневшим Мацудой. Японец пожил еще неделю, но говорил меньше, чем прежде, и — Алекс с удивлением заметил — на каком-то вдруг потускневшем, замызганном русском. Отвалились прежние вензеля, никто уже не погружался в думы, не одевался по-джентльменски, не выражался аллегорически. Перестали читать наставления Конфуция и пить пахнущий вином чай.

Только речная Каппа со своей странной диетой нет-нет и плескала плавником в речи Мацуды-сенсея.

В последнюю ночь своего проживания в детской Мацуда напился и выдал такой термоядерный фольклор, что Алекс рухнул с кровати.

Наутро детская выглядела так, будто в ней ночевало цунами.

На разодранной постели сидел Мацуда-сенсей и задумчиво повторял:

— После смерти он сидел прилично…


Соат сделала затяжку.

— А что стало с ним потом?

Они стояли перед выходом из офиса и курили. Алекс не был любителем сигарет и курил без аппетита. Весь аппетит был спрессован во взгляде, когда он смотрел на Соат.

— Потом стал снимать квартиру. Несколько раз соседи вызывали милицию. Наконец, он уехал обратно. Говорят, с какой-то сто восьмой теткой, не знаю.

— Это все из-за потери словаря, да? — спросила Соат, проводя пальцами по стволу тополя.

Прожилки

Теперь уже без труда купив жетон, Алекс погружается в метро. Вздрагивает под ногами эскалатор.

По платформе ходят гневные женщины со швабрами. Оставляют, как садовые улитки, длинный влажно-клейкий след.

Алекс занимается своим привычным делом: разглядывает прожилки в мраморе.

Медленно, из серых и черных подтеков, штрихов проступают люди.

Первым из мрамора выглянул индус и улыбнулся своей недовольной улыбкой. Вери-вери. Индийские таблетки от безумия, подарок старшего брата. Даже компьютеры не понимают его в этой стране… А он-то надеялся, что сегодня придет переводчик и его наконец поймут. Все только делают вид, что знают английский, и люди, и компьютеры… Митра открывает мраморный рот и кладет в него таблетку.

Вот и Марат появился. Левее Митры. Хозяин мертвых книг. Виден нечетко, лицо растекается. В его руках газета или пиала, пар из газеты или пиалы лезет ему в лицо. Люди уезжают — пристраивают Марату свои книги. Иногда из случайно раскрытых книг к кроссовкам Марата сыплются засушенные лепестки роз, засушенные фотографии, засушенные любовные письма. Вот они видны — сквозь мраморную накипь.

Акбар и Билл почему-то слиплись, как сиамские близнецы. Глаза Билла не помещаются на лице и немного заползают на Акбара. Акбар и Билл говорят о лотерее. Лотерея «Справедливость». Великая Лотерея…

Почему они спросили его, мыл ли он руки?

Когда он курил с Соат, одно из окон офиса пошевелилось: кто-то раздвинул жалюзи и посмотрел на них. Посмотрел, как они курят, как медленно падает пепел. Мужчины во зло употребляют чистые чувства женщин. Соат смеется. Жалюзи сомкнулись, окно замерло. Алексу показалось, что это Билл.

Алекс пытался найти Соат среди черных подтеков, штрихов. Ее не было.

«Соат! Соат! Ты где?!» — кричали глаза Алекса, бессмысленно вглядываясь в мрамор. Вот Митра. Марат. Билл-Акбар. Еще какой-то плывущий выбритый мужик, встречались сегодня спинами в букинистическом. На его голове почему-то чалма. Соат…

В черной норе зажглись три внимательных глаза.

На станцию прибывал поезд.

Метро

Метро — подземный словарь города. Глянцевый, с картинками.

«А» — это станция «Мустакиллик», бывшая «Ленина». На ее поверхности сидит правительство. Правительство временами потряхивает: метро в Ташкенте неглубокое, прошел поезд — затряслись столы, кресла, люстры, министры. Несильно, почти любовно. Но трясет. А глубже вырыть ямку для метро сложно — шевелится под Ташкентом подземное озеро, а водоплавающих поездов еще не изобрели. Сама станция — яркая, люстры-виноградины, подтянутые колонны, чистота и серый мрамор. Станция власти. Станция порядка.

«Б» — следующая, «Пахтакор». Шумная, демократичная. Колонны пониже, мрамор пожиже. По стенам — коробочки хлопка, коробочки, коробочки. Не расслабляйся, народ: придет осень — все на хлопковое поле. Станция труда и хаоса.

И так — по всему алфавиту. «В», «Г»… Едет поезд, мелькают буквы.

Вот станция «Дружба народов» с выковырянными советскими гербами. Вот — «Космонавтов»: космическая прорубь, плавают посиневшие герои и дважды герои. Вот — «Бируни», где льется с потолка (шалости подземного озера) и на полу — ведра и тряпки, тряпки и ведра, в первоначальный архитектурный замысел не входившие. Вот — «Пушкин», где советские ангелы поддерживают портрет поэта.

Вот… вот — «Хамид Алимджан» с Алексом, входящим в поезд.

Двери закрываются с яростью гильотины. Поезд трогается, Алекс уплывает.

Лица на мраморных плитах снова превращается в прожилки, подтеки, царапины. Мимо проходит уборщица, толкая перед собой швабру.


Он снова увидел его.

Выбритые щеки. Букинистические книги в руках, еще не освоившиеся со своим новым владельцем, с его тяжелыми пальцами. Алекс смотрел на книги и щеки незнакомца.

Щеки его тоже увидели. Побледнели. Настороженно блеснули очки.

Создатель бомбы медленно поднялся. Шаг, шаг, еще шаг.

Оказавшись в конце вагона, вздохнул. Алекс, отдалившийся, уменьшившийся, удивленно смотрел на него.

Поезд вырвался из тоннеля. Небо, деревья бросились к окнам, наполнили собой вагоны, ослепили пассажиров. Очнулся машинист и жалобно попросил не оставлять свои вещи. Маленький Пушкин в окне посмотрел на Создателя бомбы и повернулся к нему спиной. «Любовь, любовь-любовь, любовь-любовь», — по-весеннему стучали колеса. Поезд снова провалился в землю.

Стемнело.

Еще стемнело.

И еще стемнело.

«Потом я встретил его в поезде метро. Он держал какие-то книги, тяжелые, не шедшие ему книги. Он почувствовал мой взгляд и провел свободной рукой по куртке, как будто пытался его стряхнуть. Вспотел и отошел в конец вагона. Потом он мне рассказал, что как раз в этот момент задумался о втором компоненте бомбы. О компоненте страха…» Голос Алекса запнулся. Пленка остановилась.

Зажглась станция. «Пушкин». Зашумели двери. Открылись-закрылись.

«Лю-юбовь, лю-бовь», — забормотали колеса. В окне, мимо движущихся колонн с ядовитыми светильниками, шел Создатель бомбы.

Голос тела

Солнце, потоптавшись в зените, село на четвереньки и покатилось вниз, врезаясь в стайки облаков.

Шел Алекс. Шли облака.

Облако шашлычного дыма было похоже на палочку шашлыка.

Облако пловного дыма — на слипшиеся зерна плова.

Облако объявлений плюнуло на Алекса новой порцией листиков.

Несмотря на приятную тяжесть в кармане, Алекс продолжал искать работу. И целлюлозные снежинки объявлений летели в его ладони. В его мягкие, безработные ладони. В его пальцы — выронившие яйцо, потерявшие жетон, дотронувшиеся до Соат, когда прощались.

Угадав направление его мыслей, листики принялись подмигивать:

А вы позвоните! Хороший массаж. 186-13-07.

А если на массаж? 312-16-00, 140-48-21.

А если на массаж? 340-99…

А мы делаем массаж. 152-..

Жанна — массаж от приятных девушек.

Бесподобный массаж.

А бесподобный массаж?

Грамотный массаж.

А у меня массаж. Люся.

Такой ночной массаж…

Массаж от нежных.

Такой хороший массаж.

А мы делаем это недорого.

Вера очнулась в серой дорогой квартире на Дархане. Рядом лежал наполовину замотанный в простыню Славяновед. Рот его был открыт, на груди божьей коровкой насупилась родинка. Кошка спрыгнула на пол и, виляя хвостом, вышла из комнаты. Славяновед во сне вздохнул и простонал чужое женское имя.

Качественный и нежный массаж. 112-75-09.

Абсолютно расслабляющий. 88-10-78.

Конкретный массаж. 114…

Конкретный массаж.

Массаж нежный круглосуточный.

Массаж для настоящих мужчин.

Абсолютный массаж.

От «Абсолютного массажа» Алекс чихнул. Пыльца объявлений попала ему в нос. Он потер глаза. Заныла спина.

Шли люди. Веселый заплеванный асфальт стучал о подошвы. Где-то пели вечернюю песню. Детскими голосами всхлипывали нищие.

Тайные массажисты и массажистки шли мимо Алекса, маскируясь в толпе. Пальцы мяли воздух.

Вот прошел «Абсолютно расслабляющий», с темными обкусанными усами. «Бесподобный массаж» вместе с «А мы это делаем недорого» пытались купить у лоточника помаду с запахом фломастера. Наконец, пробежала одна из девушек из «Жанны — массажа от приятных девушек». С разбега упаковалась в такси. Такси чихнуло и поехало.

«Интересно, Соат умеет делать массаж?» — подумал Алекс, сворачивая с бывшей Луначарской в переулок. Здесь пахло еще неразмороженной землей. Два подростка стояли с бутылкой алмалыкского пива и мерзли.

— Она была такой пьяной, что ничего не помнит, — говорил один. — Ты дурак, что отказался.

Полный текст

«Внимание: СПРАВЕДЛИВОСТЬ!

Международная организация по человеческому измерению (МОЧИ) объявляет о проведении широкомасштабной благотворительной акции в Узбекистане.

Лотерея СПРАВЕДЛИВОСТЬ (2-й этап)

Проект „МОЧИ — Третий мир“ приступает к реализации 2-го этапа розыгрыша лотереи „Справедливость“.

1-й этап был проведен в прошлом году в Нью-Йорке и состоял в розыгрыше стран с целью определения списка стран Третьего мира, в которых будет осуществлена лотерея. Розыгрыш проводился гласно, с соблюдением демократических процедур и с участием представителей посольств и неправительственных организаций из разыгрываемых стран.

По результатам розыгрыша был сформирован список из трех стран-финалистов, одной из которых стал Узбекистан.

МОЧИ поздравляет Узбекистан с одержанной победой и информирует граждан Узбекистана об условиях Лотереи.

Условия Лотереи:

в Лотерее может принять участие любой гражданин Узбекистана независимо от пола, расы, цвета кожи, религии, языка, происхождения, партийности, перенесенных заболеваний, отношения к глобальному потеплению, гомосексуализму, эвтаназии и холестерину.

Лотерея является бесплатной!

Единственным условием для участия в Лотерее „Справедливость“ является письмо, направленное на адрес организации-посредника, которая осуществляет предварительную обработку писем. Письма принимаются на английском или русском языке.

В письме участник розыгрыша должен описать любые имевшие место случаи допущенной в отношении него (нее) несправедливости.

Участники должны также указать способы и методы исправления этих несправедливостей.

Срок приема писем: до 20 апреля сего года.

На 3-м этапе проекта „МОЧИ — Третий мир“ все отобранные письма примут участие в розыгрыше; в отношении победителей будет восстановлена Справедливость!

Участвуйте в Лотерее! Внесите свой вклад в торжество СПРАВЕДЛИВОСТИ!

Направляйте ваши письма по адресу…»


Вера положила газету на пол.

— Бредуха, да? — спросил Славяновед и пошевелил ногой. — Или афера.

Они лежали на огромном бесшумном диване. В глазах бесшумной кошки отражался закат. В глазах Веры отражался диван, кошка и движущиеся скулы Славяноведа. Он развивал свою мысль:

— Мне по мейлу каждый день ведро таких писем приходит. Чистые клоуны: помогите американскому солдату лимон вывезти из Афгана. Или: вы выиграли шесть тысяч фунтов стерлингов… Ну и чё: международная организация? Ты о такой слышала? «По человеческому измерению»! Людей они, что ли, мерят?

Вера молчала. Славяновед лежал и спорил сам с собой.

Криков, Всхлипов. Скрипов. Поцелуйкин.

Лицо Славяноведа приблизилось. Скуластое, умное, с мощными, как реактивные сопла, ноздрями.

Вера спросила это лицо:

— Послушай, а…

— Чё?

— Нет, просто… Тебя никогда не обижали? Ну, в смысле несправедливости.

Славяновед задумался. Потемнел, что-то вспомнил. Но вместо ответа навалился на Веру. Просто. Навалился. Навалиев. Кусаев. Языкович. Слюнявский. Животов…


Залаял мобильник.

Гав-гав.

Кошка, шпионившая за любовниками, слетела с дивана. Славяновед пошарил в сумерках, достал проклятое чудо техники.

Собачий лай сменился ленивым, властным голосом Славяноведа.

— Где? Хата, спрашиваю, где? На Айбеке? Двушка? А конкретней можно?

Вера кусала себя за тыльную сторону ладони.

Наконец, лицо Славяноведа, в еще неостывших следах делового разговора, наклонилось над ней. Вера спрятала искусанную ладонь:

— Я же просила тебя отключать мобильник, когда мы…

— Послушай, киска, это моя работа. Я с этого живу. Это мой бизнес, киска.

Да, да, конечно. Конечно, да. Да, конечно, да. Да.

Он схватил себя за голову и погрузился в свои думы

«Потом он мне рассказал, что как раз в этот момент задумался о втором компоненте бомбы. О компоненте страха…»

Создатель бомбы жил совершенно один.

Без собаки. Без женщины. Без сына. Без лая, без тяжелых женских шагов, ударов футбольного мяча по утрам.

Он привык. Только иногда думал: «Пришла бы собака, облизала шершавым языком мое сердце». В открытую дверь, виляя хвостом, входил ветер.

Когда-то Создатель бомбы был засекречен. Государство баюкало его на своих бетонных ладонях. Трясло спецпайковой погремушкой. Создатель работал в одном спецучреждении; и его звали Владимир Юльевич. Он считался спецом, его приглашали на разные спецсоветы и спецзаседания. Отдыхал он тоже в спецсанаториях, у моря. Даже море, которое выкладывало пляж умирающим хрусталем медуз, тоже хотелось называть спецморем. Специальным морем для специалистов. Для одиноких специалистов — без лая, женских шагов, ударов мяча.

Ступая голыми, осторожными пятками по мокрому песку, он впервые подумал об этой бомбе. Или бомба подумала о нем. Огонек гипотезы зажегся в мозгах. Вскоре пылали уже оба полушария.

Тут как раз кончилась эпоха, эпоха с приставкой «спец». Наступила эпоха с приставкой «VIP». Вип-залы, вип-гостиницы. Вип-женщины…

Владимир Юльевич не сразу понял, в чем разница между этими двумя приставками. Почему он как «спец» не может быть «випом».

Он лежал ночами в своей осенней квартире и слушал, как отлипают обои от стен. Он думал.

Власть больше не нуждалась в спецах. Ее перестали интересовать мысли. Она устала от изобретений. При слове «открытие» ее, бедную, мутит. Она и так справляется. Имеющихся электронных кнутов, электронных пряников, сосок и фаллоимитаторов хватит еще надолго. «Не надо больше открытий», — усталым забальзамированным голосом говорит власть. «Не надо больше открытий», — бодро подхватывает хор. Голого брыкающегося Архимеда вылавливают из ванны и уносят. За спиной Ньютона начинают спиливать яблоню.

Спецобъект, на котором прежде корифействовал Владимир Юльевич, «реорганизовали». То есть закрыли без роспуска сотрудников. Иногда даже платили зарплату. Но работы не было, ползучее чаепитие охватило спецобъект. Прежние тихие лаборантки распухли, как чайные грибы, и громко предлагали косметику. Объект рассекретили. Подозрительные лица двигались по коридорам, о чем-то договаривались с начальством и исчезали, насвистывая Шуфутинского.

На доске «Научная жизнь» стали появляться странные объявления.

Убираю живот и бедра.

Маска молодости.

Реально убираю живот массажем.

Похудела на 25 кг. Звоните.

Эффективное лицо — массажем.

Мужчинам — убрать живот + энергия.

Классно ушла в объемах на 120 см. Травки.

Похудеть к Новому году и навсегда.

«И навсегда», — думал Владимир Юльевич, вдыхая горьковатый пар бессонницы.

Где-то за окном горела мусорная свалка. Где-то в соседних домах со свистом проколотого мячика худели и лишались живота и бедер. Где-то пришивали к лицу маску молодости и классно уходили в объемах. Навсегда. К Новому году, уважаемый Владимир Юльевич, и — навсегда.

Только бомба.

Только бомба была выходом из этого безумия. Из наползающей нищеты. На что он сейчас живет? На средства от продажи своей прежней, академической квартиры на Дархане. Хорошо, двоюродный брат, уезжая, оставил ему эту двухкомнатную лачугу с бессмертными тараканами и видом на свалку… На сколько ему еще хватит этих средств? На год. Что потом?

Только бомба.

Только она станет венцом исследований по изменению сознания с помощью подавленной энергии, которые велись на спецобъекте еще с семидесятых…

Только бомба — отдушина, спасение от мыслей о физическом недостатке, подлом недостатке, которым страдал ученый…

Он думал о бомбе. Где-то там, где темнота пахнет курдючным салом, просыпался муэдзин. Владимир Юльевич слушал его шершавое пение и зачем-то крестился. Иногда в эти часы бомба представлялась ему огромной спортивной женщиной. Иногда — юношей. Иногда — им самим.

Он спускал с постели свои полные, в авоське кровеносных сосудов, ноги. Ловил ими холодные тапки, шел к столу, перепроверял формулы. Дописывал что-то. Не хватало еще пары компонентов.

И еще… В последнее время за ним следили.

Методично. Спокойно. Неторопливо.

Одни и те же люди спрашивали у него, который час, хотя он никогда не носил часы, и просили закурить, хотя он никогда не курил. Вернувшись однажды, он заметил следы обыска. Едва заметные следы. Бросился к формулам. Нет… все на месте. Сел. Сердце кровавой лягушкой прыгало в груди. Тяжелая капля пота сорвалась со лба и рухнула на пол.

И еще. В последнее время он чувствовал, что кто-то идет теми же путями, что и он. Кто-то тоже пытается создать эту бомбу! Доказательств не было, но он чувствовал это интуицией. Интуицией женщины. Собаки. Ребенка.

Кто-то шел с ним параллельными путями — он слышал его металлические шаги. Был ли этот «кто-то» тем, кто за ним следил, или нет, ученый не знал.


Создатель бомбы стоял посреди комнаты, держа три книги о любви.

И газету.

Бросил книги на заваленный стол. Неудачно — две свалились, посыпались еще какие-то бумаги. Не стал поднимать. Он не обязан поднимать. Он привык к этому листопаду.

Раскрыл газету.

Еще раз перечитал объявление о Лотерее.

Да. Сомнений не было. Тьма рассеялась, засияло яркое, злобное солнце.

Кто-то тоже пытается использовать подавленную энергию протеста. Самую мощную. Самую разрушительную. Энергию драк и революций. Кто-то, вероятно, в Штатах, научился снимать эту энергию с предметов, которыми она заряжена. С писем? Почему бы нет. Остроумно. Остроумно, коллеги. Пока он возится со своей любовью…

Ученый вышел на балкон. Втянул ноздрями сырой воздух. Похолодало… Он так и не привыкнет к этому городу, где жара и холод сменяют друг друга так же резко, как свет и тьма в ереси манихеев. Они здесь, кстати, бродили, манихеи. Проповедовали. Кто здесь только не бродил. Всё в песок.

В голове ученого рождался план.

Подул ветер, деревья заволновались. Черный полиэтиленовый пакет покатился вдогонку за белым полиэтиленовым пакетом.

Хохот

Алекс сделал три колючих глотка пива и побрел мыть посуду.

Раковина оскалилась всей своей металлокерамикой: кастрюлями, чашками.

Вот оно, место, где мужчина острее всего чувствует свое одиночество.

Брезгливо включил воду. Чашки-кастрюли встрепенулись.

«Может, она еще не придет», — вдруг с какой-то надеждой подумал Алекс.

Алекс достал кассету и вставил ее в диктофон. Сделал на полную мощность, чтобы перекричать воду.

— Ха-ха-ха-ха, — захохотал диктофон.

Кассета времен его студенчества, он тогда везде с диктофоном бегал. Это смеются его однокурсники. Собрались у него как-то и засмеялись. Может, просто так. А может, он их попросил — посмеяться для истории.

— Хо-хо…

Это Ольга, кажется, смеется — ее почерк. Масленый смех; его любовь № 3, самая скоротечная. Где она со своим смехом сейчас? Как все — в Москве? Когда они решили «остаться друзьями», она тоже так смеялась. А вот Шуха, Шухрат. Тоже смех выдающийся. Нордический ум, восточная гибкость. Теперь в банке, начальник чего-то.

— Ха-ха… Хи! Хи-хи… ха…

Студенческий смех обдавал кухню невидимыми солнечными зайчиками. Вот задребезжала колокольчиком Соня (Израиль, ПМЖ). Снова забухал маленький Шуха. Тенорком прорезался Эльдар (Крым, зов предков). Или это Артем (финансовые нарушения, семь лет общего режима)? Или это он сам, Алекс (раковина, шум воды, жирная поверхность тарелок)? А сейчас войдет мама и спросит, над чем мы там смеемся.

— Ребята… Ну… Над чем смеетесь-то?

— Ой, ха-ха… Ольга Вадим-мна, ой… Хи-хи…

— Алекс, выклю… ха-х… выключи эту штуковину…

Снова всех накрывает волной смеха, кто-то стонет. Мама, так и не выяснив, с чего такое веселье, тоже начинает смеяться. На полную мощность. Он слышит ее смех в общем хоре.


Можно ли развестись с родителями?

Он, Алекс, с ними развелся. Мирно. Они оставили ему жилплощадь. Иногда они, то есть мама, высылают ему алименты. Отец стал дачным человеком. Звонит иногда из своих Озерков: Алеш, а у меня тут картошечка уродилась — просто царская, поверишь, царица просто… Просто царица, белая такая, царская… Царица, чувствуешь?..

Алекс после этого разговора два дня картошку видеть не мог.


— Ну… — смеется мама, — рассмешили… пузо заболело! Это чё у вас, водка? А воды нет, смех запить? Не буду я вашу водку, Алешка знает, мой организм ничего, кроме шампанского… Что, и шампанское есть? Ай, черти, уломали старую…

Смех.

А «старой» лет тридцать восемь тогда было. На шесть лет старше нынешнего Алекса. Брр.

Кассета кончилась.

Яростно шумела вода. По вымытой посуде сползали тяжелые теплые капли.

Небо над городом

Человек — существо, выделяющее время.

Поглощает он разные впечатления, объявления, разные предложения сбросить вес, телепередачи с новостями, репортажами с места крушения яйца, анекдотами про тещу, прогнозами о будущем России, которые напоминают анекдоты про тещу, если вместо «тещи» подставить «Россию»; поглощает человек трамвайно-троллейбусные разговоры, конвульсию кипящего чайника, ночные крики пьяных, утренние крики птиц, свои собственные вечерние крики в непринужденной беседе с домочадцами.

Поглощая все это, человек выделяет время.

Длинным невидимым шлейфом оно тянется из его головы. Голубоватым паром.

Покачиваясь и бесшумно тикая, оно поднимается в небо. Сквозь дребезжащие потолки автобусов. Сквозь чердаки, где гнездятся птицы, кошки, подростки, солнце. Сквозь ветви деревьев, сквозь тела пролетающих скворцов.

В вечернем небе над городом плывут сгустки времени. Разноцветные нити людей-времяпрядов. На закате эти нити отрываются от голов и плавают, сплетаясь, чуть повыше облаков шашлычного дыма, чуть пониже облака объявлений. На закате, когда отрываются эти нити, людей наполняет печаль со вкусом столовой соды. Новые нити только-только выползают из их головы, маленькие, слабые.

В вечернем небе над городом плавают прозрачными вермишелинами вроде китайской фунчезы нити времени: тик, тик, тик, перетикиваются друг с другом.

Внизу: Дизельная, Музей искусств, проехала стеклянная клетка автобуса.

Плывет шашлычное облако, из облаков-палочек складываясь в облако-барашка: бе-е, убили меня люди, плясали по мне своими зубами, подпевали губами «мм-м, вкусно». Вместо заупокойной молитвы читали надо мной из кулинарной книги, вместо савана бросили меня на грязную скатерть, вместо лилий усыпали маринованным луком. Бе-е, бе-е, поет-плывет шашлычное облако. Внизу: Театр Навои, загорелись четыре башенки, осветились четыре колонны, возникли четыре девушки, три ташкентские, одна из Ферганы, стали ждать четырех ухажеров — двое честных, но несостоятельных; один иностранец со странными фантазиями; один вообще не придет.

Плывет облако объявлений, жизнерадостное, получившее конкретный массаж, похудевшее до потери бедер и живота, устроившееся на высокооплачиваемую работу, спасшее человечество от целюлита. Усталое, но довольное, облако завершает трудовой день русско-китайской песенкой с этикетки от носков:

Мода ходячий

Высший брюки Руни

Размер 35–40.


Внизу: синие башни Дархана; ресторанчик с деревом, обмотанным желтой — погасла, желтой — погасла — гирляндой; Акбар и Билл сидят за столиком. Желтые блики вспыхивают на их офисных щеках, зубы пляшут по мясу, но умные губы не подпевают «мм-м», а ведут деловой разговор. На столе — две кружки пива с паутинкой выдохшейся пены. Мясо по-французски возле Акбара. Судак с прозрачным лепестком лимона возле рыбоглазого Билла. Соль, перец, крошки.

— Так ты думаешь, — говорит Акбар, постукивая пальцем по кружке, — что мы сможем еще что-то получить с этой лотереи сверх контракта?

План букиниста

Выручка за день была такая, что хоть ложись на шоссе с объявлением «Задавите меня!» Марат вздохнул и поскреб бок.

Книги, полуприкрыв коленкоровые веки, сонно смотрели на него.

Маша возилась в подсобке, переобувалась.

Для чего ему эта Маша?

— Маш, — позвал Марат.

— А! — отозвались из подсобки.

— Маш, ты мне для чего нужна?

— Не слышу! Подойди, я тут занята!

— Ладно, потом, — крикнул Марат.

Она там занята, кикимора.

Посмотрел на книги.

Нет, скажите, а куда еще он мог посмотреть? Если все стены и даже часть пола в этих книгах? Куда? На потолок? Сами на этот потолок смотрите.

Ему сорок два года. Зачем, для чего ему уже сорок два года?

Он счастливый человек. Он очень счастливый человек. Поздравьте счастливого человека. Мечта его детства исполнилась. Ура, банзай. Или ты забыл, Марат, как на цыпочках входил в детстве в книжный магазин? На цыпочках, чтобы не обидеть, не вспугнуть спящие бабочки книг?

Ты забыл, Марат, как уходил из дома, где отец пил, а мать его за это ругала, а отец снова пил, и она снова его за это ругала, а он еще больше пил, а она еще больше его за это ругала… Куда ты уходил?

Ты уходил в книжный. Книжный был твоей школой, мечетью, семьей. Книжный. Книги были твоими братьями, твоими животными, твоими друзьями. Книги. Люди, ходившие между книжными стеллажами, были твоими родственниками, продавщицы — воображаемыми любовницами. Так?

Да запарили… Запарили! Да, уходил. Любовницы. Мечтал. Листал. Хотел. Но все это было в другом месте и в другое время.

Место было — за Педагогической.

Одноэтажная поросль, домишки, развалюшки. Но центр, самый центр Ташкента. Там даже машины по-другому пахнут.

…А вечером, когда в окнах зажигается свет, кажется, что в каждом доме жарят картошку. И люди на улицах негромко обсуждают рецепты жареной картошки: вы ее как, с чесночком? А вот мы с луком, с луком! А мы — мы сверху сырку натрем, укропчиком порадуем… Когда на уроке биологии он узнал, что у картофеля и бумаги похожие молекулы или что-то там еще, он понял, почему так любил жареную картошку… Это — жареная книга! Оп-па — он, оказывается, ел книгу, пускай разодранную на поджаренные листочки, и она была сладка во рту его и что-то та-та-та-там в чреве его, лень тянуться за Библией, далеко стоит.

Маша наконец переодела туфли, вышла, смотрит. С этой короткой стрижкой стала похожа на Есенина Сергея, отчество забыл, во-он серенький трехтомник стоит. Маша-Маша. Табула раса, чистая доска, кухонная дощечка, чик-чик — лучок. Что тебе скажут, Табула Маша, названия прежних книжных магазинов? «Дружба» — книги соцстран? Маша не помнит «Дружбу»… Она не помнит эти яркие, строгие альбомы, праздничный шелест мелованных страниц. Вот что осталось от той «Дружбы» — «Смерть Марата». Голый выцветший Марат. А помнит Маша «Книжный пассаж» напротив ГУМа? А книжный на вокзале? А напротив консерватории? Садись, двоечница…

— Мар, долго ты еще будешь тут газету читать? — глядела на него двоечница.

— Какую газету?

А… Да, газету. Забыл про нее. Что он читал?

Эротический аутотренинг под руководством дипломированного йога. 122-00-75.

Избавляем от тараканов навечно. 67-9…

Продается собака терьер, девочка, в хорошем состоянии.

Профессиональная топка котят. Недорого.

Бе! Не то. А, вот.

«Внимание: СПРАВЕДЛИВОСТЬ!

Международная организация по человеческому измерению (МОЧИ) объявляет о проведении широкомасштабной…»

Ага. Вот, что он искал:

«В письме участник розыгрыша должен описать любые имевшие место случаи допущенной в отношении него (нее) несправедливости.

Участники должны также указать способы и методы исправления этих несправедливостей».


«Запорожец» старательно затарахтел. В машине было неуютно. Ледяная баранка. Кривая трещина-усмешка во все лобовое стекло.

Мотор прогревался, Маша курила.

Кашляла и курила. Зачем курит? Чтобы кашлять. Назло ему, Марату, кашлять: кха-кха. Кха-кха.

Марат подышал на замерзшие пальцы и тоже закурил.

Он устроит им лотерею. Он им такую лотерею устроит… Он их затопит письмами. Весь его проклятый магазин, все униженные и оскорбленные приползут к дверям этой их лотереи, посыпая пеплом голову, плечи, подмышки и промежности. И вдруг — бамс! — какое-нибудь из писем сработает. Что тут начнется…

Машина, раздавив пару заиндевевших луж, выехала на улицу. Марат с ненавистью смотрел на наползающий на него город и улыбался.

— Слышь, Маш… Если эта чокнутая Ольга Тимофеевна опять придет со своими книжками, я ее из магазина выкину. Кому сейчас ее Шолохов-Горький нужен…

— Все у тебя, Мара, чокнутые… Хоть бы про кого человеческое слово сказал.

«Запорожец», кашляя и моргая слезящимися фарами, проехал Институт повышения врачей и затрусил в сторону Дархана.

Голосовавшей на дороге женщине он, естественно, не остановил.

Ночная серенада для мерзнущей женщины

Вера вдруг поняла, что голосует совершенно не в ту сторону.

Успела уже забыть.

Последние объявления этого дня падали на остывающий город.

Одинокая женщина ищет тепла.

Одинокая женщина с ребенком ищет тепла.

Одинокая интересная женщина, 170 см, шатенка, славянской национальности, ищет тепла.

Одинокая женщина, кулинарка, любит природу, животных, тихие весенние вечера, ищет тепла; понимаете — просто тепла.

Не понимаете…

Было слышно, как оттаявшие за день лужи покрываются стеклянной кожей.

Перешла дорогу. Здесь ее подобрал троллейбус. Холодный дребезжащий троллейбус с дребезжащим, закутанным в платок кондуктором. С дребезжащими пассажирами.

Славяновед умчался смотреть очередную квартиру. На Айбеке. Или на Чиланзаре. Ей какая разница? Хоть на Марсе.

Перед уходом деловито ее поцеловал. И ей стало еще холоднее.

Залезла под душ; обжигающие струи впивались в нее, царапали… Не согревали. Чужим полотенцем вытерла свою какую-то чужую кожу. Что с ней происходит? Она ходила по квартире, терла виски. Иногда начинала сушить волосы, хотя голову не мыла. Ей казалось, что у нее мокрые, холодные, ледяные волосы.

Спальня, коридор, кухня, лоджия, комната, коридор…

Славяновед выбрал ее, Веру, как квартиру. Посмотрел, сощурился, выбрал. Она знала, что у него еще есть где-то две квартиры. Купил за бесценок у уезжавших, сделал евроремонт. Теперь ждет, когда цены еще подрастут… Так же он купил ее, Веру. Оглядел, прикинул что-то про себя. Планировочка ничего, но убитая квартирка, ремонт нужен. То, что с ней сейчас происходит, это, наверное, и есть… ремонт. С перепланировкой.

Вера ходила по квартире, шаркая мужскими тапками.

Коридор, кухня, лоджия, комната, кошка, пнула кошку, заползает на согнутых лапах под диван, глядит оттуда с ненавистью, лоджия, кухня…

Коридоров, Спальман, Лоджиянц…

Так они когда-то с Алексом развлекались — слова в фамилии переделывали. Дурная привычка. Кухня, коридор, стена.

Зазвонил телефон.

— Алло, — сказал наглый женский голос.

Вера бросила трубку.


Да, она ехала к Алексу.

Нет, она не собиралась с ним воссоединяться.

Да, она хотела… хотя бы его взгляда. Или смеха. У него теплый, солнечный смех. Послушаешь — и все прощаешь.

Нет, она не хотела ничего прощать. И слушать его смех не будет. Когда он засмеется, она заткнет уши, закроет глаза, выбежит из комнаты. Пусть сам сидит и смеется. Да, она только зайдет к нему, на минутку, и сразу выйдет. Она же ключ ему везет. Она тогда унесла его ключ. Отдаст этот вонючий ключ ему, проверит, как там Алекс, и уйдет…

Нет, от чая она, конечно, не откажется. И сразу уйдет.

Да, она, конечно…

Нет…

Двери троллейбуса хрипло открылись. Поздний вечер протянул к Вере свои окоченевшие руки. Вера поежилась и сошла с троллейбуса.

Когда этот южный город научился быть таким холодным?


В подземном переходе торговали рыбой, носками, жвачками. Казахской водкой, китайскими презервативами, корейскими салатами из маринованных лунных лучей.

Упершись в холодную деку подбородком, играл скрипач.

Вера шла.

Музыка шла ей навстречу.

Вера мерзла, и музыка тоже старательно дула в свои покрасневшие обветренные ладони. «Вечер добрый, — кивнула ей на ходу Вера. — Я вас, кажется, уже где-то слышала. Я — Вера». — «Очень приятно, — музыка подает ей руку с оборками, немного мятыми и пыльными. — А я — Ночная серенада. Ты любишь Моцарта, Вера? Извини, что я с тобой сразу на „ты“; я со всеми так». — «Да нет, ничего…» Вера роется в карманах, находит какие-то деньги. Смущаясь, вкладывает в ее обветренную ладонь: «Вот, извини, Серенадочка…» — «Спасибо, Верочка… Будешь у нас в Зальцбурге, заходи…» — и машет ей вслед пыльными кружевами.

Скрипач тоже посмотрел ей вслед. Вот она исчезает в холодной перспективе подземного перехода. Наплыв подземного ветра несет ей вслед фантики от жвачек, чешуйки проданных рыб, прошлогодние листья, этикетки носков «Мода ходячий».


Поднявшись на третий этаж, открывает дверь. Ключом, естественно. Можно было позвонить. А зачем?

Заходит. Улыбается. И останавливается.

Дверь в комнату открыта; на диване — Алекс.

В кресле, подобрав под себя ноги, сидит женщина и зачем-то на нее смотрит.

На столике — вино, конфеты, еще какая-то гадость.

Вера делает шаг вперед.

Скопец

«…Узнав об этом, я перевез Элоизу в женский монастырь Аржантейль, недалеко от Парижа, где она в детстве воспитывалась и обучалась. Я велел приготовить для нее подобающие монахиням монашеские одежды (кроме покрывала) и сам облек ее в них. Услышав об этом, ее дядя, родные и близкие еще более вооружились против меня, думая, что я грубо обманул их и посвятил ее в монахини, желая совершенно от нее отделаться. Придя в сильное негодование, они составили против меня заговор и однажды ночью, когда я спокойно спал в отдаленном покое моего жилища, они с помощью моего слуги, подкупленного ими, отомстили мне самым жестоким и позорным способом, вызвавшим всеобщее изумление: они изуродовали те части моего тела, которыми я свершил то, на что они жаловались. Хотя мои палачи тотчас же обратились в бегство, двое из них были схвачены и подвергнуты оскоплению и ослеплению. Одним из этих двух был упомянутый выше мой слуга; он, живя со мной и будучи у меня в услужении, склонился к предательству из-за жадности.

С наступлением утра ко мне сбежался весь город; трудно и даже невозможно выразить, как были все изумлены, как все меня жалели, как удручали меня своими восклицаниями и расстраивали плачем. Особенно терзали своими жалобами и рыданиями клирики и прежде всего мои ученики, так что я более страдал от их сострадания, чем от своей раны, сильнее чувствовал стыд, чем нанесенные удары, и мучился больше от срама, чем от физической боли. Я все думал о том, какой громкой славой я пользовался и как легко слепой случай унизил ее и даже совсем уничтожил; как справедливо покарал меня суд божий в той части моего тела, коей я согрешил; сколь справедливым предательством отплатил мне тот человек, которого раньше я сам предал; как превознесут это явно справедливое возмездие мои противники, какие волнения неутешной горести причинит эта рана моим родным и друзьям; как по всему свету распространится весть о моем величайшем позоре. Куда же мне деться? С каким лицом я покажусь публично? Ведь все будут указывать на меня пальцами и всячески злословить обо мне, для всех я буду чудовищным зрелищем. Немало меня смущало также и то, что, согласно суровой букве закона, евнухи настолько отвержены перед Господом, что людям, оскопленным полностью или частично, воспрещается входить во храм, как зловонным и нечистым, и даже животные такого рода считаются непригодными для жертвоприношения. Книга Левит гласит: „Вы не должны приносить в жертву Господу никакого животного с раздавленными, или отрезанными, или отсеченными, или с отнятыми тестикулами“. А во Второзаконии говорится: „Да не войдет в божий храм евнух“».


Владимир Юльевич уронил книгу на пол.

Скорее даже бросил.

Вот. Хотел немного расслабиться, отдохнуть после всего этого леса формул. Дремучего, холодного леса.

Расслабился…

Нет, он привык к этому. Сжился, стерпелся.

Как с ночным шепотом тараканов.

Как с шелестом отклеивающихся обоев.

Как с лицами врачей. С их улыбками. Он изучил все эти их улыбки. Улыбка любопытства: уголки губ — вниз, брови вверх. Улыбка брезгливости — губы сжаты, но уголки предательски ползут вверх. Улыбка сострадания… этого издевательства вообще не описать.

Пришла бы собака, облизала своим шершавым языком сердце.

Владимир Юльевич поднялся. Болела поясница. К перемене погоды, наверное. Перемены погоды. Единственные перемены, которые он еще чувствовал.

Только бомба.

Бомба будет его подарком человечеству. Бомба, которая никого не убьет. Ничего не разрушит. Не прольет слезы ребенка. Наоборот, утрет всякую слезу и соплю.

Иногда он называл ее Бомбой Любви.

Потирая поясницу, подошел к столу. На чертежах отдыхал таракан.

Надо снова позвонить убийцам тараканов.

На спецобъекте был уже собран генератор. Никто, кроме Владимира Юльевича, не знал, зачем он нужен. Иногда сам Владимир Юльевич, глядя на это сооружение, напоминавшее Вавилонскую башню, начинал сомневаться.

Поднял книгу Абеляра, прихлопнул таракана.

Снова вспомнил о Лотерее. Сел за стол.

Гелевая ручка забегала по формулам, графикам, рожицам на полях.

Внезапно ручка замерла.

Вспотели пальцы.

Кто-то подошел ко входной двери. Тихие подъездные голоса.

Стараясь не шуметь, Владимир Юльевич вышел в коридор.

Заглянул в глазок и похолодел.

Она говорит аллегорически

— Ну, я тоже, наверное, пойду, — улыбнулась Соат, когда дверь за Верой захлопнулась.

Алекс растерянно посмотрел на нее:

— Куда?

— Домой.

— А… — начал Алекс и закашлялся, подавившись слюной.

Соат внимательно смотрела, как он кашляет. Встала с кресла:

— «Зачем пришла», да?

Алекс, полусогнутый, покрасневший, кивнул.

— Ну, во-первых, потому, что ты меня пригласил, — Соат прошлась по комнате, для чего-то осматривая мебель. — А во-вторых, чтобы ознакомиться с тобой в неофициальной обстановке… Да не удивляйся ты так. Обычная практика нашей фирмы.

— Ну и как, — скривился Алекс, вытирая рот, — ознакомилась?

— Ага. Можно, закурю? Не обижайся. Просто, прежде чем предложить работу, мы внимательно изучаем человека. Ну что ты на меня так смотришь? Да, мы хотим предложить тебе работу. Слышал, что сегодня Билл с Акбаром о Лотерее говорили? На, почитай.

Достала из сумочки сложенный листок бумаги, развернула.

— Что это? — спросил Алекс.


Вера посмотрела на желтое окно Алекса на втором этаже. Зевнула. Нервная зевота. Все хорошо. Просто нервная зевота. Желтое предательское окно.

Да, она сама ушла от него. Ушла. Ты прав. Ушла, но не бросила, слышишь? Это ты меня бросил, каждый день бросал… Смотрел сквозь меня, проходил мимо меня, будто я — как будто я… я…

Сравнения не находилось. Мебель? Половая тряпка? Пустое место?

…как будто я… уже тебе не нужна.

Когда она, уходя, выгребла свои вещи из тесного шкафа и увидела, как в нем стало свободно, ей вдруг стало ясно, как обрадуется Алекс ее уходу. С каким облегчением вздохнет. Наберет полную грудь воздуха и — вы-ы-ыдохнет… Его всегда раздражали ее вещи в шкафу. На них он как раз обращал внимание.

А на нее — нет.

Ненавижу, слышишь?!

Запустить ему сейчас камнем в окно. И гордо убежать. Пусть они там в осколках барахтаются.

Ну и двор… Ни одного камня…


Алекс дочитал: «Ни одного камня…» Какие камни? Мысли путались. Нет, про камни здесь не было. «Внесите свой вклад в торжество СПРАВЕДЛИВОСТИ!» Да, торжество… Она хочет, чтобы он внес вклад в торжество…

— Наша компания выиграла тендер на первичную обработку этих писем, — сказала Соат.

Взяла конфету, раздела ее и положила в рот. Замолчала.

Было слышно, как конфета задыхается у нее во рту.

Встала, снова прошлась по комнате:

— Нам нужен человек, который будет читать все эти письма. Оценивать по специальной шкале. Заносить в базу данных. Работа, конечно, тяжелая… Зато пашешь два месяца, потом два просто в офисе отсиживаешь за те же деньги до официального завершения лотереи. Плохо?

— Да нет, — морщил лоб Алекс.

Как-то все… И эрос весь выдохся, и бабы какие-то непрогнозируемые… Одной вдруг ключ приспичило отдавать!

Другая вместо того, чтобы возбудить, опьянить… принимает его на работу.

— И вообще будешь формально считаться сотрудником МОЧИ. Зарплата, страховка… Ну, ты понял.

— Послушай, Соат… А что за дурь сегодня с этими переговорами была? Мыло и… вообще — всё?

— «Тест на абсурдность». Не слышал о таком? Его уже западные компании вовсю здесь применяют и еще в каких-то странах. При приеме на работу. Проверить, как человек себя в абсурдной ситуации ведет. Билл этот тест просто обожает.

Алекс молчал, разглядывая бесполезное вино в фужерах.

— Соат… Но ведь я у вас оказался совершенно случайно, просто приятеля подменял.

Соат села рядом с ним — теплая, ироничная, пахнущая конфетами:

— Билл любит говорить, что случайность — это религия дураков.

— Значит, мы тоже не случайно встретились? — Алекс пододвинулся к Соат и положил ладонь на ее шершавое чулочное колено. И подумал: «Она спит с Биллом…»

Конец кассеты

«Нет, в тот вечер между нами ничего не было. Я трогал ее волосы, водил губами по ее гладким щекам. Она разрешала.

С тем же успехом я бы мог целовать холодильник. Ласкать, приоткрывая дверцу, морозильную камеру.

— Неужели ты никогда не любила, Соат? — спросил я ее.

— Я любила одного человека, — ответила Соат, поднимаясь с дивана.

— Я очень любила этого человека, — сказала Соат, допивая остаток вина.

— Я ничего не чувствовала тогда, кроме любви… Ни вкуса еды, ни холода, ни порезов на руках, — говорила Соат, выходя в коридор и проверяя свое лицо в зеркале.

— …я совершила поклонение одному святому месту, — сказало зеркало лицом Соат, — …я молилась, чтобы меня избавили от любви… навсегда.

— В глубоком мраке ночи, — пела во дворе замерзающая Вера, — к тебе, любимый, я проникла, а ты не знаешь… Блин, ну где же камень?.. Попрятал он их все, что ли? Так пусть зефир мое дыханье и мой привет ему несет и любви несет стенанья!

Я помогал Соат надеть пальто: красное, пахнущее разочарованием пальто.

— …и я почувствовала вкус еды, — говорила Соат, — …я почувствовала холод, заболели порезы на руках, кисло-горьким стало вино во рту, — подчеркнула Соат, погружая руки в полумрак рукавов. Посмотрела на часы. На меня. Снова на часы. — … и разучилась любить… Завтра приходи в десять, заполнишь анкету. Пока!

Подъезд на секунду обрамил ее серебряной рамой из холода, запаха кошачьей мочи и треска счетчика.

— Сколько можно петь? — спросила Соат, отстраняясь от моего бесполезного поцелуя.

— О, пусть зефир ему несет, — отвечала снизу окоченевшая Вера, — страстный призыв любви моей… Сколько хочу, столько пою, дура, не твое дело… Пусть искупленьем станет он за тяжкий плен и гнет цепей…

Закрыл дверь. Соат, царапина.

Истошно тикали часы. Взял бутылку, выпил из горлышка.

— Надежда пусть проснется, — пела Вера, строя гримасы вслед уходящей Соат, — любви восторг вернется…

Кислый огонь горел во рту. Шумела и жалила неутоленная плоть. Пьяные пальцы нажали на кнопку диктофона:

— Хи! Хи-хи-хи-хи!

— Ха-ха…

В окне через двор двигалось красное пальто Соат. Хи-хи-хи. „Подожди… ты пожалеешь“, — почему-то вертелось в голове. Ха, ха!

Камень долетел до стекла. Тысячи трещин разбежались передо мной. Перелетев через плечо, камень упал рядом с коробкой конфет. Меня, к счастью, не ранило. Хотя потом пришлось долго вычесывать стекляшки из свитера.

…А из тапок у меня сыплется всякая ерунда: бумажки, резиновые ломтики. Представляете? Из тапок.

Еще линька у подушек началась. Весь пол в этих перьях, и на стол забираются. Вчера долго вылавливал перо из супа…»

Кассета пошла по второму кругу.

Забытый диктофон лежит на столе в пустом офисе «Сатурн Консалтинг», и только соседний компьютер внимательно слушает его. Бывший компьютер Соат. По темному монитору ползут божьи коровки букв: «Алекс, ты — солнышко. Ты — самый классный, Алекс. Ты просто великолепен».

II

Пир

Двенадцать человек сидели в комнате и ели, иногда вставали и снова садились.

Сложно сказать, что именно эти люди накладывали в тарелки и что они дальше с этим делали. Было темно, и сама еда казалась подкрашенными сгустками этой темноты.

Смеркалось, пора была чем-то восполнять ушедшее солнце. Но свет все-таки не зажигали — люди не могли оторваться от тарелок, бросить недоеденное на произвол судьбы, пойти во мрак искать выключатель.

Чем темнее становилось, тем больше возрастала деятельность едоков, учащалось дыхание. Кто-то пытался говорить, но слова не могли выйти изо рта, набитого сгустками жирной темноты. Человек пытался бороться с едой, проглотить ее и освободившимся языком сказать что-то.

Но еда побеждала. Она уже владела и ртом, и горлом, а главное — руками, которые продолжали что-то накалывать, зачерпывать и направлять в глубокую нору между носом и подбородком.

Двенадцать человек пребывали в состоянии ужина; они были им довольны, но почему-то никак не могли от него избавиться, закончить его или прервать. Те, кто заканчивал, — начинали снова. Они вставали, произносили слово, которому их учили в детстве, и снова садились, не в силах бороться с видом накрытого стола.

Слово, которое они, дожевывая, произносили, напоминало полоскание для рта. Оно означало сытость и всхлип воды. Расслышать его было сложно. Даже соседи по столу его не слышали. Не только из-за темноты, но и из-за той пищи, которая уже сама вползала в них, расталкивая губы, щеки и обессиливший язык. Слова «спасибо», срывавшегося вялыми пузырьками с двенадцати губ, никто не слышал. Казалось, не только рты, но и уши были залеплены едой.

Трапеза продолжалась. По ту сторону единственного окна, где раньше слоями лежали земля, горизонт и небо, — наступила окончательная, сосущая темнота. Она смешивалась с пищеварительной темнотой комнаты и обессиленная, сытая, валилась на паркет. «Спасибо», — шептали над ней пульсирующие рты.

Росли и удлинялись куда-то вниз, в темноту животы. Стреляли пуговицы; разевали свои золотозубые пасти молнии на брюках. Трапеза продолжалась, подали сладкое. Торты и пироги айсбергами надвигались на едоков.

На самом большом, хищном торте было написано: «Справедливость».


Алекс открыл глаза.

Свет скользкой лапшой хлынул в него.

Когда он успел задремать? Не высыпается. Письма съедают его сон.

Он сидел на диване. Ужин тяжелым шаром катился к своему завершению. За столом сидели Билл, Акбар, Соат, Митра. Еще — пара сотрудников посольства государства с неприличным названием; пришли на ужин со своим глобусом, долго объясняли, где находится их родина. Рядом с ними сидели представители какого-то министерства и с государственным видом накладывали себе жаркое.

Слева помещался совершенно опьяневший от еды гренландский профессор. Всю жизнь профессор занимался изучением справедливости, писал о ней холодные и массивные, как гренландские льдины, книги. За эти заслуги МОЧИ эвакуировала его из родной Гренландии и теперь возила по миру как своего эксперта. Профессор долго не мог понять, в чем заключается его миссия, но постепенно выработал безотказную тактику: он внимательно выслушивал собеседника, а потом проникновенно смотрел ему в глаза: «Да… Это хорошо. Но как у вас тут со справедливостью?»

Сейчас он даже это сказать был не в силах. На пустой стул рядом с ним приземлился Митра, которому забыли напомнить о приеме таблеток. Митра стал осторожно рвать на себе пиджак и жаловаться на непонимание. Профессор сочувственно икал.

Были еще какие-то люди: представители то ли свободной прессы, то ли гражданского общества, то ли еще каких-то воображаемых миров.

Алекс посмотрел на Соат. Обычная офисная улыбка.

Соат, Соат.

Алекс поднялся с дивана. Банкетный стол качнулся в его глазах… И удержал равновесие. Жующие челюсти остановились и внимательно посмотрели на Алекса. «Да… я, кажется, немного перебрал», — думал он, пошатываясь.

Подошел к столу.

«Это в конце концов мое личное дело, — продолжал думать Алекс. — Хочу — шатаюсь, хочу — по стойке „смирно“ встану».

И попытался встать по стойке «смирно».

— Алекс, шли бы вы домой, — сказал, наблюдая за его попытками, Акбар.

— Отдыхать тоже надо, — добавил Билл.

— Да… — сказал Алекс, все еще пытаясь встать по стойке «смирно», — я хотел пару писем прочитать…

— Отдыхать тоже надо, — повторил Билл и булькнул глазами-рыбами. — Батыр вас отвезет.

«Соат… что ты со мной делаешь, Соат…»

Письмо № 372

Глубокоуважаемые!!!

Прошу Вас оказать честь международному приоритету и тем проявить помощь справедливости и внести вклад, как вы сами сказали, если не пошутили и т. д.

Чрезвычайно трибунальное обращение!

Исчерпавшись в правовой защите, я выполнил все необходимые условия для законодательного осуществления своего образа жизни. В зависимости от разбоя и пытки я передавал уместные сообщения.

Могу подчеркнуть — постоянные столкновения в подставных ситуациях /вспышечные/ с лицами, идущими вопреки служебной обязанности с пытками, означают — гнать личность от общества для получения прибыли и присвоения и т. д.

В том числе деятельность Патентного ведомства и пытки со стороны средств массовой информации и опустошенное политическое поведение. По требованию своих прав — уже распространяются сплетни.

При этом должностные стихийные идеалы идут напролом, создавая искусственных барьеров, и идут на разбой с подстрекательством. И деятельность прикрывают несозрелостью, терроризмом под эгидой «ЮНЕСКО» и красивыми фразами. А недавно свою неосознанность законов объективного мира руководители и члены партий демонстрировали по телевидению повелительно (иногда обычными) чтениями своих взглядов.

Намного легче обходить истину и выразить фантазию с красивыми идеями, чем выразить свою растерзанную душу сомнениями, предрассудками, оскорблениями и издевательствами в течение 18 лет. При этом к вашему сведению в посольстве государств дезориентация и дезорганизация, стихия и самотек, языковое презрение и т. д. И, в свою очередь, отсутствие судебного определения для полной реабилитации.

По подсчету нанесенных убытков по обычным ставкам к 1992 г. составила вокруг да около 6 млн долларов США /подсчет приложен к делу/. В этом подсчете только учтены те высокохудожественные произведения искусств, входящие в произведение искусств «Созерцание видов цветного слуха» в виде автореферата. При этом без учета расходов на поиск, поездку /на которую продавал свои теплые вещи/, дискриминации, растерзания души, моральные и духовные угнетения, что меня, воспользовавшись в качестве заложника, исключают из моих возможностей. При том опустошенно выгоняя меня и назло осуществляя безответственное ведение всякого вопроса отрицанием закономерного развития действительности и т. д. К 1992 г. мне еще было лет 35–36.

Варварство правопорядка, стихийные нападения на возможность самопроизвольной речи означают ликвидацию стремления к осуществлению своего образа жизни. Вообще враждебность сторон в данном процессе есть недопустимое явление. А может, кое-кто считает враждебность исходящей из жадности, ехидства и скупости правления относительно личности явлением прагматичным и субъективным. Но зачем тогда приняты законы и устав ООН?

Уважаемые правосудия! Прошу Вас учесть, что по данному делу состоялось более 10 судебных процессов в Узбекистане с 1989 по 1994 г., при этом не учтено «Доказательство» по теории математической логики, так же отвратительно применение законов. И далее дело разбросано по недействительным инстанциям нарочно вопреки законным требованиям убегавшись от рассмотрения.

При этом чрезмерно стремление к высоким чинам. На мои обращения идет вопреки служебным обязанностям выразившись тупость, отвратительность, ехидство, атаки и т. д. Исходя из этого в каждом шагу меня преследуют психические взрывоподобные подставные ситуации, при том опосредованные через средств массовой информации.

Уважаемые ПРАВОСУДИЯ! Я, уверившись вашего интеллекта и юридического состава и учтившись перед вами уложенных заявлений с определенными пунктуальными требованиями, требую немедленного внесения Справедливости — реабилитации и определенного Вознаграждения с тем выдачи документа, удостоверяющего моей личности и копию соглашений для свободного развития. Обеспечить «Торжество истины» и тем освободить от психической нагрузки меня и развязать рук и ног.

Прошу также устранить явления стихийно-спекулятивного и камуфляжного характера и охотников за информацией в мой адрес, потому что это вовсе не жизнь, а доведение до полного истощения и растаптывание все культурные, интеллектуальные и родственные отношения и чувства и т. д.

В городе уже зацвело

Батыр поднял сонную голову с баранки:

— Домой?

— Голова кружится…

Шофер понимающе кивнул.

Всхлипнул разбуженный мотор. Алекс откинулся на заднее сиденье и стал представлять себе горячий душ, в который кинется прямо с порога. Прямо с порога. Смоет с себя весь этот день…

Машина скользила по вечерним улицам. Где-то над головой проносились фонари. Весна.

Несколько цветущих деревьев выбежало на край проезжей части, голосуя худыми ветвями.

Весна, начало которой Алекс прозевал. В которой для Алекса не было места.

Весна прибегала к уверткам.

Его снова замутило. Углекислый воздух машины; мрачный цветущий город.

Батыр включил радио. Женский голос закричал:

— Сейчас мы в белом танце кружимся! Я знаю, мы с тобой подружимся! А ночью мы с тобой останемся! А утром навсегда расстанемся! А, а!

— Вот и умница, — отвечал ей сквозь серые волны тошноты Алекс, — так и надо: кружимся-подружимся, трахнемся-расстанемся. Все за одну ночь, милая. Оперативная вязка. Вальс с пачкой презервативов в кармане…

Почему же у него так все сложно? Почему весна летит куда-то за окном без него и сыплет свои лепестки на голову других, вот этих самых «кружимся-подружимся»? Почему в его постели все еще зима и ничье тепло не растопит колючие сугробы простыней?

Алекс открыл окошко. Вместо весны ворвался мутный асфальтово-бензиновый ветер. Алекс зажмурился.

К счастью, они уже сворачивали к нему в переулок.

Батыр слушал песню и улыбался.


Содрав с себя пропахший куревом костюм, Алекс бросился в ванную. Рубашка, холодная змея галстука… Майка… Вода бросилась на него, горячая, с родным запахом ржавчины и хлорки. Алекс дышал, ловил губами горькие капли.

Отпустило…

И песня, которой он заразился в машине, тоже как-то размякла и сползала с тела липкой, назойливой этикеткой.

Тихо пели водопроводные трубы, гобои, флейты.

«Вихрем закру-ужит белый та-анец… Всех нас подру-ужит белый та-анец», — напевал Алекс, намыливая живот.

Нет, это уже была другая песня. Совсем другая песня. Почему он ее вспомнил?

Он услышал ее когда-то давно…

На растрескавшейся танцплощадке горного Дома отдыха. Площадка была пустой, только два-три скворца клевали солнечные пятна. Время для танцев еще не настало, оно наступит вечером, вместе с прохладой, кислым запахом кибрайского пива, движениями тел, изголодавшихся по танцам… Пока же Алекс слушал только шумящую из репродуктора песню. Песню о загадочном «белом танце».

Почему «белом»? Наверное, его танцуют в белой одежде. Услышав объявление «белый танец», взрослые бегут и переодеваются в кустах во все белое. Белые пиджаки, белые чешки, белые гольфы.

Он отдыхал с родителями. Папочка, еще не впавший в свой огородный маразм. Нормальный папа, ничем не хуже остальных пап великой страны. Смотрит телевизор, приходит с работы, постоянно чинит какой-то утюг. Да, папа, мама и Алекс, тогда еще — бессловесный заложник своего детства. Они отдыхают, взявшись за руки, в Доме отдыха. Из трубы Дома отдыха ползет черный дым. Из земли торчат зеленые палки травинок. Сбоку светит солнце с двумя красными глазками и корявой улыбкой.

Наулыбавшись, солнце прячется; синие каляки покрывают небо. Над Домом отдыха расцветают желтые звезды, летят самолет и ракета. Вот культорганизатор Зураб Константинович объявляет в свой микрофон «Белый танец», и Алекс начинает мучиться, каким карандашом он это нарисует, потому что белого карандаша у него нет, хотя у Димы, например, есть, но он не даст.

Но никто не бежит переодеваться в белые пиджаки и белые платья…

«Какой послушный ребенок», — говорит какой-то голос в темноте его маме, а мама кивает и смотрит на танцплощадку. Там под яркими, если послюнявить карандаши, фонариками папу приглашает на танец тетя, про которую мама говорит, что у нее не все дома. Алекс видит, как они танцуют — особенно красиво танцует тетя, у которой не все дома.

…Горячие струи бегут по телу, дрожит осторожная пена на груди.

Да, Алекс был послушный ребенок и позволял взрослым вытворять с собой все что хотят. Громко и бестолково проверять его домашнее задание. Отвозить в почетную ссылку к бабушкам. Отдавать его на плавание, чтобы он захлебнулся и все смеялись.

Наконец, взять и в десять лет сделать ему обрезание.

Да-да, то самое.

Скажите, ну зачем ребенку — обрезание?

Он не понимал. Подумаешь, папа — наполовину таджик. Но ведь папа давно свою таджикскую половину оставил где-то в Джизаке. Только один раз Алекса с собой туда, к этой половине, брал, и Алексу там было страшно. Его целовали какими-то непривычно пахнущими поцелуями; долго, целый день, гладили по голове и щипали за щеку.

Но кроме этой половины, все у отца Алекса было русское, советское: лицо, фамилия, язык, газеты, мама… Наконец, он, Алекс, — он тоже у него, у папы, русский: волосы у Алекса, когда совсем маленький был, совершенно были русскими, сейчас только немножко потемнели.

«Послушай, — говорил отец, — обрезание не только таджики делают… Все делают». — «А у мамы оно есть?» — интересовался Алекс. Отец хватался за голову. «У меня оно есть, у меня! — кричал отец, — и у дяди Толика…» Дядя Толик, младший брат отца, сидел на диване и улыбался. «Покажете?» — спрашивал Алекс. Папа и дядя Толик смотрели друг на друга. «Покажи ему», — говорил папа дяде Толику. «Сам показывай», — смеялся дядя Толик и уходил курить.

Вот, между прочим, кто был похож на таджика, так это дядя Толик. И волосы у него черные и длинные, и вещи носил только фирменные. Джинсы наденет и пританцовывает: «Слезами горькими мать моя зальется — еще не скоро я вернусь домой…»

Обрезание Алексу все-таки сделали. Пообещав за это велосипед.

А что толку? Все равно несколько месяцев Алекс не мог на нем ездить, и велик дали на время кому-то из родственников, которые его захапали и поссорились с отцом, чтобы не возвращать. Короче, ничего Алекс за свою жертву не получил.

Такая вот несправедливость. Хоть письмо в Лотерею пиши.

Алекс скривился. Письма… Письма в Лотерею.

Темная холодная мысль о письмах.

Каждое утро Соат выкладывала перед ним новую стопку и насмешливо спрашивала:

— Кофе?

— Да.

— С коньяком?

— Да!

— Чё такой психованный стал?

Письма

Писали все: женщины и мужчины, матери и отцы, девушки и не девушки, русский и узбек, эллин и иудей, свободный и раб, патриций и плебей, мастер и подмастерье, начальник и дурак… Писали сумасшедшие, прикладывающие справки о своем психическом здоровье; нормальные люди писали, что они на грани безумия…

Писали заключенные и рисовали в письмах розу, кинжал и девушку. Писали пенсионеры, чьи письма можно было опознать по математическим вычислениям, кончавшимся фразой: «сами видите, что на такую пенсию прожить нельзя». Писали предприниматели и требовали утопить налоговых инспекторов, желательно на главной площади и под веселую музыку. Писали одинокие женщины и то же самое просили сделать с их бывшими мужьями, любовниками и эстрадными кумирами.

Вначале Алекс, несмотря на перенесенное в детстве тяжелое отравление цинизмом, на письма реагировал. Внимательно читал. Возмущался. Посмеивался. Качал головой.

Соат смотрела на него из-за монитора.

— Послушай, — поднимался Алекс. — Старуху свои же дети из квартиры выставили. Сейчас тебе прочту…

— Алекс, — говорила Соат уставшим голосом, — я же не читаю тебе вслух отчет по освоенным средствам. У каждого своя работа.

И раздраженно шлепала пальцами по клавиатуре.

Когда Алекс очередной раз начинал смеяться над каким-нибудь нелепым посланием, Соат закатывала глаза и шла курить.

Один раз Алекс не выдержал и ринулся с одним кровоточащим письмом в кабинет Билла.

И замер в дверях.

— Дорогой Алекс, — смотрел на него Билл, — я догадываюсь, зачем вы пришли. Садитесь. Скажите, вы хорошо помните условия вашего контракта?

Алексу стало зябко.

— Если вас шокирует такая постановка вопроса, — продолжал Билл своим виниловым голосом, — можно сформулировать иначе: как вы думаете, для чего вас взяли на работу? Правильно. Мы взяли вас, чтобы самим не тратить времени и сил на разгребание этих нечистот. Мы специально обговорили с МОЧИ эту позицию и соответствующую зарплату. Очень неплохую зарплату, кстати.

Алекс кивнул:

— Билл, я все понимаю. Но в проектном документе, если не ошибаюсь, есть одна бюджетная строка — «На непосредственное вмешательство». То есть, если я правильно понял, в тех случаях, когда вопрос жизни и смерти, МОЧИ может вмешаться. Адвоката хотя бы нанять…

Билл слушал не перебивая.

Медленно покачивались под бровями две серые рыбы.

— Я рад, Алекс, что вы так внимательно изучили проектный документ. Но понимаете, Алекс, для того, чтобы понять проектный документ, недостаточно его просто прочесть. Нужно знать, как он составлялся. А составлялся он приблизительно так. МОЧИ получила бабки… ну, например, от другой международной организации, которая сама не успевает их потратить, а потратить нужно, иначе урежут бюджет. МОЧИ как всякая международная контора будет тратить деньги так: разделит на три части. Одну часть положит себе в карман. Вторую положит в карман какой-нибудь другой организации, одной или двум. Для чего? Для того, чтобы, когда у этих организаций тоже появятся деньги под какой-нибудь проект, они не забыли привлечь в качестве партнера МОЧИ, иными словами…

— Вернуть МОЧИ ту самую треть, — сказал Алекс, разглядывая стол.

— Совершенно верно. Хотя не обязательно МОЧИ. Может, просто чиновнику, который работал в МОЧИ, а потом перешел в другую международную организацию… Итак, остается треть тех самых бабок. Как ее потратить, чтобы большая часть все равно вернулась в нужные руки? Правило первое: раздуть географию проекта. Пусть охватывает сразу две-три страны. Лучше — пять. Каждая страна — своя валюта, свои правила игры, свои правила того, как нарушать эти правила… Соображаете, Алекс?

— Соображаю. Контролировать проект становится труднее.

— А пускать дым в глаза соответственно…

— Легче.

— Правило второе: двадцать процентов бюджета должно закладываться на невыполнимые статьи. Для того чтобы это сделать, в качестве эксперта нанимается… ну, скажем, гренландский профессор.

— Почему именно гренландский?

— Ну, не обязательно гренландский. Исландский, мадагаскарский, австралийский. Главное — как можно более далекий от той страны, в которой будет осуществляться проект. Представьте, Алекс. Вот сидит наш мадагаскарский гений, читает первую версию проектного документа. Читает, читает… Тут к нему с Килиманджаро слетает его экспертная муза с кольцом в носу. Профессора осеняет: «Упс! Надо, чтобы, если вдруг потребуется немедленное вмешательство для установления справедливости, заложить на это…» Что вы на меня так смотрите, Алекс? Да, у этого профессора тоже доброе сердце. Он любит людей, природу и чумазых детишек на фотографиях… Он убеждает МОЧИ выделить для этой благородной цели тысяч десять. МОЧИ соглашается…

— Так в чем же проблема? — не выдержал Алекс.

— Все в том же, — усмехнулся Билл; халдейские рыбы его глаз зажглись мокрым огнем. — Все в том же. Кто будет реализовывать эту статью? МОЧИ? Они не аккредитованы в стране, действуют через нас. Мы, «Сатурн Консалтинг»? Ничего подобного нет в нашем уставе, нас тут же лишат регистрации. Кто?

— Но ведь какой-то выход должен быть…

Билл склонил голову набок. Алексу показалось, что от него запахло морской пучиной.

— Алекс… Выход — это не дверь в страшной темной комнате. Выход — это вы сами. Тот, кто ищет его снаружи, а не в себе, всю жизнь остается пленником. Поверьте мне, как бывшему психологу. Вот вы пришли ко мне, письма принесли… Алекс, я хочу напомнить вам одну историю. Один человек, ваш, можно сказать, ровесник, оказался в похожей ситуации. Нет, он не получал никаких писем, не сидел в офисе, он ходил по своей грязной, заплеванной стране… и несправедливость кипела вокруг него, понимаете? Все эти нищие, все эти доведенные до безумия стояли вдоль дороги, как столбы; он видел, как гноятся их язвы, как гноится их сердце. Что делает наш молодой человек, Алекс, а? Записывается на прием к Первосвященнику? Посылает имейл представителю международной организации под названием «Римская империя»? Хорошо, компьютеров тогда не было, но ведь он теоретически мог стать одним из осведомителей римлян и, между делом, сообщать им иногда об этих самых язвах и несправедливостях… Почитайте письма Плиния Младшего, он был наместником в восточных провинциях и очень даже интересовался, не обижен ли простой народ. Надеюсь, вы помните, какой выход в итоге нашел ваш ровесник? Не нужно напоминать, нет?

Алекс помотал головой.

Билл улыбнулся:

— Я, естественно, не приглашаю вас распинаться на площади Мустакиллик. Крест ведь не самое главное, главное — что этот парень нашел выход внутри себя, принял на себя все эти нечистоты. Я ведь вас не случайно о зарплате спросил, она у вас более чем хорошая. Почему бы вам не истратить хоть какую-то часть на это самое «непосредственное вмешательство»? Или пустите эту старуху, которую дети выгнали, хотя бы на неделю к себе пожить… Если эти письма вас так перевернули, а?

Вечером после этого разговора Алекс первый раз напился. Тяжелый темный дождь стоял над Ташкентом. Где-то под дождем, обмотав головы полиэтиленовыми пакетами, брели авторы писем. Останавливались, вытирали мокрым рукавом мокрое лицо. Снова брели куда-то…

…Последние капли слетели с душа. Алекс погрузился в полотенце.

Нет, он уже привык к этим письмам, к этим восклицательным знакам, дрожанию почерка. Загрубел. Оброс корой. Устает только от этого чтения, и пустых бутылок в квартире развелось — нет времени выбросить. Еще бы Соат как-нибудь из себя вырезать… Как опухоль. Чтобы не думать о ней, когда засыпаешь. И когда просыпаешься. И в офисе. И по дороге домой. И сейчас.

Накинув дорогой, недавно купленный халат, Алекс вышел из ванной и замер.

Кто-то звонил к нему в дверь.

Письмо № 68

Пишет Вам старая поклонница Театра. Вы, конечно, удивитесь, причем здесь театр и какая-то поклонница, и захотите объяснений, и я вам их сейчас дам.

Однажды зимой на одной из улиц города, увидев слепого мужчину, который переходил проезжую часть, покрытую льдом, я решила помочь. Когда мы перешли дорогу, он со вздохом поблагодарил меня. С чувством гордости я думала о том, что у этого слепого мужчины был большой шанс упасть, но мне посчастливилось предот-вратить несчастье.

Размышляя еще о чем-то, я повернулась в сторону тротуара, по которому шел мой подопечный. Каково же было мое разочарование, когда я увидела, что он все же упал на гололед, но повреждений никаких не получил.

Этот случай меня наводит на размышления о добре. Часто ли мы делаем добро? Часто ли мы готовы внимательно слушать страстный крик о помощи?

Вы, наверное, думаете, что я сейчас начну расписывать разными красками свои проблемы и намекать, чтобы вы для меня что-то сделали. Но я уже сказала, что я поклонница Театра, и когда хорошо Театру, то и мне неплохо. Я с молодости ходила на все премьеры и актеров (зачеркнуто).

Поэтому присылаю вам вырезку из газеты, посмотрите, может, вы им финансово поможете. Я уже посылала эту вырезку в ООН, от них молчание, ну так и дай бог им здоровья.

А мне ничего уже не надо, ну, разве что продуктами.


«На правах рекламы. СВЕТ ДЛЯ ЗАБЛУДИВШИХСЯ ВО ТЬМЕ.

О несчастных и счастливых, о добре и зле, о лютой ненависти и святой любви, что творилось, что творится на твоей земле, как поется в песне одной из известных рок-групп, расскажет зрителю пьеса „Дорога к справедливости“.

Пьеса, премьера которой состоится на сцене Государственного Академического Большого театра имени Алишера Навои, должна стать одним из самых ярких событий. Причин тому несколько. Во-первых, „Дорога к справедливости“ — это первая, но сразу удачная попытка драматургии популяризировать национальную идею, противостоять современным угрозам стабильности и миру.

Главный герой, молодой человек, освободившийся от оков равнодушия, отправляется на поиски счастья для себя и своего народа. Современные и в то же время вечные пороки человечества — наркомания, религиозный фанатизм, стяжательство, скудость душ — все эти различные ипостаси Зла, воплощенные автором в образе Черной Пери, встают на пути главного героя. Противостоять им помогают ему благородство, любовь, патриотизм, чувство ответственности за судьбу народа и Родины, все, что ассоциируется у нас с Добром, предстает перед зрителем в образе Белой Пери…»

Славяновед — во всем великолепии

На пороге стоял молодой некрасивый мужчина. Кожаная куртка поверх футболки, улыбка.

— Здрасте. Вы Алекс? Я — друг Веры.

— Что-то с Верой?..

— С кем? С Верой? А, ничего. Дома сидит. Спит, наверное. Я войду?

Алекс уже успел протрезветь; спиртная аура вокруг ночного гостя заставила поморщиться:

— Что вам нужно?

— Вы Алекс? — еще раз повторил Славяновед. — Меня Слава зовут.

Ладонь у Славы-Славяноведа была теплая и властная.

Вошел в коридор, профессионально огляделся:

— Двушка? Две комнатки раздельные, кухня шесть метров? Знаем… Нет, я не по поводу квартиры, — спохватился, заметив взгляд Алекса.

— А по поводу чего?

— По поводу?.. — Славяновед глянул на часы. — Ух… поздно я. Одиннадцать. Приношу извинения. У меня к вам дело, Алекс.

Разулся. Носок на две ноги имелся только один.

— Торопился, — объяснил Славяновед.

Ступня у него была маленькая, почти детская.

Зашли в комнату. Славяновед зашнырял глазами по интерьеру. Спохватился:

— А я не с пустыми руками.

Ушел в коридор. Вернулся:

— Ас-сара-дара… чук-кара!

В руках бултыхалось полбутылки коньяка «Узбекистон».

— Хотел еще затариться, так все магазины — на в-вот такой замок…

Изобразил руками что-то круглое и страшное, похожее на арбуз.

— Знаете что, Слава, — сказал Алекс, — вы, если хотите, пейте, я не буду.

— Не-е! — возмутился Славяновед. — Я же к вам не отдыхать приехал, о деле разговаривать. Что, я буду здесь лыка не вязать, а вы трезвыми глазами надо мной издеваться?

— Может, тогда отложим этот разговор на завтра? — мрачно предложил Алекс.

Славяновед достал из кармана два мятых пластмассовых стаканчика и разлил в них коньяк.

— Алекс, — торжественно сказал Славяновед и поболтал стаканчиком. — Ну, за знакомство? Вот, послушай… Умножися в нашей русской земли иконнаго письма неподобнаго изуграфы. Пишут Спасов образ Еммануила, лице одутловато, уста червонная, власы кудрявые, руки и мышцы толстыя, и весь, яко немчин, брюхат и толст учинен; ишо сабли той при бедре не написано. А Христа на кресте раздутова: толстёхунек, миленький, стоит, и ноги-те у него, что стульцы. Ох-ох, бедная Русь, чего-то тебе захотелось немецких поступов и обычаев… Ну как?

— Классно, — согласился Алекс и посмотрел на Славяноведа внимательнее.

— Протопоп Аввакум, — объявил Славяновед и отхлебнул из стаканчика. — Видишь, не забыл… Толстёхунек! Диплом по нему писал. Я же филфак заканчивал, помнишь, где мужик серебряный с отбойным молотком стоял? Еще шутили — единственный мужчина на филфаке… Вообще, конечно, не единственный. Нас двое было. Еще я. Не веришь? У девчонок, кто тогда учился, спроси. Да… такие были девчонки… Что коньяк не пьешь?

— Я выпью, — Алекс все еще смотрел на него. — А ты говори, с каким делом пришел.

И сделал глоток. Ночное коньячное солнце обожгло горло.

Филфак, серебряный мужик. Маленький Славяновед, переползающий в одном носке от девушки к девушке. Протопоп Аввакум, поучающий из лепестков пламени. Вера. Верка. Безумная Верка со своим камнем. Вбежала к нему тогда, после звона стекол, плакала, прощения просила, стекла собирала. Когда он ее обнял, испугалась чего-то. Деловито отстранилась: не надо. Бросилась из комнаты. Что-то крикнула ему из коридора. Ушла. Наверное, надо было ее догнать. Ну, догнал бы. А что дальше?

Недописанное письмо № 3

Вера не спала.

Спала — кошка. Спала квартира, спал телевизор; спал, слюноточа во сне, кухонный кран. Спал телефон, точнее — засыпал.

На определителе еще горели красные цифры свекрови.

Разговор был короткий — несколько выстрелов на поражение. Свекровь звонила сообщить, что заболел ребенок. Чем? А какая тебе разница, сказала свекровь. Помолчали. В трубке у свекрови почему-то играла музыка. Горло у него болит и температура, сказала свекровь. Я приеду, сказала Вера. Зачем, спросила свекровь. Снова помолчали. Снова музыка. Может, надо чего привезти, сказала Вера. Чего, сказала свекровь. Лимоны, сказала Вера. Помолчали, послушали музыку. Денег лучше привези, сказала свекровь, я сама чего надо твоему ребенку куплю. Сколько денег, сказала Вера. Нисколько, сказала свекровь и повесила трубку.

Вера прошлась по спящей квартире. Комната, коридор, кухня. Кухняков, Кухнидзе. Вытрясла из чайника полпиалушки чая. Пить не стала, выплеснула в раковину. Интересно, свекровь была одна или опять со своим лысым?

А ее Славяновед вдруг стал исчезать по вечерам. Возвращался пьяный, шумно залезал в постель, ворочался. Иногда как будто вспоминал о ней и о чем-то спрашивал. Вера делала вид, что спит.

Стала подслушивать его телефонные разговоры.

Узнала: на Славяноведа навесили какие-то долги, он уже продал одну из своих квартир. Но долги, кажется, еще остались.

В тот вечер, когда она это узнала, она лежала в постели, дожидалась Славяноведа. Слышала его шаги в подъезде. Слышала, как открывает входную дверь. Как заходит в туалет. Как под грохот воды идет, пошатываясь, к кровати. Слышала, как падают на пол брюки, как Славяновед залезает под одеяло и ложится на спину, потому что где-то прочитал, бедный, что победители всегда спят на спине. Слышала, как она, Вера, бросается на него, как он удивленно вскрикивает, как она наваливается, впивается в его губы… Как он сопротивляется, как она побеждает…

Она ненавидела себя за ту ночь.

Она писала письмо.

Все это глупость, конечно. Но два листка уже написаны. Квартира спит, с люстры капают желтые молекулы света.


…потому что справедливости в моей жизни было немного. В школе гнобили, что троечница, ногти длинные и из неблагополучной семьи. Как будто это я свою семью неблагополучной сделала.

А тройки и ногти — это был протест. Не хотелось отличницей быть, даже хорошисткой, и чтобы меня фальшивым голосом хвалили. Голову могла неделями не мыть. Учительницы зверели, глядя на мои ногти и волосы. Меня, еще маленькую, женской ненавистью ненавидели. В десятом классе все были уверены, что я гуляю. Да, я гуляла — выходила из дома и гуляла одна по городу. Два-три часа могла гулять, пока ноги от уродской обуви не опухнут. Иногда подходила к нищим, просила у них немного на мороженое. Удивлялись, но давали. Добрые в городе были нищие.

Потом в институт поступила без блата. И никакого счастья мне этот институт не принес. Напрасно каждый день голову мыла и первую сессию нормально сдала. Опять стали про меня всякие слухи ходить, сколько я за час беру. Я, конечно, красилась, как вампирка. Хотелось какой-то яркости в жизни, а то все серое: улицы, институт, мальчики на курсе. Подойдет такой серенький мальчик и начинает нудно на какой-нибудь фильм звать, или на дискотеку, или — еще хуже — на день рождения с предками в соседней комнате. Послушай, говорю, подерись с Петровым. Зачем? — бледнеет серое создание. Начинаю выдумывать: понимаешь, Петров меня вчера за грудь схватил. Иди ты, — потеет мой серый зайчик и ускакивает в кустики.

Или со второго этажа попрошу спрыгнуть. Ненавидели меня на курсе.

А потом один все-таки спрыгнул. Со второго этажа. И неудачно — стал моим мужем…

Даже дурно сделалось от его столь гордых слов

— …в общем, эти ребята, они очень этой Лотереей интересуются. Слышишь?

Алекс кивнул. Славяновед смотрел куда-то в потолок и говорил:

— На шефа твоего, как его там…

— Билла?

— Нет, местного.

— Акбара?

— Ага. На него они выходить не хотят, это для них — другая мафия. Не с их улицы. А этот, второй… Да, Билл. Вообще мужик непонятный. Как он тебе, кстати?

«Я не приглашаю вас распинаться на площади Мустакиллик», — вспомнил Алекс и дернул плечом:

— Непонятный.

— …и мне ребята то же самое сказали. Не похож на бизнесмена, правда? Если ты в бизнесе — должен быть простым, понятным. Кого, например, в бизнесе колышет, что я филфак заканчивал и Аввакума помню? В бизнесе все равны. Вот и будь равным. Если ты, конечно, не Билл Гейтс. Какая у твоего Билла фамилия, кстати, не Гейтс? И вообще, ребята говорят, что им… короче, интересуются…

— Слушай, Слава, а твои «ребята» — сами-то они кто?

Лицо ночного гостя обросло морщинами:

— Кто?.. Никто! Это я — «кто»… Ты — «кто». А они — это «всё». Всё, везде, всегда. Мертвая хватка. Даже не хочу вспоминать, сколько они из меня за эти полмесяца высосали… Короче, Алекс. Ты сидишь на отборе писем, так? Понятно, что окончательное решение примут другие, но это уже не наша забота, так? Ребятам нужно, чтобы через это предварительное сито прошло несколько нужных писем.

— Слушай, а зачем им это нужно, если они такие всемогущие? Что они, здесь эти вопросы решить не могут?

— Откуда я знаю? Я сам их игры не понимаю. Что-то они от этой Лотереи хотят.

— Справедливости, — зевнул Алекс.

— Ага, — засмеялся Славяновед. — Справедливости, блин!


Ушел. Пьяный, в кожаной куртке, с ладонями, полными наглого мужского тепла.

Алекс добавил пустую бутылку в коллекцию стеклотары под подоконником. Завтра все вынесет, все.

Час ночи, время закрывать глаза. В комнате, покачиваясь, стоял запах коньяка. Запах человека в одном носке. Запах его улыбки. Запах его нагловатых глаз.

Алекс распахнул окно, ночь хлынула в комнату.

Алекс вышел на балкон.

Весна трудилась вовсю. Пылал фонарь, рядом дрожало цветущее дерево, урючина. Торжественно мяукали кошки.

Алекс сказал Славяноведу, что подумает.

Интересно, как Славяновед спит с Веркой? Хотя что тут интересного… А передние зубы у него вставные, Алекс заметил.

Дерево цветет прямо на Алекса. А он стоит на балконе, в домашних джинсах, интересный такой. Завтра он попытается еще раз поговорить с Соат.

«Соат, я не прошу твоей любви. Просто… не прогоняй».

Нет, не то.

Цветущая урючина плывет по двору, перевозя спящих птиц из одного дня в другой..

«Соат, я обещаю, что не позволю себе… Нет, не верь, я ничего не обещаю. Едва мы останемся вдвоем, я нарушу все обещания, я повалю тебя на это пыльное заплеванное небо, я стану твоим Прометеем, я подарю тебе ого-онь!»

Марсианский фонарь. Плавающие тени на асфальте.

С конца двора идет Соат.

Под шелест урючины и клавиатуры компьютера она поет:

«Нам нужен че-ло-ве-е-ек, который будет чи-и-итать все эти пи-и-и-и-и-сьма. Оценивать! Оценивать! по спе-ци-альной шкале».

«Я стану твоим Прометеем, я подарю тебе огонь…» — размахивает с балкона руками Алекс.

«Посмотрите на статую Командора, — напевает Славяновед, вылезая из такси. — Она — кивает!»

«О боже!», — вскрикивает водитель и уезжает.

Цветущее дерево не выдерживает и тоже вступает в хор, жестикулируя ветвями:

«О Соат, посмотри на этого безумца в тапочках на балконе. Он вышел не только подышать воздухом, но и чтобы сказать тебе слова нежности. И я, как цветущее дерево с тысячью маленьких органов любви, хочу передать тебе эти слова».

Соат слушает дерево, наклоняет голову и говорит:

«Цветущее дерево готово всю ночь болтать о любви. А в моем сердце я вижу это дерево осенью. Там, где сейчас розовеют маленькие органы любви, я вижу увядшие фиговые листки, которые ничего не прикрывают, кроме пустоты осеннего неба. Пора спать, Алекс. Сколько можно плакать над розовым похотливым деревом и этим фонарем? Завтра к девяти на работу. Я положу перед тобой новую пачку писем, и ты снова посмотришь на меня своими медовыми волчьими глазами. Меня начнет мутить от этого взгляда. Я сварю тебе кофе забвения. Спать, Алекс. Спать».

Снова Создатель бомбы

Город спал; потрескивали фонари на пустых проспектах.

Члены Великого братства спящих посылали друг другу свои сны.


Сон записывается в виде письма, прочитывается вначале самим спящим. Иногда, во избежание ошибок, дается на прочтение кому-нибудь из членов семьи, кто пограмотнее. Тот правит во сне ошибки. Вычеркивает лишние любовные сцены, сеет зерна многоточий… Переписанный набело сон кладется в специальный конверт.

Из перьев, шевелящихся по ночам в подушке, составляется почтовый голубь. Он берет письмо и вылетает в окно.

Что дальше происходит с письмом — никому не известно.

…мне снилась собака, бегущая по бетону и песку. 173-17-00.

…мне снилось двенадцать тарелок, восемь вилок и ни одной ложки. 29–11…

…мне снился прилавок, на котором лежали огурцы…


Ему снился Ленинград, холодный и солнечный.

Его потерянный город. Безлиственные улицы, на которых росли только дома. Дома росли друг из друга, переплетаясь корнями, подвалами, вплющиваясь друг в друга кронами. Улица Достоевского, запах гниющей капусты с Кузнецкого рынка; алоэ на подоконнике — его домашний Кощей.

Школа, которую он любил. Снова — мокрый дом на улице Достоевского. Архитектурные облака; в Ташкенте таких не бывает — небо здесь беднее.

Первая влюбленность; он проводит ее до красного дома на улице Марата. Плесневеющие амуры глядят на них. Он — белый толстый подросток. Он слышит, как первые волосы растут на его подбородке. Она — худенькая восточная девочка; она хочет, чтобы он ее обнял, но боится, что у них от этого будут дети; как быть?

Вот если бы снова началась война, она бы его обняла. Тогда уже все равно.

Керосиновые стрекозы самолетов проносятся над городом. Война снова отложена, вместо нее продолжается детство. Но уже не по-детски высыхает язык, сердце проваливается в живот. Ему кажется, что очень хочет по-маленькому. Ну просто очень, невозможно рассказать как. Быстро попрощавшись, бежит домой. Мимо пролетают каменные сады, катятся гипсовые яблоки.

Дома, дрожа в уборной, он с удивлением открыл, что тревога была ложной.

Он не хотел по-маленькому. Он хотел любить и быть любимым.

За дверью скрипела и дышала коммунальная квартира. А он — он втюрился.

И проснулся.

Тестообразную тьму прорезал голос муэдзина. Зашелестели простыни, застучали по полу сонные пятки, захрустели сгибаемые молитвой позвоночники.


Он удивился, что смог вообще уснуть. Наверное, потому что они не приходили этой ночью. Он пытался понять, кто подсылает к нему этих ребят.

В ту первую ночь почти месяц назад они пришли попросить милостыню.

Голоса у них были хриплые, как будто в колыбели им давали вместо соски дымящуюся сигарету. Если у них вообще были колыбели.

А лица… Лиц не было. Были рты, уши, глаза, сопли. Все это никак не хотело складываться в лицо. Он испугался их тот первый раз. Потом, когда они стали часто приходить к нему по ночам, страх прошел. Остался обыденный ужас.

Ничто так не сводит с ума, как дети.

Кто к нему их подсылал? Иногда они убегали, как только он открывал дверь.

Он как-то поймал одного. Мальчик дрожал и дергался. «Кто вас ко мне посылает?» Хриплый голос мальчика ответил: «Улугбек знает, я не знаю. Он знает». — «Где этот Улугбек?» — «Сегодня нет. Завтра придет. На следующей неделе». — «Не обманывай». — «Отец, отпустите! Улугбек придет — его поймайте. Он большой. Пожалуйста, отец! И на хлеб дайте».

При слове «отец» ладонь ученого разжалась.

Улугбек долго не приходил. «Ты — Улугбек?» — спросил он какого-то нового паренька. «Я — Вася», — возразил паренек. «Это правда, — сказали остальные попрошайки, — он русский». — «Кто тебя прислал?» — «Это же Вася, — сказали дети, — что вы его спрашиваете. Он вообще не наш. Просто есть хочет. Его маму на хорошие мусорки не пускают». И засмеялись.

Он даже привык к этим детям.

После их приходов, он заметил, даже лучше работалось над бомбой.

Днем работать он почти не мог. Днем надо было запутывать слежку.

Днем много времени съедала Лотерея.

Он долго собирал информацию. Его догадки подтверждались. Потом он смог убедить начальство, что Лотерея имеет какое-то отношение к исследованиям его отдела. Начальство зевнуло и поверило. Сонная подпись легла на бланк, завтра он отнесет его сам в «Сатурн Консалтинг». Нет, не нужно через курьера, он сам это письмо отвезет, ему по дороге.

— Владимир-ака, — остановил его уже около двери голос начальника.

— Да?

— Вы… вы себя нормально чувствуете? Дома все в порядке?

Еще один забытый

Утро. Побежали вокруг домов мужчины в обвисших трениках, заплакали петухи, зашуршали отдохнувшими голосами объявления:

Конкретные консультации для участия в Лотерее «Справедливость»!

Хотите выиграть в Лотерее «Справедливость»? Звоните нам.

Помощь в участии в Лотерее + нежный массаж.

Район бывшей Горького зашумел ртами, замелькал руками, зашелестел стоптанными китайскими подошвами.

Мученики капитализма ныряли в мраморную прорубь метрополитена — раздавать новую порцию приглашений на работу.

Вдоль гладких стен подземного перехода выстроились торговки нарциссами, средством от прыщей и тараканов и казахско-узбекской водкой «Русский стандарт». Чуть позже подходили старушки, предлагая прохожим котят и лимоны.

Создатель бомбы шел мимо нищих, пытаясь отгадать матерей своих ночных гномов. Покалывало сердце.

Зашел в букинистический: нет ли чего нового?


Напротив Марата сидела плачущая женщина лет шестидесяти.

Плакала она тихо, но настойчиво и была той самой Ольгой Тимофеевной, которую Марат обещал Маше выбросить из магазина.

К груди Ольга Тимофеевна прижимала несколько коричневых томов Горького, красный трехтомник Николая Островского и «Письма» Тютчева.

— Кровь вы всю из меня выпили, — говорила Ольга Тимофеевна.

— Я из вас ничего не пил, — огрызался Марат.

Ольга Тимофеевна погладила Горького, Островского и Тютчева:

— Всю жизнь кусок недоедала, все на книги… Жизнь свою на эти подписные издания положила. На переклички утром ходила, каждую книжечку как ребеночка гладила, баюкала. Читать даже боялась: может, думаю, страницу погну или борщом залью. Подарков сколько этим книжным продавцам носила, колготок импортных…

Вспомнив колготки, Ольга Тимофеевна снова заплакала:

— Где теперь справедливости искать?

— Где хотите, там и ищите… Только не в букинистическом, хорошо? Я вам уже говорил, какие книги нас интересуют.

— Тютчеву хотя бы уважение окажите…

— У меня уже вон, видите, три Тютчева стоят…

— А такой не стоит! Придут покупатели, спросят: «А письма Тютчева есть?» И как вы им в глаза посмотрите? Вы сами-то эти письма прекрасные читали? Ну вот видите… Вот!

Ольга Тимофеевна торжественно открыла книгу и стала читать:

— «Милая моя кисанька, третьего дня получил твое письмо из Ревеля, весьма меня порадовавшее; но этого мне мало… Мне хочется также узнать о первых простодушно-искренних впечатлениях твоих от этого приятного местечка».

Ольга Тимофеевна читала с выражением; Марат зеленел.

— Не возьмете? — спросила она и высморкалась.

— Хорошо… — сдался букинист. — Оставьте Тютчева.

— А Горького? Нобелевскую премию за роман «Мать» получил!

— Нет, только Тютчева… И идите.

— Ну и пойду, — поднялась Ольга Тимофеевна. — И Тютчева вам не оставлю. Тютчева захотели! Читайте свою «Анжелику» и современную матерную литературу… Напишу на вас всех в Лотерею… И вообще, горите вы синим пламенем! Всего хорошего.

Хлопнула дверью.

Марат посмотрел на Создателя бомбы.

Помолчали.

— Как ваши дела? — спросил Марат и потер затылок, пытаясь отогнать зашевелившуюся головную боль.

В последний месяц Создатель бомбы часто заходил к Марату, что-то покупал. «Штук десять таких надежных покупателей, — думал Марат, — и торговля бы наладилась».

— Нормально дела, — сказал Создатель бомбы, ползая пальцами по книгам. — А ваши?

— Сами видели. И так торговли нет… Берете?

Расплатившись, Создатель бомбы спросил как бы между делом об Алексе.

— Переводчик? — переспросил Марат. — Да, раньше часто заходил. Живет, кстати, недалеко. Родители в Россию укатили, а он здесь сидит, непонятно зачем. Ладно, вот эти бабульки забытые, еще понятно… Но вот на него смотрю или, извините, на вас и думаю: ёксель-моксель, что вы тут сидите?

— Но вы же тоже тут сидите.

— Да. И я тут сижу…

Письмо № 441

В ООН, Правительство и Международную Справедливость.


Я простой гражданин, рабочий, данное время водитель, переписываюсь с Правительством (уже) с 1991 г. по сей день. Были всякие письма в его и его окружающим помощникам, они у меня все с ответами сохранены, и, как вы видите, я сел и невредим и продолжаю работать.

Я, как простой гражданин Узбекистана, чувствую себя нормально. Я, считая себя независимым, говорю и пишу не по подсказкам, а по зову. Во вчерашнем интервью наше Правительство и вам дало такую возможность, если вы будете говорить правду и брать такие интервью, что после ваших действий будет всем хорошо, то все вас будут уважать.

И в данное время я по командировке в Ташкенте, также я ни с кем не советовался и меня никто не просил, я по зову сердца могу представить мною сделанную работу с 1991 г., как независимого и желающего мира аккредитованным дипломатам ООН и др. Пожалуйста, ознакомьтесь и сделайте себе выводы, мне есть о чем хвалиться.

Приезжайте в наш город, у нас работают очень много спортивных секций — по плаванию, боксы, теннис. Есть чем заниматься нашим детям и взрослым, у нас есть стадион «Металлург» вдоль канала. Еду каждое утро на работу мимо стадиона — с 5.00 утра столько много народу всех возрастов, занимаются.

В том числе и мои дети занимаются каждый по-своему.

У нас очень совершенный теннисный корт, тут же часто выступают заслуженные артисты Республики.

Обновляют колледжи, отремонтировали многие школы, как говорил наш ген. Директор, будем поэтапно продолжать, что и делают.

В основном эти новые парты, школьные принадлежности привозит наш водитель Николай на своем супер МАЗе-длинномере, он говорит, уже устал их возить, когда это все кончится, но одновременно и радуется и, говорит, мне приятно, что я принимаю участие в этих добрых делах.

Но вы, дипломаты, аккредитованные в штаб-квартирах ООН, считаете, что все довольны этим?

Нет, не все. Есть недовольные. Но это не от бедности и Правительства, а виновны они сами.

Я приведу такой пример, и он был совершен в нашем городе, но я не интересовался глубоко. Мне достаточно было послушать от людей, и я был потрясен.

Человек приходит к остановке, где стоят частные такси, и просит водителя отвезти по назначению. Проехав километр, внезапно отбирает машину, высаживает водителя и уезжает к своим друзьям. Хи-хи-ха-ха, они садятся и едут кататься, они не знают, что она — чужая машина.

И вдруг на них нападают 6–7 ребят, друзья хозяина машины, вытаскивают по одному из машины и что там происходит? Вы уже догадались — госпитализация и вмешательство органов.

До этого события эти семьи жили, я бы сказал, нормально.

Но из-за необдуманного поступка этих молодых ребят, я бы сказал, победнели 10 и более семей. И мы в большинстве случаев скрываем правду, вводим себя и других в заблуждение и т. д.

А вы, уважаемые журналисты из США, из европейских стран, из России, можете сделать поспешные выводы, подтвердив свою интервью из многих пострадавших, а их много, там нет победителя, каждый, наделав делов, будет защищать самого себя, забыв о своих друзей.

А вы поспешными фактами, сообщениями можете разозлить политиков своих стран против политиков тех стран, где вы аккредитованы.

Я не хочу сказать, что наше Правительство не ошибается, но эти ошибки можно решать мирным путем.

Например, я на днях хочу встретиться с ген. Директором нашего комбината, на мой взгляд, он подписал очень суровый приказ по комбинату. Если работник потерял пропуск, он должен заплатить 78 000 сум.

Я получаю в месяц 100 000 сум, если потерял пропуск, значит, я лишаюсь месячной зарплаты, это не реально и очень сурово!

Встреча

Ныло сердце…

Создатель бомбы доехал на троллейбусе до Дархана. Вышел.

Троллейбус плюнул кусочком молнии, и уехал.

Владимир Юльевич подходил к розовому особняку; покачивалось во внутренностях портфеля письмо на бланке.

Перед особняком темнела очередь.

Две женщины в одинаковых плащах, но с разными лицами.

Какой-то парень с коляской, в которой желтели пирожки.

Горбатый старик в изумрудном чапане и с сутулым внуком.

Беременная женщина, о которой вообще ничего нельзя было сказать, кроме того, что она беременна. Еще два-три сумрачных лица.

Владимиру Юльевичу очередь не обрадовалась.

— Вы за кем записывались? — спросила его одна из женщин в плаще.

— Я с письмом… — начал Создатель бомбы.

— Мы здесь все с письмом. Вон старый человек стоит, он тоже с письмом и не лезет, хотя, может, на войне воевал.

Старик в изумрудном чапане вытащил смятый конверт и вручил его Создателю бомбы. Создатель повертел конверт в руках. Старик улыбался прозрачной беззубой улыбкой.

— Да вы не бойтесь, возьмите письмо, у него их много, — сказала другая женщина в плаще. — Он вас за министра принял. Он думает, в Ташкенте все мужчины при галстуке — министры. Сына у него посадили, наркотики подбросили, говорит… А вы в очередь все-таки запишитесь.

Парень принялся качать коляску с пирожками:

— А пирожки! Кому пирожки? Пирожки есть!

— Понимаете, — сказал Создатель бомбы, — я от организации.

— А вы думаете, я от имени частной лавочки стою? — поинтересовалась одна из плащевых женщин. — Я тоже от организации. Два месяца зарплату не платят, вот сейчас бы пирожок съела, а не на что.

— Сестра, пирожки в кредит даю, — подрулил к ней коляску парень.

— Отойдите вы с пирожками, у меня токсикоз, — подала голос беременная женщина.

— Вы не понимаете, — говорил Создатель бомбы. — Я пришел с официальным письмом.

— А меня через розетку облучают, — сказал еще чей-то голос. — Соседи.

— Я пришел не с жалобой, — объяснял Создатель бомбы.

Вокруг него крутилась коляска с пирожками. Болело сердце.

— Я вообще-то раньше работала киллером, — говорила беременная женщина. — По амнистии получила условно, а теперь мне угрожают. Скажите, вы ваши пирожки из кого делаете?

— Барана туда кладу, — отвечал парень с коляской.

Дверь офиса открылась, появился квадратный охранник, почесал шею. Очередь стихла.

— Послушайте, — сказал охранник. — Послушайте, вам было сказано: письма присылайте по почте. Почта хорошо работает, все письма доходят. Зачем вы здесь время свое тратите и нам мешаете?

— А у меня письмо с вещественными доказательствами, на почте не берут, вытащите, говорят, это дерьмо из конверта, — сказала одна из плащевых женщин. — И вообще, желательно на прием попасть.

Охранник покачал головой:

— Послушайте, у нас просто принимают письма, мы никого не принимаем. Если хотите, давайте ваши письма и уходите.

— Никуда мы не уйдем, — сказали женщины. — Вон какое большое здание себе оторвали, неужели один кабинетик для приема нельзя выделить?

Создатель бомбы протиснулся к охраннику, показал служебное удостоверение и объяснил насчет письма.

— Заходите, он по коридору слева сидит, — сказал охранник.

— Мужчина, вы им скажите, что здесь беременные женщины имеются, — кричала вслед очередь. — И один ветеран войны… Пирожки, пирожки есть… И человека облучают, я уже устала розетки пластырем заклеивать, устала я…

Дверь закрылась.

— И так каждый день, — говорил охранник, причесываясь. — А надбавку мне за это никакую не платят.

Создатель бомбы пошел искать Алекса. Под ногами упруго дышал ковролан.

Сердце ныло все сильней — наверное, погода. Тук-тук… Погода…


— Да-да, — ответили из-за двери баритоном.

Откашлявшись, он вошел.

В офисе сидела смуглая девушка со злыми красивыми глазами и молодой человек. Хотя ученый видел его не первый раз и вообще много о нем уже знал, он спросил:

— Вы Алекс?

— Да, — ответил Алекс, отрываясь от стопки писем и поднимая сонное лицо. — Вы ко мне?

Недописанное письмо № 54

«Уважаемая Лотерея!

Бедность не порок, это истина. Знаю я, что и пьянство не добродетель. Но нищета — порок. За нищету даже не палкой выгоняют, а метлой выметают; и справедливо, потому что в нищете я первый сам готов оскорблять себя. И отсюда водка! Когда господин Лебезятдинов месяц назад супругу мою собственноручно избил, а я лежал пьяненький, разве я не страдал?

Ведь надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти. Ведь бывает такое время, когда непременно надо хоть куда-нибудь пойти!..»


Марат отложил письмо и захлопнул Достоевского.

От книги пахло одеколоном, на душе кошки скребли.

Писание писем в Лотерею больше не прикалывало. Хватит, целый месяц забавлялся. Нет, невозможный запах. Невозможный.

Марат сидел за прилавком; над головой умирал пыльный тезка. Глазки закрыл, улыбочка. Симпатичный умирающий мужичок.

Марат запихнул Достоевского обратно на полку. Запах одеколона остался. Его уже никуда не запихнешь.

Запах книги — это лицо читателя. Книга должна пахнуть лицом: немного кожей, немного ушной серой, немного слезой, немного ртом, слюной и съеденным обедом, немного сигаретами.

Буквы со временем стираются. Чем старее книги, тем меньше в них букв, тем больше в них запахов. Сколько запахов спрессовано между страницами…

В детстве он разглаживал фольгу, прятал в книги. Недавно, когда переделывал в жалобу монолог Дяди Вани, из книги вылетела такая же фольга и радостно закружилась по магазину.

Он уже написал писем двадцать в эту Лотерею.

Стало казаться, что все книжки, вся мировая литература — есть непрерывная Жалобная книга. Со всех книжных полок Марату слышались вздохи, всхлипы и сморкания.

Он веселился. Переписал почти всего Ваньку Жукова. Изложил своими словами «Короля Лира», переделав короля в «почтенного бизнесмена Илиёра». Написал жалобу от имени мадам Грицацуевой, использовав куски из «Плача Ярославны». Прочитал и рассмеялся — так классно получилось. Потрудился над Зощенко, Диккенсом, Уайльдом, Кафкой, Фадеевым, Солженицыным…

И устал.


Это была странная усталость. Двадцать писем, написанные специально разными почерками. Одно, «женское», даже дал переписать Маше. Двадцать писем ушли от него, уплыли как бутылки от терпящего кораблекрушение.

Марат сидел среди обворованных книг и ждал.

Вокруг, то заваривая чай, то выливая заварку, ходила Маша. Своей женской кожей она чувствовала, что что-то происходит. Она подходила сзади к Марату и начинала гладить его плечи.

— Уйди, — говорил Марат.

Маша уходила и продавала свои серьги, и они две недели проживали эти серьги, превратившиеся в колбасу и вино. Пила в основном Маша; у Марата был больной желудок и запах изо рта, к которому Маша так привыкла, что он даже казался ей мужественным.

От красного вина Маша быстро пьянела и шла, пошатываясь, мыть посуду.

А Марат сидел в маленьких белых трусах и рассматривал свои голые ноги, которые казались ему ногами неудачника. Хотя чем отличаются ноги неудачника от нормальных ног, он не знал. Потом заходила Маша, и ее ноги ему казались тоже ногами неудачницы, и он целовал их, а на душе кошки скребли.

Он не знал, чего он ждет.

Ему возвратят эти письма, пожурив на каком-нибудь международном бланке за хулиганство?

Его письма займут в Лотерее какое-то там место? Хорошо, займут. Что дальше, милорды? Что дальше? Какое торжество справедливости? Вернут Лиру-Илиёру утраченную фирму, накажут оборзевших дочерей? Приведут в чувства травками и йогой Настасью Филипповну? Убедят Пилата с Каифой отпустить бедного Га-Ноцри и ввести мораторий на смертную казнь?

Маша подходила сзади к Марату и начинала гладить его плечи. Гладить его оттопыренные уши. Ей казалось, у него болит голова. Марат смотрел на книжные полки, ему хотелось ударить Машу и убежать. И Маша чувствовала кожей, что он хочет ударить ее и убежать, и уходила горевать в подсобку. «Ничего, — внушала она себе, пуская из ноздрей дым. — У меня еще красивая грудь. У меня еще очень красивая грудь…» Это была правда. В эту грудь хотелось спрятать исхлестанное ветрами лицо и прорыдать о своих мужских обидах. Пыльными ночами Марат это и делал — прятал и рыдал. И позволял Маше гладить его набитую книжным мусором голову, ласкать его оттопыренные уши и хотеть от него ребенка, желательно девочку.

Дела с торговлей шли все хуже — книги не хотели продаваться. Именно — не хотели. Покупатели брали их, вертели в руках и возвращали на место. Обворованные книги мстили Марату. Они царапали пальцы покупателей, наливались свинцовой тяжестью, начинали пахнуть мочой и одеколоном. Теперь Марату это было ясно. Заговор книг. Месть.

Но разве сами его письма в Лотерею не были местью книгам? С чего его вдруг так задело это объявление в газете? Он хотел поиздеваться над международными придурками. Прилетели на своей скатерти-самобранке учить всех разуму. А почитайте-ка! А мы вас за нос!

Он проиграл. Он чувствовал, что его письма потонули в океане настоящих писем, настоящих слез, слюны, пота, лимфы и крови.

Какое, собственно, дело ему было до этой Лотереи? Собственно — никакого.

Над кем он тогда издевался?

Книги дышали на него мочой и одеколоном. Приближается оплата аренды, платить нечем. На 8 марта он купил Маше самые дешевые, самые страшненькие цветы; еще торговался. Ольга Тимофеевна и пара-тройка интеллигентных кровососов заглядывают в магазин: Маратик, покупают наши книжечки? Обратно брать отказываются: а пусть еще полежат, Маратик. Пусть полежат… А там, глядишь, и архангел протрубит, и мертвые с Боткинского и Домрабада восстанут и пойдут, ровняя колонны, к Маратику приобретать заплесневелые фолианты…

Марат сжал виски. Выход… Где же из всего этого выход… Ведь надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти. Ведь бывает такое время, когда непременно надо хоть куда-нибудь пойти…

Переселение

Алекс бросил желтое колесико лимона и понес дымящуюся чашку в детскую.

На диване с ослабленным галстуком и расстегнутой горловиной лежал Владимир Юльевич.

— Может, все-таки «скорую»? — сказал Алекс, ставя чашку перед диваном.

— Спасибо, Алекс… Мне уже легче.


Вначале, как и предполагалось, Создатель бомбы вручил письмо на бланке Алексу как сотруднику МОЧИ, потом они вышли поговорить, ученый смотрел на Алекса, ныло сердце. Тут в офисе отключили свет, Алекс оказался без дела, потому что письма надо было заносить в базу данных. Нет, ничего от сердечной боли в офисе не оказалось; вам что, нехорошо? Идемте, прогуляемся до ближайшей аптеки, аптек в городе развелось, как собак… Да, действительно… Создатель смотрит на Алекса, сердце болит все сильнее.

По дороге они говорят о Лотерее, потом почему-то начинают говорить о «Парфюмере» Зюскинда… Небо дрожит и меняется над ними, из-за поворота выплывает аптека, а сердце все болит, и горячий снежок валидола кажется бесполезным. Снова в какую-то ледяную прорубь проваливается сердце, небо покрывается черными ветвями, шевелится ветер страха. Алекс протягивает к нему ладони и медленно говорит: вам плохо? вызвать «скорую»?

Мне бы лечь, улыбается ученый восковой улыбкой, мне бы прилечь и все пройдет… Где вы живете, говорит Алекс. Где вы живете? На ТТЗ?

— На ТТЗ. На ТТЗ.

Это далеко, говорит Алекс, ловит такси и везет ученого к себе.


Почему он повез его к себе? Алекс потом будет сам задавать себе этот вопрос.

Да, он уже знал, что ученый живет один, что никто не сможет о нем позаботиться. А Алекс сможет. Откопает нитроглицерин в аптечке. Отрежет маленькое солнце лимона. Зеленоватое закатное солнце в горьком чае.

— Мне действительно стало легче, — ученый приподнялся на локте. — Я, наверно, скоро пойду.

Сквозь приоткрытую дверь на балкон цвела урючина. Можно разглядеть пчел.

— Красивый у вас вид из окна, — смотрел на розовое дерево ученый. — У меня за окном только помойка.

Ему было страшно встать и поехать к этой помойке.

Алекс это почувствовал. Посмотрел на урючину, на бельевую веревку за балконом, на которой болталась забытая футболка, и сказал:

— Оставайтесь у меня. Комната будет вашей. Что? Да, хоть на неделю. Хоть на две. Меня все равно дома не бывает, это сейчас только: в офисе свет отключили…

В тот же вечер Владимир Юльевич перевез в комнату с видом на цветущее дерево часть своих вещей. И чертежи уже почти законченной Бомбы.

Письмо № 81

Уважаемая Справедливость!

Пишу вам от большой безысходности, а по-красивому писать не умею. Если встретите зазубринки, лучше тогда пусть письмо полетит голубем в мусорное ведро, не жалко. Потому что в школе меня за эти зазубринки очень ругали: слово, говорят, матерное на парте грамотно пишешь, а сочинения — так что лучше бы на свет не родился. Я головой-то кивал, а школу заканчивать не стал, идите вы. Они обалдели, а я уже в профтехучилище. Стали там из меня строителя делать, в школу я только раз пришел, отдохнуть. Бывшие мои по классу из окна высунулись, совсем они в этой школе еще детки сопливые, даже плюнуть захотелось, так, блин, жалко их стало. А я уже как взрослый хожу, девушки на меня взасос смотрят. А эти, ну, бывшие, в школе сидят как придурки. Я им в лицо сказал: плюньте на школу, идемте мужскому делу учиться.

Вот. Много я тогда глаз наоткрывал. Пишу это не из гордости, а как вступление, чтобы нарисовать свой портрет как личности. Потому что и в вашей стране, наверно, есть люди, которые себя, как попугаи, в грудь бьют: мы простые люди! Мы простые! А они такие в скобках простые, что, если у вас от получки какая копейка останется, прячьте от них подальше. У меня из-за этих простых людей судьба на мелкие осколочки разлетелась и жизнь стала долиной ужасов.

Началось с того, что я встретил Любку, которая хотя по паспорту Любовь, но вообще чистая Любка, даже неловко Любовью называть. Вот что обидно, была бы какая-нибудь там красавица с медалькой за конкурс Красоты, а то — вы бы видели, страшный сон в юбке. Думаю, когда мы познакомились, она мне зелье в водку накапала, мне потом люди говорили, что такое бывает, значит, у меня такое и было. Потому что я ее очень крепко полюбил и даже, дурак, ей об этом сказал и спросил, что она об этом думает. А она смеется и тащит меня со своей семьей знакомиться. Я покупаю торт, а она, оказывается, сирота, бабка у нее умирающая лежит, и брат Любкин выходит ко мне, здоровается и торт из рук вырывает. Не обращай, говорит, на бабку внимания, все равно скоро умрет, айда чай пить. Такой он шустрый, сразу на «ты», «братан», все такое. «Мы простые люди», «я Любку в твои надежные руки». Ладно, в руки так в руки, стали жить вместе. Бабка, как обещали, так через пару недель умерла; я и на похороны, и на автобус для нее потратился, ничего не говорю. Живем, в общем, нормально, хотя брат со своей простотой уже надоел, а чтоб его выгнать, не знаешь, с чего начать. Тут бригада моя выезжать стала, то в Казахстан, то Россию, я — с ними, и денег кучу привожу, а они всё куда-то деваются.

Смотрю, что-то ее брат подозрительно хорошо одеваться стал. А сам не работает. Хотя я хотел его строительством заинтересовать, мужик, думаю, значит, в нем строитель сидеть должен. Он: не, мы простые люди. А я его в угол зажал: что одеваешься тогда и одеколоном пахнешь, раз простой такой? Что, говорю, надушился, как розовый куст, — в морду захотел?

Вообще, обратите внимание, что я это ему сказал спокойным голосом, даже шутливо. Просто смотрю, что деньги исчезают, и надо выяснить куда. Тут Любка начинает делать вид, что за брата заступается, вещи в меня разные кидает, кричит, что я в этот дом копейки еще не принес. Ну, здравствуйте! Может, еще скажет, что и ее бабка сама себя на кладбище отвезла и закопала, а они тут с братом питаются и духами обливаются опять не за мои деньги. Другие, говорю, бабы сожителям пинжак с золотистыми пуговицами с якорьками покупают, а ты от меня вон какие щеки отъела, на лице уже не помещаются, а хотя бы драные носки мне из благодарности купила.

Я опять-таки это говорил не матерно, без драки. А брат ее, забыл он уже, как мне улыбался, шипит на меня и духами своими в лицо воняет. И Любка с ним заодно шипит.

Тогда я, не отрицаю, руки немного расслабил и, может, нарисовал ей и брату на рожах чего-то лишнее. Они видят: им меня не перешипеть — и убежали. На другой день из подъезда выхожу, а мне соседки со скамейки вдруг всю правду раскрыли, да еще с такими подробностями, что сердце как будто бритвой пополам. Оказывается, Любка моя издавна гулящая, а ее в скобках брат — не брат, а ее «сутенер», а по-народному это называется матерно, поэтому не пишу, как. И вот она в мои поездки с ним голая танцевала, потому что первый этаж, и все видно как в кино.

Зашел я домой, стою, слезы текут. А через час милиция пришла, оказывается, у этого ее в скобках брата инвалидность была, а я, по неосторожному обращению с его головой, ему этой инвалидности прибавил. А у него что, на лбу написано, что он инвалид, здоровый такой, я его даже к строительству подключить хотел, а теперь мне что, за это — срок?!

А Любка, как в тюрьму попал, так вообще из головы не выходит. Может, белая птица ей отнесет рассказ на свободу, о том как я жизни здесь трачу лучшие годы.

Поэтому, если можно, вытащите меня отсюда, а Любку внушением через гипноз отучите позориться, хоть бы занавески задергивала, первый этаж все-таки, а когда к ней вернусь, внушите приласкать, и что никому я ничего не ломал, и суда не было. Вам с современной технологией это ничего не стоит, а я тут без ласки загниваю!!!

На приеме

Знахарка оказалась интеллигентной женщиной средних лет. Свою интеллигентность она скрывала: коверкала русские слова и чесала щеку.

Вера сидела в ее глиняном доме; мерзли руки. В соседней комнате на ковриках лежали другие, уже полеченные, пациенты. В предбаннике жужжала очередь. Было холодно, пахло специями.

Знахарка помяла пальцами воздух рядом с Верой и кивнула:

— Сглаз.

Из соседней комнаты закричали:

— Святая Бибихон, у меня уже сорок минут прошло!

— Вставайте, вставайте, — крикнула им знахарка. — В следующий вторник в это же время…

— А от чего сглаз? — спросила Вера, чувствуя, как ладони превращаются в лед.

— Дьявол к тебе пришел, значит. Женщина у тебя есть, зла тебе желает.

«Свекровь!» — радостно подумала Вера.

— А м-м… — начала Вера.

— Можешь меня «Бибихон» называть. В народе меня «Святая Бибихон» зовут, потому что я с бедных мало денег беру. Только у тебя сглаз маленький, непрофессиональный. Не то, что у твоего мужчины. Он ведь бизнесмен, правда? А дела идут неважно.

Вера мерзла и восхищалась: «Все знает, все».

— Надо с него сглаз снять, и к тебе любовь усилить, — говорила Бибихон.

— Усильте! — сказала Вера и попыталась представить, как будет выглядеть Славяновед с усиленной любовью. Перестанет исчезать по вечерам? Обновит ей летний гардероб? Начнет бриться той бритвой, которую она ему подарила, и… и разрешит забрать ребенка от свекрови? Ладно, пусть хотя бы гардероб обновит, а то старье сплошное…

Началось лечение.

Бибихон читала какую-то молитву; ее ладони смуглыми птицами носились перед лицом Веры.

Потом что-то вдруг стало мешать, она открыла рот.

Бибихон быстро вытащила оттуда что-то темное и гордо показала Вере.

Это была кость. Кажется, баранья.

Веру замутило.

…Потом она лежала в соседней комнате на коврике, знакомилась с другими больными, беседовавшими на разные политические темы.

— А у одного мужчины Бибихон изо рта котенка вытащила, — говорил кто-то в желтых вязаных носках.

Снежная тьма

Как обычно, в середине цветения урюка пошел снег.

Создатель бомбы открыл глаза и увидел белое дерево. Вместо вчерашних пчел над ним летали снежинки. Покачивалась присыпанная снегом футболка Алекса.

Алекс уже ушел к своим письмам. Ученый увидел его скомканные домашние джинсы и улыбнулся. Теплый призрак семейной жизни. Запретной для него жизни. Как это нереальное дерево, цветущее снегом.

— Кислое, пресное молоко-о-о! — хрипло пели снизу молочницы. Своими коровьими глазами они смотрели на снег. Из теплых квартир вытекали люди с бидонами и стеклянными банками.

Владимир Юльевич зажег спичку и смотрел, как она горит. Когда спичка уже собиралась догореть — быстро зажег газ, задул. Поставил чайник.

Шумные военные стрекозы летели над теплыми лужами городов. Самолеты несли живоносный груз. Приступить к бомбометанию! Большие, пахнущие Родиной летчики смотрят на шкалу приборов. Видят: светлое облако, новое небо, и льются бомбы любви на новую землю. Легкие металлические оболочки, как скорлупки елочных орехов. Они раскрываются, вспыхивают голубым салютом над городом. Ветер, зараженный любовью, дует в счастливые лица людей.


К вечеру снег сложился в четыре фигуры.

Они зашли в букинистический и посмотрели на Марата.

Один из них был Славяноведом.

Поздоровались, сказали, что надо поговорить.

Поговорили.

— Да вы что! — задыхался Марат. — Я и здесь ничего продать не могу, а вы мне взамен такую запердяевку предлагаете!

Ему дали десять дней на обдумывание.

— Ну и что на этом месте будет? — спрашивал Марат. — Кабак? Не кабак? Аптека, да? Аптека!

«Филиал одной Лотереи», — сказали ему и попрощались.

Последним выходил Славяновед. Извиняющимся голосом сказал:

— Умножися в нашей русской земли иконнаго письма неподобнаго изуграфы.

Он снова был пьян.

Письмо № 395

Уважаемый господин Сатурн!

Я уже писал жалобу Прокурору города и ставил в известность, что народ приходит ко мне на квартиру со мной заниматься мужеловством через соседку из квартиры 24, Варабову Л.И., 1944 или 1954 года рождения, и она со мной тоже занимается мужеловством, и сосед из квартиры 22 с женой тоже со мной занимаются, а фамилию скрывают. И участковый Адилов Т. занимался, кто-нибудь будет разбирать мою жалобу, что делают люди со мной? Я не выставляю соседей как свидетелей, кто-нибудь их хорошо допросит, все ясно станет.

Но что может сделать простой смертник, если руководители отдали меня в аренду марфии, чтобы они со мной занимались мужеловством? Эти люди со мной делают, что хотят, они мне сами говорили: мы будем с тобой заниматься «уринотерапия», за это будем хорошо платить. Эти люди живут в моей квартире, я куплю мясное, они его сразу в рот. Купил сахар, чтобы чай попить, а пил кипяток. За квартиру не платят! У меня забирают все, что им надо: ложки, вилки, полотенца, две магнитолы и дали взамен две свои раздолбанные.

Эта марфия совместно с руководителями сберкассы райсобеса у меня забирали деньги, не считая разные мелочи. Я делаю ремонт обуви, а этим людям все мало, я хотел уехать, ходил голодный, собирал деньги на билет. А они хотели забрать, подсылали ко мне с обувью и таким Макаром хотели попасть в квартиру. Они уже неоднократно забирали по 15 000 сум, по 10 000 сум, по 5 000 сум, это не считая мелочи. Они у меня забирали Книгу Жизни Рождения Исуса Христа. Эта марфия силой иллюзии мне внушала шашлык, а я ел кусочек хлеба. Я прошу господина Сатурна, чтобы они все вернули, дали настоящий шашлык и платили всегда за квартиру.

Я в этой жалобе еще не все написал, что со мной сделали эти люди, благодаря мужеловству и иллюзии: они мне сделали болезнь «грыжа», болезнь геморрой, они мне мажут ноги, чтобы болели грибком. Они мне внушили, что я получал пенсию, а это начальник почты завладел моей пенсией. Они меня успокоили, а я сидел как теленок, пока они шли на поводу у марфии, порвали сирокопию, но я им денег не дал, жирно будет. Я прошу господина Сатурна дать на все вопросы свое решение, проявить гуманность человеколюбия, я ведь живой человек.

Снова письма

— Соат!

— Да.

— Ты сейчас свободна?

— Говори, Алекс.

Во дворе капало с крыши.

— Я хотел сказать, что больше тебя не люблю. Что теперь я в полном порядке.

Соат посмотрела на него и снова ушла глазами в монитор.

Алекс вздохнул, придвинул письма.

Он оценивал их.

Справа лежал листок с «Критериями». Алекс разрисовал его чертиками. Чертики вышли такими чудесными, что даже Соат улыбнулась.

«Критерии» были самой загадочной, самой паскудной частью его работы.

Например, требовалось подсчитать количество восклицательных знаков в письмах. Или разделить письма на три группы: письма от мусульман, от христиан и от буддистов (в МОЧИ почему-то считали Узбекистан немного буддийским), а потом помножить на коэффициент 9,8. После чего поделить мусульман на «террористов», «суфиев» и «искренних сторонников демократии». Алекс валился со стула. Соат смотрела на него и неодобрительно качала головой.

Были и другие ячейки в базе данных, которые нужно было заполнить. Например, спрашивалось: «подвергался ли он/она насилию со стороны родителей в детстве, в том числе сексуальному, в том числе по собственной воле, включая любопытство, с последующим обращением к семейному адвокату, сопровождавшемуся домогательствами со стороны последнего».

Алекс скрипел зубами и вбивал, что он/она не подвергался насилию со стороны родителей в детстве, в том числе сексуальному, в том числе по собственной воле, включая любопытство, с последующим обращением к семейному адвокату, сопровождавшемуся домогательствами со стороны последнего.

После чего на экране появлялась табличка: «Вы уверены в этом? Да. Нет».

Когда Алекс нажимал на «Да», выскакивала следующая табличка «Почему Вы так уверены в этом?».

Со временем Алекс разобрался, чего от него хотят…

Работа пошла быстрее.

Вам нужны буддисты? Пожалуйста. Вот Саломатхон Расулова из г. Учкудука жалуется на своих соседей. Извините, уважаемая Саломатхон, хотя бы одного человека в день Алекс должен зарегистрировать как «буддиста». Иначе начнется нудный диалог с базой данных, с цитатами из Хантингтона и прочей тратой времени. В конце концов, в каждом есть частица милосердного Будды…

Едем дальше. Электросварщик М.Х.Турдыев, 1964 г. рождения.

Суфий он или не суфий, соображает Алекс…

— Соат!

— Ну что?

— Электросварщики суфиями бывают?

— Бывают, — отвечает Соат, как всегда, не слыша его вопроса.

«Что-то тут не то… неубедительно как-то», — морщится Алекс.

И Турдыев М.Х., 1964 г. рождения, становится «искренним сторонником демократии». Главное, чтобы число «искренних сторонников» в день не превышало десяти. Потому что на десятом демократе снова начинали выскакивать вопросы, за что пострадало столько прогрессивных людей и не пришла ли в стране к власти военная хунта.

Труднее было удовлетворить любопытство базы данных насчет сексуальных домогательств. Здесь нужно было гнуть принципиальную линию: насилие было, и точка. Со стороны отца, матери, сестры, брата? — облизывалась программа. Со стороны всех. Любовь всех против всех! И семейный адвокат в этой куче мале кувыркается. Программа потрясенно затихала. Можно было заполнять дальше.


Наконец, он доходил до гвоздя программы: «Архетипы и типажи».

Это был длинный список этих самых «архетипов» от царя Эдипа и Красной Шапочки до каких-то американских киногероев, относительно которых даже Билл пожимал плечами.

— Литературоведы! — ругался Алекс.

Первую неделю Алекс страдал. Считать ли, например, гражданку Касаеву Ф.М., жаловавшуюся в неприличных выражениях на судью Назарова Д., «Красной Шапочкой»?

Алекс колебался.

Зайдя в «Подсказку», прочел: «Красная Шапочка — это архетип утраты невинности; в странах Третьего мира в образе Серого Волка может выступать представитель органов правопорядка, молочный брат вождя племени, а также заклинатель дождя, неформальный лидер или член общества по спасению волков».

Но тут помог случай.

От какого-то шизика стали приходить письма, откровенно сдутые с книжек… Король Лир! Гретхен! Список архетипов стал заполняться.

Правда, Алекс боялся, что в один гадкий солнечный день поток этих ремейков иссякнет.

Ничего. В конце списка был один пустой квадратик. «Подсказка» туманно сообщала: «В некоторых странах Третьего мира имеются свои культурные особенности. Например, Людоед (см. „Людоед“) тоже может оказаться жертвой тоталитаризма или сексуальных домогательств. В этом случае разрешается дополнить список архетипов».

О’кей, он его дополнит. Он его так дополнит… Дополнит и передополнит…


Алекс вздрогнул и поднял голову. Он не заметил, как Соат подошла к нему.

— Алекс, мы ведь остаемся друзьями? Ты ведь не обижен на меня?

Потрепала его по макушке. Ледяной ток от ее пальцев пронесся по телу, забурлило сердце, потемнело и покрылось мурашами белесое небо за окном.

Да, конечно… Друзьями, кем же еще? Не обижен, наоборот…

Внезапно открылась дверь и заглянул Акбар:

— Алекс, зайди, пожалуйста, ко мне.

Разговор в кабинете

Алекс вышел. Соат посмотрела на закрытую дверь.

Дверь.

Потом посмотрела в окно.

Окно.

Темнело. Окна соседнего дома наполнялись разноцветным вином.

Соат встала, прошлась по кабинету. Подошла к столу Алекса, заглянула в письма. Вернулась за свой стол, принялась допечатывать.


Это был тот же просторный кабинет, где Алекс проходил тест на абсурдность. Длинный стол, белые мертвые стены.

За столом о чем-то смеялись Акбар и Митра.

Била с ними не было.

— А, Алекс! — обрадовался Акбар. — Заходи, что так редко заходишь?.. Митра, ай аск хим вай хи камз ту ми соу селдом[1].

Митра погладил себя по колену:

— Бекоз хи хэз э вери-вери бьютифул лэди ин хиз офис![2]

— Да, — смеялся Акбар, — я с такой леди конкурировать не могу… Переведи ему, Алекс.

— Что перевести?

— Ну, что я не могу с красивыми бабами конкурировать…

Алекс перевел.

— Ладно, че такой мрачный? — Акбар откинулся на спинку кресла. — Дома в порядке? Жена, дети… Че, еще не нашел жену? И детей нет? Тебе сколько? Тридцать два? Ну, и че ждешь? У тебя стоит? Че молчишь, отвечай, когда начальство спрашивает.

— Сори, сори, ай донт андестенд[3], — моргал Митра.

— А тебе и не надо этого андестенд, — похлопал его по плечу Акбар. — Я тебе баб организовал и радуйся в тряпочку… На чем мы остановились, Алекс?

Алекс напомнил, на чем.

— Да, любовь-морковь… Я тебя вообще-то не за этим звал, Алекс, не сбивай меня. Я вот че хотел тебе сказать. С завтрашнего дня в работе с базой данных тебе будет помогать господин Митра.

Алекс сел.

Почти весь месяц Митра торчал у себя в Индии, вернулся дня три-четыре назад. Офис сразу наполнился шуршанием, быстрыми шагами непонятно куда, вздохами. Теперь все это шуршание они собираются сплавить Алексу. Понятно…

— Акбар-ака, он же не поймет ни одного слова в письмах, как он их вносить в базу данных будет?

— Я и не говорю, что он будет вносить. Просто помогать. Ты ему кратко эти письма переведешь… Да не дергайся ты, скажешь ему, кто на кого жалуется. Он же у нас компьютерный гений. Как по-английски «гений»?

— Genius, — сказал Алекс.

— Митра, — повернулся Акбар, — ай тел хим, юа компьютр джиниэс[4].

Митра скромно потупил глаза.

— Ай вонт ту тел самсинг[5], — начал Митра, но Акбар весело его перебил:

— Тумороу, Митра. Тумороу… Тудэй — финиш, гуд бай… Завтра, говорю, скажешь, сейчас топай, топай.

Митра вздохнул и вышел.


— Акбар-акя… — начал Алекс.

— Тс-с. Успокойся, дорогой. Успокойся, остынь, вот, водички попей.

— Акбар-ака, но с ним же вся работа запорется…

— Да, может, и запорется, — согласился Акбар и внимательно посмотрел на Алекса. — А кто сказал, что это плохо?

— Что? — выдохнул Алекс.

Акбар достал позолоченную зажигалку, закурил. Придвинул новую пепельницу в виде черепа.

Улыбка черепа была на редкость добродушной.

— Алекс, я не буду скрывать: у нас возникли проблемы. Не очень большие, я уже дал команду, их решают. Но проблемы есть, и мы — не страус, чтобы голову в песок закапывать. Нашей лотереей, Алекс…

— Заинтересовались?

— Да. Скажем так. На тебя никто не выходил?

«Рассказать?» — подумал Алекс и рассказал о ночном приходе Славяноведа.


— Мелкая фигурка, — сказал Акбар, стряхивая пепел в череп. — Пожуют и выплюнут. Сейчас на недвижимость резкий рост ожидается, вот они бизнес от мелочи очищают… После этого он не появлялся, нет?

Акбар подошел к окну, приоткрыл жалюзи. Вечер. Вот затеплился фонарь у входа, осветив беременную женщину, старика в зеленом чапане, парня с коляской, еще несколько человек…

— Акбар-ака, но какой им интерес в этой Лотерее? Что это за письма, о которых говорил этот Слава?

— Алекс, слушай, много будешь знать — состариться не успеешь…

Помолчал. Сел поближе к Алексу. Стал говорить — тихо и быстро:

— Я сам не все знаю, сейчас справки навожу. Пока одно понятно. Их заинтересовали не бабки, которые у нас в проекте. От бабок они, конечно, тоже не отказались бы, но эти бабки так хитро заложены, что даже мы их не очень увидим… Так, покружатся-покружатся перед носом и улетят. Этих ребят схема заинтересовала.

— Схема?

— Схема Лотереи. Согласись, с воображением придумано. Простая лотерея — это что? Наколоть быдло и быстро срубить бабки. А тут, видишь, какая схема закручена: не только азарт-мазарт, но еще и справедливость, а это тебе не пирожок за три копейки. Это… это — знаешь, какая страшная вещь? Это, можно сказать, религия. Это то, что заставляет вот этих… терпеть власть, государство терпеть, понимаешь?

Акбар перевел дыхание. Раскрыл рот, влил в него воду и со стеклянным стуком поставил стакан на стол.

— Мне, Алекс, прадед рассказывал… До того как русские сюда пришли, закон был такой. По улицам кази-раис ездил, с ним несколько служителей с во-от такими плетками. Где о несправедливости узнают, тут же, на месте, виновного плетками, плетками. Я прадеда спрашивал: а что, этот кази-раис никогда не ошибался? «Еще как ошибался! — смеется. — Только людям не это было важно. Важно было верить, понимаешь, верить, что придет большой начальник с большой плеткой и, может быть, сделает справедливость». Понимаешь, у кого люди эту плетку справедливости увидят, тому и поклонятся, тот у них и будет государством, законом и папой родным. Если у государства ее увидят — государству поклонятся. У мафии увидят — мафии поклонятся. Если какая-нибудь МОЧИ придет, ей на фиг поклоняться, особенно с лотереей, это вообще — пальчики оближешь. А еще лучше — по схеме пирожка…

— Это как?

— А так: взять государство как оболочку, тесто. Начинка — мафия, понял? А международная организация — это как обертка, чтобы не запачкаться.

Сделав последнюю затяжку, затушил сигарету о череп. Череп улыбался.

— Короче, сейчас эти ребята как раз над таким пирожком работают… А на тебя вышли, чтобы проверить, как эта схема действует. Запустить пару дел и посмотреть: клюнет — не клюнет. Так что давай подстрахуемся, пусть этот Митра с тобой недельку посидит… В бюджете проекта есть статья на обслуживание техники, я уже договорился с МОЧИ, мы под это дело берем Митру. И бабки у нас останутся, и, если что, на Митру все стрелки перевести можно. Идеальный кандидат. Иностранец, сам сумасшедший и брат у него серьезный, никто связываться не станет…

— А если он что-то сделает не то… — начал Алекс.

— …То это лучше, чем если что-то не то сделают с тобой, — оборвал его Акбар. — Понял? Иди. И никому о нашем разговоре, понял? Особенно Биллу. Дома всем привет передавай.

Письмо № 424

— Все в порядке? — спросила Соат, когда он вернулся.

— В порядке.

Начало шестого.

«Как я устал от этой справедливости, — думал Алекс, глядя в светящийся тоскливым осенним светом монитор, — при чем здесь я…».

Сохранил изменения в базе данных, выключил компьютер.

Было слышно, как где-то кричит женщина: «Не трогайте меня! Верните мне сына, слышите? Кто-нибудь меня здесь слышит? — я всю ночь кричать буду… Сына! Мальчика моего!»

Голос охранника Сережи: «Да вы послушайте… Ну, я вам конкретно человеческим языком говорю, мы здесь не отменяем приговоры…»

Снова крик.

Алекс вдруг вспомнил, как он, еще десятилетний, сидел с отцом в ночном аэропорту; кажется, они летели куда-то на юг, к морскому песку. Недалеко от них на полу сидела женщина со стеклянным лицом. Алекс смотрел на нее и думал, зачем она сидит на полу, и даже обрадовался, увидев, что она сидит на маленькой газетке. Но лицо у нее все равно было, как перегоревшая лампа. Потом женщина бросилась к другой женщине, в синей авиационной форме. Она стала спрашивать эту синюю женщину, точно ли ее сын летел тем самолетом и нельзя ли как-то узнать, а может, там кто-то спасся, такие ведь случаи бывали… может, даже ее сын, он ведь спортсменом был, знаете, спортсменом… А синяя авиационная женщина закатила глаза и стала кричать, что сколько можно говорить русским языком, чтобы она уходила отсюда, и что если опознают останки, ей их вручат, а теперь пусть уходит… Но женщина не ушла, а стала царапать себе лицо, которое оказалось все-таки не стеклянным, потому что иначе оно бы просто разбилось и разлетелось на тысячу осколков, и громко звать: «Франя! Франя Марцинкович!» И она кричала это так страшно, что Алексу захотелось подбежать и сказать: «Я, я Франя Марцинкович!» и вправду стать этим Франей Марцинковичем, спортсменом, умницей, только чтобы эта женщина не кричала, не царапала щеки, не проводила дни и ночи на этой маленькой скомканной газетке… Он посмотрел на отца и увидел его испуганные глаза. Идем, сказал отец, я куплю лимонад. Они пошли, и отец купил ему лимонад, теплый и безвкусный.

Иногда это имя возвращалось к Алексу. Не крик стеклянной женщины — а просто имя: Франя Марцинкович. Как будто он действительно был им, только тогда не сознался, струсил, продался за лимонад.

Франя, Франя Марцинкович!


Крики на улице затихли, пошел дождь.

Перед уходом Алекс решил дочитать еще одно письмо.

Из детских писем.

Эти письма были похожи друг на друга, как сочинения на тему «Как я провел лето». Дети писали аккуратным старушечьим почерком и просили себе плеер, иногда — компьютер. В нескольких письмах вначале темнело зачеркнутое «Дорогой Санта!!!».


«…и я очень горжусь, что живу в такой замечательной Родине, что у меня есть папа, мама и друзья. Наша страна — самая древняя, потому что в ней жил еще великий Улугбек. Улугбек первый сказал, что наша земля круглая, а не плавает на черепахе.

Я знаю много стихов. Я знаю стихотворение поэта Галимова про Узбекистан:

Тот, кто был рожден в Узбекистане,
Тот со мною вряд ли спорить станет:
Женщины здесь краше всех на свете,
А еще красивее их дети.

Это стихотворение я выучила из учебника „Этика“, в нем много прекрасных и добрых картинок и стихов. Нарисованы пожилые люди, которых надо уважать, еще есть вопросы: „Какой у вас папа? Какие у него увлечения?“. Я отвечаю на все вопросы. Еще есть стихотворение Хошима „Герои Узбекистана“, которое я тоже знаю наизусть:

И архитектор, и строитель,
И композитор, и поэт,
Предприниматель и учитель —
Они несут свободы свет.

Еще в Учебнике написано: „Во многих школах существует традиция отдыхать под звуки любимых мелодий“. В нашей средней школе пока нет этой традиции, но я думаю, что она у нас скоро обязательно появится!!!

Поэтому прошу прислать мне записи певицы Глюкозы или какой-нибудь американской певицы, потому что я очень люблю этих певиц, и когда вырасту, тоже стану известной американской певицей и прославлю свою Родину в веках!»


Без пяти шесть. Соат уже была в плаще, надевала бархатную шапочку.

— Послушай, Соат…

— Да.

— Ты в Бога веришь?

— Конечно, — сказала Соат, как всегда, не расслышав его вопроса.

Преследование

Над головой хлопнул раскрывшийся зонт.

Алекс быстрым шагом вышел из офиса, стараясь не смотреть на мокрые фигуры по сторонам. Их взгляды прожигали спину.

Последние остатки утреннего снега смыло дождем. Свежий мокрый воздух обтекал усталое лицо.

Из головы не выходил разговор с Акбаром. Что-то недосказанное шевелилось под пеплом слов. Почему Акбар не сказал Алексу, что делать, если к нему снова придут? Что говорить? Хорошо, он все свалит на Митру. На бедного активного Митру. А если ему не поверят?

Второй вопрос: почему Акбар специально просил не рассказывать Биллу? Алекс, конечно, и не стал бы. Он вообще в последнее время редко видел Билла. Но почему? Между компаньонами побежала трещина?

Что он вообще о своих боссах знает? Славяновед намекал на связи Акбара. Но это и без Славяноведа ясно: офис на Дархане, жалюзи, водитель, Соат со своим обволакивающим голосом. Что еще? Соат говорила, что Акбар женат. Но они все женаты. Такой долгосрочный вклад: жена, дети, еще дети.

О Билле он знал еще меньше.

Американец… Ну так это не национальность, скорее — профессия. Главное, освоить ее в молодые годы, получить диплом в виде грин-карты… До того как стать профессиональным американцем, Билл, похоже, жил в Союзе. Или родители его из Союза. Один раз чуть не столкнулся с ним в коридоре: мокрый от пота, Билл выходил из своего офиса. Через открытую дверь Алекс увидел на его столе Библию. Билл молился? Алекс сразу вспомнил разговор про Христа. Билл вытащил бумажную салфетку и провел ею по красной шее.

Что-то вдруг царапнуло.

Алекс остановился.

Тихо.

Тяжелые капли стекали по зонту. Квадратные окна квадратных домов шуршали квадратными людьми; пахло сразу десятком ужинов. Сквозь стены и окна просачивались последние новости, крики «сколько я могу повторять…», голоса собак и стиральных машин.

Все как обычно.

Алекс пошел, но тревога осталась и царапала поломанным ногтем. Будто в окнах вместо людей кто-то двигает восковые фигуры, как в том детективе… «Что за ерунда», — сказал себе Алекс.

И почувствовал шаги за спиной.

Обернулся.

Темная бесполая фигура шла за ним вдоль домов.

Алекс резко остановился и повернул назад. Он заметил, что фигура тоже остановилась и замешкалась.

Алекс пошел вперед.

Дождь снова стал дождем. Восковые фигуры в окнах превратились в людей, стали кашлять и обмениваться новостями.

За Алексом следили, а все остальное было в порядке. В полном порядке!

Ему даже стало смешно. Он нервно зевнул. Может, это просто кто-то из жалобщиков? Письмо вручить; рассказать, заплакать, схватить за рукав, выдавить из Алекса бесполезное обещание… Но для чего тогда так долго идти за ним?

Свернул на проспект. Люди заползали в метро и трясли зонтами. Алекс не стал ловить такси, двинулся в метро. Ему хотелось разглядеть своего преследователя. Может, даже подойти к нему и познакомиться. Интеллигентно дать по физиономии, в конце концов.

Но в метро он его потерял. Несколько мужчин показались похожими, даже куртки были почти такими же. И они смотрели на Алекса. Не только они. Еще у нескольких человек на платформе были напряженные, наблюдающие лица.

«У меня мания преследования», — поздравил себя Алекс и стал рассматривать прожилки на мраморе.

Но прожилки не хотели ни во что складываться.


Вышел из метро; последние торговцы грустно расхваливали свой товар. Нити времени уже успели оторваться от спрятанных под зонтики голов и теперь где-то мокли наверху, в темноте.

Проходя мимо букинистического, Алекс остановился. Внутри еще горел свет, была видна сутулая спина Марата в свитере.

— Магазин закрыт! — хрипло крикнул Марат. — А, это ты…

Поздоровались.

— Что так редко заходишь?

— Времени нет, на работу устроился.

— К фирмачам?

— Да, в одну международную организацию.

— Поздравляю, — скривил губы Марат.

— Всего на четыре месяца, — оправдывался Алекс. — А у тебя как?

Марат смотрел на него желтыми глазами.

— Алекс, ты можешь одолжить мне денег?


Алекс свернул с проспекта. Ладонь была еще горячей — когда прощались, Марат долго жал ее. Кажется, слежки не было. В конце концов, ему могло показаться. Нервы. Переутомление. Воздержание, наконец. Почти два месяца монастырской жизни. Пустая квартира. Зайти, затолкать в себя консервы, выплюнуть рыбий хребетик, пожаловаться в пластмассовое ухо диктофона. Телек, что ли, купить? Прежний увезли родители…

Подходя к подъезду, Алекс глянул на свои окна и остановился.

Они светились. Да, именно его окна.

Тьфу, елки-палки! Он же совсем забыл об этом, как его… Владимире Юльевиче!


Создатель бомбы стоял в дверях в розовом переднике.

По квартире плыл запах чего-то интересного.

— Алекс, я у вас тут немного похозяйничал.

…Они сидели на кухне; булькало пиво, радостно пахло жаркое. Лужайка первой зелени: укроп, киндза, сельдерей. Поблескивали грибочки.

— …потом потушить все это на медленном огне, — рассказывал Владимир Юльевич и щурился.

За окном шелестела мокрая темнота. Мясо действительно таяло во рту.

— Вы, оказывается, волшебник, — сказал Алекс.

— Уже не помню, когда последний раз кулинарил. Пока был здесь брат с семьей… Ну, друзья еще иногда приготовить просили. А для себя одного — сами понимаете, неинтересно.

— Неинтересно, — согласился Алекс, откидываясь назад.

— Устаете, Алекс?

— Нервы ни к черту. Иду вот сейчас домой, и вдруг показалось, что за мной следят. Отчетливо так показалось: идут за мной и следят.

— Следят? — тихо переспросил Владимир Юльевич.

На следующее утро

Алекс занес Марату деньги. И нарвался на семейную сцену.

— Никуда ты не поедешь! — кричала Маша.

— Ум-па, ум-па, — задумчиво напевал Марат.

— Ну что ты там потерял, а?

— Ум-па, ум-па…

— Не поедешь, говорю!

— Едет племя мумба-юмба…

— Без гражданства, без жилья… А здесь тебя уважают! Лучший букинистический в городе…

— А также в республике, на Земле и во всей Солнечной системе… — кивал Марат.

— Ой, ой… Посмотрите, клоун бесплатный! Все равно говорят, наш магазин — лучший! Алекс, ну скажите, ведь наш магазин — лучший?!

— Лучший фирменный магазин «Книжный хлам»! — хлопнул в ладоши Марат. — Покупайте книжный хлам только в нашем специализированном магазине! Товар сертифицирован! Услуги — лицензированы!

В полуоткрытую дверь магазина уже заглядывали любопытные.

— Заходите-заходите! — зазывал их Марат. — У нас как раз сезонные распродажи… Весенние скидки на поэтический хлам! Вы еще не успели обзавестись поэтическим хламом на эту весну?

Лица в дверях улыбались. Кто-то крутил у виска, кто-то пятился на улицу.

— Стойте! — вскакивал Марат. — Куда же вы? Попробуйте вот это, может, вам подойдет… Гонимы вешними лучами! С окрестных гор уже снега! Сбежали мутными ручьями… Нет, не подходит? А вот это? Для этого весною ранней… Со мною сходятся друзья… И наши вечера — прощанья! Пирушки наши — завещанья… Что? Устаревшая модель, говорите? Зато не китайское барахло… Не Ли Бо какой-нибудь…

— Марат, — позвал Алекс.

Марат посмотрел на него темным, мутным глазом.

— И наши вечера… прощанья… Прощанья, правда?

Маша сидела на табуретке и плакала.

Марат подошел к двери, отогнал любопытных, закрыл на задвижку. «А магазин работает?» — спрашивали снаружи.

Подошел к Маше, положил ей на плечи ладони:

— Не плачь, Машка.

— Да иди ты… — подняла раскисшее лицо Маша, — Алекс, ну спросите хоть вы его, что он в этой своей Москве забыл!

— Марат, я принес… то, что обещал, — сказал Алекс. Он торопился.

— Да-да, сейчас, — говорил Марат, гладя трясущиеся Машины плечи. — Не плачь, Машка. Я как на ноги встану, тебя сразу заберу. В лес ходить будем. Там знаешь какие леса? Ёксель-моксель, там такие леса…

Алекс зашел к себе в кабинет. За его компьютером уже сидел Митра и старательно уничтожал какие-то файлы.

— Хай! — обрадовался, заметив побледневшего Алекса. — Ё систем воз вери-вери бэд, май фрэнд! Ай кэннот имэджин хау ю куд ворк виз ит. Ай эм делитинг ит, ю си? Ай вил криэйт э нью гуд ван фор ю[6].

Митра действительно оказался гением. Так мастерски наудалял, что восстанавливали почти три дня.

На два дня Алексу дали отпуск.

— Отдыхать тоже надо, — мрачно сказал Билл.

Рыбы-глаза перевели это на халдейский и замолчали.

— Я еще выясню, зачем понадобилось сажать его за ваш компьютер!

«Он выяснит… он выяснит…», — зашевелили плавниками глаза.

Алекс не стал рассказывать Биллу о вчерашнем разговоре с Акбаром.

— Кстати, Алекс… Помните, несколько дней назад у нас гостил этот эксперт, профессор из Гренландии?

Алекс кивнул.

— Я получил сообщение… Он расторг контракт с «МОЧИ — Третий мир» и собирается выступить с разоблачениями. Забавно, правда?

Алекс еще раз кивнул, хотя ничего забавного не видел.

«Нет, забавно, забавно», — смеялись рыбы.

Митра, непризнанный гений

Митра сидел на кожаном диване и грыз ногти. Алексу стало его жаль. Сидит, грызет, потомок буддийских монахов.

Сел рядом.

— …Митра, зачем ты это сделал?

Митра посмотрел на него:

— Потому что я сумасшедший…

Алекс смутился, как будто Митра сказал что-то нескромное.

— Да, Алекс, сейчас я имел очень-очень тяжелый разговор с мистером Акбаром. Я еще раз понял, что я — сумасшедший… Знаешь, я очень быстро разобрался в этой системе. Я был сильно поражен. Когда я работал в компании у брата, я изобретал компьютерные вирусы, много вирусов. Это была моя работа. Я работал очень-очень трудолюбиво, мои вирусы славились на весь мир. Брат почему-то очень испугался, и запретил мне заниматься моим творчеством. Потом отправил меня сюда, в этот офис строгого режима…

«Тяжело с этими сумасшедшими, — думал Алекс. — Особенно когда они вдруг становятся нормальными».

— …Алекс, они меня кормят этими таблетками. Ты думаешь, это безвредные конфеты? Это яд, я от них имею понос. Акбар постоянно присылает мне женщин. Он мне затыкает рот этими женщинами. Я уже устал от их танцев. Они танцуют всегда одно и то же.

— Митра, — напомнил Алекс, — ты рассказывал о вирусах.

— Да, я могу много рассказывать о них. Так вот, вся эта система Лотереи, вместе с базой данных, она была составлена, как очень плохой вирус.

— Ты уверен, Митра?

— Да, Алекс. Очень-очень плохой вирус. Я стал его усовершенствовать, почувствовал азарт, понимаешь? Ты не программист, ты не поймешь. Меня здесь никто не понимает, даже эти женщины со своими танцами. А ведь им платят за то, чтобы они меня понимали… Я думаю, вся эта Лотерея построена как вирус. Может, она и есть вирус. Ты знаешь, Алекс, в чем главное отличие вирусов? Нет, не разрушение. Разрушение — это следствие. Понимаешь, цель нормальной программы — в ней самой. Она честно говорит: моя цель такая-то. А вирус, чем он лучше, чем он прекраснее — тем непонятнее его цель. В мире программ, где каждая имеет свою цель, вдруг появляется какая-то бесцельная программа… Вот ваша Лотерея построена таким же образом.

— Ты хочешь сказать, Митра…

— Я хочу сказать, что она построена так, как будто эти письма не имеют для нее никакого значения, понимаешь? «Справедливость»? Это просто название, понимаешь? Когда к тебе по электронной почте приходит вирус, он же не называется «Вирус». Он называется «С днем рождения», например. Или «Любовь». А эта программа называется «Справедливость», и справедливость не имеет для нее значения. А что для нее имеет значение, непонятно. Может, мистер Билл знает, спроси, если тебе интересно.

— Почему Билл?

— Я не знаю. Я же сумасшедший. Почему я должен знать? Акбар построил мне клетку и кормит меня женщинами. Они все время танцуют. Они танцуют, чтобы со мной не разговаривать. Женщины всегда так делают. Им легче танцевать перед мужчиной, чем выслушать его. Они, во время танца, заставляют меня пить таблетки, им нет дела, что я от этих таблеток лысею. Ты думаешь, мне сколько лет? Не угадал. Мне всего тридцать три, Алекс. Я хочу служить человечеству, я хочу создавать хорошие компьютерные вирусы.

— Очень-очень хорошие?

— Да, Алекс, очень-очень. Не то, что этот мистер Билл со своей Лотереей. Я только не знаю, для чего он придумал эту Лотерею, что ему нужно от нее. Спроси его сам, если хочешь.

— Почему ты думаешь, что это его Лотерея?

— Я не знаю. Он ждет конца света, этот мистер Билл. Он из какой-то церкви, брат говорил мне, не помню название, они там все ждут конец света. Говорят, очень веселая церковь, поют песни, даже танцуют. Мой брат тоже к ним ходил, в эту очень-очень известную церковь. Это Церковь Неверующих. Они сознательно распространяют неверие, чтобы остаться единственными в мире верующими и спастись… Там много богатых людей, они туда ходят танцевать. Они там договариваются, как лучше и быстрее приблизить конец света.

— Зачем им конец света, Митра?

— Мой друг, откуда я, сумасшедший, могу знать, зачем нужен конец света психически здоровым людям? Может, они ждут, что придет Бог и будет всех судить. А может, хотят на этом конце света заработать. А эта Лотерея… Я не знаю. Я не специалист по религиозным программам и вирусам. Конечно, мне нужно было это помнить и не лезть в систему без твоего разрешения, извини. Но я хочу тебе сказать одну вещь. Я очень быстро разобрался в системе и был поражен… Она была построена как мега-вирус. Я это уже говорил? Нет, я не говорил, какой. Он очень похож на тот вирус, который я несколько лет назад сам разрабатывал в компании брата… Я забыл его название, я забыл, зачем я его разрабатывал… Они убивают мою память, Алекс! Помоги мне… Они затыкают мой рот таблетками и поцелуями танцующих женщин…

— Вы еще здесь, Алекс?

Алекс поднял голову.

Над диваном стоял Билл и вытирал салфеткой потное лицо.

Женщины — жрицы любви для мужчин

Алекс подходил к дому. Слежки не чувствовал, но было все равно неспокойно.

Прогулка по краю бездны.

Воздух прогрелся и засинел. Даже птицы забыли о вчерашнем снеге. Ходят, греют на солнце крылья. Осторожно зацветает вишня.

Ветер играет бумажными объявлениями, но Алекс только отмахивается от них. Нет, мне не нужен конкретный массаж. И худеть не собираюсь… С чего вы взяли, что я собираюсь поправиться? Нет, трехкомнатная в районе Карасу меня не интересует… Нет, и персиковый пудель тоже… Нет… Нет… Нет!

Уворачиваясь от летящих на него слов и запятых, Алекс сворачивает с проспекта.

«Этот человек болен, — говорят ему вслед. — Его не интересует даже лечебное голодание и персиковый пудель!»


Пообедал остатками вчерашнего пира, допил выдохшееся пиво.

Владимир Юльевич перед уходом вымыл всю посуду.

Болезненная чистоплотность.

Вчера пировали допоздна, зажгли свечи, слушали, как мокнут под дождем лепестки урючины. Иногда начинали петь «Я пригласить хочу на танец вас»; Алекс отбивал такт по столу, прыгали вилки. У Владимира Юльевича открылся высокий баритон и манера дирижировать, чуть не стоившая жизни чайнику.

Потом снова слушали дождь.

Дождь говорил: «Ш-ш… Пш… Тинь-тинь».

«А у питерских дождей совсем другой голос, — сообщил В.Ю. — Наверно, другая почва, море… Нет, родился я как раз в Ташкенте, родители здесь в эвакуации были, после войны на несколько лет задержались. В Питер уже со мной вернулись, меня там все Узбечонком в детстве называли…»

Владимир Юльевич говорил так, как обычно говорят, показывая семейные фотоальбомы. Потом Алекс рассказывал о Лотерее, а Владимир Юльевич слушал и нервно мял воск с оплывших свечей.


…Алекс подошел к окну. На перилах балкона были расставлены кегли голубей.

Голубь причесал клювом грудку, потопал ногами и стал кружиться, пытаясь выразить чувства.

«Интересно, — вдруг подумал Алекс, — а что за танцовщиц Акбар приводит Митре?»

Город был полон солнцем, весной и оптовой любовью.

«Что же ты теряешься?» — спросил сам себя Алекс. Разве ты не видишь, сколько продажных цветов готово цвести перед тобой? Они захлебываются нектаром. Накорми свое тело любовью, Алекс. Причастись хлебом Эроса. Наполни свои ладони смуглым молоком. Наполни сладким продажным молоком. Выпей это молоко и стань козленком, осленком, бельчонком.

«Забавный зверек белка! — шептали продажные женщины. — Какая она трудолюбивая! Она зарывает шишки в укромные места».

Чего же ты ждешь?

Твои глаза хотят видеть стонущую кожу женского плеча. Твои уши хотят слышать: «Какой ты нетерпеливый…». Твои губы хотят танцевать. Твои ноздри хотят обжечься горьким огнем косметики и запахом вчерашнего дождя у корней волос. Твоя спина говорит: «Я готова терпеть эти царапины». Твой мозг хочет исчезнуть, сердце — разжать кулак с бабочкой, тело — пролиться восковым дождем.

«Дети поймали хорошенького жучка, — делились новостями продажные женщины. — Головка у него черная, крылья красные, на крыльях пятнышки. Да жив ли он? Что-то не шевелится».

Чего же ты ждешь?

Твое тело недовольно тобой.

Ты всегда относился к нему, как хозяин к породистой собаке.

Ты приучал его сидеть по команде «сидеть!», лежать по команде «лежать!» и уважать старших по команде «уважать старших!» Ты приучил его два раза в неделю залезать в горячую ванну и наблюдать, как кожа на пальцах становится розовой, как у младенца, и морщинистой, как у старичка. Ты выгуливал свое тело по вечерам, и оно размахивало руками, прыгало и пинало белые стволы тополей. «Фу, опять курил?» — спрашивала мама, когда вы возвращались.

Потом прогулки стали дольше: началась эпоха поцелуев в подъезде.

Подъезд — это ад для влюбленных. Старые собачки высовываются и взрываются лаем. Пробегают мальчишки, кидают камнями. Ты смотришь на них печальными глазами и мечтаешь откусить им что-нибудь.

И снова ванна два раза в неделю, и дача раз в неделю, где папа изображает Мичурина, а мама — балерину Плисецкую. Однажды ты привозишь на дачу свою спутницу по подъездным скитаниям. Пока родители, споря, идут куда-то за водой, в твоем небе взрывается тысяча салютов, и в тысячу горячих ванн падает удивленное тело. «Только пользуйся ошейником», — шепчет по дороге домой папуля. Мама делает вид, что не слышит, и яростно обмахивается прошлогодним журналом «Бурда».

Чего же ты теперь ждешь?

Соат.

«Я жду Соат», — подумал Алекс и закрыл окно. Город заткнулся.

«Я надиктую ей письмо», — подумал Алекс и принес из своей комнаты диктофон.

«Я все ей объясню…»


Тяжелыми каплями сочится кран.

Бесполезно шелестит диктофон, записывая молчание Алекса. Слова, которые он хотел наговорить, мятой бумагой намокают во рту. Разбухают стоматологической ватой.

Алекс выключил диктофон, перевернул кассету на другую сторону.

Там была записана Соат.

Он как-то ушел на обед чуть позже, оставил диктофон включенным, так, чтобы Соат не видела. Диктофон всасывал в себя все ее шорохи, дыхание, шелест пальцев по клавиатуре.

Закрыв глаза и поднеся диктофон к уху, Алекс смакует ее звуки.

Вот Соат печатает, дышит.

Подвинула чашку, делает глоток.

Вот звук оставляемой губной помады на поверхности чашки.

Выдвинула ящик стола: звук пыли, металлический шорох снимаемой скрепки.

А вот — удача: шелест ее платья.

Снова пальцы бьются о клавиатуру.

Похрустывает, словно грызя какую-то бесконечную рыбу, компьютер.

Прощание

Проходя мимо букинистического, Создатель бомбы заметил оживление. Какие-то пожилые люди выходили и несли стопки книг. Впереди шагала Ольга Тимофеевна, которая в прошлый раз читала в магазине Тютчева. Она снова ступила на тропу войны, оглядывалась на магазин и шевелила губами в комочках помады.

Создатель Бомбы вошел.

На фоне поредевших книжных полок ходил Марат и посмеивался. Провел пальцем по книжной полке:

— Мы закрываемся…

— Да, Алекс мне сказал.

— Алекс? Нашли его? Хорошо. Жизнь продолжается!

— Что, опять приходила эта?..

— Ольга Тимофеевна и ее команда? — дергал губами Марат. — Видели? Говорю ей, заберите ваши книги, закрываемся мы, понимаете? А она мне: в храме культуры так разговаривать невозможно! И эти книголюбы с ней, тоже ни в какую не забирают. Я им: завтра уезжаю из Ташкента. Уезжаю! Они: вот и возьмите наши книги с собой. Куда, говорю, я их возьму? Ну, говорят, туда, куда уезжаете, — вы их там за большие деньги продадите, не то, что здесь.

Подошла Маша с пиалой; запахло валерьянкой.

— Зачем ему в Москву, — говорила механическим голосом Маша. — Без прописки, с его внешностью… Будет лицом кавказской национальности…

— Лучше кавказской, чем вообще никаким лицом… — глотал валерьянку Марат.

— Сегодня с утра снова они приходили… Не терпится им наш магазин забрать.

Владимир Юльевич посмотрел на серое, горящее лицо Марата.

Посмотрел на круглую Машу с мертвыми вьющимися волосами.

— Возьмите, — Марат протягивал ему какую-то книгу. — Это вам на память. Нет, не нужно платить… А это передадите от меня Алексу, пусть у себя повесит.

И сорвал со стены репродукцию с умирающим Маратом.

Под ней темнела паутина и была наклейка с девушкой.


Владимир Юльевич вышел из магазина.

Мимо нервным шагом прошла Вера. Ехала на лечение, к своей Бибихон. Но Владимир Юльевич не был знаком с Верой…

Он возвращался с бывшего спецобъекта. Богобоязненное государство раздавало сегодня милостыню сотрудникам. В такие дни он заранее отключал свой агрегат, поскольку со стороны бухгалтерии начинало тянуть такой темной энергией, что ни о каком генерировании любви не могло быть и речи.

Дело двигалось медленно: пять граммов обогащенного сырья за месяц. Для опытного образца нужно хотя бы десять… Конечно, стоило бы испытать для начала один грамм. Но на ком?

На себе?

Бред. Куда он со своим… изъяном. Можно, конечно, еще один грамм потратить на какую-нибудь женщину. А что, он читал, даже у евнухов были любовницы, жены.

Но ведь тогда это будет уже не эксперимент, а брак. То есть семья. Станут они жить-поживать, добра наживать.

Вот к чему, коллеги, приводит неосторожное обращение с техникой.

Жидкие аплодисменты.

Нет. Постойте… Он не Фауст. Он не собирался брать реванш за те ледяные постели-одиночки, постели-карцеры, в которых он всю жизнь мучился бессонницей.

Кроме того, испытывать надо на здоровом представителе человеческого рода… Чтобы в здоровом теле — здоровый дух… пух… лопух… Только где их откопать, этих здоровых добровольцев, лопухов, готовых подвергнуться любви? Может, предложить его сотрудникам? Нет, дойдет до начальства, потребуют объяснений, почему Земля вертится… Нужен кто-то со стороны.


В тот вечер он рассказал Алексу в общих чертах о Бомбе.

Отлет

Следующий день пронесся скоростным поездом: мелькали только белые проемы воздуха между вагонами.

Маша укладывала вещи, потом, не выдержав, шла на кухню, пила тяжелыми кислыми глотками вино.

Под вечер чемоданы были собраны, пирожки в дорогу остывали и почему-то пахли хозяйственным мылом, что расстраивало Машу и веселило Марата.

Маша смотрела на его веселое лицо, и ей хотелось выть.

Самолет улетал рано утром.

Ночью они не спали: Марат курил, Маша принюхивалась к пирожкам и плакала.

Докурив, Марат набросился с прощальной, про запас, яростью на Машу, порвал ей свитер. «Давай по-человечески, — просила Маша, гладя его колючее лицо. — Давай по-человечески».

Потом он снова курил, а Маша зашивала свитер, в котором хотела помахать Марату рукой в аэропорту. Запах хозяйственного мыла из пирожков почти выветрился, и она упрашивала все-таки их взять. «Возьми, — ходила она за ним, — возьми!» Марат молчал и слушал, как за окном в темноте шумят собаки.

Потом они ехали на «Запорожце» по цветущему городу.

Марат собирался зачем-то заехать до аэропорта в свой бывший магазин.

Оставил машину на стоянке, вышел:

— Посиди, я вернусь скоро.

— Я с тобой, подожди, — встрепенулась сонная Маша.

— Сиди, сказал!

«Хорошо как», — думал Марат, подходя к магазину. Тишина, никаких людей. В такое бы время работать. Интересно, изобретут когда-нибудь круглосуточные книжные магазины?

Усмехнулся. Так… Милиции, кажется, не видно. Хорошо.

Открыл дверь. Свет включать не стоит. Сейчас и так будет все видно. Так… Вот проход к двери, чтобы успел выбежать. Нащупал внизу заготовленные канистры.

— Ну что, ребята, устроим прощальный фейерверк?

Принялся кропить бензином стеллажи. Получалось неумело; дрожали руки.

— Так… Теперь классиков. Александр Сергеич… мое почтение. Фёдор Михалыч… Еще бензинчика! И тебе, Вильям, хватит… Не нервничай. Так. Современники! Есть. Философы, философы! Гегель… Какие мы многотомные, а! Бензина не напасешься… — Закашлялся. — Как они на этих бензоколонках работают? Спички, где спички…


Не выдержав, Маша вылезла из машины. Потопала ногой: отсидела. Пошла к Марату.

— Извинит, ваш документ!

Милиционер, выросший прямо из воздуха, темнел перед ней и улыбался.

— Да иди ты, какие документы? Вон, в машине документы…

— Машина ваш?

— Да. Мужа. Муж вон в магазин пошел. За углом, знаешь, букинист? Книжный, книжный.

— Чем такой поздний время здес занимаетес?

— Да иди ты, говорю, мне к мужу надо!

— Документик покажите…


Магазин загорелся сразу; от неожиданности Марат отпрянул и ударился спиной о стеллаж.

Стеллаж, рассыпая горящие книги, покачнулся. И упал, загородив выход.

Задыхаясь, Марат бросился в подсобку, но там взорвалась неистраченная канистра. Кинулся к стеклам… Выломать решетки! Решетки…


— Та-ак… Посмотрим ваш документ, — говорил милиционер, с интересом изучая паспорт. — Какого, говорите, года рождения? Ай, совсем молодая.

— Да мне идти надо, к мужу, объясняю же!

— Э, а муж сам не придет? Зачем так за мужем бегать? Э… стой! Ты куда! Стой! Что там горит?..

Он бросился за ней.

— Магазин! — кричала Маша. — Марат! Мара…

— Стой, сестра! Эй, кто там горит?! Твой муж огонь делал?

Магазин горел, лопались стекла. Милиционер что-то кричал в рацию.

— Мара-а-ат! — завыла Маша, бросаясь к огню. Она видела его, повисшего на решетке…

Пламя.


Милиционер оттаскивал Машу:

— Стой! Куда, сумасшедший… Назад, умрешь!

— Маратик! Да отпусти, отпусти же, пусти! Я сейчас… воды… воды принесу. Потушить! Пусти же…

Они упали, Маша пыталась вырваться, милиционер кричал:

— Ты что… хочешь мне два трупа за дежурство делать… Дети у меня… Дети!

Рухнула крыша. Крики Марата стихли. Из окон выглядывали сонные лица.

— Пожар! — закричал кто-то.

По пустым улицам мчалась бесполезная пожарная машина.

Прощание

Хоронили в закрытом гробе, на Домрабаде, на русской карте.

Лил дождь.

Было возбуждено дело и шло следствие, Марата долго не отдавали. Неожиданно помог Акбар: уладил все двумя звонками.

Другой неожиданностью стала Ольга Тимофеевна. Позвонила Маше, плакала в трубку, казнилась и обещала откусить себе язык. Через какие-то ее связи и удалось получить разрешение на погребение на Домрабаде. Нести Марата пришлось почему-то долго. Алекс смотрел на запущенные, засыпанные листвой и птичьим пометом надгробья русской карты.

— Да… — сказал Алекс какой-то старушке, приехавшей вместе с Ольгой Тимофеевной. — Как все неухожено…

— Так ухажеры все разъехались! — кивала старушка. — А на еврейской карте, говорят, и того хуже. Дети-внуки эмигрировали, а этим — куда эмигрировать? Они уже все…

— Репатриировались, — подсказал старичок с большой хозяйственной сумкой и в ботинках, зашнурованных шпагатом.


Люди стояли над ямой.

Ольга Тимофеевна достала листочек бумаги. Старичок с хозяйственной сумкой держал над ней зонт. Маша плакала. Ольга Тимофеевна громко читала:

— Дорогой Марат! Мы, члены-активисты бывшего Общества книголюбов, пришли проводить тебя в твой последний нелегкий путь. Ты не только многие годы поддерживал нас, книголюбов, морально и материально; ты поддерживал в своем магазине очаг высокой культуры и духовности. Твой трагический уход — невосполнимая потеря для нас, активистов бывшего Общества книголюбов, которые всегда считали тебя своим единомышленником.

Зонты в руках старушек дрожали; белели носовые платки.

Владимир Юльевич наклонился к Алексу:

— Это выше моих сил… Может, пока отойдем?

Ольга Тимофеевна продолжала:

— Твой близкий друг, Мария, которая тоже присутствует здесь, открылась нам, что в последнее время тебя несправедливо преследовали представители мафии… Что ж, пусть это будет на их грязной совести. Но мы, книголюбы, клянемся так этого не оставить. Мы уже подготовили письмо в авторитетную международную организацию «Лотерея-Справедливость», на счету которой уже немало добрых дел на территории нашей республики. Пользуясь случаем, я бы хотела зачитать это письмо. Многоуважаемая Лотерея-Справедливость!..

Алекс и Владимир Юльевич отошли и встали поодаль. Деревья были в больших молчаливых воронах. Алекс стал ковырять ботинком глину.

Потом было слышно, как Ольга Тимофеевна читает какой-то отрывок из Тютчева. Зонтики запрыгали: присутствующие аплодировали.

— Идемте, — сказал Алекс.

В яму посыпалась земля. И не только земля…

Старички и старушки вытаскивали из своих хозяйственных сумок какие-то книги и кидали.

«Бух-бух», падали книги.

Ольга Тимофеевна метала Н.Островского, М.Горького и письма Тютчева.

— Ну зачем же… Не надо книги! — говорил Владимир Юльевич.

— Мы всех наших активистов так хороним, — отвечала Ольга Тимофеевна, целясь Островским. — А Марат нам теперь как активист.

Кричали вороны.

Маша смотрела пустыми глазами и шепотом повторяла: «Ну зачем тебе в эту Москву, Мара, зачем тебе в эту Москву…»


Дождь перестал; замолкли вороны на цветущих деревьях.

Люди возвращались.

Старики шли с горящими хозмаговскими свечами.

— Понимаете, Алекс, — шептал Владимир Юльевич. — Любовь снизойдет на мир; слишком много горя пережили люди…

— Боже, грешной душе пошли прощенье, — тихо говорили старики. — Сжалься над той, которой нет возврата… Даруй ей от ада избавление… Будет костер за все грехи расплатой…

Горячий воск каплями падал на кладбищенскую глину. Падали мокрые лепестки цветущих вишен. Люди шли.

— Я не знаю, Владимир Юльевич, — говорил Алекс, глядя на зонты и свечи. — Уже столько раз человечество пытались осчастливить… Все заканчивалось очередным концлагерем…

— Не только лагерем, Алекс! Я не оправдываю никакую диктатуру, но…

— А сами хотите ввести диктатуру любви…

— Да, Алекс, именно любви! До сих пор все диктаторы обещали только хлеба и зрелищ… Ну еще эту вашу… справедливость! Любви, любви никто не обещал; она опасна для любой диктатуры, для любой власти. Но пришел час и для любви, Алекс!

— Боже, грешной душе пошли прощенье, — шептали старики, прикрывая от ветра свечи. — Сжалься над той, которой нет возврата… Даруй ей от ада избавление… Будет костер за все грехи расплатой!

Медленно проплывали надгробья.

«1901–1964», — читал Алекс. — «1928–1948. 1923–1969. 1900–1970. 1961–1980».

Восьмизначные телефоны мертвых.

Просьба не беспокоить.

— Боже, грешной душе пошли прощенье…

Ольга Тимофеевна поддерживала Машу, что-то объясняла, деловито зажигала погасшую свечу…

— Сжалься над той, которой нет возврата… Даруй ей от ада избавление…

Кто-то, Маша или не Маша, тихо спрашивал:

— Молитву услышит Господь в небесах? Пошлет ли душе, пошлет ли спасение? О, сердцем владеют ужас и страх…

1970–1999. 1898–1973. 1911–1973. 1948–1974.

1964–1979. 1964–1979.

— Любовь должна войти в мир, Алекс…

— …пошли прощение. Сжалься над той, которой нет возврата!

— …посидим, помянем, все скромно. Все очень скромно.

1966–1982. 1907–1983.

1969–1998. 1958–1997. 1970–1998…

1980…

Через два дня

Они возвращались с обеденного перерыва. Воздух был теплым, густым от цветочной пыльцы. Даже объявления стали похожи на лепестки, летящие с деревьев. Горки розового мусора шевелились у корней.

Алекс срывал объявленья со столбов и стен, мастерил журавликов и отпускал их обратно в небо.

— Где ты их так насобачился делать? — спрашивала Соат.

— Мацуда-сенсей научил; помнишь, я тебе о нем рассказывал? Ну, со словарем еще?

— Нет, не помню.

До офиса было еще далеко. Они стали играть в города.

Это была усложненная разновидность игры: разрешалось называть только те города, в которые навсегда уехал кто-то из друзей, знакомых или родственников.

— Нью-Йорк, — говорит Алекс. — Два одноклассника.

— Ка? — переспрашивает Соат. — Казань. Соседка по лестничной площадке.

— Новосибирск. Однокурсница, вышла замуж там…

— Опять «ка»? Киев, подруга.

— Вена, — говорит Алекс. — Один мой препод университетский туда уехал.

— А… Алма-Ата. Однокурсница, сосед. Один мой бывший… бизнесмен.

Алекс внимательно посмотрел на нее.

Одноэтажные дома. Башни Дархана, как стаканы с синей водой.

— Значит, на «а», — медленно сказал Алекс. — А… Амстердам. Знакомый переводчик уехал.

— Крутые у тебя знакомые. «Эм» — Москва! Двоюродная сестра, два одноклассника, три…

— Ладно, ладно, всю дорогу сейчас перечислять будешь… А… Афула-Элит! Мамина лучшая подруга.

— Это где?

— Афула-Элит? В Израиле где-то… Будешь называть?

— Тэ… тэ…

— Ташкент! — подсказал Алекс.

— Да… очень отдаленный город, — улыбнулась Соат. — Не вспомню, кто туда уехал.

— Мы с тобой, например.

Соат сломала веточку цветущего персика. Повертела, отбросила.

— Да, Ташкент сильно изменился… Иногда мне кажется, что я родилась в другом городе.

Показался офис.

— Ладно, — сказал Алекс, — мне еще надо кое-что купить… Может, вместе сходим?

— Не, меня еще парочка злобных графиков дожидается.

Перед офисом стояли люди. Соат потемнела.

— Ты заметил? — их все больше. Я уже просила Акбара сделать сбоку отдельный вход для сотрудников; он говорит, подожди, скоро все кончится… Как по битому стеклу каждый раз прохожу… Ладно, скоро придешь?

Алекс кивнул. Соат пошла в сторону офиса. Он смотрел ей вслед.

«Пора начинать эксперимент», — подумал Алекс и улыбнулся хитроватой детской улыбкой.

III

Прошел месяц

Человек — существо, выделяющее время.

Поглощает он разные впечатления, объявления, предложения сбросить вес, известия о сгоревшем книжном магазине.

Поглощает разговоры в метро, зазеленевший голос урючины, ночные визиты нищих детей, утренние визиты нищих птиц, вечерние визиты самого себя в какой-нибудь кабак, где кожно-венерический голос поет про бе-е-елый танец.

Поглощая все это, человек выделяет время.

Поглощая жадными губами, глазами, ногами пространство, человек выделяет время.

Я выделяю. Тик! Ты выделяешь. Так! Он, она, оно выделяет. Тик! Длинным невидимым шлейфом — так! — тянется время за нами.

Потому что мы — тоже выделяем время. Тик… И они. Так…

Покачиваясь и бесшумно тикая, оно поднимается в небо. Сквозь вагон метро, в котором едет Алекс, сквозь шумящий над головой бетонно-глиняный купол. Сквозь ветви деревьев, сквозь тела скворцов и крылатые баклажаны самолетов.

В вечернем небе плывут сгустки времени. Разноцветные тикающие нити.

Топ… Топ…

А кто идет по улице (под плывущими в небе нитями, нитями)? Топ?

Алекс идет. Топ.

А что делает Алекс (почему в руке у него темнеют цветы, не цветы)? Топ?

Алекс — идет. Топ.

А куда идет Алекс (отчего у него такое испуганное лицо)? Топ?

Он идет домой. Топ.

А что у него дома (кроме месяца, пойманного в мышеловку окна)? Топ?

Какое вам дело… Топ….

В вечернем небе плывут сгустки времени. Разноцветные нити людей-времяпрядов. Эти нити отрываются от голов и плавают, сплетаясь, чуть повыше облака шашлычного дыма, чуть пониже облака объявлений. На закате, когда отрываются эти нити, людей посещает тоска со вкусом столовой соды. Новые нити только-только выползают из головы, маленькие, слабые.

А что у Алекса в ушах?

В ушах у него наушники.

Алекс, Алекс, дай и нам послушать, просили взгляды прохожих. Остановись, добрый Алекс, отстегни от ушей хоть один наушник, напои жаждущих, угости нотным изюмом. Мы же птицы, Алекс, птицы бескрылой породы. И ты — нашей породы. А птицы должны помогать друг другу: смажь нам больное ушко музыкой, ушко — бо-бо.

Хор: Ушко — бо-бо!

Алекс: Прохожие! С чего вы решили, что я слушаю музыку?

Хор: В лицо твое заглянули. Мы же — взгляды, Алекс, мы — сад налитых любопытством глазных яблок. Ты сам из нашего сада. А взгляды должны помогать друг другу: плюнь в наше больное ушко мелодией, ушко — вава.

Хор: Ушко — вава!

Алекс: Прохожие! С чего вы решили, что я слушаю музыку? Я слушаю запись дождя, запись тишины перед телефонным звонком; потрескивание холодильника, в котором мерзнет красное вино.

Тишина в наушниках оборвалась; зашумел оркестр.

Ну вот, думал Алекс, глядя на людей с вечерними сумками, они оказались правы. Из сумок выглядывали телескопики колбасы: люди торопились скорее наблюдать звездное небо в сияющих жиринках.

Но музыка, которая булькала в наушниках, была странной; хотя Алекс почему-то был уверен, что это она — старинная.

Музыканты в камзолах и париках топили инструменты в озере. Шумно тонул контрабас, пуская торжественные бетховенские пузыри. Долго не могли потонуть скрипки: пришлось швырять в них клавирами. Духовые, напротив, тонули быстро; хотя некоторые ненадолго всплывали, чтобы выкрикнуть из мокрого горла еще несколько нот. Музыка над тонущими инструментами стояла такая, что нельзя было разобрать, красивая она или экспериментальная.

«Нет, думал Алекс, прохожие до такой музыки еще не доросли. Они еще дети».

Хор: Да, мы — дети. Внутри каждого из нас потеет ребенок; этот ребенок дергает за ниточки, и мы поднимаем и опускаем руки. А когда он мочится — мы начинаем говорить правду. Наш внутренний ребенок требует громкой музыки — иначе у нас перестанут расти руки, ногти и зубы. Дети должны помогать друг другу, греметь и грохотать друг для друга: покрась наше больное ушко в цвет Лунной сонаты на полную громкость: ушко — вава…

Встречи

Тут Хор подошел к Алексу и поздоровался. Не весь — только один человек в куртке. Алекс узнал его, это был Славяновед. Но он его не слышал из-за музыки, как раз топили ударные, музыканты выбивались из сил…

Славяновед что-то говорил и запускал ладони в широкие карманы воздуха.

Наконец, Алексу надоело это немое кино, он выковырял наушники из ушей. Жаль, недослушал, чем там закончилось: потопили они там барабан или отпустили концептуально поплавать.

— …так что не знаю, что с Веркой делать, совсем она с этой гадалкой одурела. Все меня к ней тащит.

«Можно было не вытаскивать наушники», — подумал Алекс.

Несмотря на апрель, от Славяноведа пахло жженными осенними листьями.

— Послушай, Слава… А что ты мне это все рассказываешь? Я, что ли, ее к этой гадалке посылал?

Они проходили мимо бывшего букинистического. Здесь уже что-то строили, стучали железом, сваривали.

— Сам не знаю, Алекс. Совсем о другом тебе хотел сказать, о Лотерее этой… Короче, будь осторожен. Как друг советую.

Чихнул и снова смешался с Хором.

«Сколько можно наживать себе друзей? — думал Алекс. — Пора заводить врагов».


Около его подъезда стояла Соат. Подурневшая, с огромным колючим букетом.

Отступать было поздно.

— Ты хочешь закидать меня этими цветами? — спросил Алекс.

— Алекс, — сказала Соат мокрым, растоптанным голосом, — нам надо поговорить… Ты не можешь так со мной поступать, Алекс.

— Мы уже говорили…

Он вошел в подъезд. Было темно; пахло собаками, кошками и людьми.

— Да, я хочу закидать тебя цветами! — кричала вслед Соат. — Я хочу, чтобы ты смотрел на цветы и вспоминал меня… хоть иногда…

— Как может женщина надоесть за какой-то месяц!

Алекс остановился, скривил губы. Повернулся.

Соат стояла в дверях подъезда:

— Я купила твои любимые розы, Алекс. Что мне теперь с ними делать?..

— Что хочешь! Хочешь, подъезд ими подмети…

Снова стал подниматься.

Ших… ших… ших…

— О-о… — выдохнул Алекс и повернулся.

Склонившись, Соат подметала букетом заплеванную плитку. Хрустел целлофан; осыпались красные лепестки.

Алекс прислонился к стене.

Лаяла откуда-то сверху собака, скрипел целлофан, раскаленный шар медленно катался в груди.

Ших… ших… ших…

Как он любил, как он хотел ее. Какими глазами на нее смотрел. Какими ночами о ней думал. Водил утренней бритвой по лицу, думал о ней. Смотрел на простреленные светом деревья, думал о ней. Падал щекой на подушку и думал, думал о ней.

Ших… ших… ших…

— Соат!

Она перестала подметать, подняла голову.

— Соат, вон там не забудь подмести… Да нет, вон там, видишь, кучка собачьего…

Лечение

Вера лежала на жестком коврике; на нее медленно падал потолок.

Если долго смотреть на любой потолок, он начинает падать.

И деревья, если на них, запрокинув голову, долго смотреть, начинают падать. И дома. Всё начинает падать.

Сейчас из Веры вытащили очередной предмет. Им оказался ключ.

Вера узнала его — это был ключ от квартиры Алекса.

— Чувствуете облегчение? — поинтересовалась святая Бибихон.

Рядом на ковриках лежали другие больные. На них потолок, кажется, не падал. Они разговаривали.

— А знаете, — говорил один больной другим больным, — к моей соседке пришли из этой Лотереи и большие деньги с нее взяли.

— Ну, это понятно. Без денег сейчас ничего не происходит, — кивали головами остальные.

— А что ей сказали, для чего берут?

— Кому сказали?

— Ну, этой, вашей…

— Соседке? Сказали: хотите, чтобы пересмотр вашего дела был со справедливостью, давайте поговорим. Вот и поговорили. Последнее им отдала, теперь головой о стенку стучится.

— А кто приходил-то?

— Ну, Справедливость эта приходила. Как положено, в международной форме пришли, удостоверение в лицо сунули.

— Да…

Из соседней комнаты неслась молитва Бибихон. Мерзли ноги. Бесшумно падал потолок.

— А мне говорили, одной пенсионерке они помогли. Вроде она у них выиграла, они ее на машине поздравлять приехали, презент привезли: тортик и колготки.

— Ну, уж могли что-нибудь посолиднее привезти… Чтобы воспоминание на всю жизнь ей было. Инвалидную коляску какую-нибудь…

— Не говорите, международная организация, а какие-то тортики!

— Да нет, тортик они просто подарили, для разминки. Главное, что они ей сразу говорят: а ну-ка, бабуля, кто вас обидел, кто международные законы нарушил? Она, святая душа, им на потолок показывает: сосед, сволочь, затопил, платить не хочет: будешь, говорит, макака старая, жаловаться, еще сильнее затоплю.

— У нас такая же история… И что они?

— Ну, они ей так вежливо по-английски улыбнулись, говорят: все понятно, вы тут, бабуля, пока тортик кушайте, а мы поднимемся, соседу вашему в глаза посмотрим.

— Поднялись?

— Не то слово. Слышит, в подъезде — бах-бах; дверь открыла, смотрит, сосед ее голый летит, а они ему карате, карате! Всю квартиру ей отремонтировал.

— Ой… Кто бы с нашими соседями так поговорил…

Вошел новый больной и лег на свободный коврик:

— Ключ из меня вынула!

— Да, она сегодня что-то из всех ключи вынимает.

— Сама, говорит, удивляется. А ничего поделать не может: энергетика, говорит, сегодня такая или дьявол к вам с ключами приходил.

— Ой, не произносите, не произносите это слово…

— А я, между прочим, по ее диагнозу, ну, что на меня начальница заклятие за опоздания наслала, — написала в Лотерею и цепочку к письму приложила.

— Какую цепочку?

— Да которую из меня Бибихон вытащила, когда заклятье снимала.

— Хорошая цепочка-то?

— Да не проверяла. Как доказательство в письмо засунула, пусть теперь в своем международном суде рассматривают.

— Да бросьте вы… Наверное, уже чья-то любовница в ней щеголяет и над вами в стороночку смеется.

— Ну и пусть смеется, мне главное, чтобы справедливость установили и начальницу мою обезвредили…

Вера потерла заледеневшими ступнями о коврик и неожиданно для себя сказала:

— А я тоже им писала…

Коврики посмотрели на нее.

— …только не отправила, — закончила Вера.

— А что писали-то?

— Так… жизнь свою писала. О мужчинах писала, что ноги об меня вытирают. Что постоянно на горле чью-то подошву чувствую. Потопчутся и дальше пойдут.

— Это точно, — закивала женщина с соседнего коврика. — Я сама такая раньше была; последний алкаш ко мне ползет, а я уже его идеализирую так, идеализирую. Вот, думаю, мой принц и алые паруса. Потом решила: все. Хватит быть бесплатной давалкой. Не для того на бухгалтера училась.

Больные стали говорить о любви и женской гордости.

Вера мерзла. Падение потолка, наконец, прекратилось: Вера почувствовала носом, губами и подбородком его ледяную эмульсионную побелку.

Вчера позвонила свекровь и сообщила, что переезжает в Россию, в Самарскую область. «И Алешеньке там будет лучше», медленно, процеживая через марлю каждое слово, закончила свекровь.

Вера долго смотрела на телефон.

Потом сняла с дивана сонную ненавистную кошку и стала ходить с ней по комнате. Она качала кошку и пела ей, фальшивя: «Баю-баю-баиньки, спи, Алеха маленький…». Кошка дергалась, пытаясь вырваться из тисков материнской любви. Пришел Славяновед и стал кричать, целовать и угрожать; Вера села на ковер, выпустила полумертвую кошку и стала смотреть, как Славяновед пытается разогреть себе макароны.

Ночью, в постели, она зачем-то соврала ему, что сделала аборт.

Диалог первый

Алекс. Создатель бомбы.


Создатель бомбы (вытирая руки о фартук): Да, прошла уже неделя после смерти Марата, Алекс. Звонила Маша, извинялась, что не может пригласить; ее выселяют из квартиры. Переезжает обратно к матери. Попросила помянуть.

Алекс (садится за стол): Уже неделя…

Едят. Пьют. Смотрят друг на друга.

Создатель бомбы: Знаете, какую он мне книгу на прощание подарил? «Философия любви».

Алекс кивает и ест.

Создатель бомбы (проникновенно): Он чувствовал….

Алекс: Я видел эту книгу. По-моему, у любви не бывает философии.

Создатель бомбы: Это замечательная книга… Как проходит наш эксперимент?

Алекс: Не знаю. Сегодня она как-то так на меня смотрела…

Создатель бомбы: Записывайте, пожалуйста, все. Это очень важно с научной точки зрения.

Алекс: Чем больше я записываю, тем меньше я испытываю… то, что испытывал к ней раньше.

Пьют. Едят.

Создатель бомбы: Вы не хвалите сегодня мое жаркое…

Алекс: Да-да, очень вкусно.

Молчат. Пьют.

Алекс (резко): Ваша философия любви — это философия трупа любви.

Создатель бомбы: Алекс, извините, но вы немного эгоист. Вы думаете только о своей любви, другой любви для вас не существует. А человечество…

Алекс: Человечеству, по-моему, глубоко наплевать, что я о нем думаю… и что я думаю о любви. Пусть я эгоист, но большинство вашего человечества состоит из таких же эгоистов.

Создатель бомбы: Эгоист не способен любить.

Алекс (размахивая вилкой): Зато он способен размножаться! А ваши мистики, философы и идеалисты или бегали за мальчиками, или жили всю жизнь, как монахи.

Создатель бомбы мрачнеет.

Алекс (смущенно): Извините, я не имел в виду…

Доедают. Создатель бомбы счищает объедки в ведро.

Алекс берет книгу «Философия любви», листает.

Алекс (громко читает): Не следует наслаждаться следующими женщинами: больной проказой; сумасшедшей; очень белой женщиной; очень смуглой женщиной; женщиной-другом; женщиной, ведущей аскетическую жизнь и, наконец, женой ученого.

Создатель бомбы печально смотрит на него.

Темнота.


Темнота ползла по городу, наваливалась на позвоночники деревьев, топталась в арыках, текла из глаз и носов.

Славяновед, продав вторую квартиру, стал тихим и нежным. Лицо его стало худым; у него выпал зуб, и он долго показывал его Вере. На место выпавшего зуба вползла темнота; она беспокоила Славяноведа, он щупал ее языком.

Вдруг на несколько дней исчез Акбар.

Мобильник сонно врал, что абонент недоступен. Оказалось, его семья уже была отправлена в Лондон или еще куда-то; Билл заперся в кабинете, потом вдруг повысил зарплату охраннику Сереже. Хотя срок приема писем закончился, люди около офиса не заканчивались; некоторые держали листы бумаги со словами «Справедливость!» и «Верните наши деньги!».

«Какие деньги? — спрашивал на экстренном совещании Билл, — Мы же ни у кого ничего не брали…». Сережа, которому повысили зарплату, кивал, как китайский болванчик, и разводил руками.

Через три дня Акбар вернулся, посмотрел на выбежавших к нему сотрудников и сказал: «Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел».

После чего заперся в кабинете с Биллом.

Проходя через час мимо кабинета, Алекс услышал высокий голос Билла: «…наживаться на чужом горе?». «А ты забыл, с чего мы с тобой начинали?» — перебивал голос Акбара. «Ты на что намекаешь?» — говорил Билл. «Да так… Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел…» — смеялся Акбар.

Неожиданно дверь кабинета распахнулась; Алекс отпрянул.

В кабинете никого не было. Темнота, ранние сумерки. В приоткрытом окне бродили фигуры с плакатами. Над ними горели первые звезды.

Тупики

Алекс погасил свет в детской. Соат продолжала всхлипывать во сне.

В ванне отмокали четыре уцелевшие розы.

Вся квартира была в цветах разной степени увядания.

— Алекс!

Сунул голову в детскую:

— Ну что?

— Я исколола в кровь все пальцы, я не смогу завтра печатать…

Алекс закатил глаза и бесшумно выругался.

Наконец, выдавил из себя:

— Сейчас пойду поищу йод.

— Нет… — сказала детская. — Просто поцелуй. Этого хватит.

— Ты после этого уснешь?

— Да.

— Обещаешь?

Он вошел в темноту с приторным запахом валокордина. Согнулся над своим детским диванчиком. Пальцы Соат лезли ему в лицо.

Наконец, с поцелуями было покончено. Ненавидя самого себя, Алекс вышел из детской.

Розы. Лилии. Гвоздики. Снова розы. Завтра он все это выбросит. Его квартира стала похожа на школьный праздник или могилу неизвестного солдата. Из всех углов с ненавистью смотрели цветы.

Алекс вышел на кухню. Кипел забытый чайник.

Выключил. Достал мобильник. Потыкал пальцем.

— Владимир Юльевич? Да… Да… Да, она здесь. Нет. Ну вы можете что-нибудь сделать?! Ну, есть у вас какое-нибудь… противоядие, в конце концов? Что? Кто за вами следит? Опять следят? Вы уверены? Нет… Хорошо. Хорошо, я завтра к вам приеду… Что? Куда? Опять записать? Владимир Юль… сколько я могу это записывать! Да мне плевать на вашу науку, вы слышите? До завтра.

Встал, посмотрел на стену. На стене темнела «Смерть Марата».

Зашел в ванну. Забыл, для чего зашел. Посмотрел в зеркало. Наклонился над ванной, выловил розы. Сжал мокрые колючие стебли. Шипы впились в ладонь. Вспомнил. Залез в аптечку, вытащил тетрадь, открыл. Сжал губы, стал читать.

«…10 апреля. Объект пригласила к себе. Вся ее комната обклеена моими фотографиями. Объект отсканировала все фотки, которые брала у меня посмотреть. Объект говорит, что хочет заказать мой портрет в старинном костюме знакомому художнику. Объект повторяет, что ей от меня ничего не нужно.

Мне тоже уже, кажется, от нее ничего не нужно.

Ночью Объект плакала, а я рассматривал свои фотографии на стенах. Много детских.

11 апреля. Утром Объект установила на свой комп заставку: Алекс, ты — солнышко. Ты — самый классный, Алекс. Ты просто великолепен. Убрать отказалась. Полчаса спорили. Я поставил на свой комп заставку: Лечиться тебе надо, дура. Посмеялись. Пришел Митра; вчера какая-то неловкая танцовщица заехала ногой ему по пальцам; один палец забинтован. Объект назло мне стала целовать ему этот палец, Митра убежал».

Алекс перелистал еще несколько исписанных страниц. Две последние страницы были еще чистыми. Поставил число, почесал ручкой затылок.

«Утром к нам в кабинет пришел весь офис, с цветами и голубым зайцем. Оказалось, что у Объекта день рождения, а мне она ничего не сказала. Спели „Хэппи бёздэй“, спрашивали: „А что подарил Алекс?“. Объект идиотски улыбалась».

Подумав, Алекс зачеркнул слово «идиотски».

Владимир Юльевич требовал объективности, только объективности.

«Еще сотрудники не ушли — Объект стала перекладывать цветы и зайца на мой стол. Зачем? Говорит, мне ничего не нужно. Это тебе…».

Ручка остановилась. Стоит писать, что он ответил?

Зазвенел мобильник. Номер Билла.

«Алекс? Слушай внимательно. Только что забрали Акбара. Куда? На пляж! Спокойно, не дергайся; может, отпустят… Сатурн пока не трогают, работаем как раньше. Короче, нужно поговорить. Соат у тебя? Спит? Пускай спит. Сейчас за тобой Батыр заедет, поужинаем».

Голос исчез.

Мобильник лежал на ладони. Алекс вдруг почувствовал острую боль от шипов, как будто она его, наконец, догнала.

…А голубого зайца он швырнул ей в лицо.

…«Спра-вед-ли-во-сти!» — скандировали люди, когда он выходил вечером из офиса. И трясли плакатами. «Кто вернет мне мою сестру?» — было написано на одном плакате. Лицо было похоже на лицо Соат. Или ему показалось?

Как же так получилось с Акбаром?

…А недавно звонил отец и рассказывал, что стал выращивать цветы. «Да, да», — говорил Алекс. От слова «цветы» его мутило. «Расскажи лучше про картошку», — перебил он отца. «А? Картошку… какую?». «Обыкновенную!» — крикнул Алекс и вдруг испугался, что отцу уже шестьдесят два года и может в этот момент в его организме происходят какие-то неизлечимые, смертельные процессы… К счастью, отец ничего не понял и продолжал говорить о цветах и подорожавшем навозе.

Около подъезда сигналил Батыр.

Диалог второй

Алекс. Билл.


Билл (поглаживая пальцем скатерть): Я уже заказал для вас греческий салат и курицу по-тайски с рисом. Выпивку можете заказать сами. У них неплохие белые вина.

Алекс: Что с Акбаром?

Билл: Советую заказать «Ок мусалас», полусладкое. А «Мону Лизу» не советую — чистый портвейн. Жаль, не завозят венгерские, итальянские вина… Не нервничайте, Алекс, не суетитесь. От правильно подобранного ужина зависит, каким у вас будет следующий день. Да-да. Вы случайно не помните меню Тайной Вечери? Ну, что они там ели?

Алекс: Не помню… Вино. Хлеб?

Билл (весело): Вот именно, вино и хлеб. И какой результат? В ту же ночь ученики в Гефсиманском саду, вместо того чтобы бодрствовать, заснули. Потом Петр отрекся…

Алекс: Скажите еще, что Иуда предал тоже из-за… ужина.

Билл: Кто знает… Кто знает… Хлеб, вино. Что вы можете сказать об израильских винах? Правильно, ничего. И даже не слышали о них. Ни с греческими, ни с итальянскими не сравнить. Не тот воздух, почва… Плутарх, который, кстати, был современником Христа, прекрасно понимал важность ужина. И того, что за ужином пить. Да-да. Два сочинения этому посвятил, не поленился. Не читали? Почитайте. Правда, никакой религии Плутарх после себя не оставил, не оставил…

Алекс: Билл, вы — верующий?

Билл: Я — больше, чем верующий… А вот и официант с греческим салатом.

Официант (нежно ставя салат на скатерть): Пить что-нибудь желаете?

Алекс: Да. Минеральную. Без газа!

Билл (с улыбкой): Ну-ну.

Официант уходит.

Билл (медленно пьет вино): Что, Алекс, сильно вас Соат достает?

Алекс: Вы меня за этим пригласили? Это мое личное дело.

Билл (примирительно): Алекс, Алекс… Конечно, личное. Только вот… (наклоняясь через стол к Алексу, тише). Только вот опыты с человеческой психикой — это вы тоже вашим личным делом считаете?

Официант (подходя): Курочка… в соевом соусе, по-тайски.

Ставит перед Алексом, уходит. Лоб Алекса покрывается мелкими каплями пота.

Темнота.


В темноте зеленели листья. Некоторые были просвечены фонарем и казались ярко-серыми. Под фонарями, дыша весенним воздухом, шли люди с детьми и мусорными ведрами. Им навстречу шли люди без детей и с пустыми ведрами. Дети бегали и пытались поймать мусорного котенка, чтобы помучить и напоить молоком.

Медленно поднимался месяц.

Создатель бомбы просматривал папку с надписью «Лотерея Справедливость».

Все становилось ясно. Он сам виноват. Те десять дней, пока он жил у Алекса, его расслабили; он опьянел от неожиданного уюта, опьянел от Алекса, как стареющие родители пьянеют от своих молодых детей и внуков.

У Алекса было лицо тридцатилетнего вундеркинда. Он все понимал и оставался при этом ребенком. Обаятельным, бестолковым, циничным. По ночам Алекс разговаривал во сне, жаловался в международный суд и сбрасывал с себя одеяло.

Создатель бомбы шел в комнату Алекса, укрывал его. «Восторжествует?» — кричал Алекс, дрыгая ногами. «Восторжествует…» — тихо обещал Создатель бомбы и смотрел, как Алекс, успокоившись, улыбается, поворачивается на бок и укладывает ладонь под щеку.

Почему бы Алексу не жениться, не стать отцом, думал Владимир Юльевич, возвращаясь в детскую, и чувствовал во рту кисловатый привкус зависти.

В один вечер, когда они сидели на кухне, пили чай и вспоминали детство и больницы, Владимир Юльевич вдруг рассказал Алексу о своем увечье. Неожиданно для себя, быстро, сухими медицинскими словами.

Да, на производственной практике, в лаборатории. Да, несчастный случай. Да, врачам не удалось сохранить ему… Да, у него не может быть семьи… Да, поэтому сразу после окончания аспирантуры он бежал из Питера, с направлением в Ташкент в кармане пахнущего химчисткой пиджака…

Создатель бомбы закрыл лицо руками. «Зачем я ему это рассказал?» — думал Владимир Юльевич.

Алекс, уже довольно пьяный, сидел и испуганно хлопал глазами. Обаятельный, бестолковый Алекс. Его сюрреалистический сын.


Нет, Алекс, конечно, не причастен. Наоборот, от Алекса он узнал немало интересного о Лотерее. Рассказ Митры о вирусах, например. Особенно заинтересовал этот Билл. Бывший психолог? Интересно… Значит, говорите, бывший? На следующий день Создатель бомбы уже выходил из интернет-кафе, возбужденно потирая руки. Экс-психолог «наследил» на нескольких научных сайтах. Была даже вывешена одна его статья.

Исследователь измененных состояний сознания. Однако!

Так же, через Алекса, Владимир Юльевич установил, с какого времени Билл поселился в Ташкенте. Полгода назад. Сопоставил. Все сходилось. С этого времени он чувствует слежку.

Боковым зрением он постоянно чувствовал силуэт, идущий за ним, по его следам, по его тени, по его дыханью. «Почему они ходят кругами? Для чего вся эта Лотерея?» — спрашивал себя ученый, ворочаясь в своей бетонной берлоге. Иногда ему становилось страшно, он включал свет и радио. Из радио текла хрипловатая узбекская песня. «У этого народа даже песни, как у наказанных детей», — думал Владимир Юльевич, чувствуя, что он не прав…

Иногда, в полночь, приходили нищие дети.

Он перестал их бояться. Он оставлял им за дверью хлеб и черные волокна мяса.

…Как же он мог так оплошать с этой Соат? Теперь Билл может так же, как и он, наблюдать весь эксперимент…

Правда, это произошло до того, как он вышел на Билла. Но ведь он же и тогда уже знал, что вся эта странная Лотерея затеяна совсем не ради справедливости…

Хотя какие-то неизвестные в уравнении с Лотереей все еще оставались. Сегодня в автобусе… Два старика с лицами, вылепленными из воска и бараньего жира, обсуждали новость. Где-то в области нашли дома мертвым одного большого начальника. Говорили, он имел привычку бить подчиненных, а также вымогать такие суммы, «что нули на странице не поместятся». И вроде на лбу у мертвеца было вырезано ножиком Адолат, то есть «справедливость»…

…а несколько стоявших рядом пассажиров стали кивать и говорить, что у них в районе недавно тоже похожий случай был, только на лбу ничего не резали, а просто записку, как культурные люди, оставили. «Справедливость».

Что-то сгущалось в городе. Сегодня, по дороге на Спецобъект, у него трижды спросили документы. Милиционеры говорили с ним шепотом и смотрели тихими эмалированными глазами.

Гульба скоробогача взвинтила цены на гейш

Ташкент — город слухов. Маленькие горбатые бабочки. Город шелушится ими, как чешуйками кожи.

Их не пускают в газеты, гоняются за ними всей редакцией, пытаясь прихлопнуть. Напрасно. Слухи собирают пыльцу с губ и опыляют кожаный цветок уха. Лепятся на столбы и двери. Оседают на стенках остановок. На растрескавшихся внутренностях телефонных будок.

В отличие от объявлений, способных подниматься в небо и даже склеиваться в особое облако, слухи редко летают выше ртов и ушей. Их любимая высота — уровень бедер. Здесь они устраивают настоящие воздушные парады, выполняя на своих волосатых крыльях то бочку, то мертвую петлю.

А вот и Алекс.

От него утром ушла женщина. Ушла, когда он спал.

Напоследок сделала одну странную вещь. Кто-то ей помогал, конечно.

Когда он зашел в ванную…

Все цветы были вытащены из ваз и брошены в пустую ванну. Все цветы, которые Соат дарила ему. Огромной разноцветной кучей.

Поверх всех этих стеблей и лепестков лежала дохлая собака.


«Тут его, конечно, вытравило», — кружились около идущего Алекса бабочки. «Хи-хи». — «А откуда он узнал, что кто-то ей помогал?» — «Глина, следы мужской обуви в коридоре». — «Хи-хи-хи. В Ташкенте появилась новая услуга — доставка дохлых собак на дом. Надо будет сказать об этом Объявлениям. А то они со своим массажем и потерей бедер совсем от жизни отстали…».

Алекс шел, отмахиваясь от этих капустниц, лимонниц, стеклянниц; его мутило. Вчера, вернувшись после разговора с Биллом, он долго и безрадостно пил. Потом ему захотелось послушать любимую кассету со смехом. Он достал ее, рассыпав все остальные, поставил и вздрогнул. Вместо смеха — кто-то плакал. Несколько голосов — плакало. Вытащил, проверил: нет, та же самая кассета. Включил: снова плач.

Цветы. Мертвая собака. Зачем?

В ушах шумели маленькие крылья.

Район бывшего метро Горького светился и кипел торговлей.

Алексу предлагали носки, хлеб и одноразовые женские колготки. Морщинистые, перезимовавшие яблоки. Средство от летучих мышей. Шоколад, вяленую рыбу, ботинки. Крем для обуви, понюхав который становится безразлично, начищена обувь или нет. Старые советские утюги, напоминающие танки. Снова хлеб и яблоки.

Над всем этим кружились желтые, черные, радужные слухи.

Алекс почти привык к ним. С того дня, как Соат согласилась еще раз прийти к Алексу в гости, он непрерывно слышал шорох этих крыльев. Уже на следующий день в офисе все всё знали. «Ну, ты молодец», — поздравил его охранник Сережа, причесываясь и играя мышцами. «Ты о чем?» — спрашивал Алекс. «Да так, к примеру», — улыбался Сережа.

«Запущенный случай культуризма», — думал Алекс.

Еще пара сотрудников попыталась выразить поздравления. Правда, первые дни Алекс сам ходил счастливый и солнечный. Постоянно хотелось улыбаться.

Он улыбался.

Даже люди, дежурившие у входа в «Сатурн», перестали казаться толпой прокаженных. Алекс постоял с ними, купил холодный пирожок у парня с коляской. Выслушал маленькую круглую женщину, у которой прежний муж украл дочь, а когда она приходит к нему под окна, дочь кричит ей: «Мама, уходи!». Потом поговорил с другой женщиной, с большими, как люстры, серьгами: ее облучали через розетку и кухонный кран. «Хорошо, — улыбнулся ей Алекс. — Мы позвоним, чтобы вас не облучали». Женщина просияла и пошла прочь, покачивая люстрами. Больше Алекс ее не видел — наверно, облучение действительно прекратилось.

И получил нагоняй от Билла.

«Вы не имели права этого делать! — кричал Билл. — Что за дешевый популизм, Алекс? Вы что, хотите, чтобы наш Сатурн лишили из-за вас лицензии? Запомните: мы осуществляем только первичную обработку писем. И всё. Никакой политики…». «Бил, а как же ваш прошлый совет, насчет бездомной старухи… Помните?» Две свинцовые рыбы уставились на него. «Алекс… Я ведь говорил о тайной помощи. Тайно, незаметно от всех, помочь… А не устраивать спектакль. Вы сказали этой сумасшедшей, что позвоните, чтобы ее не облучали? Отлично. Завтра еще десяток страдающих манией преследования придут сюда, будут хватать вас за рубашку… И вообще, Алекс… Контролируйте себя». — «Что вы имеете в виду, шеф?». «Ничего», — сказал Билл и произнес глазами несколько халдейских формул.

Он, конечно, имел в виду Соат. Бабочки, бабочки…

Иногда, кроме слухов об Алексе и Соат, в офис залетали другие слухи. Черные тревожные мотыльки. Тогда в офисе становилось тихо, было только слышно, как молится у себя в кабинете Билл. «Бу, бу-бу-бу, бу…», — говорил Билл и покрывался благочестивым потом. Бабочки…

«Слышали, объявилась какая-то тайная Лотерея, розыгрыши проводит, и уже несколько трупов. А известному бизнесмену Илиеру вернула фирму, и дочерей его пристыдила. В результате одна другую отравила, а потом сама зарезалась».

Бабочки…

«А еще, говорят, старушка одна из Учкудука, Саломатхон-опа, вдруг буддизм приняла. Одна половина ее родни по этому поводу плачет, другая — тайно смеется, не знают, что делать. А сама почтенная Саломатхон сидит, косы себе отстригает и говорит: „Так надо“. Сажает в пустыне лотосы и хочет создать там первую общину…»

Бабочки…

«…и вот, эта секретная Лотерея, наконец, явилась людям в образе Черной Пери и Белой Пери. При этом Белая Пери была одета в черное, а Черная Пери — в белое. „Как же вас различать?“ — спросили свидетели этого аномального явления.

„Легко!“ — ответили пери. „Черная Пери — это наркомания, религиозный фанатизм, стяжательство, скудость душ“. „Понятно“, — сказали люди, разглядывая большие груди и бедра наркомании и скудости душ. Но тут приехала милиция и увезла брыкавшихся пери в неизвестном направлении…»

Бабочки…

— У нас происходит утечка информации! — говорил на стаф-митинге Билл и смотрел в сторону Акбара.

— Ну, утечка… — миролюбиво соглашался Акбар. И смотрел на Билла.

А Алекс стал получать первые благодарственные письма от прежних жалобщиков: ай, спасибо, ай, помогли. Одно было даже написано стихами.

«Вирусы! Вирусы!» — кричал Митра и бегал по офису.

Один раз Алекс застал Митру вдвоем с Соат; это было, когда Соат уже стала доставать Алекса своим обожанием. Соат плакала; Митра смотрел на нее собачьими глазами, грыз ногти и успокаивал: «Вери-вери… Вери-вери…». Над ними, почти под потолком, кружила бабочка со злым рогатым лицом…


Алекс остановился.

Он стоял около почти достроенного здания, выросшего на месте букинистического пепелища… С пластиковых стен еще не содрали наклейки; внутри рабочие бодро стучали по кафельным плиткам.

Алекса поразило название, которого еще вчера не было.

«СПРАВЕДЛИВОСТЬ. Фирменный магазин. Широкий ассортимент товаров и услуг».

Затишье

За ночь толпа у офиса еще выросла; два новых горбуна устанавливали палатку. Появился милиционер. Стоял сбоку и философски курил.

— Ваши документы, — обрадовался он Алексу.

Обнюхал паспорт, проверил прописку.

— С какой целью направляетесь в это здание?

— Я здесь работаю… — раздраженно сказал Алекс. — А вы сами с какой целью здесь стоите?

Милиционер кивнул на толпу:

— За порядком слежу.

— Это, по-вашему, порядок? Работать невозможно… Почему их не разгоните?

Милиционер пожал погонами:

— Приказа нет… — Помолчав, добавил: — И не будет.

— Почему?

— А здесь разгоним, они около МВД собираться начнут. Или в Верховный суд пойдут, а по дорожке еще какая-нибудь зевака к ним прицепится. Опять правительство огорчать будут. А здесь место тихое, начальство не ездит, иностранный посол не гуляет.

Попрощавшись с мудрым милиционером, Алекс направился в офис.

«Иностранец… Иностранец…» — зашумели, пропуская его, люди.

— Ты зачем Ирак бомбил, говори?! — крикнул женский голос.

— Да нет, это не он, не он бомбил… — защищал его кто-то.

Охранник Сережа нервно играл телефонной трубкой.

— Алекс, Акбара забрали! Надо что-то делать…

— Билл уже здесь?

— Нет… Позвонил, что задержится.

Добавил шепотом:

— У него был очень странный голос…


Соат в кабинете не было. В двух баллонах стояли цветы. Алекс вспомнил собаку.

Срок приема писем прошел, работы почти не было.

В обязанности Алекса входила только переписка с МОЧИ. Отвечать на их вопросы. Задавать им свои. Общаться.

За последнюю неделю он получил из МОЧИ только два запроса.

Вначале попросили прислать карту Афганистана. Через час написали, что не надо. Потом запросили статистику о количестве влюбленных в Узбекистане, в разрезе по возрастам и областям. Билла тогда в офисе не было, Алекс бросился к Акбару. Акбар издал ртом неприличный звук и сказал писать запрос в Министерство статистики.

Знать бы, что сейчас там с Акбаром… Вчера, глядя на то, с каким спокойствием Билл режет, накалывает и пережевывает мясо, Алекс думал: «А не сдал ли Билл сам своего дорогого компаньона?»

Кроме карты Афганистана и статистики по влюбленным, от МОЧИ никаких вестей не приходило.

Хотя по Проектному документу они уже должны были «сообщить и распространить предварительные результаты по концептуализации первоначальных результатов». Что означала эта абракадабра, Алекс не знал, но, на всякий случай, отправил запрос в МОЧИ. «Дорогой Алекс, — отвечала МОЧИ, — мы перегружены работой. Мы даже были вынуждены уничтожить многие классные игры в наших компьютерах. Мы еще только заканчиваем подсчет несправедливостей. Более подробно я отвечу тебе по возвращению из отпуска». Письмо было подписано какой-то африканской фамилией, казавшейся длиннее, чем само письмо.

Разоблачение

Алекс проверял электронную почту.

Пять писем предлагало возбуждающие средства.

Облако объявлений плыло по интернету и орошало почтовые ящики.

Алекс принялся удалять; яростно защелкала мышь.

И чуть не удалил письмо Билла.

«Привет, Алекс! Помнишь, я говорил тебе о том, что наш гренландец готовит разоблачения Лотереи? Смотри приложение».

Пока загружалось приложение, Алекс рассматривал пыль на столе и вспоминал гренландского профессора. Они сидели в тот день вдвоем, перед банкетом. Профессор его о чем-то спрашивал. Алекс что-то отвечал. «А как у вас тут со справедливостью?» — наконец улыбнулся профессор и посмотрел на Алекса добрыми холодными глазами.

По мере того как Алекс читал, в голове возникала и шевелилась картина.

Льдина. От глобального потепления или другой глобальной гадости она отрывается от берега.

На льдине — маленькая фигурка профессора. Вокруг него, притопывая и дуя в ладони, — слушатели; по рукам ходит термос с чем-то обжигающим.

— Друзья, — говорит профессор. Замерзшие глаза и носы смотрят на него. Льдину качает. — Друзья, я давно предполагал, что эта льдина отколется от берега. Я написал об этом две книги и двадцать одну статью. И вот она, наконец, откололась.

— Вы — Галилей, — хрипло говорит кто-то.

— Нет, — не соглашается профессор, — я не Галилей… Время Галилеев прошло.

— Совсем прошло? — спрашивает юноша с термосом.

— Да, — отвечает профессор и взмахивает руками, чтобы не упасть. Качает. — Да, — повторяет профессор. — Я доказал формулу невозможности появления Галилея в современном мире. Формулу невозможности появления Ньютона. Я вывел это из формулы современного мира. К сожалению, наша льдина не оборудована доской…

«…современный мир, — писал профессор в своем разоблачении, — переживает кризис демократии. Из священной ценности она превратилась в дешевый амулет, вроде тех, какими торговали в римских храмах. Современный мир стал миром фикций — миром просвещения без просветителей, гуманизма без гуманистов, демократии без демократов. Парадоксально, но свой вклад в обесценивание демократии внесли как раз международные организации, созданные для того, чтобы эту демократию обеспечивать. Если народ еще может каким-то образом контролировать свои правительства, избирать или свергать их, — то каким образом он может контролировать международные организации? Мне могут возразить, что и сами эти организации тоже не могут ничего контролировать, у них нет ни полиции, ни тюрем, ни бомб и ракет. Но на этом же основании можно сказать, что и религии, и средства массовой информации тоже ничего не контролируют!»

Откуда-то все-таки появилась доска. Как только профессор начинал на ней писать, доска падала.

— Таким образом, — говорил профессор, пока две женщины в одинаковых плащах поднимали доску, — международные организации создают новую реальность, полную фикций. Они наводняют мир профессиональными демократами, профессиональными борцами за справедливость, профессиональными альтруистами.

Качало. Беременную женщину, стоявшую на краю льдины, тошнило прямо в Атлантический океан. «Пирожки!» — кричал по-гренландски парень в тюбетейке и тащил за собой санки с товаром.

(Алекс читал: «…одним из таких проектов стал Проект МОЧИ — Третий мир, который я имел возможность изучить самым внимательным и непосредственным образом. Целью его, как утверждается в его документах, является повышение количества справедливости. В чем же они собираются измерять это количество? Все очень просто: в количестве вмешательств со стороны международной общественности по установлению справедливости»…)

— Обратите внимание, — кричал профессор, — чем больше вмешательств, тем больше справедливости! Но мы… Мы, Люди Льдины, мы должны сказать во весь голос… Сотни людей будут следить за нашим плаванием… — Два горбуна принялись ставить палатку. Мимо них, хрустя босоножками по снегу, шла Ольга Тимофеевна — несла сдавать книги в букинистический…мы приплывем на нашей Льдине в Великобританию и скажем: «Потомки викингов! Вы изобрели английский язык, и человечество разделилось на тех, кто может произнести артикль the, и на тех, кто не может. Вы изобрели свободы, но до сих пор не сумели произвести их в нужном ассортименте… Вы спрятали у себя в Гринвиче Время, но однажды сундук, в который вы его заперли, откроет трансвестит и все часы начнут показывать пространство, потому что время исчезнет „…мы приплывем на нашей Льдине в Россию, и скажем: „Потомки Достоевского! Некогда, для того, чтобы показать миру, что государство есть зло, вы изобрели самое глупое государство. Для чего с тех пор вы пытаетесь его улучшить? Разве можно улучшить то, что изначально создано для ухудшения?“ …мы приплывем на нашей Льдине в Узбекистан и скажем…“».

Кто-то уже разводил костер. Некоторые танцевали.

Алекс поднес трубку к уху:

— Да, Билл…

— Ну что, прочли?

Голос у Билла был странный: громкий и веселый.

— Еще не до конца, — сказал Алекс.

— Как вам его вывод, что третьего этапа Лотереи не будет, а?

— Как не будет?.. Нет, я еще не дочитал до этого места.

— А… Читайте. Не забыли про наш вчерашний договор?

— Нет, — скривил губы Алекс.

— Молодец, — похвалила его трубка. — И вот еще. Останетесь сегодня на ночь в офисе, на дежурство… Да, где-то с девяти вечера. Не волнуйтесь, компенсируем.

«Почему у него такой радостный голос?»

— Билл, как вы себя… чувствуете? Вы будете сегодня в офисе? Билл, вы меня слышите? Билл… что с Акбаром? Алло… Вы меня слышите? Вы слышите меня?..

В трубке шумели тяжелые холодные волны.

Алекс поднялся и стал медленно ходить по льдине.

Уход

Вера складывала вещи. Вещи. Вещидзе. Вещенко. Вещевская.

Почему она такая Вещевская? Откуда столько вещей? А носить — нечего. Женский парадокс. На пол падали какие-то платья, свитера, бесконечные ночные рубашки. Мужчины назло ей дарили весь этот хлам.

«Может, что-то ему оставить? Пусть думает, что мне ничего не надо…»

Вера села на пол и стала перебирать вещи. Нет, это она, конечно, ему не оставит, перебьется. И это — тоже…

«Что же такое? Сколько барахла, а оставить нечего. Может, вот это… Сейчас это уже не носят». Вера расправила зеленое платье, поскребла ногтем пятнышко. Встала, надела, прошлась перед зеркалом, злобно виляя бедрами.

Появилась кошка и стала брезгливо обнюхивать одежду. Почувствовав, что Вера на нее смотрит, спряталась под диван. Отношения у них были натянутые.

«Кошкина, Кошкунская, Дрянюнская», — думала Вера, стягивая платье.

Нет, не оставит. Зеленый — это ее цвет; прочь волосатые руки от ее цвета. Вера стала наполнять вещами чемодан. Надо было успеть все до прихода Врага.

Враг стал приходить рано. Серым, ласковым, неинтересным. Она сразу запиралась в своей комнате и включала на полную громкость все, что попадалось под руку. Магнитофон! Телек! Главное, чтобы уши отваливались. Или начинала петь сама, у нее был сильный самодеятельный голос. За дверью рыдала кошка.

Иногда, сквозь музыку, она слышала, как приходят какие-то соседи и чего-то требуют. А Враг им объясняет. Тогда она включала еще что-нибудь, и Враг со своими дорогими соседями тонул. А Вера падала на кровать и смеялась. Ей было жалко его, жалко себя, жалко кошку, которая стала худой и плаксивой.

Иногда она выходила из комнаты и видела, как Враг с растерянным лицом появляется из туалета. Или разогревает непонятно на какой свалке найденную пиццу. Или стоит в пижаме и смотрит на нее.

Что у нее может быть общего с мужчиной, который курсирует по квартире в пижаме? Который разбрасывает везде свои драгоценные носки и отказывается пойти и поговорить с ее свекровью?

Один раз она эти носки выбросила в окно. Не рассчитала, и они повисли на ветвях дерева. «Ой, смотрите, носки на дереве!» — радовались дети. «Безобразие, во что двор превратили!» — перекрикивали их взрослые. Вера смотрела на покрытое носками дерево и спрашивала себя, как она вообще могла поселиться в этой квартире с таким совершенно ненужным ей мужчиной.

«Он из породы воздушных шариков, — говорила Вера сама себе, стоя у зеркала. — Такие или летают надутыми где-то в небесах, или лопаются и превращаются в тря-почку».

— Вера… — говорила ей по вечерам тряпочка.

Она знала все, что он сейчас скажет. Что он не может взять ее ребенка. Умница! Что у него есть ребенок от первой жены и он по нему тоскует. Молодец! Что сейчас у него очень сложная ситуация, он в долгах. Гений! Что он хочет, чтобы она родила ему и это был бы их ребенок. Не дождется! Что он не пойдет к этой ее «гадалке». Ну и дурак. Что еще?

— Вера… С тобой что-то происходит.

Да, она перестала пускать его к себе. После двухнедельного бойкота, наконец, он почувствовал, что с ней что-то происходит. Забеспокоился, зараза. Даже полы вымыл. Вера потоптала вещи в чемодане, стала закрывать. Чемодан сопротивлялся.

— Чемоданский… Чемодунский… — ругалась Вера, ломая ногти.

Наконец, закрыла. Тяжело дыша, Вера доставала косметичку.

Она уже два дня назад придумала себе макияж для Ухода.

Ярко бордовые губы, зеленые веки.

Объект

Бывший спецобъект прятался за обычной бетонной стеной.

За спиной Алекса убегали в бесконечность высокие настороженные тополя. Чистый воздух пригорода покалывал ноздри.

На проходной сидел старичок с шахматами и ставил самому себе мат. «Вы к кому?» — оторвал он взгляд от доски.

На доске вместо двух-трех недостающих фигур стояли колбы с заспиртованными червячками.

«Зародыши», — решил Алекс и назвал фамилию В.Ю.


Здание проглотило Алекса; он плыл, озираясь, по серым коридорам.

Коридоры были пустыми и пахли свалявшимся сигаретным дымом, мертвыми осами в оконных проемах и пылью. Окаменевшей чайной заваркой.

«Елка для детей сотрудников», — прочел Алекс, проходя мимо доски объявлений.

Представить в этом вакууме сотрудников с детьми и елкой было почти невозможно.

Дверь. Дверь. Еще дверь.

Все закрыты. Открыта только одна, с надписью: «Осторожно! Аппарат под высоким напряжением!». И натюрморт: череп с молнией.

Алекс заглянул внутрь. Посреди комнаты на тряпке стояло ведро, в него что-то радостно капало с потолка.

— Алекс!

Алекс обернулся. В конце коридора стоял Владимир Юльевич и махал рукой.

Диалог третий

Алекс. Создатель бомбы.


Алекс (рассматривая, трогая руками приборы): Да… А снаружи и не догадаешься.

Создатель бомбы (с гордостью): Это же бывший объект, его для того и строили. Чтобы начинка не просвечивала… Прежняя власть не верила в Бога, ей приходилось верить в науку. Наш объект был чем-то вроде монастыря. Или храма. Вот вы сейчас находитесь в святая святых.

Алекс: Вы с Биллом похожи…

Создатель бомбы: Билл? А что… Билл?

Алекс: Нет, ничего… Он тоже о Боге рассуждать любит. Хлебом не корми.

Создатель бомбы (медленно): Да, хлебом… Хлеба и зрелищ… Вы ничего не заметили странного в его поведении в последнее время?

Алекс: У Билла? Нет… То есть… Голос у него сегодня был какой-то странный. Радостный.

Создатель бомбы: Радостный?

Алекс: Да.

Создатель бомбы (с усмешкой): В какое странное время мы живем, Алекс… Радостный голос кажется подозрительным. Сильная любовь вызывает изжогу. Справедливость — насмешку…

Алекс: И мы, Люди Льдины…

Создатель бомбы: Что?

Алекс: Нет, ничего. Вам когда-нибудь подкладывали дохлую собаку?

Создатель бомбы: Не припомню.

Алекс: Ну да. Уважаемый ученый, секретный гений, и вдруг такое бе-э-э… Сегодня утром ваша подопечная, пока я спал, вывалила все цветы в ванну, а сверху подкинула дохлую…

Создатель бомбы: Алекс…

Алекс: Не волнуйтесь, Владимир Юльевич, я все это занес в тетрадь наблюдений. Объективность, только объективность.

Создатель бомбы: Алекс, я же объяснял вам насчет цветов. Вы подарили ей букет цветов, понимаете?

Алекс: Букет, который дали мне вы!

Создатель бомбы: Да, я. С вашего согласия. Больше того, по вашей просьбе.

Алекс: Но вы должны были меня как-то предупредить!

Создатель бомбы: Я вас предупредил, Алекс. Я вас предупредил, что сам не могу предвидеть всех последствий…

Алекс: И мы, Люди Льдины… Нет-нет, это я так, прицепилось… Да, вы меня предупредили. Завтрашний день науки. Философия любви. Луч света в кучке дерьма. Последствий нельзя предвидеть.

Создатель бомбы: Не утрируйте, Алекс. По моим расчетам, эта вспышка у нее вскоре пройдет…

Алекс: Нет, вы, конечно, говорили: «Всех последствий нельзя предвидеть». Но я… я думал, что это как в обычной любви. Любви без последствий не бывает… Я, кажется, не то говорю… Идешь куда-то, делаешь глупости… Постоянно страх потерять то, что еще не нашел. Вам этого все равно не понять… (Молчит). Ладно, извините. Но вы могли меня предупредить, что она за какую-то неделю постареет лет на десять?

Создатель бомбы: Она прожила за эту неделю десять лет. Эмоционально, понимаете?

Алекс: Нет, не понимаю. Когда человек любит, он молодеет. Даже врачи говорят, что любовь омолаживает…

Создатель бомбы: Да, Алекс, любовь-страсть, любовь-влечение омолаживает. То, что греки называли эросом. Но ведь есть другая любовь, любовь-сострадание, милосердие, жертвенность… В этом ведь суть моей бомбы. Представляете, если бы это была бомба, заряженная эросом? Ошалевшее от любви человечество, люди прыгают друг на друга, планетарная собачья свадьба!

Алекс молчит.

Создатель бомбы: Нет, нет, Алекс, — только вместе с жертвенностью. Состраданием. Вы представьте, что Соат пережила. Каждый ваш поступок казался ей высшим самопожертвованием. Вы подарили ей цветок, а ей, наверное, казалось, что вы поливали его своей кровью… Или что сорвали этот цветок с самой высокой вершины, я не знаю… Теперь она пытается отблагодарить вас за него. Да, таким вот образом.

Алекс: А собака?

Создатель бомбы (медленно проводя рукой по стенду с приборами): Не знаю… Вы уверены, что это сделала она?

Алекс (вспомнив): Там были чьи-то чужие следы…

Создатель бомбы: Следы?

Алекс: Да… Хотя, стойте. Как этот человек мог войти? Только если ему открыла Соат.

Создатель бомбы: А если у него был ключ?

Алекс: Откуда? Я давал ключ Соат. У Верки, правда, еще был. Нет, она его вернула.

Создатель бомбы: У какой Верки?

Алекс: У бывшей моей, помните, рассказывал? Ее теперешний муж еще ко мне приходил, лотереей интересовался, про мафию чего-то рассказывал… Вы серьезно думаете… Нет. Я ведь мог в любой момент проснуться.

Создатель бомбы: Аэрозоли.

Алекс: Что?

Создатель бомбы: Снотворные аэрозоли. Голова, когда проснулись, не болела?

Алекс: Болела! Но мы… но я вчера выпил… Что за чушь! Для чего им нужна была эта собака? Цветы… и собака?

Создатель бомбы: Не знаю. У меня ведь тоже побывали. Дома.

Алекс: Тоже — собака?

Создатель бомбы: Да… Где-то зарыта собака… Что? Нет, чертежи не тронули. Может, перефотографировали (подносит к лицу воображаемый фотоаппарат). Чик. Чик. Вчера вечером обнаружил. И оставили письмо.

Алекс (берет из рук Создателя бомбы конверт, достает рисунок, рассматривает): Что это? Какой-то древний рельеф… А это кто, корова?

Создатель бомбы: Не знаю. На вечер договорился с одним искусствоведом. Повезу, спрошу.

Алекс: Смотрите, и собака в уголке!

Создатель бомбы: Может, и собака. Идемте, Алекс. Я покажу вам кое-что поинтереснее. Тот самый агрегат.

Алекс: Вашу «Вавилонскую башню»?

Создатель бомбы: Да. Идемте. Я должен вам все это показать. Если со мной вдруг что-то произойдет, то…

Уходят. Темнота.

Темнота

Дорога обратно в офис была дорогой из полудня в ранний вечер. Небо вдруг вылиняло, потемнело, свернулось.

Машина, в которой трясся Алекс, постоянно ломалась. Шофер выходил, распахивалась челюсть капота, капала мертвая мазутная слюна.

Алекс смотрел, как водитель ходит вокруг машины, как вокруг раненого жеребца, и снова звонил Биллу.

«Умер он, что ли…» — думал Алекс, слушая гудки.

Звонить Акбару он боялся. Звонить Соат не хотел.

— Странные вещи в городе творятся, — сказал водитель, вернувшись. — Новые разбойники появились. Загримированы под милицию. Посмотришь, ничем от милиции не отличить. Форма, глаза, запах, — все как у милиции.

Машина поехала.

— А отличить их можно только по тому, что денег не берут. И без суда на месте суд делают. Без денег. Говорят, Правительство им такое разрешение дало.

— Кому?

— Разбойникам, — сказал водитель.

«Что же делать… Что-то надо делать…» — думал Алекс, глядя на кровавое яблоко светофора.

— Между прочим, их привезли из Англии. И сама королева приказ отдала. Наши молчат; кому охота с английской королевой базарить? Кореш в аэропорту работает; собственными глазами, говорит, видел, как их из самолета под музыку разгружали…

— Кого? — спросил Алекс.

— Разбойников, — сказал водитель.

Наклонившись к Алексу, добавил:

— Сучка не нужна, спаниэль? Обалдеть, какая добрая…

Подъехали к офису. К машине кинулись какие-то люди.

Узнав Алекса, стали рассказывать ему свою жизнь.


Сережа стягивал с себя веселый галстук и собирался уходить.

Посмотрел на входящего Алекса:

— Все ушли.

Снова стал что-то собирать, закрывать, застегивать.

— У нас объявили неполный рабочий день? — спросил Алекс. — Сережа промолчал. Алекс сел и стал наблюдать, как охранник готовится к бегству. — Билл просил меня подежурить ночью, — сказал Алекс.

— Да, он прислал факс.

— Факс?

Сережа сел напротив Алекса. Посмотрел на него трусливыми мужскими глазами:

— Алекс, ты что, серьезно собираешься здесь оставаться?

— А что?

— Ну и оставайся.

— Ну и останусь. Схожу только, поужинаю…

— Можешь расслабиться. О тебе позаботились.

— В смысле?

— В смысле ужина. Из ресторана заказали. Ножички-вилочки, все дела… Там, у Акбара в кабинете.

— Серьезно? — Алекс поднялся, собираясь сходить и посмотреть.

— Первомайская шутка, — сказал Сережа и тоже поднялся.

«Да, сегодня же Первое мая…» — вспомнил Алекс и почувствовал запах открыток, которые надписывал в детстве: розовые цветы и трудящиеся — цена 5 коп.

— Алекс!

Сережа направился к выходу. Могучий, геометрически правильный Сережа. Вылитый трудящийся.

— Алекс, не оставайся тут… Фигово здесь.

«Чем я виновата? — говорил кто-то на улице. — Все до копеечки им отдала…»

Кто-то плакал по-узбекски.

«…до крохотной копеечки!» — клялся голос.


Алекс стоял в дверях кабинета Акбара.

Из полумрака на него глядел ужин. Хрусталь… Длинные свечи — раз, два… Двенадцать свечей. Алекс поймал в сумерках включатель. Нажал.

Лампы молчали. Еще раз нажал. Подошел к окну, стал поднимать жалюзи. Слабая струя света брызнула в лицо. И тут же опустил жалюзи. Он успел увидеть головы, которые как-то протиснулись сквозь решетку и смотрели в комнату, прижав к стеклу расплющенные носы. Алекс закрыл глаза и прислонился к стене.

— Ну что, начали уже прием? — хрипло спросил кто-то за жалюзями.

— Вам уже сказали, сестра, — объяснял быстрый, как ящерица, голос. — Завтра начнут. Сегодня же международный день отдыха.

— Праздник мира и труда, — уточнили невидимые голоса.

— Мехнат байрами[7], — согласились другие.

Голоса исчезли. Алекс обошел стол. Красное вино. Изобилие хлеба. Двенадцать тарелок.

— Сережа! — Алекс выбежал из комнаты. — Сережа…

Охранника уже не было. На спинке стула висел галстук.


Алекс зашел к себе. Помучил выключатель. Света не было и здесь.

Сварил себе кофе.

Полшестого.

«Я ведь только переводчик», — думал Алекс.

Встал, снова прошелся по офису. Ковролан. Раковина, перед которой Соат попросила его помыть руки. Тяжелая теплая вода. Он уронил тогда кусок мыла. Надо было поднять его и бежать, бежать отсюда. Теперь поздно. Двенадцать свечей зажжены. Усмехнулся. Вспомнил, как еще студентом перевел original sin[8] как «оригинальный грех». «Алекс!» — качала головой преподавательница и играла по парте пальцами, словно там были клавиши. Вокруг шевелились смеющиеся рты. Оригинальный грех.

Ложные друзья переводчика. Запомним: истинных друзей у переводчика нет. Только ложные. Солнце — это не солнце. Машина — это не машина. Земля — не земля. Любовь — не любовь. Love. L.O.V.E. Четыре буквы. На две буквы короче русской. В английской любви нет похабной буквы «б»…

Поэтому она другая. Не такая, как «любовь». Если бы исчезла буква «б», сколько эротических существительных и глаголов пропало бы из русского языка…

Интересно, когда В.Ю. досочинит свою бомбу и побомбит ею что-нибудь, на каком языке начнут разговаривать люди? Захотят ли они вообще разговаривать?

Странствие по дороге сновидений

Алекс открыл глаза. Перед ним темнела Соат.

— Я не могла тебя оставить здесь одного, любимый.

Вскочил с кресла; нажал на мобильник. Без пяти десять!

— Где ты была?

— У психиатра, милый.

Включила настольную лампу. Алекс снова упал в кресло. Тело было тяжелым, потным. Целлулоидным.

— И что он тебе сказал?

— Сказал, что от любви они не лечат. Посоветовали пить витамины и завести ребенка.

Алекс стал тереть виски.

— Витамины я уже купила…


Дверь офиса распахнулась, вылетел Алекс, застегивая рубашку.

— С праздником, с праздником! — зашумели люди.

Палатки, костер.

— Эй, сеньор, сеньор… Улуг байрамингиз билан![9] Когда прием начнете?

Машин не было. Алекс бросился в сторону проспекта. Выбежала Соат.

— Туда, туда побежал, — замахала толпа. — С праздником, сестра. Мир, труд, май!

Соат бросилась за Алексом. Желтые окна, стволы. Ни одной машины.

— Алекс! Не убивай меня, Алекс! — кричала ему в спину Соат. — Любимый… Счастье мое! Жизнь моя… Ты мне столько дал, любимый мой!

Заскрипели открывающиеся окна:

— Пьяная… Милицию надо!

Алекс остановился.

— Соат…

— Счастье, счастье! — нахлынула на него Соат.

Алекс отшатнулся. Выдохнул:

— А собаку? Мертвую?

— Клянусь, клянусь — не я, — Соат приседала и пыталась есть землю.

Алекс хватался за голову и улетал в пустые лабиринты Дархана. В кармане весело пел мобильник. «Всех нас подружит бе-елый танец ва…».

— Алле! — кричал Алекс.

— Алекс, — плакал голос Владимира Юльевича. — У меня беда! Алекс, срочно…

— Да что это я им всем… Через полчаса перезвоните!

Короткие гудки. Стук каблуков за спиной.

— Алекс, мне ничего не нужно… Только…

Машина!

Не доезжая, остановилась.

Из машины прямо на Алекса вылетела женщина с чемоданом и перекошенным лицом. За ней выбежал мужчина: «Верочка… Верочка».

— О! Какие люди! — расхохоталась Вера, узнав Алекса. — Алекс, знакомься, это Слава; врежь ему, пожалуйста, по морде!

Сзади подлетала Соат:

— Любимый… Я хочу, чтобы ты подарил мне ребенка…

— О! — Вера сделала круглые глаза. — И эту дамочку я знаю! Не лезь, говорю, подонок… И ты не лезь. Сейчас мой Алекс даст по морде моему Славику, а потом пусть дарит, что хочет…

— Алекс! — орал Славяновед, вырывая у Веры чемодан. — Зачем тебе Вера? Зачем ты ее к себе… Да стой, по-мужски поговорим!

Алекс бросился прочь.

— Трус! — захлебывалась Вера. — Подонки! Отдай чемодан. У меня сын есть! Он вырастет и вам всем… слышите, всем врежет!

— Сын! — перекрывал ее голос Соат. — У тебя есть сын, а что у меня?.. Алекс, подари мне ребенка. Только ребенка…

— Ну уж нет, — трясла растрепанными волосами Вера. — Сначала — по морде, потом ребенка… А ты отцепись, молекула!

— Верочка, — тянул к ней руки Славяновед. — Я сейчас скажу одно важное слово: я согласен поговорить с твоей свекровью!

— Любимый, бессмертная моя любовь! — бежала Соат.

Налетев на какую-то выбоину, упала.

— Осторожно, дура! — закричала Вера и бросилась ее поднимать. — Ты же в положении. О, какое у тебя лицо! Ты… я все знаю!

Отшатнулась, чуть не сбив Славяноведа.

— Она одержима, — зашептала Вера, грозя кому-то пальцем. — Святая Бибихон излечит ее. Только святая Бибихон. Она вытащит у нее изо рта… страшную вещь!

Соат поднялась, посмотрела на разбитое колено и захромала к Алексу, который стоял, раскачиваясь, на одном месте…

Залаяли собаки. Где-то недалеко зашумела музыка, заскрипели оконные рамы, заплакали дети.

— Любимый… Моя радость, — улыбалась жалкой, дрожащей улыбкой Соат. — Ты столько мне дал! Я никогда не сумею тебя отблагодарить… Я уже продала всю мебель, я готовлю тебе подарок… Я все продам. Ночью я не сплю, и мне кажется, что мое сердце светится. Я все тебе отдам, любимый…

— Дьявол к ней в гости пришел! — кричала Вера, лупя ладонями по асфальту.

— Любимый… Мой нежный…

Праздник!

Алекс стоял, белый и молчаливый.

Он смотрел.

Улица двигалась на него.

Приближались огни; он насчитал двенадцать. Люди, собаки, дети. Из огромных шатающихся труб шумела музыка… Как их, эти трубы? Карнаи… Да, карнаи. Играли карнаи, пели собаки, дети, огни…

— Билл!

Впереди шел Билл. Он танцевал. Двигал руками. На нем был длинный белый хитон. На голове болтался венок из цветов.

— Билл!

Шествие приблизилось к Алексу. Стало видно, что музыканты, карнайчи, тоже в белых хитонах, а к спинам приделаны склеенные из газет крылья. Дети корчили рожи и дергали за эти крылья.

— Что это, а? — спрашивал сзади Славяновед. — Это что?

— Билл, — тихо позвал Алекс.

Шествие замерло.

— Алекс! — закричал Билл. — What a nice surprise…1 Я думал, ты в офисе, а ты…

1 Какой приятный сюрприз! (англ.).

— Билл, что это значит?

— Это мои друзья, Алекс… Познакомься, вот этот, с карнаем, это Ахмад, а вот его брат Юнус… Вот Хашим, величайший повар! У меня сегодня безумно много друзей, Алекс!

Новые друзья Билла кивали и посмеивались. Дымили факелы.

— Билл, что с вами?

— Праздник, Алекс, праздник, конец света. Извините, мне некогда. Сейчас протрубят мои ангелы и вы все поймете…

Ангелы подмигнули друг другу и собрались трубить. Завыла собака.

— Нострадамус, Нострадамус, — подозвал ее Билл и почмокал губами. — Проголодался, бедняга… Дайте ему мяса.

— Шашлык ему дадим, — пообещали в толпе. — Только доллар организуйте, мистер.

— No problem, — сказал Билл. — One, two, three!

Полетели купюры.

— In God we trust! — засмеялся какой-то мальчик и увел собаку.

Алекс подошел к Биллу, пытаясь поймать его глаза. Его халдейские рыбы… Нет, рыбы были на месте. Но только другие. Маленькие безумные рыбки, пляшущие в сетях.

— Билл, я сделал то, что ты просил… — сказал Алекс, глядя в эту пляску.

Бил смотрел на него, пытаясь что-то вспомнить.

Вернулся мальчик, привел другую собаку:

— Мистер, она тоже хочет покушать…

Бил смотрел на Алекса.

Потом вдруг увидел стоящую позади Соат.

И почти не открывая рта, Билл сказал:

— Шлюха.

Блеснули халдейские рыбы… И снова забилась рыбешка.

— Она из Вавилона, понимаете… — кричал Билл, сияя пустыми глазами. — Все там такие, лицо нарумянят и в бой. Ахмад, Хашим, бросьте в нее камень, ну, кто из вас без греха! Ну, кто из вас без греха? Бросьте, прошу! Умоляю вас!

Он плакал. Трубачи скромно смотрели в землю.

Соат спрятала мокрое лицо. Прихрамывая, пошла прочь.

Алекс смотрел, как она уходит.

— Я без греха, — похвастался мальчик с собакой.

— Молодец, — похвалил его Билл и снова засмеялся. — Братья, мы должны грустить. Алекс, зачем вы повесили ваш нос? Смотрите, у него нос висит! У вас лицо мертвой собаки, Алекс. Идемте с нами. Сейчас я закажу для вас что-нибудь нашему оркестру. Маэстро Ахмад…

Вместо трубы в рубашке Алекса заиграл вальс. Звонил нетерпеливый В.Ю.

«Вихрем закружит…»

Бил захлопал в ладоши:

— Гениально! Вот что надо играть. Вальс Судного дня. Подхватывайте, ребята!

Ребята с трубами подхватили; Билл стал кружиться; толпа двинулась.

— Алекс, — кричал в трубке В.Ю. — Что с вами? Алекс, у меня горе… Вы слышите? У меня пропал…

Алекс отключил мобильник. Шествие, покачивая трубами и огнями, двигалось по улице. Вера куда-то исчезла; Славяновед, поискав ее, примкнул к шествию. «Умножися в нашей русской земли иконнаго письма неподобнаго изуграфы, — объяснял он кому-то. — Пишут Спасов образ Еммануила, лице одутловато, уста червонная…» «Класс! Пропессор!» — говорили ему и угощали семечками.


Чуть сбоку от шествия шел человек без пола, возраста и национальности.

Алекс догадался, что это Государство, и подошел к нему.

— Предъявить документы? — спросил его Алекс.

— Бросьте, они у вас все равно фальшивые. Мы настоящих давно уже не выдаем. Столько возни с ними, с настоящими… Ну что у вас там?

— Что с этим человеком? — спросил Алекс, глядя на шествие.

— Откуда я знаю? Я что, добрый доктор Айболит? — нахмурилось Государство. — Уже часа три так ходит.

— Он американец. Вы уже сообщали в посольство?

— Сообщали. Без толку. Свобода вероисповедания, свобода слова. Вот он и ходит на этой… свободе, проповедует.

Подбежали попрошайки, стали дергать за рукав: «Мистер, ван доллар!»

— Уже связались с кем надо, — сказало Государство. — Сейчас херувимы с инъекцией прилетят.

Устало улыбнувшись, Государство растворилось в толпе.

Алекс остался один. Его знобило. Дул слабый, тоскливый ветер.

«А офис остался открытым», — вспомнил Алекс. Возвращаться не было сил.

Там оставались вещи, его компьютер, какие-то деньги.

Представил, как туда входят эти люди. С расплющенными носами.

Поплелся в офис.

Пир

Толпа перед офисом встретила его тишиной. Даже костер горел бесшумно. В чьих-то руках блеснула гитара, звука не было. Только красивый мужчина в сломанных очках посмотрел на Алекса и сказал:

— Спасибо за свечи.

Вдоль улицы были расставлены свечи. Похоже на посадочную полосу.

Алекс вошел в офис. Включатель ничего не включал. Темнота. «Весело», — сказал Алекс. И замер. Кто-то закрывал снаружи дверь офиса. На ключ.

— Эй! — Алекс бросился к двери. Бесполезно. Закрыт. Удаляющиеся шаги.

Полчаса Алекс пинал дверь, кричал, угрожал, пытался найти ключ, стучал в окна, пытался выломать решетки. Офис молчал.

Молчала и с сонным любопытством улыбалась улица. Тихо пели под гитару. Молчали телефоны, пустые трубки высасывали из уха кровь. Наконец, куда-то исчез мобильник.

Алекс вспомнил попрошаек, дергавших его за рубашку, и хлопнул себя по лбу.

Его колотил озноб; давясь и обжигаясь, он вливал в себя чай. Хорошо, хоть в розетках была жизнь. Правда, настольные лампы были выведены из строя. Все.

Кому-то хотелось держать его в темноте. Темноте живой и холодной, как дно лужи. Чай оставил привкус ожога. Внутренности стали наждачными. Тепла не было, пальцы дрожали. Идти в комнату с ужином, откуда в коридор натекла лужица света?

Его комп не загружался.

Включил комп Соат. Та же история. Выключать не стал. Все-таки свет. Он слышал, как на улице совещаются. Потом какие-то люди запели.

«Грешной душе пошли прощенье. Сжалься над той, которой нет возврата…»

«Я это уже слышал», — вспоминал Алекс и стучал зубами.

Потом он перестал чувствовать свои руки. Ему показалось, что они покрыты инеем. Он замечал свои руки далеко, на другом конце комнаты. Потом руки вдруг приближались, он видел каждый ноготь и маленькое белесое солнце, всходившее в нем. «Эти солнца никогда не взойдут», — думал Алекс и открывал, что стук его зубов похож на тиканье часов. И что зубы — это шестеренки.

«…Сжалься над той, которой нет возврата. Даруй ей от ада избавление. Будет костер за все грехи расплатой…»

Горячий воск каплями падал на кладбищенскую глину. Падали мокрые лепестки цветущих вишен. Люди шли.

«Тянется ночь уныло. Смерть, избавленье дай… О, образ милый, навек прощай. Нет больше силы…»

В компьютере Соат что-то всхлипывало, появлялась заставка.

«Алекс, ты — солнышко. Ты — самый классный, Алекс».

Тянется ночь уныло. Уныло. Уныло.

Идти в комнату с ужином, где черное вино?

Алекс сполз с кресла. Пошел, не чувствуя бумажных ног, в комнату с ужином.


Медленно открылась дверь.

В глаза ударил пылающий двенадцатью свечами стол. Хрустальное мясо.

Лицо Алекса скорчилось в улыбке.

Здесь уже тоже кто-то был. В тарелках была еда.

— Можно? — спросил Алекс и сел на первый с краю стул.

Никто не возражал. Налил вина.

— Это не кровь?

Присутствующие молчали. Собственно, их не было видно. И слышно. Они не осязались. Не оставляли запахов. Вели себя прилично.

— За что пить будем? — спросил Алекс, держа дрожащими руками бокал.

Молчание.

— За справедливость… так за справедливость! — кивнул и выпил.

Вкуса еды он не чувствовал. Зато стало весело. Поскольку остальные пирующие оказались неразговорчивыми, Алекс начал тамадить и размахивать ледяными руками. Вскакивал, говорил разными голосами, и что-то непрерывно ел, и проглатывал. Было темно, сама еда казалась просто подкрашенными сгустками этой темноты.

— Глубокоуважаемые! — шептал Алекс. — На мои обращения идет вопреки служебным обязанностям выразившись тупость, отвратительность, ехидство, атаки и т. д. Исходя из этого, на каждом шагу меня преследуют психические взрывоподобные подставные ситуации…

Темнота.

— Я все до последней копеечки им отдала…

Темнота.

— Вытащите меня отсюда, — бился Алекс лицом об тарелку, — а Любку внушением (гипноз) отучите позориться, хоть бы занавески задергивала, первый этаж все-таки, а когда к ней вернусь, внушите обласкать, и что никому я ничего не ломал, и суда не было. Вам с современной технологией это ничего не стоит, а я тут без ласки загниваю!

Темнота.

— Я не хочу сказать, что наше Правительство не ошибается, но эти ошибки можно решать мирным путем…

Темнота.

— Что может сделать простой смертник, если руководители отдали меня в аренду марфии, чтобы они со мной занимались мужеловством? Эти люди со мной делают что хотят, они мне сами говорили: мы будем с тобой заниматься «уринотерапия», за это будем хорошо платить….

Темнота.

— Еще в учебнике написано: «Во многих школах существует традиция отдыхать под звуки любимых мелодий». В нашей средней школе пока нет этой традиции, но я думаю, что она у нас скоро обязательно появится!

Темнота.

Алекс, шатаясь, гасил свечи:

— Конечно, появится… Ты только жди. Жди, девочка…


Алекс лежал в офисе. Рядом валялся стакан. Черное винное пятно на ковролане.

«А из тапок у меня сыплется всякая ерунда: бумажки, резиновые ломтики. Представляете? Из тапок. Еще линька у подушек началась. Весь пол в этих перьях, и на стол забираются. Вчера долго вылавливал перо из супа. Можете поздравить — выловил…».

Алекс застонал и повернулся на другой бок.

«Из моих пальцев вырывается яйцо и мчится, расталкивая воздух, к смертоносному линолеуму. От меня уходит женщина. Долго красит напоследок губы и проваливается сквозь землю. Утекает сквозь щели паркета. Оставив мне на память пустоту в шкафу…»

Кнопка диктофона нажата, медленно перетекает голос с одной половины кассеты на другую. Диктофон лежит на столе; иногда, на низких частотах, вибрирует: дз-з. Дз-з. «…ушла женщина» дз-з… «попал в Лотерею» дз-з…

Забытый диктофон лежит на столе в пустом офисе, и только соседний компьютер внимательно слушает его. По темному экрану ползут божьи коровки букв: «Алекс, ты — солнышко. Ты — самый классный, Алекс. Ты просто великолепен».

Утро

Он так и лежал на полу.

Только черное пятно на ковролане высохло и стало бордовым. Только первые капли солнца упали на стены и погасли.

Утро было неясным; небо заплевано полуоблаками.

Алекс пошевелился.

Снаружи доносился человеческий гул.

Алекс открыл глаза и увидел потолок. Потолок был белым.

Болезнь разрослась под утро и зацвела назойливыми цветами. Дрожали руки; тело отделялось от головы и уходило, посылая в пространство поцелуи.

Полседьмого.

Ночью он так и не уснул. То рождал какие-то величественные письма в МОЧИ, с длинными, уползающими за горизонт причастными оборотами. Эти письма тут же выбивались на мраморе, и Алекс ходил вокруг мраморной глыбы, нажимая то Delete, то Enter… В момент самых горячих жалоб появлялись родители, родственники, друзья и начинали покупать кефир, смесь «Малютка» и бублики с просроченными дырками. Иногда приходила Соат и начинала медленно, сплевывая кровь, вытаскивать изо рта цветы и ставить их в вазу. Все это шумело, где-то произносил свою исповедь диктофон. Алекс превращался в лед, и гренландцы вылавливали его сетями и несли в свой единственный в мире Музей льда.

Алекс поднялся и, держась за стены, пошел по офису.

«Прием, начинайте прием!» — кричали снаружи.

Зазвенели разбитые стекла. Он подполз к разбитому окну.

За окном, в пустоте, стоял крошечный лысый человек с камнем и кивал головой: «Это я разбил, я разбил. Зовут меня Александр Петрович, запишите себе, пожалуйста, в ваш главный компьютер. Александр Петрович, легко запомнить, почти как Пушкина…» Пятился, кланялся, отходил от окна.

Алекс, стоя на четвереньках, медленно выглянул в разбитое стекло.

Вся улица была в людях, больших и маленьких.

Кто-то даже лез на фонарный столб. Алекс узнал: это была беременная женщина-киллер. Живот свисал со столба, она кричала, что киллеров надо пускать вне очереди. Кто-то с ней снизу спорил и доказывал, что пенсионер — уважаемей, чем киллер, и если все пенсионеры мира вот сейчас в нее плюнут, то она на своем столбе улетит…

Но Алекс смотрел не на них.

К разбитым окнам подходили люди, которых он помнил.

Вот подошла его школьная учительница и стала поднимать очки, пытаясь увидеть что-то, что доступно только старым школьным учителям:

— Пенсию… Стыдно говорить такое, не могу на эту пенсию жить. Дети, подайте, кто сколько сможет вашей первой учительнице!

Вот приблизилась его первая девушка, та самая, у которой он обтирал сырые подъездные стены:

— Вышла замуж, почти счастливо… Муж в бизнесе, трое детей. Потом мужа посадили, какие-то налоги не туда платил. Как жили потом? Все продавали. Так и жили. Сегодня проснулась, а продавать больше нечего…

Вот подошла Ольга Тимофеевна; постояла, повертела портретом Марата, наклеенным на палку. Отошла. Вот машет рукой еще кто-то.

Звенели стекла; прибывавшая толпа требовала начать прием.

Кто-то выпускал в небо разноцветные воздушные шары, исписанные жалобами. «При-ем! При-ем!» Алекс сполз на пол. Над толпой поднялось огромное чучело: ведьма с завязанными глазами и базарными весами в руках. Ведьма мотала весами и кричала писклявым мужским голосом.

Кто-то выбивал дверь офиса.

Трясясь, Алекс добрался до своей сумки и стал двигаться к выходу.

«Спра-вед-ли-вость! Ад-алат! Ад-алат!»

— Ад… ад… — разлеталось эхо.

«Я только переводчик, — хрипел Алекс. — Господи, я ведь только переводчик». Чиркнула спичка. Руки подхватили Алекса и вынесли к толпе.

— Я — Лотерея Справедливость! — закричало мужским голосом чучело с весами и загорелось.

Над толпой повалил дым.

— Вот он! Вот он… Видите, сумку держит, там у него все и есть. Что все? Да книга, книга, как правильно судить надо… Чтобы никто обижен не был… Доллары у него там, доллары… Доллары меняю по курсу, российские, золото, серебро… Вчера из тюрьмы привезли…

— Ой, горю, горю! — визжала ведьма; из дымящейся руки падали весы.

Кто-то смотрел на ведьму, кто-то на Алекса, кто-то стягивал трусы и показывал шрамы от побоев. Кто-то ел лепешку, тыча ею в ухо, но ухо не могло откусить лепешку: «Все зубы из уха выбили, сволочи… Беззубым стало ухо…». Кто-то плакал.


Алекс посмотрел на толпу. Улыбаясь, достал из сумки маленькую металлическую колбу. Колба сверкнула на солнце. Он хотел что-то сказать о том, что сейчас произойдет. Что он похитил для людей у богов Любовь. Что он всего лишь переводчик.

Губы не слушались его. Язык не слушался его. Горло не слушалось его. Ложные друзья переводчика. Алекс пытался открыть колбу. И пальцы не слушались его.

Колба вырвалась из рук и полетела на землю.

Как яйцо. Как жетон. Как железный кокон.

Зазвенело по асфальту. Еще раз яростно блеснуло на солнце. Кто-то засмеялся.

— Ой, там у них говорящий компьютер, — закричал кто-то из окна офиса. — Всем судьбу говорит!

Алекс сполз на ступени. Над его лицом замелькали ноги.

Подбежал человек с догоревшей ведьмой и бросил ее туда, куда укатилась колба. А может, и не туда.

Безумное чувство нежности к этим бегущим людям на секунду мелькнуло в Алексе. И нахлынула тьма. Он только слышал, как о вечной любви запела милицейская сирена. Как побежали люди.

Как загорелось дерево перед офисом, и с него стали падать птичьи гнезда.

Как, раздвигая темноту фарами, подъехало такси и двое мужчин и одна женщина бросились к Алексу, схватили его и потащили в машину.

Как мужской голос спросил: «Куда его, в больницу?».

Как теплые слезы летели на щеки Алекса:

«Алешенька… Сыночек… Как мы успели…»

Алекс приоткрыл глаза; увидел мать, отца и серое лицо В.Ю.

И закрыл глаза.

Родители в сумерках

Родителей вызвал Владимир Юльевич.

Еще две недели назад, после какого-то разговора с Алексом.

Что-то в голосе Алекса испугало его; ночью он ходил по комнате, громко шаркая тапками, а утром позвонил родителям. С ними он уже пару раз общался, пока жил у Алекса и отвечал на редкие звонки…

Родители как раз хотели приехать по каким-то своим делам. Их брак уже давно был непонятным для них самих, рыхлым, то распадался, то вдруг склеивался. Отец стал деревенским человеком, даже в постели у него мать находила крошки чернозема. Мать сделалась окончательной москвичкой, с однокомнатной в Выхине и знакомыми из мира искусства. Иногда она ездила к отцу в Озерки. Иногда он приезжал к ней с дарами природы; что-то чинил, заматывал изолентой, или просто осторожно обнимал жену, шепча комплименты ее нестареющей фигуре.

После звонка Владимира Юльевича родители съехались на семейный совет. Для проверки ситуации решили позвонить Алексу и наткнулись на Соат. Выслушав восторженные признания и любовные рулады, мать повесила трубку, стерла с лица улыбку и посмотрела на мужа: «Юрочка, какая-то сучка хочет там заполучить нашего сына и нашу квартиру». Следующий звонок был в авиакассу.

Родители приземлились в то самое утро; в аэропорту их ждал Владимир Юльевич. Он уже побывал ночью около офиса, но не смог пройти сквозь оцепление. О том, что Алекс внутри, он каким-то образом знал.

«Быстрее, быстрее», — торопил он водителя, когда они неслись по городу к офису. Мать сидела с каменным лицом и щелкала застежкой сумочки.

Около оцепления их машину остановили. Владимир Юльевич схватился за голову. В этот момент толпа внутри качнулась, люди брызнули во все стороны; машина успела вписаться в живой коридор и найти в конце него Алекса.

Что-то горело; из офиса вылетали компьютеры; выносили какие-то вазы с цветами, выбрасывая на ходу цветы. Догорал труп Лотереи-Справедливости.

Владимир Юльевич помог донести Алекса до машины и бросился обратно к офису. «Там опасно!» — кричали ему из машины. «Езжайте, езжайте!» — махал им руками Создатель бомбы и протискивался в офис…


Алекс лежал у себя в детской.

Тьма постепенно рассасывалась. Приходил врач, советовал отвезти в больницу. Смотрел на Алекса, водил ледяным фонендоскопом по его худым ребрам. Алекс молчал. Тело еще не вернулось к нему. «Что вы хотите, — говорил врач, принимая от родителей коробку конфет, — нервное потрясение. Сильнейшее нервное потрясение».

Алекс снова проваливался в темноту. Температура не падала; распахивались дверцы шкафа, оттуда вылетала бабочка моли. Падало яйцо. Родители медленно шли к диванчику, на котором лежал Алекс. Родители были огромными, добрыми и испуганными.

Отец переворачивал его на живот, спускал пижаму; пахло спиртом. «У меня там рубцы, — кричал Алекс, — меня били». «Успокойся… Где тебя били?» — говорил отец, вводя иглу. «В башне», — хрипел Алекс и замолкал.

«Нет, нет и нет… — шептала мама и вращала глазами. — Никакой больницы. Они там психа из него сделают…».

На четвертый день температура стала спадать.

«Мама», — сказал Алекс, увидев ее, и потянул к ней руки.


Медленно возвращалось тело. Предметы вокруг, до этого легкие, наливались тяжестью. Родители приобрели плотность. У них появился шум шагов; звук холодной воды, которой моржевал себя отец; двойной подбородок.

Закрыв глаза, Алекс слушал их разговоры. Болезнь вдруг сделала его маленьким, а родителей — молодыми. Проснувшись однажды вечером, он услышал, как они целуются за стенкой. И улыбнулся.

Он уже мог вставать. Худое, но очень тяжелое тело качалось и пыталось упасть. «Юрка, ну поддержи ребенка, что уставился?» — кричала из кухни мама. Отец брал Алекса за руку и вел по бесконечному коридору. В конце коридора он обнимал сына и шепотом жаловался, как тяжело горбатиться на участке без помощника, а от матери — никакой благодарности, даже наоборот, любовника хочет завести. «Не заведет», — шепотом успокаивал его Алекс.

По вечерам они играли в шахматы. Чувствуя, что проигрывает, отец уходил к соседу смотреть футбол. А Алекс слушал, как мама разговаривает по телефону с подругой, описывает свои московские успехи и упоминает о каком-то замечательном Игоре Карловиче, с которым у нее платонические отношения. Но если она захочет, то они будут не платонические, а совершенно нормальные…

— Мама, — звал Алекс. Она заглядывала в детскую. — Владимир Юльевич так и не появлялся?

Мама молчала и соображала, как бы правдивее солгать. Потом говорила:

— Не волнуйся, найдется.

И закрывала дверь.

Алекс морщился и бил себя кулаком по ноге.


Через две недели родители засобирались назад; Алекс ходил по квартире, спотыкаясь о чемоданы.

С выздоровлением пришла тоска. Он подходил к телефону и звонил Владимиру Юльевичу. Звонил в офис. Соат. Биллу. Даже Акбару.

Все телефоны молчали.

— Ну, присядем на дорожку, — весело сказал отец.

Присели.

— Я поеду вас проводить, — поднимался Алекс.

— Тебе покой нужен, а не аэропорт, понятно? — яростно пудрилась перед зеркалом мама. — Лекарства в аптечке. Ну… не пугай нас больше так. Дай, поцелуйку одну сделаю. Помнишь, ты в детстве говорил: «одну поцелуйку»?

Он не помнил.

— И вот что, — вспомнила мама, когда они стояли около подъезда, а отец укладывал чемоданы в багажник. — Там на трюмо… Новый телефон Владимира Юльевича. Тихо, тихо… Я же говорила тебе, что найдется. Тебе нельзя было волноваться. Ну ладно, ладно, виновата. Да, великая я преступница.

Родители — маленькие седые дети — стояли около машины. Он обнял их.

— Перебирайся к нам, Алекс, — сказал отец. — Здесь все-таки провинция.

— Конечно, Юрочка, твои Нью-Озерки — столица мира! — смеялась мать. — В Москву ему надо. Алеша, я поговорю насчет тебя с одним человеком, есть такая удивительная личность, Игорь Кар…

— Спасибо, мама, не надо.

— Хорошо. Не надо — так не надо. Все равно поговорю.

Защелкали дверцы. Машина дернулась. Из окошка высунулась мамина рука и помахала ему.

Алекс тоже помахал машине и бросился наверх — звонить В.Ю.

Снова тупики

Долго не отвечали. Наконец, трубка наполнилась знакомым голосом.

— Да, Алекс… Да, говорите… Ну, говорите же, я тороплюсь!

Алекс молчал и разглядывал дырочки в трубке. Наконец, сказал:

— Это я выкрал у вас сырье.

— Я знаю, — сказали из дырочек.

— Я думал, что с вами что-то случилось в тот день. Что вы погибли.

— Я действительно погиб… У вас все?

Слова стояли в горле.

В трубке замелькали гудки.

Алекс пошел на кухню. Квартира была пустой, чужой, приторно уютной.

«Смерть Марата» успела обзавестись рамочкой. Мама очень любила рамочки.

Зазвонил телефон. Алекс взмок и бросился к трубке.

— Алекс, — сказал голос Владимира Юльевича. — Если вы хотите со мной встретиться…

— Да, да!

— …то сейчас я, конечно, занят, но завтра, в четыре часа дня…

Алекс прокричал, что он виноват, стал что-то объяснять.

Короткие гудки.


От отца осталась стопка газет.

«Без новостей — нельзя», — говорил всегда отец и покупал газеты. Когда никаких новостей не находил, начинал зачитывать анекдоты. Он громко смеялся; никогда не дочитывал до конца. Мама затыкала уши или просила прочитать про звезды и на что ей, как Раку, кроме своих бедных клешней, еще надеяться.

Теперь Алекс внимательно просматривал газеты, надеясь найти хоть что-то.

Пресса хранила мудрое молчание.

Где-то строили новую школу. Где-то прошуршал праздник, повысилась яйценоскость, кто-то от всего сердца благодарил кого-то и обещал стараться. Снова армия массажистов и массажисток, хищно шевеля пальцами, гарантировала божественное удовольствие. Снова предлагалось изничтожить животы и бедра. Снова продавали абрикосового пуделя, и розового пуделя, и еще что-то…

Наконец, Алекс нашел то, что искал.

Статья называлась «Во имя справедливости и благоустройства города».

«Не секрет, что в районе Дархана от прежних колониальных времен еще осталось много старых, неблагоустроенных домов. Многие из них не соответствуют нормам санитарии, сейсмичности, отравляют собой меняющееся лицо города. Как, спрашивается, быть с такими домами?

С оригинальной инициативой выступили жители прилегающих к Дархану районов. С раннего утра второго мая, вдохновляемые сладостными звуками карнаев, они собрались около одного такого ветхого здания, построенного еще в начале прошлого века. В последнее время в этом строении ютилась одна фирма, сотрудники которой, боясь, что здание рухнет, предусмотрительно покинули его. Незадачливые фирмачи так торопились, что даже бросили свое имущество.

Жители, собравшиеся на субботник, с энтузиазмом принялись разбирать ветхую постройку. Под звонкие голоса детей собравшиеся в считанные минуты разобрали здание. Рискуя жизнью, активисты спасали дорогостоящую технику. На прошедшем затем митинге было принято решение передать брошенное имущество в недавно созданный Фонд справедливости и веселья».

Алекс мутно улыбнулся и поехал в офис.


Это был его первый выход, голова кружилась, звуки города сыпались на него шумными яблоками. Магазин «Светлана», университет, мост, еще мост, памятник Пушкину, торчащий, как обгоревшая спичка…

Алексу не хватало воздуха. Синие флаконы Дархана, поворот…

Он стоял перед тем офисом и думал.

Точнее, перед остатками офиса.

И, не думал, а так…

Окна выбиты, стены исписаны. Тополь наполовину срублен.

Какие-то люди сооружали бетонный забор.

Алекс попытался войти внутрь.

— Нельзя, — крикнули ему люди с забором.

— Почему?

— Человек сказал, нельзя, — объяснили люди.

— Я здесь работал, — сказал Алекс.

— Здесь никто не работал, здесь шайтан жил.

Алекс посмотрел на приближавшиеся лица.

— Мужики, мне пос. ть негде!

— А, тогда можно. Только быстро. В окно лезь, дверь закрыта.

Даже подсадили, когда он лез в окно.


Ступая по осколкам, Алекс шел по бывшему коридору.

Здесь сидел Сережа. От Сережи не осталось даже стола. Сережа стал пустотой. Алекс поднял его затоптанный галстук. Сброшенный хвостик ящерицы. На бывших белых обоях нарисованы звезды и свастики.

Осторожно заглянул в бывший кабинет Акбара. Среди осколков посуды валялись трупики свечей.

А вот и его кабинет. На полу желтели письма. Последняя партия, из поступивших после двадцатого апреля. МОЧИ отказалась их принимать.

Наклонился, подобрал несколько.

«Пишу вам это письмо кровью. Вы должны понять меня, как отца…»


И услышал тихие шаги. Выглянул в коридор. Он успел заметить ее тень.

— Соат!

Бросился за ней:

— Соат… Соат!

Нет, ее не было. Может, показалось. Он стоял на ковре из стекол и слушал свое дыхание. Соат…

— Эй, парень, — крикнули с улицы. — Ты там еще не обос. лся?

Алекс спрыгнул на землю, отряхнулся.

Маленький кран медленно опускал бетонный блок забора.

— Ломать будете?

— Не-е… — сказали работяги. — Это ж еще при царе строилось, стены — во-о, потолки — во-о… Подновят немного, и живи-радуйся.

— А что здесь будет?

— А кто его знает. Нам без разницы.

Алекс посмотрел в их лица.

Им действительно без разницы.

— Бригадир говорил, милицейский пункт! С собаками.

— Логично, — пустым голосом сказал Алекс.

— Че говоришь?

Алекс быстро улыбнулся:

— Удачи, говорю, вам. Удачи и справедливости.


Он ехал к ней домой. Он должен ее увидеть. Он должен ей что-то сказать. Вот ее двухэтажка, подъезд, лестничный пролет, кислый запах штукатурки. Звезды и свастики. Неряшливо пронзенные сердца.

Позвонил.

— Соат? — перед ним стояла чужая беременная женщина. — Нет, это моя квартира, вы ошиблись.

По тому, как она на него смотрела, он понял, что не ошибся.

— Вы меня не узнаете? — спросил Алекс.

Женщина усмехнулась:

— Как же, узнаю. Вся комната вами обклеена была. Думала, киноактер какой-то. Пришлось обои переклеивать, весело, блин.

— Вот видите, — сказал Алекс. — Значит, она здесь все-таки жила.

— Да кто это «она»? Индус, говорю, здесь жил. Обычный индус, тихий такой. Квартиру ему сдавали, понятно? Давай, пока-пока… А то мужа позову, он насчет твоей внешности знаешь что говорил? Радуйся, что не знаешь. Чао.

Дверь захлопнулась.

Алекс долго рассматривал деревянную обивку двери, потом сел на ступеньки и стал тереть виски.

На обратном пути обошел несколько интернет-клубов, пытаясь открыть сайт МОЧИ. Сайт был кем-то заботливо заблокирован. Только в пятом или шестом клубе сайт вдруг минуты на три открылся. «Третий этап Проекта МОЧИ — Третий мир по техническим причинам не сможет состояться», — успел прочесть Алекс.

Диалог четвертый

В конце мая наступило лето.

Алекс, стриженый, в футболке, стоит около выхода из метро «Пушкин». Нервничает, надевает и снимает темные очки. Улица темнеет и светлеет.

За спиной резко затормозила «Нексия». Алекс вздрогнул.

— А вот и я! Бог из машины! Деус экс махина… Знаете это выражение, Алекс?

Алекс бросился к В.Ю.

И остановился.

Странные перемены произошли с ученым. Как будто у него изменился состав крови. Или устройство ушной раковины, или формула кожи. Что-то незаметное, но царапающее. К тому же ученый был пьян. Несущественно пьян, но все-таки.

Алекс говорил какие-то заготовленные слова покаяния.

— В древнегреческой трагедии, — не слушал его В.Ю., — сюжет порой так запутывался, что требовалось вмешательство какого-то божества. Его спускали на сцену на специальном механизме, машине… Вот я и прибыл на машине!

Они пошли.

Владимир Юльевич смеялся:

— И вы прямо туда поехали? Вы надеялись ее застать? А вместо нее вам открыла беременная женщина, так?

— Да, беременная… Откуда вы знаете?

— Алекс, Алекс… Соат там никогда не жила. Я узнавал. Эту квартиру снимал Митра.

— Это я сам понял. Но при чем здесь Митра?

— Алекс, мы с вами были крайне несправедливы к этому человеку. Честное слово, если я его встречу, я принесу ему самые искренние извинения. Но, боюсь, я его уже никогда не встречу.

Алекс остановился.

— Вы хотите сказать, что…

— Да, Алекс. Митра оказался не только компьютерным гением, но и вообще… гением, так сказать, на все руки. Что не такая уж редкость среди сумасшедших. Если он, конечно, был сумасшедшим. Начнем с того, что никакого могущественного брата в Индии у него не было. Да-да, Алекс, я не терял эти двадцать дней зря… То есть брат у него, конечно, есть. Но совершенно удалившийся от дел, живет на каком-то банановом острове, дрессирует акул… Алекс, это все есть в интернете. Светская хроника, поисковая система. Митра ведь не подделывал свои документы, честно зарегистрировался. Честно снял две квартиры. Честно, возможно, даже через объявления в газете, нашел эту массажистку…

— Кого?!

Алекс снова остановился.

— Хорошо, Алекс, все по порядку. Все по порядку. Я ведь тоже долго валил все на Билла. И не без основания. Ведь это Билл подговорил вас похитить у меня сырье для бомбы. Что вы и сделали.

Алекс смотрел в плывущие под ногами зерна асфальта.

— А если честно, Алекс… Сколько вам пообещал за это Билл?

Они вошли под мост.

— Нисколько, — сказал Алекс. — Он описал мне то, что ждет весь мир, если ваша бомба будет изготовлена. Я и сам об этом думал, мы еще с вами спорили. Он сказал, что вы возомнили себя богом, потому что «Бог есть любовь»… Много чего говорил.

— Да, удивительно… Особенно если учесть, кто это говорил. Будем надеяться, что он говорил это искренне. К тому же он не предполагал, бедняга, что именно на нем первом в полной мере будет испытано это сырье…

— Алекс! Что с вами?

Алекс прислонился к стене; над головой, над аркой моста застучала электричка.

— Вы считаете… Билл был отравлен? — спросил он, наконец.

— Билл был влюблен, Алекс… И до сих пор, наверное, влюблен. Прекрасное, светлое чувство. Влюблен в людей, в человечество. Я подоспел к тому моменту, когда его уже волокли в «скорую». И он обратился к людям с такой сильной речью, что многие просили не увозить его в больницу, а лучше сразу похоронить поблизости, как святого.

Алекс смотрел в пляшущее лицо В.Ю.

— Хорошо, — медленно сказал Алекс. — Кто его отравил?

Владимир Юльевич расстегнул портфель и достал фотографию.

Древний рельеф.

— Я вам уже показывал это, помните?

— С коровой? Вы сказали, что вам подкинули…

— Совершенно верно. Только корова оказалась быком. Быком, Алекс, воплощающим всемирный хаос. В тот день, после того как вы ушли от меня, я встречался с одним искусствоведом. Он мне рассказал много интересного об этом римском рельефе.

— А кто этот человек в шапочке?

— Во фригийском колпаке? Это не человек, это бог. И зовут его — Митра.

Алекс шел молча. Создатель бомбы рассмеялся:

— Да-да, Алекс. Тезка нашего компьютерного Макиавелли, представляете? Самое интересное, что Митра — это его настоящее имя. Я имею в виду индуса. Видимо, ему это совпадение тоже показалось занятным.

Алекс хотел что-то спросить, но раздумал.

— Правда, индийский Митра и Митра римлян, который на этом рельефе — это не совсем одно и то же. Но связь между ними есть. И тот и другой считался солнечным божеством, воплощавшим любовь и справедливость. Так что ваш «Вери-вери» — не просто чокнутый миллионер, он, так сказать…

— Постойте… Для чего миллионеру, если он, конечно, миллионер, вся эта игра? Его же просто гноили в офисе!

— Не знаю. Может, он это делал от скуки. Может, из любви к искусству. Может, это унижение он воспринимал как своего рода посвящение, ступень испытания. У них же в митраизме были разные ступени испытания. Некоторые были довольно жуткие, знаете? Теперь уже знаете, потому что он вам сам их устроил.

— Устроил… — отозвался Алекс.

Устроил… Двенадцать свечей. Трапеза продолжается, подают сладкое. Торты и пироги айсбергами надвигаются на едоков. Люди смеются…

— …И потом, Алекс, главного Митра добился. По крайней мере, он в этом уверен. Получил чертежи бомбы, образец сырья. Представляете, как может расцвести его фармацевтический концерн. Да, он ведь занимается фармацевтикой. Фармацевт. А компьютеры — это для души. Гений!

— Да… Тогда понятно, почему у других сотрудников я постоянно видел на столе какие-то медицинские буклеты… Ну, хорошо, а Акбар? Он-то какую роль в этом всем играл?

— Свою. Свою роль. Понимаете, Алекс, каждому в этой истории казалось, что он играет свою роль. И каждый раз оказывалась частью замысла Митры… Акбар был нужен Митре, чтобы создать это совместное предприятие; ему нужны были его связи, его пробивной лоб, его авторитетный подбородок. Все это он от него получил. Акбар тоже, как вы понимаете, делал это не бесплатно. Он ведь еще попытался приторговывать на этой Лотерее…

— Да, я это чувствовал… Но Митре какое дело было до Лотереи?

— Алекс! — почти закричал ученый. — Вы так до сих пор и не поняли, чьи деньги вы получали? И на чьи деньги все это было устроено? Кстати, не такие уж большие деньги по международным меркам…

— Нет, нет, Владимир Юльевич, — затряс головой Алекс. — Это уже путаница у вас идет. Во-первых, деньги шли из международной организации…

— А во-вторых, Алекс, — перебил В.Ю., — в международной организации они тоже должны были откуда-то появиться, правильно? Деньги поступили в МОЧИ, как и написано в проектном документе, который вы мне показывали, из одного подразделения ООН. Я позвонил туда. Напряг весь свой английский. И знаете что? Мне любезно ответили, что часть средств была перечислена МИДом Индии. А другая часть — одной крохотной европейской страной. В которой, как я узнал, имеется большо-о-ое представительство концерна нашего Митры… Согласен, что схема не банальная, даже Билл ее не просчитал.

— Но, послушайте, — начал Алекс. — Лотерея проводилась не только у нас, но и в других странах.

— Да. Еще в двух других странах. В одной маленькой латиноамериканской стране, в которой, по традиции, раз в полгода происходит государственный переворот. И еще на одном тихоокеанском острове, где проживает любимый брат господина Митры со своими дрессированными акулами; а все население состоит из турагентства и одного пожилого диктатора, пишущего пейзажики в стиле Гогена…

Гвоздем этого магазина…

Алекс шел, разглядывая город. Реальность мира, которую он по кусочкам склеивал эти недели, снова стала осыпаться. Деревья становились не деревьями. Машины — не машинами. Трехэтажный дом в сталинском стиле, мимо которого они сейчас шли, — не трехэтажным… И не сталинским. И конечно же не домом, а чем-то другим.

Может, и не нужно все это склеивать? Просто научиться жить в этом расклеивающемся мире… Живут же в нем как-то дети и птицы. Рыбы, собаки.

Алекс все боялся задать самый тяжелый вопрос.


…Последние, совершенно засохшие цветы, все еще стояли в его комнате. Те самые розы. Из букета, которым она подметала подъезд. «Ты хочешь закидать меня этими цветами?» Ших-ших. Сухие, чернильного цвета розочки. Нет, он не хотел их выбрасывать.

— Звали ее, естественно, не Соат, — тихо сказал Владимир Юльевич. — Извините, Алекс, я тоже побывал воришкой, взял у вас без разрешения фото с ней, где вы там что-то в офисе празднуете. Она ведь вам сама не давала своих фотографий?

Алекс кивнул.

— Я обзвонил по объявлениям все точки массажа. Оказалось, круг этих людей не так уж широк. Я прикинулся брошенным влюбленным, показывал это фото. Некоторые ее узнали. Массажистка. Ночной массаж. Железно чувствовала время сеанса, даже не глядя на часы. До массажа училась на актрису.

Несколько минут они шли молча.

— Я не верю, что все это было игрой, — сказал, наконец, Алекс.

Создатель бомбы внимательно посмотрел на него.

— Все может быть, Алекс. Может, она успела получить небольшую дозу, пока догадалась, что за цветочки вы ей подарили… Пока звонила Митре, пока он что-то предпринимал. Ведь именно этот цветок они потом подсунули Биллу, я успел увидеть его в венке… Помните венок у него на голове? Вот. А может, все еще проще, и Соат вас просто любила. Что вы на меня так смотрите? Да, она выполняла поручения Митры. Но… любовь! Любовь!

При слове «любовь» он стал смеяться и играть пальцами.

— А гренландский профессор?

— Великий разоблачитель? Да нет, он вряд ли агент Митры. Видимо, как только в МОЧИ сообразили, что обещанного финансирования на третий этап Лотереи не будет, решили сделать хорошую мину… Организовать критику в свой адрес. Потом признали свои ошибки. Отказались от тринадцатой зарплаты. И стали работать дальше.

Алекс вдруг почувствовал, что теряет интерес… Только иногда, механически, задавал вопросы. Перед глазами двигался муравейник, в котором живут… нет, не муравьи, а какие-то бескрылые мухи. Но трудолюбивые и деятельные.

А Владимир Юльевич все струился словами:

— Алекс, мне самому не все понятно. Кто, например, организовывал слежку, подкидывал этот рисунок. Митра? Или Билл? Или Митра руками Билла? Когда, например, Билл начал что-то подозревать?

— Понятно… Когда Митра стал удалять файлы…

— Вам это понятно, Алекс? А мне нет. Для чего Митра это сделал? Чтобы привлечь к себе ваше внимание? Или удалить на пару дней вас из офиса? Или что-то в программе ему действительно не понравилось? Или он был не в восторге от идеи Акбара заставить его работать в паре с вами? Вопросы, Алекс, вопросы.

Зарябила решетка Университета. Алекс то выпадал, то впадал в разговор, спрашивал: «А что это за мафия, которая интересовалась Лотереей» или «А кто организовал эту толпу перед офисом?». В.Ю. отвечал, строил гипотезы, говорил, что Лотерея действительно была создана по принципу вируса, что она начала рождать свои подобия, что от нее, как от брошенного камня, стали расходиться круги…

— А камешек был брошен не слабый, — шептал Владимир Юльевич и почему-то радовался.

Алекс смотрел на черные прутья решетки. Они все не кончались. Город тысячи решеток. Столица кругов на воде. При чем здесь камень? Нет, эти круги были до камня, эти большие и маленькие люди, грызущие свою булочку унижения. Почему В.Ю. о них не говорит? При чем здесь Митра… Сколько обманутых, обглоданных людей… И дело не в международных организациях, которые подобны лепесткам отцветающей урючины… розовым лепесткам на поверхности глубокой гниющей воды.

— Жалко Акбара, — рассеянно сказал Алекс.

— За него можете не волноваться. Я виделся с его адвокатом. Вначале, действительно, на Акбара хотели повесить экстремизм или что-то такое. Потом, думаю, капнуло два-три телефонных звонка сверху, дело вернули на доследование, и сейчас его будут судить как злостного алиментщика… Тоже, конечно, неприятно.

— Неприятно, — сказал Алекс.

И заметил, что по мере их приближения к бывшей площади Горького воздух начинает густеть от объявлений…

Бизнес активным и порядочным с 27 лет. 73-13-11.

Акриловые, шикарные ноготочки. Обучаю. 112-0….

Американская компания серьезным. 156-…..

— Владимир Юльевич!

Ученый осекся; на его веках блестели капельки пота.

— Владимир Юльевич, а что же теперь… — начал Алекс, не понимая, что хочет дальше сказать, — что теперь с вашей бомбой?

— Какой бомбой? Никакой бомбы не было.

Женщины! Это бизнес для вас.

Куплю волосы!!! От 70 см.

Все только начинается

Да, бомбы уже не было.

Все сырье пропало, В.Ю. так и не смог тогда перед офисом его найти.

Приехав дня через два на объект, обнаружил, что исчезла и «вавилонская башня». Просто исчезла.

Подозрение пало на охранника; при обыске у него в курятнике обнаружили часть «башни», переделанную в инкубатор. «Зарплата маленькая, — возмущался охранник, — внукам помогать надо!». Остальные части так и не обнаружились.

Создатель бомбы отмыл найденную часть от куриного помета, еще раз осмотрел ее… Нет, агрегат, детали для которого шли со всей погрузившейся в небытие страны, уже не восстановить.

…Он написал заявление об увольнении и, положив под сухой язык нитроглицерин, лег на диван. Лежать пришлось недолго.

— На спецобъект просто посыпались делегации! — размахивал руками Владимир Юльевич. — И всем, понимаете, я нужен. Прилетели американцы, по плечу хлопают, стажировку предлагают. Кстати, даже не скрывают, что связаны с Пентагоном, ужасно милые, объекту нашему сулят помощь и разные дары волхвов. То-олько от их улыбок немного отдохнули — российская делегация на пороге. Да… коллег своих бывших повидал. Большими людьми стали, доктора-профессора. Все эти годы, оказывается, обо мне нежную память хранили, вот так. А я-то горевал: «Фирса забыли…» Зачесалось, и Фирса вспомнили.

— Поздравляю, — тихо сказал Алекс.

— А с чем поздравлять?.. Утечка произошла, вот что. И нашего Митру сейчас беспокойные дни ожидают, если этим такие силы заинтересовались. Билл-то наш, наверное, сейчас в какой-нибудь пентагоновской лаборатории в стеклянной колбе сидит и о Конце света песни распевает, а на руках и голове у него датчики, датчики… Да, все только начинается, Алекс.

— Зелень, молодой человек, зелень, — бормотала зеленщица, размахивая пучком укропа.

— Хлеб, горячая лепешка… Кому горячая изумительная лепешка?

Уличные торговцы ходили, сидели, приплясывали вокруг Алекса и Создателя бомбы.

— Доллары, российские рубли меняю! Доллары-российские…

— Братан, пирожки, закяз-сомса…

— Котята не нужны? Котята? Посмотрите, погладьте, ну жалко ж таких топить!

— Красный-сладкий… красный-сладкий картошка…

— Пирожки…

Алекс остановился возле продавца пирожков.

Тот весело тряс коляску.

— Здравствуйте, — сказал Алекс. — Вы меня помните?

— А-а, ассалам алейкум, ака! — засветился парень. — Как ваше здоровье? Дома как? Конечно, помню. Хорошую торговлю благодаря вам делал. Больше прием не ведете?

— Больше не веду, — сказал Алекс и пошел догонять Владимира Юльевича.

Нет, что-то в ученом изменилось… Пуговица болтается.

Неужели только все эти дела с бомбой?

А Владимир Юльевич все шел, посмеиваясь… Потом вдруг притянул Алекса к себе и застучал быстрым шепотом:

— Все только начинается, Алекс… Я перепроверил формулы, обнаружил кое-какие просчеты. Важные просчеты! Все прежние разработки не годны, ведут в тупик, сырье было нечистым. Только не буду я этим заниматься, не дождутся! Раньше, раньше надо было им… Теперь — все! Опоздали, соколы, опоздали… Вера тоже меня поддерживает.

— Кто?..

— Алекс, ну какой же я! О самой главной новости не сказал. Боюсь, боюсь говорить, но, кажется, я женюсь. На Верочке.

Владимир Юльевич не слышал его смеха. Он нес свою радостную улыбку, как на подносе, и говорил:

— Мы встретились в тот вечер, когда Билла заталкивали в «скорую». Она стоит с чемоданом, плачет. Мне, конечно, было тогда не до нее. Потом мы снова созвонились. Я сводил ее в театр; она призналась, что ее никто никогда не приглашал в театр. Не в обиду вам будет сказано.

— Не в обиду, не в обиду… — прыскал Алекс, пытаясь задушить этот идиотский смех.

— Оказалось, что у нее уезжает свекровь, мать первого мужа, и хочет увезти ее сына. Кстати, очень умный, добрый мальчик, Леша. Вы не видели его?

Алекс мотал головой. Смех немного погас.

— Да, прекрасный мальчик, — продолжал Создатель бомбы. — Мы с ним играем в лото «Звери».

…Он познакомился с Вериной свекровью. У них, конечно, с Верой отношения были заморожены, но он пробил этот лед. Сейчас свекровь перешла жить до отъезда к своему как бы мужу, а они втроем — он, Вера и Леша — живут в двухкомнатной свекрови. Он продаст свою однокомнатную, отдаст свекрови деньги, в обмен на эту…

— Это тот новый номер, по которому я вам вчера звонил? — спросил Алекс.

— Да, — гордо сказал Владимир Юльевич.

— А этот ее… Слава?

Ученый поморщился:

— Вера видела его… С ним все в порядке. Открыл магазин женского белья и счастлив. — Помолчал. — Я тоже счастлив, Алекс.

У Алекса на языке вертелся один вопрос…

— Да, Алекс, — опередил его В.Ю., — у меня тоже на этот счет были капитальные сомнения. Но Вера сказала, что ее все устраивает. Что ей не нужно больше от меня, понимаете?

Да, Алекс понимает. Хеппи-энд, поплыли титры. Он придет к ним на свадьбу, подарит что-нибудь полезное; пусть они будут счастливы. Горько, горько.

Летний город, еще не успевший выцвести от безумного солнца, вертелся вокруг Алекса. Забегал вперед, заглядывал в лицо, сдувал с крыш разноцветную пыль, афганских скворцов, обрывки объявлений.

Район бывшего метро Горького и светился и кипел торговлей.

Скоро появится первый урюк. Вишня. Еще какой-нибудь дар природы. Алекс станет это покупать, мыть и есть. И снова искать работу.

— Я пригласить хочу на танец вас, — громко пел В.Ю., — и только вас.

Встречные женщины ему улыбались.

Алекс остановился.


Через дорогу снова перестраивали бывший магазин Марата.

Вместо прежней, поразившей его надписи — «Справедливость. Фирменный магазин» — приваривали новую.

Магазин «КНИЖНЫЙ ХЛАМ».

Название уже привлекало прохожих. Кто-то останавливался, расспрашивал строителей.

А Алекс смотрел на фигуру, стоявшую рядом со стройкой.

Стояла, отрешенно глядя на новый магазин. Джинсы; желтые крашеные волосы. Пустое усталое лицо.

Алекс стоял и смотрел на Машу.

Владимир Юльевич, успев уйти вперед, все пел о белом танце. Вот он заметил, что Алекса нет рядом, стал озираться:

— Алекс… Алекс, где вы… Алекс!

Был конец рабочего дня; толпа клубилась вокруг него, он вставал на цыпочки, делал ладонь козырьком. Ему предложили купить носки.

…Маша провела пальцами по пластиковой стене нового магазина, ссутулилась, закурила и пошла прочь. Через минуту ее уже поглотила толпа, текущая куда-то по своим делам в торговом районе бывшего Горького.

Примечания

1

Митра, я спрашиваю его, почему он заходит ко мне так редко.

(обратно)

2

Потому что с ним сидит очень-очень красивая женщина.

(обратно)

3

Прости, прости, я не понимаю.

(обратно)

4

Я сказал ему, ты компьютерный гений.

(обратно)

5

Я хотел ему кое-что сказать.

(обратно)

6

Твоя система была очень-очень плохой, мой друг. Не могу представить, как ты мог работать с ней. Вот, уничтожаю ее, видишь? Я создам для тебя новую, хорошую.

(обратно)

7

Праздник труда.

(обратно)

8

Первородный грех (англ.).

(обратно)

9

С великим праздником! (узб.).

(обратно)

Оглавление

  • 1
  •   Голос
  •   Алекс ищет работу
  •   Он — не неудачник
  •   Книги
  •   Узбекско-русский словарь
  •   Славяншунос
  •   Скамейка, подруга Скафандра
  •   Два Марата и странный дедушка
  •   Смерть Марата
  •   Словарь фамилий
  •   Случайный приработок
  •   Переговоры
  •   Алекс слышит слово «лотерея»
  •   Вода вытекает из ладони
  •   Поговорил с Соат
  •   Японско-русский словарь
  •   Прожилки
  •   Метро
  •   Голос тела
  •   Полный текст
  •   Он схватил себя за голову и погрузился в свои думы
  •   Хохот
  •   Небо над городом
  •   План букиниста
  •   Ночная серенада для мерзнущей женщины
  •   Скопец
  •   Она говорит аллегорически
  •   Конец кассеты
  • II
  •   Пир
  •   Письмо № 372
  •   В городе уже зацвело
  •   Письма
  •   Письмо № 68
  •   Славяновед — во всем великолепии
  •   Недописанное письмо № 3
  •   Даже дурно сделалось от его столь гордых слов
  •   Снова Создатель бомбы
  •   Еще один забытый
  •   Письмо № 441
  •   Встреча
  •   Недописанное письмо № 54
  •   Переселение
  •   Письмо № 81
  •   На приеме
  •   Снежная тьма
  •   Письмо № 395
  •   Снова письма
  •   Разговор в кабинете
  •   Письмо № 424
  •   Преследование
  •   На следующее утро
  •   Митра, непризнанный гений
  •   Женщины — жрицы любви для мужчин
  •   Прощание
  •   Отлет
  •   Прощание
  •   Через два дня
  • III
  •   Прошел месяц
  •   Встречи
  •   Лечение
  •   Диалог первый
  •   Тупики
  •   Диалог второй
  •   Гульба скоробогача взвинтила цены на гейш
  •   Затишье
  •   Разоблачение
  •   Уход
  •   Объект
  •   Диалог третий
  •   Темнота
  •   Странствие по дороге сновидений
  •   Праздник!
  •   Пир
  •   Утро
  •   Родители в сумерках
  •   Снова тупики
  •   Диалог четвертый
  •   Гвоздем этого магазина…
  •   Все только начинается