загрузка...

Силы Хаоса: Омнибус (fb2)

- Силы Хаоса: Омнибус (а.с. Warhammer 40000) (и.с. Warhammer 40000) 8.87 Мб (скачать fb2) - Баррингтон Бейли - Дэн Абнетт - Грэм Макнилл - Крис Прамас - Ричард Форд

Настройки текста:



Warhammer 40000 Силы Хаоса: Омнибус

История изменений

1.0 — файл произведён в Кузнице книг InterWorld'а.

1.1 — произведены изменения, согласно результатам последних голосований (на 26.02.2017 г.), добавлен подраздел "Фабий Байл" (Дети Императора), в него перенесен рассказ "Фабий Байл: восстановитель развалин", добавлены рассказы Джоша Рейнольдса "Воспоминания о Фарсиде" и "Блудная дочь".

Кристиан Данн Багровый убой

Атрофия

Вопли умирающих сравнимы лишь с моими экстатическими криками, когда я учиняю резню в рядах тщедушных гвардейцев. Мой клинок во всю длину покрыт кровью. Живительная влага стекает на эфес и обильно капает на пыльную землю. Следом падают и трупы людей; этот безымянный пустынный мир теперь их могила.

Затем меня видят другие и не знают, что делать. Страх охватил каждый дюйм их плоти и мышц. Знают ли они обо мне, эти жалкие слуги Императора-трупа? Распространилась ли моя слава на такие далекие окраины Империума? Слыхали ли они истории о Кербалкалите, губителе Флорадинского скопления, убийце Бегущего Волка, избранном Той-Что-Жаждет и гордости боевой группировки Евсевия Гордого, о том, кто служит Детям Императора уже десять тысячелетий? Или же они просто признают величественность и мощь, когда та предстает собственной персоной для того, чтоб убить их?

Они даже умереть красиво не могут. Они ему не ровня. Убийство занимает всего несколько секунд. Тех немногих, кому хватило сил поднять оружие, я убил чисто, отрубая головы или пронзая сердца. Тех же, что оказались слишком трусливы и недостойны пощады в виде быстрой смерти, оставлены долго и мучительно умирать с разбросанными по песку внутренностями и разорванной плотью на милость нещадно палящему солнцу. Скулёж о пощаде и быстрой смерти звучит для меня, словно музыка, диссонирующая, атональная опера, удовлетворяющая жажду моего повелителя.

Вопли дотягивают только до арии, как новый звук вплетается в их хор. В небе низко пролетают два «Громовых ястреба» алого и белого цветов, сбрасывая десант в самый центр резни. Приглушенное завывание лазерных винтовок имперских гвардейцев дополняется звучными стаккато громогласного болтерного огня. От брошенного мне вызова я ощущаю прилив свежих сил.

Воодушевленные подкреплением в виде сверхлюдей, обычные солдаты Империума возобновляют атаку. Большинство их выстрелов не попадает в цель. Страх, что я поселил в их сердцах, ещё не до конца рассеялся; как бы там ни было, те лучи, что попадают, или отражаются, или поглощаются броней. Я дарую людям мгновенную смерть, как награду за сопротивление, искренне желая перейти к более достойным врагам.

Первый из Астартес пробивает себе путь через фалангу культистов, чтобы добраться до меня. Его цепной меч протестующе ревёт, отделяя мясо от костей. Белые наплечники испачканы засохшей кровью, как, впрочем, и вся его броня, скрывая символику ордена, которую я не могу распознать. Стремительно сблизившись, он мощным прыжком отрывается от земли, занося свой цепной меч над головой, чтоб опустить его в грубом, но смертельном ударе. Моё лезвие встречается с его, ломая зубья, когда клинок, сделанный технодесантником, сталкивается со сплавом, закалённым варпом. Оружие замолкает, когда кромка встроенной цепи забивает механизм. Астартес спешно блокирует следующие три удара, нацеленных в него, пытаясь заставить оружие заработать. Не растерявшись, в ответ он делает три выпада, которым определённо не хватает грации. Я даю ему сделать четвертую атаку, как последний шанс показать, что он достойный противник, стоящий моего внимания, но всё, на что его хватает, так это выпад неисправным оружием, как при ударе палицей или булавой.

До того как он успевает среагировать, я пронзаю место стыковки шлема с броней. Моё остриё с лёгкостью пробивает его горло и выходит с другой стороны. Отойдя назад, я слегка ухожу в сторону, намереваясь заодно уничтожить прогеноиды, и когда тело падает лицом в песок, я прохожу сквозь его грудь, тем самым лишая орден его генетического наследия.

Его товарищи бросают мне дерзкие вызовы — все ещё дёргающийся труп вызвал в них ярость и скорбь. Они используют гнев, и их выстрелы и удары мечей бьют с той же точностью и контролем, но теперь с новым источником ненависти, ведущим их вперед.

«Хорошо. А то мне все это чуть не наскучило».

Один из них, скаут, приглашает меня на поединок. Конечно же он останется без ответа. Кто этот простой скаут, чтоб бросать вызов одному из лучших и древнейших воинов Галактики? На перехват дерзкого щенка выдвинулся Фторик — недавнее пополнение в группировке Евсевия, воин, отвернувшийся от своего бывшего ордена четыре столетия назад.

Хоть он и был искусным мечником, но меньше чем через три секунды и полудюжину ударов он стал всего-навсего ещё одним трупом, которого погребут песчаные ветра.

«Как интересно». Я увидел, что вышел Барбаратарон, чтобы помешать скауту. Этот поединок оказывается не таким быстрым, как первый, и легионер Детей Императора даже проливает кровь первым же ударом, задев бицепс скаута, но ответный шквал ударов оставляет Барбаратарона без головы и руки, державшей меч.

Кьюлимах, истинный сын своего легиона — говорят, якобы он дуэлировал с самим Люцием в тренировочных клетках — стал следующим оппонентом. Скаут подныривает под первый удар и скрещивает лезвие своего силового меча с лезвием меча Кьюлимаха, вырывая свободной рукой древний клинок из мёртвой хватки Барбаратарона и делая им взмах.

Кьюлимах делает финт, чтобы избежать удара, но мономолекулярное лезвие глубоко врезается в его нагрудник. Нечеловеческим усилием он разрывает клинч и отталкивает скаута, орудующего двумя мечами.

И тут я понимаю, что это не неофит. Этот воин несет на себе печать тренировок и боевого опыта, и то, как он бьётся с противниками, наводит на мысль о его лидерских качествах. Может он сержант? Или даже капитан? Это не важно. Кьюлимах — второй лучший мечник в группировке. Скаут скоро поплатится за свою опрометчивость.

Парируя оба меча, Кьюлимах нацеливает смертельный удар в грудь скаута, но его оружие встречают два скрещённых клинка. Затем скаут резко их убирает с расчётом на то, что противник потеряет равновесие, но Кьюлимах слишком хитёр и опытен, чтобы попасться на этот трюк. Вместо этого он резким движением запястья уводит свой клинок вверх в попытке раскроить череп скаута.

Но в этот момент открывается корпус воина Детей Императора.

Предугадав контратаку, скаут подныривает, позволяя лезвию просвистеть у него над головой, а сам в это время устремляет вперёд оба меча и протыкает Кьюлимаха, вспарывая ему диафрагму, когда вытягивает из тела клинки.

Даже не даровав своему оппоненту смерти, скаут оставляет Кьюлимаха истекать кровью, в то время как сам он продвигается к своему настоящему обидчику.

«Какие навыки. Какая искусность. Сколько хитрости. Сколько ненависти. Какой потенциал».

Три его предыдущих убийства были лишь прелюдией, он атакует сияющей сталью и ослепляющей энергией. Каждый удар, встреченный моим клинком, и каждый отбитый выпад я возвращаю. Это самый достойный противник, какого я встречал за всё тысячелетие, эта дуэль дарует мне столько наслаждения, сколько я уже давно не испытывал.

Соперник невероятно искусен в фехтовании, он делает такие ложные выпады, какие я не видел с тех дней, когда служил в Легионе. Использует парирования и контрудары, придуманные расами, что давно вымерли или же покинули Галактику. Дважды он чуть не нанёс смертельный удар, отклонённый в последний момент отчаянными и почти инстинктивными блоками.

«Раз столько удовольствия даёт всего лишь схватка с ним, то можно себе представить, какой экстаз можно получить, если он овладеет мной».

В готовности нанести третий убийственный удар я прибегаю к силам варпа для временного изменения законов физики и стократного увеличения своей массы в руке у Евсевия Гордого.

Анцо Риглер последний раз возводит клинок над головой, перед тем как обрушить его, одновременно готовя рубящий удар украденным мечом. Поразительно, но предатель не поднимает собственное оружие в защиту. Оба меча без труда проходят насквозь, и две половинки головы изменника с влажным хлюпаньем падают на неровную землю.

Все ещё находясь в ожидании опасности, сержант скаутов Багровых Сабель берёт наизготовку оба меча и смотрит по сторонам в готовности встретить следующего врага, но не находит никого. Девять предателей, закованных в розовые доспехи, не считая тех четырёх, кого он убил собственноручно, лежат мёртвые в песках, в то время как остальные члены боевой группировки и когорта их культистов обращены в бегство. Возвращаются «Громовые ястребы», готовые подобрать пять отделений второй роты вместе с единственным отделением Риглера из десятой. Через считанные минуты они снова взлетят, дабы поддержать силы Имперской Гвардии, преследующие отступающих предателей.

Роняя трофейный меч, Риглер деактивирует собственное оружие и вкладывает его в ножны. Он встаёт на колени перед обезглавленным трупом предателя, которого убил последним, и разжимает пальцы руки, держащей меч. Он высвобождает меч с темным клинком и хватает его за узорчатое перламутровое навершие. Несмотря на то, что его враг не смог поднять клинок, чтобы поставить защиту, в руке сержанта меч оказался лёгким, и тот решил сделать им пробный взмах. Ощущение было такое, будто меч стал продолжением его самого. Казалось, даже сам клинок потеплел до температуры его тела, слегка повышенной из-за ускорившегося кровотока в жилах.

Каждый день на протяжении шестидесяти лет Анцо Риглер совершенствовал личные навыки в тренировочных камерах крепости-монастыря своего ордена и на борту кораблей его флота, оттачивая фехтовальное мастерство до тех пор, пока оно не стало неоспоримым среди его братьев. За все годы тренировок ему не доводилось держать оружия, которые было бы так же сбалансированно.

— Неужто, Анцо? — сказал голос за ним. Риглер повернулся к капитану Кранону, который пересекал дюну, разделявшую их. Раскаленный воздух, вырываясь из сопел «Громового ястреба», поднимал песок с земли и закручивал его в вихри, образуя иллюзию тумана.

— Неужто ты возьмёшь его, как трофей?

— Это отличный клинок, Севарион. Даже лучше того, которым так хорошо владеет твой брат. — Два десантника из Багровых Сабель были товарищами ещё когда их только причислили к роте скаутов, хотя Севарион спустя годы затмил Анцо, став капитаном второй роты. Впрочем, брат Севариона, Севастус, превзошёл их обоих, надев мантию магистра капитула.

— Он осквернён. Выкинь его, да и делу конец. — Севарион снял шлем, демонстрируя копну угольно-чёрных волос. Он приковал взгляд ярко-голубых глаз к сержанту.

— Он принадлежал убийце Киала, — оба посмотрели назад, где два десантника из роты Кранона готовились забрать тело павшего брата на борт одного из ожидающих «Громовых ястребов». — И теперь мой по праву.

В последние несколько столетий отношения Багровых Сабель с другими орденами и организациями Империума стали напряжёнными, и некоторые их методы сильно отклонились от норм, указанных в кодексе Астартес. В то время как сбор трофеев: черепов, украшений, частей брони — обычное дело среди большинства братств Астартес, взятие оружия падшего врага считается неприемлемым. Несмотря на терпимое отношение к такой практике, это все равно запрещалось, особенно применение подобного оружия в бою.

Кранон вздохнул. Анцо забрал ножны с трупа Дитя Императора и зачехлил меч.

— Между тем, брат, что толку постоянно волноваться за мою бессмертную душу? — сказал Анцо, направляясь к стоящему без дела «Громовому ястребу». — Пошли, или ты думаешь, что архивраг будет нас ждать?

Плохо ли, хорошо ли, так или иначе Севарион Кранон, качая головой, пошёл за своим братом.

Багровая заря

1 Зверь мечей

Клефа с треском рассекла искусственный воздух, окутавшее клинок силовое поле сжигало газ, оставляя едкий привкус и ослепительную вспышку. Сержант — разведчик Анзо Рийглер сделал полушаг назад и поднял собственный меч, клинки встретились, с лязгом высвобождая энергию.

Мгновение бойцы боролись, используя свою великую силу, давя на оружие, пытаясь отбросить врага. Сверкали поля, омывая броню космодесантника странным насыщенным сиянием, отчего наплечники казались не белыми как снег, а неестественно лиловыми. Когда актинический свет стал ещё ярче, заработал оккулоб Рийглера, позволяя ему держать глаза открытыми без вреда для зрения.

Противники были слишком равными по силе и не собирались сдаваться, поэтому сшибка могла продолжаться вечно. Осознавший это за долю секунды раньше своего нечеловеческого врага сержант отвёл клинок и крутанулся вокруг врага, на мгновение открыв спину, но понимая, что он — быстрее. Одним плавным движением Рийглер оказался за спиной соперника и ударил силовым мечом.

Но его парировал серповидный коготь тиранидской биотвари.

Зверь замахнулся другой лапой, увенчанной грудой круутских охотничьих ножей, метя в голову сержанта. Космодесантник нырнул, уходя из — под удара, и, отбросив клинком хитиновый коготь, поднял меч в защитную позицию, ожидая следующего удара. Следующий взмах когтя он вновь отбил силовым клинком, а уход Багровой Сабли из — под одновременного удара клефой перешёл в атаку.

Рийглер нырнул под оружие тёмных эльдаров, бессильно просвистевшее над головой, и вновь отбил мечом лапу тиранида. Теперь, когда половина рук существа больше не представляла угрозы, он мог ударить в самое сердце зверя.

Но в этот раз его клинок встретился со своим тёмным отражением.

Этот меч выковали во времена, когда Адептус Астартес ещё собирались в легионы, и тысячелетия зловещих перемен омрачили, осквернили некогда чистый металл и плавные линии рукояти. Когда — то хозяин меча бился им ради защиты человечества, во имя Императора, но внял пагубным посулам и сошёл с пути истинного в объятья жутких богов. Когда — то он защищал этим мечом миры, но потом крушил их под своими коваными сапогами. Союзники стали соперниками, а братья — ненавистными врагами. Обрётший по воле нового покровителя воинское мастерство и силы, превосходящие даже дары, данные ему примархом, воин изменился и обличьем, и душой, став вождём своих новых собратьев. Под его знамёна стекались всё новые единомышленники, и этот воитель тысячелетиями сражался во славу своего господина, каждое новое убийство и злодеяние приносило ему безграничное удовольствие…

Но однажды на безымянном поле битвы Анзо Рийглер убил его в поединке и забрал с изувеченного трупа трофей — древний силовой меч.

Меч сержанта — разведчика встретился с оружием Хаоса, и от яростного выпада четырёхрукий оружейный сервитор подался назад. Сделал шаг назад и сам Рийглер, чтобы оценить ситуацию. Все трофейные орудия были подняты наготове, автоматон ожидал следующей атаки. Когда сержант крутанул меч, переходя в атакующую позицию, то заметил, что в дуэльном зале он не один — у стены стоял воин в синей силовой броне, которого не было в начале тренировочного занятия. Не глядя на незваного гостя, Рийглер провёл череду выпадов.

Сервитор поднимал одну руку за другой, парируя удары и отталкивая клинок космодесантника. Почувствовал возможность, существо подняло левые руки, намереваясь пронзить сержанта мечом Хаоса и тиранидским когтем. Привычно поддавшись сверхчеловеческим рефлексам, сержант парировал удары, и его одинокий клинок оказался зажат между двумя руками. Столь же стремительно сервитор замахнулся клефой и круутскими ножами, намереваясь пронзить разведчику открытый бок.

Но в этот раз Рийглер воспользовался не только своей усиленной физиологией, но и боевым опытом — полученными в настоящем бою умениями, благодаря которым он и добыл угрожающие ему трофеи. Не отпуская силовой меч, сержант поднял руку навстречу вихрю чуждой стали, нацеленной в уязвимую голову и сердце. Перчатка столкнулась с навершием закреплённой на культе клефы, уводя удар в сторону. В тот же миг Рийглер качнулся, подставляя под ножи левый наплечник. Багровый символ скрещенных мечей под черепом разорвало, но керамитовая пластина осталась цела.

Взревев, Рийглер ударил ногой, отбрасывая сервитора назад, очередной росчерк ножей по наплечнику уничтожил остатки герба ордена. Не сделавший и десяти шагов назад оружейный сервитор замер, готовясь к контрудару.

Но такой возможности ему не дали. Сержант подался вперёд, нанеся внезапный и резкий удар, coup de main[1], и вонзил меч прямо в грудину сервитора. Чёрная, маслянистая кровь вспыхнула от прикосновения энергетического поля. Затем Рийглер дёрнул мечом, расширяя рану в груди человека-машины, и вырвал его с влажным хлопком. Сервитор с грохотом рухнул на металлический пол одного из тренировочных залов «Красной чести».

— Магистр кузни Горт будет крайне недоволен, — заговорил воин, перешагнув мелкий ров, окружавший дуэльное кольцо. — Это уже третий оружейный сервитор, которого ты уничтожил после отбытия с Дрогша. Разве не достаточно ли было просто обезоружить его или в убийстве вся суть?

Рийглер выключил меч, и синий ореол исчез, тихо зашипев. Затем он убрал клинок в ножны.

— Брат Маннон, если ты пришёл оценивать мою решимость, то не трать время, — ответил ему сержант, глядя не на верховного библиария, а на повреждённый наплечник. — В конце концов, разве Окрарк и остальные капелланы не справятся с этим лучше измождённого ведьмака?

Рийглер обернулся, заглянув прямо в глаза старшего офицера ордена. Маннон фыркнул и покачал головой, отчего сержант ухмыльнулся, взяв протянутую в знак воинского приветствия руку.

— Я пришёл поговорить о том, кто временно возглавит Десятую, — Маннон отпустил руку и ухмыльнулся. — Но если ты так говоришь со старшими братьями, то едва ли такое назначение для тебя.

— Значит, Совет Мечей уже принял решение? — спросил Рийглер, склонившись над изувеченным сервитором, чтобы снять с его рук оружие. Маннон прав. Горт не обрадуется уничтожению очередного сервитора, но сержант всё равно посетит его мастерскую на борту флагмана Багровых Сабель, чтобы попросить о новом. Возможно, в этот раз он даже рискнёт обидеть технодесантника, попросив сделать сервитора крепче.

— Совет продолжается, — ответ Маннон и опустился на колени, чтобы помочь брату. — Хотя ты старший и самый заслуженный из сержантов Десятой, в других ротах есть столь же достойные кандидаты. И Кир, и Фуслев из Первой достойно сражались в недавних битвах, а Юрзек из Второй роты считается любимцем великого магистра Кранона.

— Хорошие люди и отважные воины, — ответил Рийглер, осторожно переворачивая коготь. — Я во всём доверяю магистру Кранону и Совету Мечей, уважаю их решения. Почти год назад рота скаутов лишилась наставлений магистра Мёрдока, и неважно, кто примет мантию нашего раненого брата — Десятую роту возглавит один из лучших воинов ордена.

— Но ты надеешься им стать?

Рийглер не отвел, но уголки его губ сжались в неуловимой усмешке.

Маннон сражался вместе с Мёрдоком, Рийглером и подразделениями Десятой и Четвёртой рот, противостоявших на галактическом юге вторжению тиранидов на цепи агромиров, необходимых для продолжения существования трёх полных подсекторов и сотен миллиардов жизней. Маннон был рядом с магистром Десятой, когда его разорвала одна из чуждых тварей, отрубив весь правый бок, отчего уже больше года Мёрдок лечился и приходил в себя. И библиарий видел, как Рийглер и его отделение повергли почти убившего капитана зверя, как сержант отрубил один из огромных когтей ещё бившегося в агонии тиранида, забрав его как трофей.

Верховный библиарий размотал металлическую петлю, удерживавшую осквернённый клинок, и осторожно отложил меч в сторону. Среди многих орденов Адептус Астартес само владение таким оружием вызвало бы обвинение в ереси, а потом и отлучение или даже казнь. Братство Багровых Сабель не поощряло, но и не наказывало использование в личных тренировочных сервиторах оружия не только убитых ксеносов, но и поверженных предателей.

— Тебе не кажется, что это немного чересчур? — сказал Маннон, поднимаясь на ноги, и протянул чёрный меч рукоятью вперёд. — Братья из Первой Роты до сих пор обычно сражаются против двуруких сервиторов, даже сражающихся против трёх мечей я могу пересчитать по пальцам.

Рийглер бросил тёмный клинок на вершину других.

— Магистр-библиарий, я бы попробовал вам всё объяснить, но боюсь, что избегающий клинков в ордене мечников брат меня не поймёт, — сержант махнул рукой, показывая на висящую на поясе Маннона палицу.

Багровые Сабли были основаны лишь несколько тысячелетий назад, но все записи об истории сгинули, когда орден был вынужден покинуть свой родной мир, Рогхон, и выжечь его радиацией, высвобожденной запретными технологиями. И даже до этого братья знали только обрывки истории, никто не знал точно, какой орден был их прародителем. Каждый воин думал по своему, часто утверждая, что они происходят от благородных и гордых орденов, таких как Ультрамарины, Кровавые Ангелы или Имперские Кулаки. За века случалось и так, что другие братья, обычно служащие в библиариусе и реклюзиаме, выдвигали догадки, что Багровые Сабли были основаны орденом, базирующимся на феодальном мире. Они утверждали, что в этом и коренится мастерское владение и любовь Багровых Сабель к клинкам, стоящая им отсутствия мастерства владения иным оружием ближнего боя. Придерживающиеся такой школы мысли братья традиционно сражались палицами, алебардами и иногда даже секирами.

— Пусть мне не сравниться с тобой во владении мечом, брат — сержант, но поверь, что во владении булавой в ордене нет мне равных, — библиарий улыбнулся. — Чему ты к своему огорчению не раз здесь становился свидетелем.

— А сколько времени мы не сражались? Пять лет? Десять? — рука заметно раздосадованного Рийглера потянулась к рукояти силового меча. — Думаю, что нам давно стоило попробовать вновь, не так ли? Ты увидишь, что теперь я действительно достойный соперник.

Маннон улыбнулся ещё шире, протягивая руку к булаве. Он уже собирался заговорить, когда на пороге появился воин в багровых доспехах.

— Братья, простите за беспокойство, — сказал сержант Коль из Первой роты. Во время каждого Совета Мечей почётной обязанностью первого сержанта из сей отборной роты было оставаться в зале и выполнять любое поручение, возложенное на него магистрами Багровых Сабель. Его присутствие здесь могло значить только одно.

— Совет закончен. Решение принято.

2 Призыв

Взгляды всех капитанов обратились на Анзо Рийглера, едва он шагнул в обширный Зал Мечей. Девять собравшихся на борту «Красной чести» капитанов стояли в полных доспехах вокруг утопающего в палубе гранитного стола, где уже веками обсуждали важные дела ордена и принимали решения. Перед каждым из них лежал шлем, чьей гребень сверкал яркой полосой — знаком командования ротой. Рядом с каждым шлемом лежал меч без ножен. У одних были украшенные силовые клинки с причудливыми рукоятями, у других простые цепные мечи, на кожухе которых братья вырезали руны защиты и счёт жертв.

По краям стола были пустые места, хранимые для братьев реклюзиама и библиариуса в тех случаях, когда дела Совета Мечей требовали присутствия духовных и душевных лидеров ордена. Когда же речь шла о вопросах организации ордена, повышениях и операциях лишь ротным капитанам и великому магистру было дозволено присутствовать за столом, хотя другие братья могли наблюдать у ограды, окружавшей углубление. В этот раз в нарушение протокола ордена старшина-сигнальщик «Красной Чести» ожидала у порога Зала Мечей, сжимая в руках портативный гололит. Десятый воин, великий магистр Кранон, махнул рукой, повелевая Рийглеру предстать перед советом, и он спустился по ступенькам. Маннон и Коль заняли позиции у ограды.

Когда Рийглер направился к великому магистру, Кранон махнул вновь, показывая на дальний край стола. Хотя магистр и был без шлема, меч его по прежнему висел на поясе — древняя традиция гласила, что глава ордена никогда не должен быть безоружным, дабы братству его не выпала катастрофа. Когда Рийглер подошёл к столу, капитаны продолжали на него смотреть. Один из них, Севарион Кранон, капитан Второй роты и родной брат великого магистра, похоже смотрел внимательнее прочих. Слабая, незаметная улыбка на губах капитана Кранона, знакомая Рийглеру со времён, когда они ещё служили в одном отделении, говорила о многом.

— Сержант Рийглер, ты знаешь, зачем тебя вызвали сюда? — голос Кранона эхом разнёсся под высокими сводами зала. Его морщинистое лицо не выдавало эмоций. Тёмные волосы и яркие синие глаза были такими же, как и у младшего брата.

На мгновение Рийглер задумался, вызвали ли его затем, чтобы огласить решение совета о выборе временного командира роты скаутов или чтобы назначить наказание. Многие Багровые Сабли собирали трофеи, сержант точно знал, что каждый из смотрящих на него капитанов хранил в своих каютах в ящиках и рундуках клинки и орудия убитых врагов, но кто ещё из его братьев взял бы меч у предателя? Многие бы осудили его лишь за это. Что они бы сказали, зная, что он использовал оружие на тренировке?

— Совет Мечей принял решение, кто примет руководство… простите, временное руководство Десятой ротой, — заговорил Рийглер, отбросив все мысли о своих причудах. — Орден вновь направляется на войну, и скаутам нужен лидер. Более опытная рота может сражаться длительное время без капитана, но воины десятой ещё только становятся космодесантниками. Без руководства капитана Мёрдока их боевая эффективность серьёзно подорвана, а следовательно и их польза для ордена.

— Сержант, твоя прямота и способность переходить к сути достойна похвалы, — кивнул, улыбаясь, великий магистр. — Это вместе с твоим боевым мастерством сделало сегодняшнее решение лёгким, — он протянул открытую ладонь, указывая на пустое место рядом с Урзозом, капитаном Девятой роты. — Прошу, займи своё место на Совете Мечей, капитан Рийглер.

Вокруг стола раздались спонтанные аплодисменты, резко застучали десять пар бронированных ладоней. Пока новоназначенный капитан шёл на своё место, некоторые из братьев хлопали его по плечу и поздравляли. Вынимая меч из ножен, Рийглер посмотрел на ограду и увидел одобрительные кивки Маннона и Коля.

— Благодарю вас всех, братья, — сказал капитан, осторожно опуская меч на гранитную поверхность. — Руководство моей ротой — великая честь, и я буду как и всегда служить ордену со всей отвагой и мастерством.

Великий магистр поднял руку, и аплодисменты стихли.

— И это потребуется раньше, чем ты думаешь. Теперь, когда Совет Мечей вновь полностью собран, нас ждут важные дела. Старшина-сигнальщик, включите сообщение.

Исполняя приказ, стройная женщина в тёмно — красной униформе, носимой всеми сервами и экипажами ордена, перемещала рычаги. Над столом замерцали лучи призрачного синего света, сгущаясь в голографическое изображение над поверхностью. Картина дрожала и смещалась, словно под водой, но по видному на нагруднике древних силовых доспехов знаку можно было легко узнать отправителя. Инквизитор выглядел под сорок, но все братья на совете понимали, что с доступными ордосам омолаживающими операциями ему могли быть и сотни лет.

— Лорд-инквизитор Федерик Кошин из Ордо Еретикус вызывает все имперские войска. Это сообщение уровня «Вермилльон», — хотя изображение было вполне чётким, это нельзя было сказать о размытом и порывистом звуке, временами казалось, что говорит несколько голосов. — Мир Умидия поглощён тлетворным влиянием Архиврага. Повсюду бесчинствуют культы, вся планета в рабстве пагубных сущностей. Всем получившим сообщение имперским войскам следует со всей скоростью направиться к Умидии. Нельзя оставить безнаказанными отступничество и ересь. Так принесём же пламя Императора и очистим мир в… — сообщение оборвалось, едва в пылком голосе инквизитора раздались лихорадочные нотки.

— Это всё сообщение? — спросил Рагнальд, капитан Третьей роты — старшей из капитанов Багровых Сабель, чьи тёмные волосы были тронуты сединой на висках.

— Кроме этого мы получили лишь кодовые координаты упомянутой планеты и ответную частоту, — ответил магистр. — И теперь, когда мы об этом узнали, что мы будем делать?

— Инквизиция не союзник Багровым Саблям, — заговорил Баркман, Шестой капитан. — Пусть разбираются сами.

Стоявшие рядом капитаны, Шергон из Пятой и Кьестор из Седьмой, одобрительно зашептались.

— Инквизиция — нет, но мир захвачен Тёмными Силами. Нужно покончить с порчей прежде, чем она разнесётся, — возразил Дзартон, Четвёртый.

Эли Дзартон был могучим воином даже по меркам космодесантников, популярным не только среди других капитанов, но и среди простых братьев. Хотя он и не стремился занять место Севаста Кранона, все понимали, что в будущем Багровых Сабель может возглавить именно Дзартон.

— Согласен, — кивнул капитан Кранон. — Мы давно оборвали связи с бюрократией и прочими воинствами Империума, но остались верными слугами Золотого Трона. Если планета стала прибежищем Губительных Сил, то её очищение — наш священный долг.

Затем заговорил Дразнихт, капитан Первой Роты, обычно являвшийся самым сдержанным и молчаливым воином на Совете Мечей. На сей раз он пришёл на совет не в модифицированной терминаторской броне, а простом комплекте силовых доспехов седьмой модели.

— Если мы всегда будем думать о недоверии и старых обидах, то никогда не отправимся на войну. Ударим по Умидии и исполним наши клятвы Императору.

— Сообщение было передано по общему каналу, — проворчал Нчикрар, Восьмой капитан. — Уже сейчас другие воинства готовятся прийти на помощь лорду-инквизитору. Пусть идут. Багровым Саблям там не место.

Старшина — сигнальщик. Откройте частоту, пришедшую с гололитическим сообщением, и включите звук. Переключая рычаги и крутя колёса, женщина нашла канал, затрещали вокс — передатчики зала.

— … Из Повелителей Ястребов обещает помощь себя и трёх рот вам, лорд-инквизитор.

— Кастелян Зарго услышал ваш призыв, как и пятьсот братьев Ангелов Обагрённых.

— Клинок магистра Гавриила из Тёмных Ангелов и двухсот его боевых братьев послужит вашему делу.

— Похоже, что нам нужно принять решение сейчас, пока в нём есть смысл, — сказал великий магистр. Тем временем из передатчиков раздавались всё новые обещания помощи. — Время голосовать. Что скажете?

Согласно традиции ордена капитаны голосовали в порядке рот.

— Да, — сказал Дразнихт.

— Да, — сказал капитан Кранон.

— Да, — сказал Рагнальд.

— Да, — сказал Дзартон.

— Нет, — сказал Шергон.

— Нет, — сказал Баркман.

— Нет, — сказал Кьестор.

— Нет, — сказал Нчикрар.

— Да, — сказал Урзоз.

И все вновь посмотрели на Рийглера. Если он проголосует за, то решение будет принято и орден отправится на войну. Если он проголосует против, то решение будет принимать великий магистр. Рийглер едва стал частью Совета Мечей, но всем в ордене было известно — Севаст Кранон предпочитает, чтобы его капитаны вместе принимали решения в военных вопросов.

— Да, — после недолгого молчания кивнул Рийглер.

Никто из намеревавшихся послать инквизитора вдаль не стал возражать, на Баркман фыркнул и покачал головой. Великий магистр тепло улыбнулся новому капитану и кивнул.

— Да будет так, — сказал Кранон. — Вопрос решён, Багровые Сабли соберутся под знаменем этого лорда — инквизитора. Старшина-сигнальщик, откройте канал.

Вновь сдвинулись рычаги, вновь были нажаты кнопки, из вокс-передатчиков донёсся треск помех и затих.

— Говорит Севаст Кранон, великий магистр Багровых Сабель. Мы услышали призыв и со всей скоростью направляемся на Умидию всем орденом.

После его слов последовала долгая, тревожная тишина. Великий магистр уже собирался повторить обещание, когда раздался скрипучий, тихий голос.

— Повелители Ястребов отзывают своё предложение помощи.

Капитаны гневно зашумели, но Кранон призвал их к тишине.

— Ангелы Обагрённые также отзывают своё предложение.

Вновь и вновь раздавались отказы — резкие, но не оскорбительные. Кроме последнего.

— Магистр Гавриил из Тёмных Ангелов также отказывается прийти к вам на помощь, лорд-инквизитор. Я не стану сражаться вместе с этими подлыми псами и на вашем месте я бы не связывался с отступниками.

Великий магистр больше не мог сдержать гнев капитанов, теперь это было делом их самих, если бы они захотел. Воины бросали оскорбления и вызовы, но Тёмные Ангелы уже отрубили связь и потому остались в блаженном неведении, что Баркман, Дразнихт и Коль среди прочих хотели бы пронзить своими мечами самого гроссмейстера Крыла Смерти.

Раздался новый голос — тот самый, что вызвал голосование совета. Капитаны умолкли, хотя взгляд каждого мог бы убить на расстоянии сотен метров.

— Благодарю вас, великий магистр Кранон. Ордо Еретикус охотно принимает вашу помощь и ждёт вашего прибытия на Умидию, — вновь раздался треск помех, когда канал связи закрылся.

Столь же мрачный и решительный как и оскорблённые капитаны Севаст Кранон посмотрел каждому из Совета Мечей прямо в глаза.

— Ступайте, братья, и готовьте свои роты к битве. Багровые Сабли вновь идут на войну.

3 Уроки

Спустя час после выхода флота Багровых Сабель из варпа Десятая рота приготовилась к высадке на Умидию — тёмно — зелёный мир, окружённый кольцом красных кораблей.

На главной ангарной палубе «Красной чести» боевые братья, сервы и сервиторы готовили снаряжение и боевые машины, вознося молитвы и литании, чтобы снаряжение служило надёжно в будущем задании. Мотоциклы и бронетранспортёры «Носороги» въезжали по рампам в трюмы «Громовых ястребов», а рядом разогревали двигатели «Штормовые вороны», ожидая готовящихся к высадке скаутов.

Анзо Рийглер шёл среди своих братьев, проверяя подготовку, советуя, воодушевляя. Он прослужил всю жизнь в Десятой роте, но многие из его новых подчинённых пробыли скаутами лишь несколько лет, совершенствуя своё боевое мастерство в ожидании повышения в батальную или резервную роту. Такой перевод всегда был мрачным делом — не только потому, что скаутов покидал один из братьев, становясь полноценным космодесантником, но и из — за причин, сделавших перевод необходимым.

Такие потери случались не только в Десятой роте. Кроме капитана Мёрдока на Дрогаше прохлаждалась почти дюжина воинов, раненных когтями и клыками тиранидов, а из восьмидесяти — семи оставшихся под началом Рийглера скаутов почти двадцать были наспех переведены в другие роты, встав на место убитых ордой ксеносов. Ещё перед повышением до капитана Рийглер узнал имена каждого и переговорил с принявшими их капелланами, чтобы узнать о возможных слабостях и необходимых тренировках.

— Брат Силас, — заговорил Рийглер, остановившись рядом с напряжённо чистившим ствол дробовика скаутом. — Хотя ты унаследовал броню у павшего брата, чтить его память не значит держать её в запущенном состоянии.

Румяный космодесантник, в чьих глазах ещё блестела детская невинность, посмотрел на своего офицера. Сам Окрарк завербовал Силаса в одном из восточных племён, о генетическом наследии парня говорили его светлые волосы, и поручился за него, хотя Рийглеру он казался слишком юным для места в Десятой. Силам отложил в сторону платок, которым вытирал оружие, и провёл рукой по наплечнику панцирной брони. Багровая пластина пестрела вмятинами там, где её разъела кислотная кровь ликтора, унёсшая жизнь прошлого хозяина панциря, брата Крузона. Рийглер сражался рядом с ним до конца и после отражения атаки ксеносов забрал панцирь.

Силас посмотрел на капитана, обратно на наплечник, и лишь потом — в глаза Рийглера. Он явно задумался, прежде чем ответить.

— Прошу прощенья, капитан Рийглер. Я обязательно приду к магистру Горту после того, как задание окончится.

Он кивнул парню, вновь взявшемуся за платок, и уже собирался найти технодесантника, чтобы попросить благословить силовой меч. Разведывательная операция легко могла перейти в бой. И тут его внимание привлёк голос.

— Капитан Рийглер. Я хотел бы поговорить с вами, — сказал Севаст Кранон.

Рийглер обернулся и увидел на пороге ангара великого магистра вместе с Дразнихтом и Рагнальдом — капитанами, желавшими ответить на призыв лорда-инквизитора.

— Анзо, — продолжил Кранон, когда к нему подошёл капитан. Он говорил так тихо, что скауты не смогли бы услышать, но стоявшие рядом офицеры всё понимали. — Мы ведём орден личным примером. В будущем, если ты захочешь укорять своих людей за плохо отремонтированную броню, то сам сначала выгладишь свою, не так ли? — великий магистр выразительно постучал по ободранному наплечнику Рийглера. В своём желании как можно лучше приготовиться к первому заданию в качестве командира скаутов капитан забыл нанести обратно на наплечник герб ордена.

— Прошу прощения, лорд Кранон. Я слиш…

Магистр поднял руку, призывая капитана к тишине.

— Капитан, ты ответственен за будущее поколение ордена. Люди под твоим руководством ждут твоих наставлений и лидерства. Ты должен быть безупречен во всём. Мы все знаем о твоей тяге к совершенству в искусстве владения клинком, желании стать непревзойдённым в бою, но теперь пора быть внимательным ко всем аспектам твоей жизни в ордене. Твои извинения бессмысленны, капитан. Важно лишь желание измениться и стать лучше.

Слова не были резкими, но, произнося их вдали от скаутов перед лицом ротным капитанов, великий магистр ясно дал Рийглеру понять: на него смотрит Совет Мечей.

— Теперь к делу, — кивнул Кранон, резко меняя тему. — Как идут приготовления?

— Все транспорты заряжены и готовы к отправлению. Мои скауты завершают последние проверки и в течение минут погрузятся в «Воронов», — доложил капитан. Позади уже грузились первые отделения.

— Вы высаживаетесь в ротном составе? — спросил Дразнихт.

— Да, брат Дразнихт. Умидия — обширный мир, чьи населённые центры разделяют густые джунгли. Большинство городов находятся в зонах с густым покровом деревьев, отчего разведка с воздуха почти невозможна. Для выполнения задания в назначенное время все мои подчинённые потребуются на земле, где они будут травить еретиков и искать лорда-инквизитора.

Дразнихт кивнул, впечатлённый тем, как новый капитан прошёл маленькое испытание.

— Великий магистр, поступили ли новые сообщения с поверхности? — спросил Рийглер.

— Нет, — вздохнул Кранон и нахмурился, размышляя. — Однако обнаружение инквизитора является лишь вторичной целью. Если этот мир проклят, то он ощутит гнев Багровых Сабель. Капитан, у тебя тридцать шесть стандартных терранских часов для решения судьбы планеты.

— Третья рота готова оказать вам поддержку, — добавил капитан Рагнальд. Браглан Рагнальд сражался лишь на поздних этапах кампании Багровых Сабель против тиранидов на галактическом юге, поскольку вёзший его и боевых братьев ударный крейсер «Красный горизонт» сбился с пути в варпе. Хотя ждущий их внизу вероятный противник вряд ли окажется опасней и коварней разума улья ксеносов, ветеран-капитан уже вызвался идти в авангарде, если скаутам потребуется подкрепление.

— Если доклады лорда-инквизитора верны, то тебе и брату Рагнальду уже скоро представится возможность сразиться вместе, — сказал Кранон. — Ступай, капитан Рийглер, твои братья ждут нового командира. В память Рогхона и во славу Терры!

— В память Рогхона и во славу Терры! — повторили боевой клич капитаны. Рийглер сотворил знак аквилы, прощаясь со старшими братьями, и направился к ждущему «Ворону».

Когда капитан вошёл в транспорт, а шум двигателей начал нарастать перед отлётом, он посмотрел на боевых братьев, всё ещё стоявших на краю ангара со скрещенными на груди руками.

Лишь тогда Рийглер заметил, что на поясе великого магистра Кранона не было ни меча, ни болтера.

4 Высадка

— Сюда, капитан, — окликнул его брат Силас, водивший рукой по обожженной земле у подножия деревьев. — Здесь следы.

Рийглер поднялся из кустов и зашагал к неофиту. Опустился на колено рядом, провёл по увиденным скаутом кочкам и канавам…

— Ведсо. Инхок. Идите сюда. Скажите, что вы об этом думаете.

Двое из осматривавших местность новообращённых космодесантников направились к капитану. Остальные продолжали внимательно искать следы в тусклом свете зари.

Десятая рота высадилась почти двадцать четыре часа назад и, рассредоточившись по отделениям, направилась к населённым центрам. Большинство из неофитов обучались в отделениях под руководством ветеранов — сержантов, но Рийглер выбрал в собственную команду шестерых скаутов, которые беспокоили его больше всего. Пока остальные направлялись к скрытым под кронами исполинских деревьев городам, семь Багровых Сабель вели поиски вторичной цели операции.

— Судя по отпечаткам, это был гусеничный транспорт. Видно лишь часть, но земля здесь ниже, в дождевые сезоны тут бы разлились лужи. Поэтому след остался здесь, хотя в других местах был полностью затоптан, — Инхок родился в том же регионе Дрогаша, что и Силас, а их короткие светлые волосы были похожи по цвету, как две капли воды. Среди восточных народов новой родины Багровых Сабель не было известных следопытов, но Инхок словно целую жизнь выслеживал добычу в густых чащобах.

— Этим следам много месяцев. Смотрите, на них уже выросли растения, — Ведсо показал на участок, где Силасу пришлось рассекать боевым ножом густой подлесок. — Если инквизитор и проезжал здесь, то давно, — добавил скаут. Из-за глубоко посаженных глаз и чёрных как ночь волос он казался младшей копией капитана Рагнальда.

Боковым зрением капитан видел, что другие скауты отвлекаются от поисков и смотрят на собравшуюся у незаметных следов четвёрку. Ну что же…

— Брат Петрониас, ты хочешь что-то сказать?

В походке направившегося к ним юнца было что-то похожее на энтузиазм. Он тоже присел.

— «Химера», — через несколько секунд ответил Петрониас. — Хотя след почти стёрся, это можно понять по ширине и отпечатку гусеницы. Видите два поднятых участка? Там грязь забилась в щели между соединениями. И ещё.

Скаут указал на едва различимую часть отпечатка, затем провёл рукой, указывая пальцем на регулярные интервалы.

— И ещё. И ещё…

Рийглер знал это ещё до небольшой проверки, однако его впечатлила точность и быстрота понимания неофита, чьи глаза ещё были непривычными и неулучшенными, способными не заметить следы среди дикой природы. Так же впечатлило капитана то, что Петрониас заметил привёдшие их сюда царапины на коре долю секунды спустя после его самого.

— И ещё, — скаут резко поднялся, вглядываясь куда-то большими карими глазами. — «Химера» направлялась туда, — добавил он, показывая на густые зелёные заросли к югу, предвосхищая будущий вопрос капитана.

— Команда Альфа. Построится за мной, колонна по одному, — отдал приказ Рийглер. В бою он бы отдал его взмахом руки, но сейчас, когда они, по сути, были на очередных учениях, капитан позволял себе голосовые команды. Его подчинённым до сих пор внедряли эйдетические воспоминания.

Петрониас попытался пробраться мимо капитана и занять его место в колонне. Капитан положил мускулистую руку ему на плечо.

— Брат Петрониас, ты куда — то собрался? — улыбнулся Рийглер и опустил руку, занимая позицию позади ошеломлённого скаута. — Веди.

Когда солнце взошло над горизонтом, команда Альфа уже углубилась почти на пять километров в изумрудные сумерки под высокими деревьями. Звери сновали в кустах, пищали и ревели. Начался дневной цикл, а с ним и бесконечный поиск пропитания.

А охота десятой роты приближалась к концу. В вокс-бусине в ухе Рийглера разносились сообщения от приближающихся к целям по всей планете скаутов и «Штормовых воронов», летевших высоко над облаками во избежание обнаружения потенциально опасными аборигенами. Джунгли сгущались, но след «Химеры» становился всё яснее, поэтому Рийглер и его необстрелянные подопечные уверенно шли по следу уже несколько километров.

Петрониас по-прежнему возглавлял колонну. Даже без оккулоба зрение скаута было ясным, и временами он сбавлял темп, чтобы пристально осмотреть следы или изгибы тропы, не сбиваясь с пути. Позади боевые братья целились в густые заросли по обе стороны проложенной бронетранспортёром тропы, опасаясь не столько засады, сколько местных зверей. Шёл с оружием в руках и их капитан, хотя в руке он сжимал не болт-пистолет, а отключённый цепной меч. Что-то грызло мысли Рийглера, прорубающего себе путь через кусты — чувство, что он упустил нечто очевидное, нечто неправильное прямо на виду. Резкая остановка Петрониаса выбила его из задумчивости.

— Они исчезли, — сказал обернувшийся скаут. Он выглядел совершенно ошарашенным. — Следы. Они просто… исчезли.

Рийглер присел. Действительно, следы резко обрывались, хотя тропа тянулась и дальше. Он вернулся назад, пройдя мимо скаутов, настороженно целящихся в зелёный полумрак. На ходу он вёл пальцам вдоль отпечатков.

— Следы не стали глубже, — сказал капитан, посмотрев на своих бойцов.

— Значит, она не остановилась, — кивнул Аронш, старший из отобранных новобранцев. Его природная масса значительно увеличилась благодаря имплантантам и кондиционированию, однако даже в его мускулистых руках тяжёлый болтер казался огромным.

— Никаких следов выстрелов, — доложил Треберек, последний скаут из вновь созданного отделения Альфа. Он предпочитал дробовик, как и Силас, но вместо боевого ножа нёс с собой дрогашийский охотничий кукри, удлинённый до такой степени, что сошёл бы за меч. Именно поэтому, а также из-за замеченного капелланами скверного характера парня, его и выбрал капитан.

— Как и взрывчатки, — добавил Ведсо. Каждый понимал, почему оказался в отделении капитана, и хотел его впечатлить. Бойцы прошли испытания, оказались достойными принятия в ряды Багровых Сабель, но им ещё предстояла служба скаутами. Не соответствующих высоким стандартам ордена обычно ждала смерть или хуже — разжалование до серва, верно служащего тем, кто стал полноправным боевым братом.

— Похоже, она просто… исчезла, — прошептал Силас.

— Тридцати-восьми тонные бронетранспортёры просто так не исчезают без следа, — возразил Петрониас и добавил, словно внезапно усомнившись. — Правда, капитан?

Рийглер перевёл взгляд со следов на густые джунгли.

— Я видел вещи, растягивающие понимание до предела, сражался с сущностями и тварями, воплощавшими худшие кошмары человечества. Я видел величие космических кораблей, летящих через сам варп, рассекающих безвоздушную пустоту. Я видел, как на глазах у меня люди превращаются в опустившихся зверей. Видел, как страшные эпидемии уносят жизни целых народов прежде, чем вы успеваете о них рассказать. Видел технологии чужаков, по сравнению с которыми величайшие достижения Адептус Механикус кажутся изобретением колеса, — Рийглер встал и махнул в сторону широких стволов деревьев. — Может ли «Химера» просто бесследно исчезнуть? Разумеется, может, но пока мы не проверим все варианты, она остаётся где-то в джунглях. Теперь рассредоточимся и начнём поиск в радиусе двухсот метров.


Спустя несколько часов, когда солнце Умидии достигло зенита, отделение нашло пропавшую «Химеру». Она не исчезла, но не была и в начальной зоне поиска. Багровые Сабли нашли больше вопросов, чем ответов.

— Должно быть, она пробыла здесь веками, даже столетиями, — проворчал Инхок, проведя рукой по покрывавшему корпус толстому слою ржавчины. — Местами она проржавела почти насквозь.

— Возможно, дело в химическом составе дождей этого мира, — заметил Треберек. — Но как она оказалась так далеко от тропы, и что перевернуло её на крышу?

Семь Багровых Сабель окружили разбитый бронетранспортёр. Стилизованный символ Инквизиции едва виднелся под толстым слоем окисленного металла. Не было ничего, указывающего на причину появления «Химеры» более чем в полукилометре от места исчезновения следа. Ни переломанных веток, свидетельствующих о падении бронетранспортёра, ни разворошённой земли, по которой он мог бы прокатиться. Казалось, что кто-то просто сорвал «Химеру» с места и опустил сюда вверх дном.

Рийглер опустился на колени и впился пальцами в подножие джунглей. Его рука углублялась в закопченную землю, разрывая сухую грязь, пока, опустив её почти по локоть, он не нашёл то, что искал. Капитан вытащил руку, держа найденную тёмную, грязную воду, и отхлебнул, позволив частицам разойтись по языку.

— В первую очередь кислород и водород, — сказал Рийглер, проглотив дождевую воду. — Есть следы других элементов, но они не смогли бы так ускорить процесс окисления, — капитан, как и любой полноценный боевой брат, прошёл процедуру имплантации и кодирования, позволяющую ему анализировать химический состав лишь по вкусу и запаху. Со временем тренирующиеся под его руководством космодесантники изменятся, но пока они должны полагаться на усиленные чувства и способности капитана, учась на его примере, что поможет им в преображении.

Рийглер, нисколько не обнадёженный странной находкой, шёл мимо БТРа. Они получили сообщение лорда — инквизитора лишь три стандартных земных недели назад, но, похоже, что брошенная «Химера» лежала в джунглях годами, и ничто не объясняло причину этого. Возможно, это даже не была машина Кошина. Во время расследования действий культов Инквизиция могла десятилетиями работать на Умидии.

— Треберек. Силас. Помогите мне открыть люк, — приказал капитан, разрывая оплетавшие «Химеру» лианы. Даже космодесантнику и двум скаутом было нелегко сдвинуть проржавевшую дверь, но вот поддались петли, и разъеденная металлическая плита отвалилась. Скауты поперхнулись, учуяв смрадный, жаркий воздух, сочащийся изнутри. Рийглер даже не дрогнул. «Химера» лежала прямо на турели, отчего капитану пришлось вскарабкаться, чтобы залезть внутрь. Остальные бойцы отделения целились в проём, готовясь встретить огнём всё, что может изнутри наброситься на командира.

Зелёный свет джунглей сочился внутрь транспортного отсека, придавая останкам внутри странный, нереальный вид. На превратившемся в пол потолке лежали трупы в панцирной броне, окружённые грудами боеприпасов и хеллганами. Рийглер, видевший так же хорошо, как и при свете дня, насчитал восемь тел, одетых в одинаковые тёмные костюмы с эмблемой Инквизиции. Броня выдержала удар, но защищаемые ей тела нет. Из закрытых шлемов слепо таращились черепа, на которых уже давно сгнила вся плоть. Теперь, когда гробница штурмовиков открылась джунглям, вокруг жужжали мухи и прочие насекомые, привлечённые запахом и обещанием новых гнездовий.

Взявшись за ближайший труп, лежавший на теле товарища, Рийглер подтащил его к себе. Под бронёй внутренние органы были раздавлены, но ещё не сгнили. Он оттянул в сторону бронированный воротник, открыв костлявую шею, и кивнул. Как он и думал. Два позвонка полностью сломаны, вероятно, во время необъяснимого полёта и жёсткого приземления «Химеры».

Воистину, в 41–м тысячелетии служение Богу — Императору обычно заканчивается смертью. Космодесантников часто ждёт славная кончина, героическое самопожертвование перед лицом неодолимых обстоятельств, позволяющее боевым братьям и тем, кого они поклялись защищать, выжить и отомстить. Не благословенные генетическим наследием примархов верные Золотому Трону люди тоже могут умереть на поле боя, сжимая ружьё и защищая чужой мир против словно бесконечных полчищ ксеносов или Архиврага. Но чаще всего смерть оказывается тщетной и всеми забытой тратой человеческой жизни. Гибель вместе со всем полком и грузовым транспортом — побочные потери в пустотной битве. Испепеление орбитальным ударом или артобстрелом, который ты даже не увидишь. Кончина от яда и хворей, насланных незримым врагом, использующим в качестве оружия саботаж и диверсии. Или смерть в машине, едущей в битву, на перезарядку или разведку, когда ты даже не успеваешь выстрелить в ответ…

Рийглер проверил оставшиеся тела и везде обнаружил одинаковую причину смерти, иногда с добавлением травмы, расколовшей череп. Ни следа лорда-инквизитора.

— Капитан Рийглер. Вызывает сержант Вондерелл, — раздался грубый, тяжёлый от помех голос. Вондерелл был одним из ветеранов и возглавлял отряд, состоящий из закалённых скаутов, готовых к повышению в одну из девяти других рот. Сержант и отделение Бета получили приказ провести разведку в планетарной столице глубоко в пышных джунглях, покрывающих большую часть западного полушария Умидии.

— Рийглер на связи. Докладывайте, сержант.

— Капитан, вам лучше увидеть это самим. Всё хуже, чем мы думали, — сказал Вондерелл. Рийглер уже вылезал из «Химеры», отдавая Альфе приказ выступать. — Гораздо, гораздо хуже.

5 Ритуал

— И давно они так? — спросил капитан, крепко держась рукой за ствол древнего огромного дерева.

— Местные начали собираться здесь после восхода, но ритуал начался лишь несколько часов назад, как раз перед моим вызовом, — ответил Вондерелл. Его морщинистое лицо скривилось в оскале. — Похоже, что лорд-инквизитор не ошибся. Мир пал в руки Архиврага, а его жителей поработил тёмный бог.

Далеко внизу под наблюдательным пунктом в кроне джунглей кишела жизнь. Столица Умидии, называемая местными жителями Кревш, была построена почти в километре над землёй из платформ на сваях, бревенчатых домов и убежищ, вырубленных прямо в исполинских живых деревьев. Всё соединяла паутина мостиков, сходившихся к огромной восьмиугольной центральной площади, связанной из тысяч поверженных великанов.

Перед высадкой десятой роты Рийглер изучал имеющуюся у ордена отрывочную информацию о планете: упоминание в старом судоходном журнале флота Багровых Сабель, пролетавшего мимо почти три тысячелетия назад, местоположение на устаревшей пергаментной карте, результаты имперской переписи, проведённой больше столетия назад — последнего официального контакта имперских властей с Умидией. Тогда клерки Администратума насчитали среди обитателей древесного города двести тысяч душ, но теперь внизу было минимум в два раза больше людей, и Рийглеру совсем не нравилось то, что он видел и слышал.

Над городом вздымался бой барабанов, сделанных из натянутых на деревянные каркасы шкур, и больше похожее на речитатив пение жителей. Некоторые были почти голыми, а другие закутались с ног до головы, но все танцевали или раскачивались в такт пению, и тела, и голоса выдавали полную самоотдачу. Мужчины и женщины, старые и молодые — все праздновали с равным пылом.

— Брат, возможно, это не то, чем кажется, — ответил Рийглер, оглянувшись. — Уже тысячелетиями Экклезиархия пытается связать с собой местные верования и обряды любого нового мира, приводя её народы к поклонению Императору. Вы молитесь небесному богу, прося о дожде для посевов? Это воплощение Бога — Императора. Пожары катятся по равнине каждым летом, сжигая поселения и убивая скот? Гнев Императора, Его неудовольствие неверностью Терре. Солнце встаёт каждое утро? Свет Императора омывает своими лучами Его подданных. Любую легенду можно изменить, сделав её творцом Императора, можно изменить любую историю во имя Его. Возможно в этом всё дело. Пережитки старых верований, ставшие частью поклонения Золотому Трону.

Вондерелл скривился ещё сильнее. Он прослужил почти столько же, сколько и новый капитан, и, хотя Вондерелл и не злился из — за временного повышения младшего сержанта, он никогда не любил некоторые особенности характера Рийглера. Вондерелл открыто не одобрял привычку капитана собирать трофеи или неестественное желание каждый раз сражаться в ближнем, а не дальнем бою. Так же он не одобрял привычку Рийглера перед принятием решений оценивать ситуацию со всех сторон, предпочитая сначала бить, а затем иметь дело с последствиями. Иронично, что именно из — за прямолинейности сержант так долго был в разведывательной роте, хотя и думал, что именно она давно должна была бы обеспечить его повышение.

— Тогда как ты объяснишь это? — проворчал Вондерелл, ткнув пальцем в сторону фигуры в маске на поднятой платформе в центре площади.

Рийглер моргнул. Он сразу заметил этого человека, но его странное поведение и наряд не бросались в глаза. Даже сейчас, глядя прямо на незнакомца своими улучшенными глазами, капитан не мог разобрать, что именно он делает и во что одет.

— Ведсо, дай мне магноокуляры, — приказал Рийглер, протянув руку к примостившемуся ниже скауту.

Ведсо, как и все братья отделения Альфа, не обладал такими же улучшениями зрения как капитан или его товарищи из команды Бета, поэтому вдобавок к стандартному снаряжению взял с собой магноокуляры. Крепко держась за дерево, он передал очки капитану.

Странно, но даже когда Рийглер настроил фокусировку и увеличил загадочного человека прекрасно сделанные линзы и схемы не смогли дать чёткой картины, тщетно крутясь и свистя, выдавая один размытый образ за другим.

— Капитан, мне вызвать «Воронов»? — с даже слишком сильным усердием предложил Вондерелл. — Мы сможем уничтожить это гнездо еретиков и вернуться на флот прежде, чем счётчик достигнет нуля.

Отделение Бета высадилось на уровне земли и долго карабкалось к наблюдательной позиции, но Рийглер и его скауты высадились высоко в кроне деревьев и спустились к боевым братьям вниз. На краю слышимости капитан мог разобрать шум двигателей «Штормовых воронов», державшихся достаточно высоко, чтобы избежать обнаружения и при этом в случае приказа вступить в бой.

Рийглер сверился с хроноэкраном на перчатке. Таймер замер на сто девятнадцати.

— Отставить, сержант. До доклада осталось почти два часа. Отделения Альфа и Бета, удерживайте позицию, — капитан начал спускаться вниз по стволу, чья красно — бурая кора был на несколько оттенков темнее его брони. — Я спущусь и взгляну поближе.

Во время спуска Рийглер несколько раз останавливался и прислушивался, пытаясь понять, не обманывают ли его чувства.

Причудливые ритуалы под покровом леса освещали деревянные факелы и жаровни, но вместо запаха горящей нефти капитан чувствовал лишь жареное мясо. Каждый раз он замирал, но не видел ни костров на площади, ни дыма из труб и дыр в крышах примитивных домиков и хижин. Ещё страннее было то, что среди литаний и пения он слышал крики и смех играющих детей, но их не было видно ни следа — в безумном карнавале участвовали лишь взрослые.

Когда капитан почти поравнялся с соломенными крышами окружавших площадь домов, то отступил в тени, чтобы его не заметил какой — нибудь остроглазый гуляка, и стал наблюдать. В одной группе мужчины и женщины с обнажёнными торсами крутились и вертелись, не попадая в такт ни друг с другом, ни с ударами барабанов. Одни носили глубокие капюшоны, скрывающие лица в тени, а другие — полные лицевые маски, упрощённые подобия рогатых зверей, вероятно живущих на Умидии. Рядом с ними разодетые люди держались за руки и по очереди выходили из круга в центр, где исполняли безумный судорожный полутанец, полуприпадок.

То тут, то там собирались другие кольца, внутри которых сражались на кулаках бойцы, пока один из них или оба не падали без сознания. Ярость зрителей разгоралась с каждым рухнувшим на жёсткие доски телом. Другие, казалось, отказались от какой — либо системы и были единой толпой, их распалённые, вспотевшие тела крутились в движениях, говорящих как о страсти, так и о жестокости.

И над всем этим на помосте в центре площади стояла странная фигура, чьё лицо скрывала причудливая украшенная маска, похожая на голову птицы. Её реалистичное исполнение вплоть до словно сделанного из кости клюва резко выделялось на фоне одеяний жителей Кревша, как и прекрасный пернатый халат, мерцавший и переливавшиеся в свете факелов.

Спустившийся из кроны Рийглер всё ещё был в нескольких километрах от платформы, и потому вновь взялся на магноокуляры Ведсо. Как и прежде, очки пытались сфокусироваться, автоматические дальномеры словно сбивало с толку то, на что они были направлены. Капитан уже собирался опустить магноокуляры, как вдруг они резко сфокусировались, мгновенно выдав чёткое, поразившие его изображение.

Фигура в птичьей маске смотрела прямо на него.

Рийглер инстинктивно отвёл руку от лица к груди. На таком расстоянии его могли бы увидеть лишь обладатели усиленного зрения, а глубоко в тенях и они бы не могли разглядеть. Капитан покосился на линзы магноокуляра, желая проверить антибликовое покрытие, но от тёмного стекла не отражалось ни пламя факелов и жаровен, ни рассеянный свет с зелёной кроны. Рийглер осторожно поднёс очки к глазам.

На неуловимое мгновение клюв маски словно раскрылся в хитрой усмешке, а глаза ярко сверкнули. Магноокуляры вновь затуманились, сервомоторы вновь безмолвно закружились, пытаясь удержаться на цели. Когда они справились, фокусировка сместилась — наблюдательный экран показывал широкую панораму площади. Раньше разобщённые группы людей исполняли свои обряды, но теперь все они столпились, пронзая глазами фигуру на помосте. Раздалось общее необычайно музыкальное и манящее пение, и танец начался — ритмичный и полный невиданного ранее пыла. Барабаны забили ещё громче, задрожали даже удерживающие платформу огромные деревья. Но страннее всего было то, что на краю восприятия Рийглер по прежнему чувствовал запах жареного мяса и смех играющих детей.

Птицеголовый незнакомец поднял руки, и за спиной его словно крылья распростёрся пернатый плащ. Пение и бой барабанов становилось всё громче, танец — всё быстрее. Словно дирижёр огромного оркестра человек на помосте размахивал руками, ведя своих поклонников к новым высотам преданности и обожания. Рийглер больше не сомневался в том, что это не неправильное поклонение Императору, но не мог двинуться с места, что — то заставляло его стать свидетелем окончания ритуала.

На помосте глава культа сбросил пернатый плащ, и магноокуляры непроизвольно сфокусировались вновь. Замершее изображение вновь показывало человека в птичьей маске, позволяя Рийглеру ясно увидеть, во что он был одет.

В комплекс тускло — серых силовых доспехов, инкрустированных символом Инквизиции от груди до живота.

Словно не обременённый древними доспехами вожак культа присоединился к безумному танцу ряженых людей, размахивая руками и ногами в полном унисоне с безумными песнопениями и барабанной дробью, но в тоже время не в такт, что тревожило. Шум становился всё громче, вздымаясь к крещендо, окружающие площадь гигантские секвойи раскачивались, словно саженцы пшеницы. Пыл сектантов вёл и вожака всё дальше, движения рук и ног было сложно разобрать.

И когда фигура в птичьей маске уже словно не могла двигаться быстрее, а её пение стало невероятно громким, ритуал оборвался. Магноокуляры Рийглера отключились.

Когда они заработали вновь, то на экране возникло лицо главы культа. Он снова улыбнулся, сверкая глазами, взялся перчатками за бока головы и медленно снял маску.

Голова под ней оказалась такой же.

6 Перекрестки

— Капитан Рийглер, вы полностью уверены в увиденном? — спросил великий магистр Кранон. По его гололитическому образу пошли помехи.

— Полностью, великий магистр. Хотя тварь была облачена в доспехи лорда — инквизитора Кошина, открывшееся лицо принадлежало демону.

Восемь других возникших над грязной землёй джунглей призрачных фигур о чём — то говорили, в луче портативного аппарата медленно летели пылинки. Позади капитана отделения Альфа и Бета окружили по периметру поляну, бывшую скорее пересечением нескольких троп, чтобы он мог спокойно доложить на флот.

— Но видел его только ты? — заговорил Шергон, повысив голос, чтобы его услышали сквозь разговор прочих капитанов.

— Да. Наш наблюдательный пункт не был идеальным, поэтому я подобрался поближе. Сержант Вондерелл и его отделение остались с моими бойцами под покровом кроны.

— И никто из других отделений не докладывал о демонической активности в других регионах планеты? — поинтересовался Нчикрар, другой представитель Совета Мечей, выступавший против операции на Умидии.

— Так точно. Хотя все они докладывали о похожей культовой деятельности в каждом крупном городе, — Рийглер упоминал об этом в первом докладе своим собратьям, но счёл нужным повторить, видя вполне понятный скептицизм.

— О чём мы вообще спорим? — проворчал Рагнальд. — Третья рота может высадиться в течение часа. Ещё до заката мы истребим культ и изгоним демона.

— Зачем нам вообще высаживать братьев на поверхность? Давайте уничтожим поселения с орбиты и покончим с этим, — предложил первый капитан.

— Если капитан Рийглер говорит правду, то возможно демона удастся изгнать только во время наземной зачистки, — заметил Баркман — единственный из отказывавшихся принять выбор капитанов, чьё мнение изменилось. Сомнения грозного капитана в его честности глубоко уязвили Рийглера.

— Я знаю, что я видел, — в голосе капитана проскользнула слабая, едва заметная нотка злости.

Великий магистр поднял руку, призывая к молчанию вновь начавших обсуждать ситуацию офицеров.

— Капитан Рийглер. Вы можете вызвать к Совету Мечей сержанта Вондерелла? Я бы хотел услышать его мнение.

Капитан махнул рукой, подзывая сержанта, но тот уже шёл к портативному гололиту, поскольку слышал каждое слово неожиданного собрания. Хотя обычно братья, занимающие пост ниже капитана и не наделённые духовным саном, не высказывались на совете, это также не было беспрецедентным.

— Сержант Вондерелл. Вы видели, как демон открыл своё лицо? — спросил Кранон.

— Нет, великий магистр, — ответил Вондерелл. Он покосился сначала на Рийглера, затем обратно на мерцающий гололит. — Но я видел существо издали, и именно мои догадки о его сути побудили капитана Рийглера спуститься. Конечно, в чём — то мы расходимся во взглядах, но я верю в его слова. Если он говорит, что ритуалом руководил демон, то значит он видел, что ритуалом руководил демон.

— Благодарю, брат — сержант, — сказал магистр. Вондерелл уважительно кивнул своему капитану, направляясь обратно на позицию. Все разговоры между капитанами на борту «Красной чести» прекратились. — Капитан Рийглер, я намерен поставить вопрос о войне на голосование Совета Мечей. Вы хотите что — нибудь перед ним добавить?

Рийглер помедлил, вспоминая неуместные запахи и звуки. Призрачные очертания Севариона Кранона подняли бровь.

— Нет, великий магистр. Я завершаю доклад совету и подтверждаю его.

— Капитан Баркман говорит правду, — кивнул Кранон. — Если мы вступим в бой, то нам предстоит сражаться лицом к лицу, а не сидеть на орбите, выжигая горстки сектантов с небес. Выбор прост. Да, и третья рота поддержит десятую в очищении гнезда порока и уничтожении демона. Нет, и мы оставим этот мир на произвол судьбы. Что скажете, братья?

Все капитаны как один ответили «да».

7 Багровый убой

Из разорванной глотки культиста забил фонтан яркой крови, отчего уже повреждённый наплечник стал таким же красным, как и броня Рийглера. Шатающийся, почти обезглавленный человек сделал ещё несколько шагов и рухнул на брёвна площади к лужу крови. Даже не сбившийся с дыхания капитан рассёк силовым мечом двух еретиков, пытавшихся отомстить за гибель собрата.

Рядом с ним сражался Рагнальд, капитан третьей роты, соперничающий с Рийглером в жестокости и числе жертв, хотя старший космодесантник и бился изогнутым мечом своего родного мира, а не силовым оружием. Свидетельством его владения мечом были десятки трупов, тянущихся к самой зоне высадки на краю площади, где считанные минуты назад приземлились «Громовые ястребы» третьей и десятой рот.

— Это не война, — проворчал Рагнальд, прорывающийся сквозь облачённых в мантии культистов. — Это настоящая бойня. Они бросаются на нас с кольями и дубинами, а мы встречаем их холодным железом и болтерными снарядами. Где здесь слава?

— Брат, ты сам рвался повести свою роту в бой, — ответил Рийглер, инстинктивно вращая мечом. Во все стороны летели отрубленные руки, падали изувеченные тела. — Возможно, тебе стоило оставить их капитану Дразнихту? Его заботит не враг, а Первая рота, сражающаяся в авангарде ордена.

Рагнальд зарычал, купившись на слова собрата.

— Каждый из воинов под моим руководством — ровня любому бахвалу из Первой! — в гневе он ударил ближайшего культиста сжатым кулаком, так изувечив лицо, что Рийглер больше не мог определить пол. — И слава ждёт нас там.

Рагнальд взмахнул мечом, указывая его кончиком на центр площади. Всё ещё стоявший на помосте демон-инквизитор наблюдал за избиением своих рабов. В руке он сжимал посох, окутанный потрескивающей пеленой синей энергии, и неусыпное око на его вершине металось, пытаясь углядеть за наступающими космодесантниками. Десятилетия обучения подсознательно всплыли наружу, когда капитан вгляделся в жуткий жёлтый шар, а его рука разила мечом лишь по мускульной памяти. Крик одного из воинов вырвал Рийглера из транса.

— Капитан! Слева! — заорал Инхок, размахивая побагровевшим клинком. Вся броня молодого скаута уже была забрызгана кровью.

Рийглер обернулся, борясь с желанием вновь заглянуть в око на посохе. Не более чем в ста метрах от него культист поднял лазерное ружьё, целясь в него.

Продолжая замах правой рукой, Рийглер потянулся к поясу, схватил болт-пистолет и вскинул одним быстрым движением. В тот же момент дёрнулись мускулы на руке культиста, сжимающей спусковой курок ружья, и в капитана устремился разряд палящей энергии.

Лазразряд и болтпистолет одновременно нашли свои цели, голова сектанта исчезла, во все стороны брызнули мозги и осколки костей, а разряд заряженной энергии ударил в окровавленный наплечник панциря. Рийглер напрягся, ожидая вспышки боли, но не ощутил её. Не желая отрывать взгляда от схватки, он покосился на наплечник. Он был цел, виднелись лишь царапины, оставленные тренировочным сервитором. Даже кровь была ещё свежей, не засохшей и не пригоревшей, как было бы после прямого попадания из лазерного ружья.

— Ты это видел? — Рийглер обернулся к Рагнальду, но капитана третьей роты уже не было рядом. Вокруг лежали изувеченные тела, а Рагнальд прорывался к помосту, выживших под огнём болтера он добивал быстрыми ударами локтей и кулака. Повсюду вокруг Багровые Сабли истребляли умидийских сектантов, словно и не замечавших наблюдавшего за ними демона. Рийглер открыл вокс-канал.

— Отделение Альфа, за мной, — и, вырвав меч из груди убитого культиста, капитан направился за Рагнальдом. Следом наступали шесть его солдат, убивая всё на своём пути.

Словно почувствовавшие угрозу своему господину порабощённые умидийцы бросились наперерез отделению Альфа, давя трупы своих собратьев, павших под мечом Рагнальда. Аронш стрелял из тяжёлого болтера, убивая всех, кто попадался на глаза. Силас и Треберек добивали выживших в огненном коридоре меткими выстрелами дробовиков.

В такой близости от выстрелов заработали слуховые усовершенствования капитана, заблокировав шум, чтобы предотвратить боевую глухоту. Когда к нему вернулся слух, вопли умирающих сменились чем-то иным.

Почему вы это делаете?

Рийглер приказал отделению остановиться и обернулся, ища источник голоса.

— Вы это слышите?

— Слышим что? — моргнул Петрониас.

Чем мы заслужили такую резню?

— Этот голос. Голос женщины.

— Я слышу лишь крики еретиков, — ответил Треберек, воспользовавшись нежданной передышкой для перезарядки оружия.

Мы не сделали вам ничего. Ничего.

— Вот. Сейчас-то вы это слышали.

— Капитан, у нас ещё не такой развитый слух, как у вас, — предположил Силас. Ведсо сплюнул.

— Или же это козни демона, — всё отделение обернулось к твари на помосте. Рагнальд уже был совсем рядом и примагнитил болтер на поясе, решив сразиться с чудовищем дрогашским клинком.

Рийглер помедлил, надеясь вновь услышать голос, но его нетерпеливо окликнул Инхок.

— Выдвигаемся, — наконец, приказал Рийглер. Сверкнул клинок, рассекая троих культистов, дерзнувших подойти в радиус взмаха меча. — Прикройте капитана Рагнальда.

Капитан Третьей уже запрыгнул на помост и сражался с демоном-инквизитором, чей посох превратился в огромный двуручный меч. Клинки сшиблись, во все стороны полетел ослепительный сноп жутких искр, благословенная и ограждённая сталь сшиблась с чистой материей варпа. Рийглер, находившийся ещё в сотне метров, вскинул пистолет и выстрелил в птицеглавое чудовище, разрубая наступающих еретиков. Но демон, даже не посмотревший на дерзкого смертного, вскинул когтистую руку, и прямо в полёте масс-реактивные снаряды разлетелись брызгами металла. Разъярённый демон ударил двуручным мечом, держа его так же легко, как космодесантник держал бы боевой нож. Рагнальд почти ушёл от удара, кончик демонического меча лишь оцарапал бок, круша керамит. Почувствовавший слабость пожиратель душ крутанул мечом и ударил в сторону сломанной секции брони, Рагнальд перехватил удар в самый последний момент. Искры полетели на брёвна площади, оставляя за собой огненные следы.

Рагнальд, как и любой капитан Багровых Сабель, был одарённым мечником, способным выстоять против обычных врагов Астартес. К несчастью для капитана Третьей роты, на сей раз его враг был совсем необычным. Несмотря на тяжесть силовых доспехов, противостоящий ему демон не медлил и менял стойки так, чтобы создать идеальные углы защиты и нападения. Если бы с демоном сражался сам Рийглер, или великий магистр Кранон, или капитан Дразнихт, то он был бы уверен в результате. Но Рагнальд и пяти минут не продержится против такого одарённого противника.

— Прикройте меня, — приказал Рийглер по каналу отделения. Трое скаутов убрали клинки и, выхватив болтеры, начали расчищать капитану путь к помосту. Туда же начал стрелять и Аронш, пока Силас и Треберек отстреливали культистов в бегущей к их позиции толпе.

Сжимая в одной руке болт-пистолет, а в другой — меч, Рийглер прорывался сквозь ряды культистов, с каждым мгновением оставляя позади метры пути. Пятьдесят метров до помоста. Демон-инквизитор наступал, тесня Рагнальда быстрыми ударами. Первые четыре капитан отразил, но пятый прошёл сквозь защиту и ударил нагрудник, расколов его, отбросив Рагнальда назад.

Двадцать метров. Демон ударил мечом в открытую грудь Рагнальда, а затем вверх, пронзив плечо. Кровь хлынула из раны, и Рагнальд тяжело рухнул на колени, в его тело хлынули болеутоляющие. Демон сделал шаг назад, и его клинок вновь изменил форму, став исполинским палаческим топором.

Десять, ещё десять проклятых метров. Не успеть. Рагнальд умрёт, и капитану разведчиков останется лишь отомстить за смерть боевого брата. Если только…

Демон-инквизитор занёс топор над головой и плечом, готовясь нанести смертельный удар. Вырвав силовой меч из падающего на брёвна тела, Рийглер сжал рукоять обоими руками и взмахнул им изо всех сил. В последний момент он отпустил, и потрескивающий меч полетел в сторону помоста.

Меч уже опускался на шею Рагнальда, когда меч его брата поразил первую из опор. Поле синей энергии рассекло толстую деревянную балку словно бумагу, а затем следующую, следующую… Когда меч разрубил четвёртую опору, спустя удар сердца после броска, помост задрожал, и с шестым ударом начал рушиться.

Рагнальд почувствовал, как начали рассыпаться доски, клинок уже опускался, но вместо шеи пролетел прямо над головой. Уже потерявший равновесие демон-инквизитор полетел вниз головой и рухнул на груду досок.

Увидевший на клинке Рагнальда отблески ещё горевших факелов Рийглер схватил его, поднял до пояса и ударил поверженного демона.

Но когда меч опустился, то вонзился в остатки помоста, за время удара демон исчез, испарился.


— Брат, рана глубока, и оставлена демоническим оружием. Тебе лучше вернуться на флот, пусть её проверят апотекарии, — заметил Рийглер, сидевший рядом с капитаном третьей роты. Ему пришлось говорить чуть громче, чтобы быть услышанными сквозь спорадические выстрелы. Воины Третьей и Десятой рот истребляли бегущих в джунгли культистов.

— Бывало и хуже. Да и броне моей досталось сильнее, — поворчал Рахнальд, слабо махнув на повреждённые доспехи. Ласакар, один из закалённых скаутов, помог капитану её снять и обработал уже сворачивающуюся рану. Ласакар уже был готов к повышению в батальную роту, но оставался среди скаутов в ожидании места в апотекарионе, где пригодились бы его естественные таланты в целительстве.

— Брат, ну зачем ты бросился на него в одиночку? Неужели великий Браглан Рагнальд настолько устал служить Багровым Саблям, что решил умереть смертью храбрых и стать героем? — Рийглер поднял нагрудник, осматривая трещину — идеальный горизонтальный раскол золотой аквилы.

— Капитан Рийглер, а то ты не знаешь, — порычал Рагнальд. — Из-за моей медлительности погибло больше половины десятой Роты, а изувеченного Мёрдока теперь латают на Дрогше апотекарии и технодесантники.

— В этом нет твоей вины, — возразил Рийглер, положив нагрудник и повернувшись к брату. — Ты задержался в варпе. Ты не мог ничего изменить.

Рагнальд тяжёло поднялся на ноги и скривился, чувствуя, как дёрнуло рану в плече.

— Неужели ты думаешь, что великий магистр считает так же? Или капитан Дразнихт? Честь третьей оказалась под сомнением, и мой священный долг — вернуть её. Рийглер, даже ты, едва ставший капитаном, не можешь быть настолько наивным. Багровые Сабли требуют совершенства в каждой части жизни ордена, прежде всего — в бою. Оступись, и другие быстро воспользуются твой слабостью.

И словно подтверждая слова Рагнальда, по командному каналу раздался голос.

— Капитан Рагнальд, капитан Рийглер, — заговорил великий магистр Кранон, голос которого словно тонул в море помех. — Ауспики докладывают о массовом исходе из населённых центров. Умидийские культы бегут в джунгли. Приказываю третьей и десятой роте преследовать и истреблять культистов. Первая и вторая роты высадятся на поверхность, чтобы выследить демона.

Рийглеру не надо было повторять сообщение — сверхчеловеческий слух позволил брату услышать всё. Покачав головой, капитан третей направился к своим людям, чтобы сказать им, что они вновь подвели орден.

8 Заря нового дня

Через неделю после резни в Кревше на поверхности Умидии сражались все Багровые Сабли.

Две посланных на помощь Третьей и Десятой роты вскоре были втянуты в бои в джунглях против небольших отрядов сектантов, что заставило великого магистра Кранона послать вниз две оставшиеся батальные роты. Когда же партизанская война затянула и их, резервные роты начали десантироваться одна за другой, пока на орбите не осталась лишь горстка капелланов и библиариев, вынужденных руководить операциями флота.

Демона искала по всей планете почти тысяча космодесантников, но до сих пор пожирателю душ удавалось избежать обнаружения и казни. Жителям Умидии — нет.

Культисты умирали сотнями тысяч, каждый очаг сопротивления выслеживали и безжалостно истребляли, но на месте каждой ячейки возникал десяток новых. Тем операции стал лихорадочным, сразу после устранения гнезда еретиков с флота передавались новые приказы, когда ауспики вновь засекали цели. Великий магистр Кранон, сражавшийся вместе с Рагнальдом во главе Третьей, уже приказал о временном прекращении операций после первого рассвета, чтобы можно было вернуть на корабли боевых братьев для восстановления сил и припасов. В любой из войн, в которых сражался Рийглер, такая передышка стала бы возможностью для лечения раненых. Однако за исключением пострадавшего в схватке с демоном Рагнальда ни один из воинов ордена не был ранен до сих пор, о чём капитан-разведчик счёл нужным заметить, когда крался в притихших джунглях к цели вместе с капитаном Краноном.

— Брат, такой враг нам не ровня, — ответил Севарион Кранон. — Если бы на зов лорда-инквизитора ответили подразделения Имперской Гвардии, то Совет Мечей бы единодушно оставил им очищение этого мира. Но теперь наша задача — преследование врага, многократно превзойдённого нами огневой мощью и мастерством. Я удивлюсь, если у нас вообще будут потери.

— Но разве это не странно само по себе, брат? — заметил Рийглер. Вот уже два дня он и его шесть новобранцев действовали совместно с капитаном Краноном и отделениями Альфа, Бета и Каппа второй роты, следуя докладам о вражеских перемещениях и ведя тридцать полноправных боевых братьев к цели. — На каждый орден космодесанта приходится тысяча подразделений Имперской Гвардии, но на зов лорда-инквизитора не ответил никто… если этот зов вообще посылал лорд-инквизитор.

— Так ли уж это важно, Анзо?

В подлеске показались крошечные оранжевые точки далёких огней. Капитаны отдали приказы своим боевым братьям, и в мгновение ока четыре отделения исчезли в предрассветной тьме джунглей, рассредоточились, чтобы окружить ни о чём не подозревающего врага.

— Я не понимаю… — прошептал Рийглер, пригнувшийся, чтобы скрыться в плотных зарослях.

— Нет сомнений, что население Умидии полностью отдалось Тёмным Богам. Само это оправдывает их истребление. Если, как ты говоришь — в чём у меня нет причин усомниться — в инквизитора вселился демон, призвавший нас сюда, то так ли уж это важно? Секты будут истреблены, сгинет и их хозяин.

— Но зачем? Зачем вызывать орден Адептус Астартес на Умидию, зная, что тем он подвергнет её опасности? — у Рийглера до сих пор оставались сомнения и вопросы о задании, о том, как они оказались единственным воинством Империума на планете, но этот тревожил его больше всего.

Похоже, что Кранон намеревался ответить старому другу, когда по воксу раздалась серия щелчков — знак, что отделения вышли на позиции. Вскинув болтер к плечу, Кранон закричал «Вперёд!» и выскочил из кустов, выпуская очереди в изумлённых культистов. Повсюду вокруг поляны, где разбили лагерь почти пять сотен умидийцев, из мрака выступали багровые фигуры, а вспышки выстрелов предвещали жестокую смерть.

Рийглер стрелял из болт-пистолета, снимая меткими выстрелами в голову уцелевших под шквальным огнём сектантов. Быстро погибли шестеро, их крики слились с какофонией выстрелов и предсмертных стонов.

Их крики.

Рийглер замер, вслушиваясь в грохот болтеров, пытаясь разобрать крики умирающих. То не были решительные крики безумных идолопоклонников. То были полные ужаса крики невинных людей. Рийглер закрыл глаза и встряхнулся, пытаясь стряхнуть туман, о котором только что узнал.

Вспышки света освещали полные отчаяния лица. Силас и Треберек стреляли из дробовиков в тех, кто ещё мгновение назад казался бешеными убийцами, замахивающимися ножами… в мирных горожан и крестьян. Аронш стрелял из тяжёлого болтера, истребляя тех, кто казался ему последователями птицеглавого демона, но на самом деле был простыми рабочими и лесорубами. Поддались мороку и Ведсо, Инхок, Петрониас, вырезавшие загнанных в угол умидийцев, словно скот. Тридцать братьев второй роты, ветеранов войн против предавших космодесантников, зеленокожих, тиранидов и бесчисленных иных звёздных кошмаров, резали глотки женщинам и детям, словно те были величайшей угрозой в истории Империума.

Почему?

Голос, тот же голос, что он услышал в Кревше, вырвал Рийглера из шока, вызванного увиденным кошмаром. Он обернулся к Кранону и увидел, что Второй капитан также перестал стрелять. Оружие повисло в ослабевших руках, на суровом бледном лице застыла гримаса шока и отвращения.

Почему?

Кранон посмотрел на брата, затем обратно на жуткую резню.

— Прекратить огонь… — прошептал он, так тихо, что его услышал лишь Рийглер.

Внезапно заработал вокс-канал, треск помех дал путь рокочущему голосу Кранона.

— Я сказал прекратить огонь!

Умолкли болтеры Багровых Сабель, замерли зажатые в руках клинки. Сбитые с толку братья Второй и Десятой роты неуверенно переглядывались.

Почему?

Теперь голос слышали и скауты, вглядывающиеся в темноту, пытаясь выглядеть говорившего. Братья второй снимали шлемы и смотрели на небо.

Почему?

Голос женщины был тонким, как дующий сквозь деревья ветер. Рийглер не был уверен, действительно ли это дует ветер или же поёт птица джунглей, повторяя слова. Мысленно повелев своим слуховым чувствам отключиться, капитан на мгновение оглушил себя, чтобы проверить теорию.

Почему?

Голос стал лишь громче и отдавался в голове, вытесняя другие мысли. Он закрыл глаза, но вместо абсолютной тьмы увидел образы недавней резни, такие яркие, словно он переживал её вновь. Рийглер резко открыл глаза и понял, что чары спали, позволив скаутам и воинам Кранона увидеть истину.

Почему?

Оставшиеся братья снимали шлемы, глядя на капитана столь же ошарашенными глазами. Некоторые не могли стоять и падали, тщетно ища следы жизни среди лежащих на поляне трупов. Сержант отделения Бета, Йегзеник, посмотрел на своего капитана расширившимися глазами.

— Что мы наделали…? — прошептал воин. Болтер рухнул на землю.

Гибель невинных была досадной, хотя и часто неизбежной частью любой операции войск Империума, особенно Адептус Астартес. Во время войны им часто приходилось совершать тяжёлый выбор, решая, кто может жить, а кто умрёт, и не раз космодесантники добровольно жертвовали гражданскими или менее способными солдатами, чтобы получить тактическое преимущество над врагами. Но в этой бойне не было смысла, во всяком случае видного Багровым Саблям.

— Я… — Кранон не мог найти слов. — Рийглер? — прошептал капитан, не отрывая глаз от панорамы резни, в которой он стал невольным участникам.

Капитан-разведчик закрыл глаза, но резко открыл их, вновь увидев видения бойни. К счастью, хотя бы бесплотный голос перестал молить об ответе.

— Севарион, за мной. Остальные — охраняйте территорию, — сказал он, схватив Второго капитана за плечо и потащив его к нависающим над ними густым кустам на краю поляны. — Не уходите и не выходите на связь, пока не получите приказа или пока мы не вернёмся. Всё ясно?

Никто не ответил.

— Я. Спрашиваю. Всё. Ясно? — повторил Рийглер, подчёркивая свои слова злостью.

На этот раз ему ответил каждый из Багровых Сабель, хотя немногие нашли в себе силы ответить вслух.

Кивнув, Рийглер исчез во мраке.


Капитаны молчали, их спуск по огромным деревьям был таким же безмолвным, как и полёт на «Воронах». По сравнению с прошлым разом спуск был молниеносным, Багровым Саблям было нечего таиться — в столице Умидии не осталось ни одной живой души. Вскоре показались крыши деревянных зданий, а затем, в двадцати метрах над площадью, Рийглер просто спрыгнул вниз. От силы удара брёвна раскололись. Рядом рухнул Кранон, последовавший за капитаном скаутов.

— Что мы здесь делаем? — спросил он, поднимаясь на ноги. В голосе Севариона сквозило отвращение и нечто иное — нечто незнакомее и непонятное Рийглеру.

— Здесь мы впервые обнаружили культ и прервали ритуал. Здесь Рагнальд сражался с демоном. Я должен быть уверен. Я долж… — Рийглер умолк, вид уже разлагающихся тел подтвердил его худшие страхи. В битве он сражался — думал, что сражался — против вооружённых, разъярённых сектантов, поклоняющихся Тёмным Богам и желающих перебить космодесантников.

Но нигде не было ни следа культистов.

Мужчины, женщины, дети… здесь они перерезали целые семьи, изувеченные тела валялись среди костров и вертелов, где лежали наполовину зажаренные тела зверей — пир для насекомых и местных падальщиков. Гирлянды и флажки тянулись с крыши на дерево, с дерева на крышу, а оттуда на украшавшие улицы и ведущие к площади мосты деревянные истуканы, в некоторых из которых Рийглер узнал подобия имперских святых.

Багровые Сабли пробирались сквозь груды трупов, лежавших лицом вниз, часто — на телах погибших перед ними людей.

— Эти люди не атаковали тебя, — произнёс Кранон, осмотрев глубокие раны в спине мертвеца. — Они бежали от тебя. Они бежали от тебя, и ты их перебил!

Не слышавший брата Рийглер смотрел на женский труп, застывший под странным углом, словно перед смертью она на что-то упала. Разведчик присел и медленно перевернул тело. Когда он увидел, что женщина сжимала в руках, то быстро отвёл руку и плотно сжал глаза, осознав всё произошедшее.

Жители Умидии, верные имперские граждане, праздновавшие день всех святых, были вырезаны Ангелами Смерти, хладнокровными убийцами, ослеплёнными чёрным колдовством. Он видел глаза на их лицах, когда вздымались и опускались клинки, когда погибали их близкие под натиском тех, кого они не могли даже себе представить. Он слышал мольбу о пощаде, чувствовал их слёзы, видел кровь на своих перчатках, ставшую несмываемым пятном на чести.

Рийглер открыл глаза. Его брат стоял рядом.

— Почему? — повторил Севарион Кранон.

— Мы не знали… — тихо прошептал Рийглер.

— Вы вырезали целый город и «не знали»? Неужели бремя командования лишило тебя связи с реальностью? — Кранон подался вперёд. Его лицо было в считанных сантиметрах от Рийглера.

— А что делал на поляне ты? Скольких ты убил прежде, чем осознал правду? — капитан пристально посмотрел в синие как океан глаза брата.

Пристыжённый второй капитан отвернулся.

— Что нам делать, Анзо? Что бы ни думал мой брат и Совет Мечей, к Багровым Саблям уже относятся с презрением. Ты знаешь, как нас не любят другие ордена, как натянуты отношения с Инквизицией, Администратумом и Механикусов. Такое известие столкнёт нас за грань, приведёт к отлучению и казни.

Рийглер уже собирался ответить брату, что у него нет идей, как вдруг одна появилась прямо перед глазами. Север площади обуглился и почернел, похоже там перевернули жаровню или разгорелся костёр.

— Мы сожжём всё, — холодно ответил капитан.

— Анзо, ты же шутишь? — невесело усмехнулся Кранон. — Ты же не собираешься просто скрыть эту… резню?

— А у нас есть выбор, брат? Ты предлагаешь открыть правду великому магистру и вынудить Совет Мечей проголосовать за сознательное истребление миллионов невинных или прекратить операцию и обречь орден на осуждение и отлучение?

— Но ты предлагаешь…

— Я предлагаю то, что сохранит дальнейшее существование Багровых Сабель, и позволит нам искоренить стоящие за этим тёмные силы. Брат, неужели ты не понял, что это проделки демона?

Но прежде, чем Кранон отвел, открылась командная частота вокса, и заговорил его родной брат, великий магистр. На мгновение сердце Рийглера замерло от мысли, что командующий Багровых Сабель узнал, что действительно происходит на Умидии.

— Капитан Рийглер, заканчивайте текущие операции и готовьте свою роту к отбытию. Десятая и Первая должны вернуться на флот в течении двадцати четырёх часов по терранскому времени, — в отправлении на орбиту роты скаутов был смысл из-за физических ограничений юных боевых братьев, но отзыв Первой вместо всё ещё сражавшейся на Умидии Третьей означал, что неудачу Рагнальда ещё не простили.

— Вас понял. Мы вылетаем в течение часа, великий магистр, — после ответа связь прервалась.

— Так что мы будем делать, Севарион? Ты прикажешь своим людям сжечь тела и молчать, пока мы не разберёмся во всём, или заставишь Совет Мечей принять невозможное решение?

Капитан Кранон прикрыл глаза, но затем резко открыл. По выражению лица Рийглер мог понять, что видел вместо закрытых век его брат.

— Прикажу, — наконец, ответил Севарион, и тяжело пошёл к телам, чтобы собрать их на погребальный костёр. — И пусть смилостивится над нами Бог-Император.

9 Встречи

Когда отделение Альфа высадилось из «Штормового ворона» на ангарную палубу, настроение у всех было мрачным. На соседней площадке из «Громового ястреба» выходили другие братья Десятой во главе с Вондереллом. Рийглер кивнул ветерану-сержанту, но тот словно и не заметил капитана, потерянно глядя куда-то вдаль. Не замечающий ничего вокруг Вондерелл направился к выходу, следом пошли скауты. Рийглер уже намеревался пойти следом, когда в огромный ангар влетели ещё три «Ястреба» и начали заход на посадку.

В идеальном построении три десантных корабля прикоснулись к палубе, их задние рампы опустились в унисон. Шипение гидравлики было едва слышно за шумом охлаждающихся двигателей. Воины отделения Альфа смотрели во все глаза, как из «Ястребов» выходят сверкающие терминаторскими доспехами братья Первой роты. Но когда воины ступили на палубу и сняли шлемы, на их лицах открылось то же выражение, что было у капитана Кранона, когда он узнал правду о Умидии. Последним, что само по себе удивляло, из транспорта вышел Дразнихт, уже сжимавший шлем. Он выглядел так, словно видел привидений.

— Возвращайтесь в казармы, — приказал скаутам Рийглер. — Через час жду вас в тренировочном зале. Вы славно потрудились, но перед повторной высадкой нужно поработать над рядом предметов.

Дружно ответившие «Так точно!» скауты прошли мимо, вместе с отборными воинами ордена направившись к дверям. Рийглер пошёл к «Ястребам», петляя в толпе.

— Капитан Дразнихт? — окликнул брата Рийглер, подойдя поближе. Как и Вондерелл, Дразнихт словно не заметил капитана скаутов. — Капитан Дразнихт?

Первый капитан посмотрел на него, видя, но не замечая. Со стороны выхода раздался грохот. Проталкиваясь сквозь толпу терминаторов, капитаны пробились в первый ряд ревущей толпы, смотрящей на начавшуюся драку.

Кир, один из сержантов Первой роты, схватил за глотку Аронша. Ноги крупного скаута висели почти в метре над землёй. Его братья кричали и пытались помочь схваченному товарищу, но им преградил путь почти десяток терминаторов.

— Во имя Терры, что ты творишь, Кир? — недоверчиво выдохнул капитан. — Опусти его немедленно.

Аронш бил тяжёлыми кулаками по державшей его шею руке, но пока только разбил в кровь костяшки.

— Твой щенок имел наглость попытаться выйти из ангара впереди старших. Я преподаю ему урок, — усмехнулся Кир. Лицо Аронша уже покрывалось нездоровой синевой.

— Ты выжил из ума? — Рийглер моргнул. Кир был свирепым и вспыльчивым воином, но это было не в его духе. Он был благородным воином Багровых Сабель, а не обычным громилой. — Дразнихт, сделай что-нибудь. Твой сержант ведёт себя как животное.

Первый капитан, всё ещё смотревший пустым, потерянным взглядом, посмотрел на Рийглера, затем на скаута, болтающегося в хватке сержанта. На его лице проступило нечто, похоже на умиление.

— Извиняйся.

— Что?

— Твой мальчик. Он должен извиниться.

— Это возмутительно. Он не сделал ниче…

— Заставь его извиниться, — в голосе Дразнихта была злоба, которую Рийглер никогда не замечал прежде. Глаза теряющего сознание Аронша начали вылезать из орбит.

— Аронш. Извинись перед сержантом Киром, — неохотно уступил капитан.

— Ппп…ррр… ости… те… — просипел скаут.

Ничего не произошло.

— Дразнихт, он извинился. Прикажи Киру отпустить его, — взмолился капитан.

Мгновение прошло.

— Отпусти его, сержант.

Кир надавил чуть сильнее, вырубив скаута, и бросил на палубу бессознательное тело. От удара о жёсткий удар рука сломалась с жутким треском. Стоявшие на пути у отделения Альфа братья Первой направились к выходу, позволив скаутам проверить состояние поверженного товарища.

Рийглер стоял между лежащим Ароншем и уходящими терминаторами, пока за дверью не исчез последний из них. Ни один из ветеранов даже не посмотрел на Рийглера, Аронша и остальных скаутов.

— Доставьте его в апотекарион и оставайтесь там. Не выпускайте его из виду, — Рийглер направился вслед за Первой ротой.

— Куда ты идёшь, капитан? — спросил Ведсо, помогая Силасу и Петрониасу поднять брата с холодного пола.

— Я попытаюсь найти ответы.

Выходя из ангара, Рийглер мог поклясться, что слышал женский смех.


Верховный библиарий Маннон внимательно изучал древний хрупкий том, когда его нашёл капитан. Как и обычно в небоевое время псайкер сидел в обширной библиотеке на борту «Красной чести», стараясь расширить свои и без того обширные запасы познаний. Не отрываясь от книги, Маннон кивнул брату, пробирающемуся среди исполинских шкафов, забитых собранными за века знаниями ордена Багровых Сабель.

— Капитан Рийглер. Я чувствую смятение в твоей душе, — библиарий заложил страницу и отвернулся от кафедры.

Рийглер пытался улыбнуться старому другу. Пытался, но получилась лишь гримаса.

Библиарий принюхался, словно гончая, уловившая запах жертвы.

— Нет. Я чувствую смятение многих душ. Рак в сердце ордена. Анзо, что произошло? — уже серьёзно спросил Маннон.

— Я думал прийти за советом к одному из братьев-капелланов, но при таких обстоятельствах решил, что лучше исповедоваться тому, кто сведущ в варповстве.

— При каких «обстоятельствах»? Что произошло на Умидии? — Маннон взял брата за плечи, заставив капитана-разведчика смотреть ему прямо в глаза.

— Я не знаю, с чего начать. Не знаю, как много тебе известно об операциях на поверхности.

— Представь, что я не знаю ничего, и расскажи с самого начала.

И Рийглер рассказал. Он не упустил ни одной детали событий, начиная с его первого шага по деревьям Умидии и до недавнего фарса в ангарной палубе, где один из его юных подопечных попал в апотекарион. Когда он закончил, Маннон умолк и напряженно размышлял. Наконец, он спросил:

— Значит, о настоящей ситуации на Умидии знаешь только ты и капитан Кранон?

— Три его отделения и одна команда моих скаутов знают, что они перебили на поляне невинных граждан, но резне в Кревше знаем только я и Севарион, — ответил Рийглер. Тусклый свет свечей мерцал на капельках пота, стекающих по лбу капитана. Раньше он не замечал, но теперь слышал, как яростно стучат его сердца: тело невольно переходило в режим готовности к бою.

— Но ты уничтожил все доказательства. Поджёг тела и саму столицу, так?

— Да, — Рийглер посмотрел на пол. — Мы думали, что поступаем правильно.

— Возможно, это так и было, — с печальной улыбкой заметил Маннон — Скрыв ситуацию, вы избавили великого магистра и Совет Мечей от принятия невозможных решений. Не оставив ни следа резни, вы избавили орден от последующего расследования. Конечно, если это отдельные случаи, а не система.

— Ты думаешь, что это не так?

— Да ты сам в это веришь, Анзо. Ты сам мне про это сказал.

— Когда? — Рийглер моргнул.

— Отсутствие ответа Вондерелла при встрече. Реакция Дразнихта и его людей на выдуманное оскорбление Аронша.

— Боевая усталость. Они непрерывно сражались больше недели.

— Неужели затуманившие тебе глаза чары лишили тебя и здравого смысла?! — рявкнул Маннон. — Мы говорим о космодесантниках. У нас не бывает «боевой усталости». Разве что у твоих новобранцев-скаутов, но и у них она может появиться лишь в противостоянии страшным врагам в гораздо дольшей кампании.

Но Рийглер не слушал верховного библиария, всё его внимание привлекло одно слово.

— Чары. Ты думаешь, что дело в этом?

— Я изучал историю мира, во всяком случае её относительно достоверную часть… — Маннон указал на книгу.

— И?

— В полученном от лорда-инквизитора — или демона, прикидывающегося по твоим словам лордом-инквизитором — есть зерно истины. Есть свидетельство о культе, называвшем себя Валету и действовавшем на Умидии много веков назад. Он был истреблён Экклезиархией, когда планета вновь стала частью паствы Императора, но возможно некоторые из еретиков скрылись и ожидали возможность вновь возвыситься.

— Какому из Тёмных Богов поклонялись эти Валету?

— В этом весь фокус. Разные фракции культа посвящали себя служению разным ликам Четвёрки. Каждая принимала учение своего покровителя, но была частью альянса. Даже последователи обычно противостоящих друг другу сущностей, таких как Кровавый Бог и Порочный Бог, служили вместе ради высшего блага культа.

— Но откуда у них взялась такая сила? — Рийглер ошеломлённо моргнул. — Багровые Сабли истребили бесчисленные культы, но один из них не смог бы водить за нос целый орден.

— И сколько же культов возглавляют демоны? Причём, если твоё описание точно, демоны, являющиеся аспектами Лживого Бога?

— Что нам делать? — задумчиво протянул Рийглер после недолго молчания.

— Ты можешь прийти к великому магистру и рассказать ему об этом, но вряд ли найдёшь понимание. Ты не оставил ни следа учинённой тобой невольно резни, поэтому доказательством могут послужить лишь массовые убийства, в которых участвовали другие роты. Конечно, если доказательства вообще будут. Если ты скрыл бойню, то наверняка так поступил и Дразнихт, и другие капитаны… — Маннон помедлил, обдумывая новую мысль. — Тебе не приходило в голову, что возможно демон обманул и великого магистра?

— Тогда что нам остаётся? — Рийглер вздохнул.

— Выполнить задание до конца.

— Но это же означает бессмысленное избиение миллионов…

— Анзо, это неизбежно. Если Дразнихт и другие капитаны знают о настоящий сути своих действий, но не могут ни осознать, ни признать их, то ты окажешься в меньшинстве, даже если Севариону хватит духу выступить против брата. Ты сам видел, как это подействовало на Дразнихта, на других наверняка всё сказалось ещё хуже. Ты можешь представить в каком состоянии сейчас Баркман, если он видит видения и слышит голоса?

Рийглер кивнул.

— Пойми, на твоих руках уже достаточно крови. Ты — капитан скаутов. Если ты больше не хочешь искать скрывающихся в джунглях Умидии «культистов», то можешь начать охоту на демона в сердце заговора, пока остальные выслеживают прячущихся среди населения Валету. Вероятнее всего с гибелью наславших чары еретиков проклятье исчезнет, и мы сможем прийти в себя.

— А если проклятье не исчезнет?

Маннон не ответил.

— У нас действительно нет вариантов?

— Я их не вижу, а ты?

Рийглер пожал плечами.

— Анзо, ты не будешь один. Капитан Кранон — благородный человек, честный и достойный воин, готовый защищать, скажем так, доброе имя Багровых Сабель. Я присоединюсь к Десятой роте, когда вы направитесь обратно в бой, и вместе мы выследим и уничтожим тварь, намеревающуюся разорвать на части наш орден.

— Благодарю тебя, старый друг, — Рийглер заставил себя улыбнуться. — Я знал, что могу на тебя рассчитывать.

— Как и я, — тепло ответил Маннон. — Теперь отдохни. Последние дни сказались на тебе, а во время охоты на демона нам понадобятся все твои силы.

— Не сейчас, — покачал головой Рийглер, направляясь к выходу. — Мне ещё предстоит одно дело.


Когда Рийглер дошёл до каюты Дразнихта, то сразу понял, что Первый капитан не один.

— …убить, чтобы только от тебя избавиться? — суровый резкий голос брата эхом разносился под сводами широких коридоров жилой палубы. Рийглер отступил в альков и прислушался. Он не услышал ответа, но, судя по словам Дразнихта, ответ был.

— Невозможно! Мы истребим всех вас до единого и повесим трупы на деревьях. Вы можете прятаться словно трусы, но нет таких убежищ, которые скроют вас от гнева меня и моих братьев, — в голосе Первого капитана проскальзывала отчаянна нотка, возбуждение, граничащее со страхом. Рийглер вновь не услышал ответа.

— Ты осмеливаешься надо мной насмехаться? — зарычал внезапно пришедший в себя Дразнихт. — Я — Дзаргон Дразнихт, Первый капитан Багровых Сабель. Запомни навсегда имя своего палача!

Раздался треск, затем легко узнаваемый гул удара брони по металлу. Рийглер бросился вперёд, намереваясь помочь Дразнихту в бою с врагом, неизвестно как проникшим на флагман ордена. Но когда он распахнул тяжёлую дверь, то увидел, что его товарищ был совершенно один.

— Ты смеешь входить без спроса? — зарычал Дразнихт, пригвоздив капитана взглядом налитых кровью глаз. Он до сих пор был одет в терминаторский доспех, правая перчатка которого была впечатана глубоко в переборку. Такую вмятину будет трудно убрать. По палу были разбросаны обломки трофеев Первого капитана, осколки костей и разбросанные в гневе клинки.

— Я услышал голоса, — ответил Рийглер, стоя на пороге. Он не был уверен в здравом уме брата. Два капитана никогда не были друзьями, но Дразнихт был самым уравновешенным и спокойным космодесантником из всех, с которыми Рийглеру выпала честь служить. Недавние действия Дразнихта и его воинов были совершенно не в их духе. — Повышенные голоса.

— Ты услышал… — лицо Дразнихта смягчилось, а затем внезапно омрачилось вновь. — Уходи. Здесь не рады ни твой роте, ни тебе.

— Я хотел поговорить с тобой о произошедшем на агарной палубе, — Рийглер говорил резко, хотя и держась на расстоянии.

— Твой парень извинился перед сержантом Киром. С моей точки зрения вопрос закрыт.

— Сержант Кир отправил моего скаута в апотекарион. В моём журнале такой вопрос далёк от закрытия, — Рийглер шагнул вперёд. — Я хотел обговорить это с тобой, как брат с братом, а не созывать Совет Мечей.

Ноздри Дразнихта расширились. Спокойные слова и поведение капитана возымели совершенно обратный эффект.

— Я бы закрыл разговор, если конечно ты не хочешь присоединиться к своему щенку в апотекарионе, — Дразнихт сделал два широких шага вперёд, оказавшись на расстоянии удара. — Я уже попросил тебя уйти. Я не собираюсь повторять.

Атмосфера в комнате накалилось так сильно, что готова была взорваться в любой момент. Два сверхчеловеческих великана сверлили друг друга взглядами. Рийглер уступил.

— Это не конец, — сказал капитан скаутов, шагнув назад.

— Я знаю, Анзо, — тихо ответил Дразнихт. Из голоса исчезла вся злоба, остались лишь нотки обречённости. — Это только начало.

Дверь захлопнулась в считанных миллиметрах от лица Рийглера. Когда эхо удара затихло, пустоту наполнил женский смех. Тщетно пытаясь перестать слышать призрачные смешки, Рийглер направился к своей каюте. Он не был уверен, что было важнее — обмен угрозами или невысказанное понимание между ним и Дразнихтом.

10 Борьба

Сожжение боен Рийглером и капитаном Краноном возымело другое непредвиденное последствие.

Раздутые мчащимися по густым сухим джунглям ветрами пожары вскоре охватили не только сами деревья и подлесок, но и скрытые среди них поселения. Оказавшиеся на пути огненной бури перепуганные умидийцы покидали воздушные города и деревни, бросали дома и пожитки, желая спасти свои жизни.

Но вместе спасения их ждали лишь болтеры Багровых Сабель.

Всё ещё помрачённые насланным мороком или же незадумывающиеся о пролитии крови невинных Дразнихт, Баркман и другие свирепые капитаны ордена забрали из арсеналов весь запас огнемётного вооружения. Благодаря младшего Кранона и капитана скаутов за находчивость, воины поджигали целые горы и островные цепи, вырезая обгоревших и задыхающихся людей, едва те появлялись из джунглей. Пожары унесли жизни тысяч. Бессчётные жизни оборвали болтеры и клинки.

Спустя дневной цикл после возвращения на флот Десятая рота была вновь отправлена на поверхность. Рийглер благоразумно приказал своим скаутам собраться на ангарной палубе лишь после того, как высадятся последние терминаторы. Аронш пришёл в себя через несколько часов после нападения Кира. Конечно, капитан предпочёл бы оставить парня на борту «Красной Чести» и дать ему прийти в себя, но в свете снедающего ветеранов и весь орден психоза было безопаснее забрать перевязанного скаута с собой и держать его вместе с боевыми братьями.

— Аронш, как рука? — тихо спросил Маннон, когда отделение Альфа пробиралось сквозь густые кусты. Верный своему слову старший библиарий присоединился к отделению Рийглера после возвращения на Умидию. Его присутствие уже оказалось бесценным, поскольку предчувствие псайкера не раз предупреждало их о приближении умидийцев и позволяло уйти в сторону, чтобы избежать бессмысленной резни. Их делом было не избиение невинных людей, а изгнание демона.

— Боль утихла, но я всё ещё не могу ей двигать. Похоже Ведсо придётся ещё немного поносить мой тяжёлый болтер, старший библиарий, — голос звучал приглушённо, поскольку скаут, как и его братья по отделению, носил респиратор. Главные пожары бушевали на другой стороне планеты, но даже здесь в воздухе висел запах горелых растений, разбавленный химическим привкусом прометия и вонью жжёного мяса. Сверхчеловеческая физиология позволяла Рийглеру и Маннону не обращать внимания не едкий запах, но скауты до сих пор развивались, преображаясь в настоящих космодесантников.

— Уверен, что в своё время брат — скаут Ведсо хорошо воспользуется им, — заметил Рийглер, переходя вперёд с позиции в хвосте пробирающейся в кустах колонны. — Прикрывай спину, Аронш. Мне нужно поговорить со старшим библиарием.

— О Севарионе? — сочувственно спросил Маннон. О капитане Второй роты не было ничего слышно после сожжения Кревша и он не вернулся на флот, получив приказ великого магистра. Начальное восхищение других капитанов Краноном, действительно выкурившим культистов из укрытия, постепенно угасало, а по дальней связи всё чаще разносилось слово «трусость» по отношению к молчанию братьев. Рийглер мрачно кивнул.

Закрыв глаза, Маннон потянулся через варп, ища под небесным сводом огонёк Севариона Кранона. Заметно похолодевший воздух защипал кожу капитана. Через несколько мгновений библиарий вновь открыл глаза. Вновь потеплело, психическая энергия рассеялась.

— Капитан Кранон добрался до полюса планеты. В радиусе трёхсот километров нет других рот, и я чувствую присутствие лишь зверей, а не людей. Хочешь, чтобы я с ним связался?

Рийглер задумался, но покачал головой.

— Нет. Если Севарион не хочет ни с кем говорить — его право. Как и я, он знает позор нашего ордена и волен поступать так, как считает нужным… — капитан помедлил и криво усмехнулся. — Хотя я не могу удержаться от мысли, что у его внешнего бездействия будут последствия.

Они шли молча, слыша лишь жужжание насекомых, далёкий рёв зверей, да временами доклады по вокс-связи. Маннон слушал эфир с тех пор, как Десятая рота высадилась на Умидию, и обнаружил слепое пятно ближе к экватору в западном полушарии планеты. Несмотря на все усилия, библиарию не удавалось пройти сквозь завесу, а в варпе он чувствовал лишь тишину и мрак. Конечно, это мог быть и природный феномен, возникший в результате каприза географии или положения звёзд субсектора, но оба офицера понимали, что с наличием на Умидии демона самым невероятным объяснением становилось совпадение. Рийглер также понимал, что создавшее такой обширный покров в варпе существо являлось грозным врагом, возможно, что даже Маннону не удастся с ним справиться, но не хотел тревожить почтенного псайкера сомнениями.

Вся Десятая рота высадилась на краю мёртвой зоны. Каждое отделение шло в одиночку, крадясь через заросли лиан к тёмному сердцу Умидии. Одни шли быстрее других, следуя по протоптанным тропам и следам вырубленных деревьев, но пока никому не удавалось найти ни демона — инквизитора, ни несомненно служивших ему настоящих культистов. Сержант Васкан как раз заканчивал доклад, когда Маннон резко остановился и резко обернулся, словно вслушиваясь во что — то неслышимые.

+ В подлесок. Немедленно. + — раздался в голове каждого воина отделения его грохочущий голос.

Безмолвные как призраки Багровые Сабли скрылись в тенях. Даже без чувствующего варп библиария скауты услышали бы приближение любого «врага», но предвидение Маннона давало им дополнительные мгновения, позволяло избежать бессмысленных столкновений. Хотя все скауты, как и Рийглер, как и Маннон полностью осознавали ситуацию и знали о наложенных демоном чарах, в случае нападения верх бы взяло боевое кодирование, заставляя нанести ответный смертоносный удар.

Боевые братья не шевелились, когда появились умидийцы. Глазам капитана они казались разодетыми в балахоны и маски. Гротескные морды, надетые на покрытые рунами накидки. В руках топоры и ножи, украшенные до степени бахвальства, но всё равно смертоносные. В конце колонны шёл карлик, несущий в руках жуткое чучело, прижимающий его к груди, словно любовника, и взгляд его метался туда — сюда, будто он слышал голоса.

Рийглер сжал веки. Он знал, что глаза обманывают его, но как же снять покров лжи? Капитан потряс головой, пытаясь прочистить затуманенные мысли. И когда он открыл глаза, то увидел совершенно другую картину.

Умидийцы действительно закрывали лица, но не языческими масками, а клочьями ткани, защищая рты и носы от вони далёких пожаров. Их одежду покрывали не руны, а обожженные и рваные дыры, а цвет её был алым не от краски, а из-за настоящей крови. Судя по количеству — не только их. В глазах всех плескался чистый первобытный страх, понимание и безнадёжность. Люди знали, что их вероятными убийцами станут те самые воители, которым была поручена защита человечества — преданные защитники Империума, избранные воины Императора.

В глазах всех, кроме одной.

Позади обездоленных беженцев шёл не безумный прислужник Губительных Сил, не порочный шаман и не магистр запретных знаний, и в руках был вовсе не идол неназываемого божества. Грязная от сажи девочка не старше пяти лет шла следом за взрослыми, прижимая к груди куклу с непропорционально большими глазами и головой. Покрывавшую лицо грязь пробороздили следы слёз, открывшие бледную кожу. Пронзительные зелёные глаза, лишённые детской невинности, метались между деревьями, окружавшими узкую тропу, высматривали таящуюся во мраке опасность.

Периферийным зрением Рийглер увидел, как Силас начинает поднимать дробовик от бедра к положению, откуда можно стрелять. Рийглер протянул руку и мягко опустил оба ствола на прежнее место. Скаут посмотрел на капитана. На лице его проступила тревожная смесь извинения и изумления.

Обездоленные умидийцы медленно шли мимо затаившихся космодесантников, некоторые из них ковыляли или не могли идти сами, опираясь на плечи других. В течении нескольких неприятных минут они оставались на виду, и Рийглер опасался, что кто — нибудь из новобранцев поддастся инстинктам и схватиться за оружие. Когда последние беженцы исчезли из виду, девочка обернулась назад и посмотрела на тропу. Рийглер знал, что это невозможно, но она словно смотрела прямо на него, умоляя ответить на простой вопрос: Почему?

Затем девочка исчезла во тьме.

Рийглер уже собирался спросить братьев, сумел ли кто — то из них сбросить морок и увидеть правду, когда по воксу раздался голос сержанта Вондерелла.

— Вондерелл всем отделениям. Мы нашли его, — обычно суровый голос сержанта был полон нервного возбуждения, хриплый шёпот едва не срывался на крик. — Мы нашли демона.

11 Решимость

Неясно, стало ли это результатом атаки роты скаутов или же демон больше не заморачивался маскировкой, но теперь исчезли все маски. Деревья здесь были искажены, искривлённые стволы были совсем не похожи на тянущихся высоко в задымлённое небо великанов, покрывающих остальную планету. Изменилось и подножие джунглей — голая земля уступала место истёртым за века дождями плитам, покрытым грубым рисункам и жутким фрескам, всё ещё заметными там, где их пощадило время. То тут, то там из земли вырывались скалы, окружающие огромную поляну словно зубы гигантской, всепожирающей пасти. Рийглер уже видел такие развалины на десятках миров, где ксеносы и доимперские люди поклонялись неназываемым Тёмным Богам. Он позволил себе улыбнуться: зловещее святилище уже было разрушено, его будет легче стереть с лица земли. Когда прислужники демона — настоящие прислужники, а не кажущиеся культистами невинные люди — ринулись на немногочисленных наступающих скаутов, пожиратель душ отбросил обличье инквизитора и принял свой истинный облик, нависнув над всеми. Пернатый плащ шестиметровой высоты птицеголовой твари мерцал в тусклом дымчатом свете, пробивающемся сквозь крону над огромной поляной, где демон решил принять последний бой. Его клюв щёлкал и свистел, пожиратель душ отдавал указания своим пехотинцам на богохульном языке своего мерзкого покровителя. Юные скауты морщились, их уши ещё не привыкли к психологическому воздействию диалектов Архиврага. Даже Маннону было явно неприятно это слышать, и Рийглер решил лишить врага такого оружия.

— Десятая рота, открыть огонь! — заорал капитан, выскакивая из — за деревьев. Наступающие за ним скауты начали стрелять, грохот дробовиков и частый рык болтеров слились в хоре оружейных разрядов. Очереди выкосили первую волну сектантов, вторая также полегла до последнего человека, когда из — за искажённых деревьев на дальней стороне развалин вышли другие отделения. Ряды паникующих культистов, которых по — прежнему были тысячи, смешались, ещё пребывающие в относительно здравом уме еретики стали стрелять в ответ, пытаясь прорваться.

Тщательно целясь, Рийглер опустошил всю обойму в восемь патронов, каждым выстрелом снося голову с плеч бегущего культиста. Оружие опустело, и он убрал болт-пистолет, выхватывая другой рукой меч. Прежде, чем тела восьми первых жертв упали на землю, клинок разрубил шеи ещё трёх прислужников демона. И в эти мгновения, забирая жизни, он ощутил странный прилив, незнакомое, неясное чувство. Ещё более незнакомым был вес меча в руке. Рийглер посмотрел на него и увидел не знакомый клинок, а оружие, взятое так давно с тела чемпиона Детей Императора.

Как?! Он же внимательно проверил снаряжение на борту «Красной Чести» и, выходя из каюты, был уверен, что положил в ножны обычный меч. Возможно ли, что из — за тягот недавних событий он ошибся или что — то путает? Нет. Он — полноправный боевой брат Адептус Астартес, обладающий эйдетической памятью, как и все его сородичи. Тогда что происходит?

Выбросив эти мысли из головы, Рийглер вернул внимание к битве. Немногие осмеливавшиеся сражаться сектанты были не ровней скаутам Багровых Сабель, и лишь давка удерживала их в бою, если так можно было назвать кровавую баню. Не обращая внимания на жалких врагов, капитан открыл канал связи отделения и отдал новый приказ.

— Маннон. Отделение Альфа. За мной.

Размахивая проклятым клинком словно продолжением собственной руки, Рийглер прорубался сквозь толпу культистов к их предводителю. За ним шёл Маннон, круша врагов булавой с той же яростью, с которой братья из реклюзиама крушат крозиусами, а скауты прикрывали их уничтожающим огнём.

Ощутивший опасность демон обернулся ей навстречу и с ног до головы окинул космодесантников стеклянистыми птичьими глазами, оценивая, ища любую слабость или трещину в броне. Растянув клюв в неестественной усмешке, пожиратель душ словно стал ещё выше и шагнул в направлении осмелившихся бросить ему вызов Багровых Сабель. Давя под ногами мёртвых и умирающих культистов, демон поднял посох и выпустил во врагов разряд энергии варпа.

Подняв руку, Маннон спешно окружил себя и отделение Альфа псищитом, и тут грянула буря, но разряды потрескивающей энергии бессильно сползли со щита. Демон попробовал вновь, но с тем же результатом — невредимые Багровые Сабли наступали под психическим куполом. Рийглер покосился на старшего библиария и увидел, как из ноздрей его капает кровь, стекая на оскаленные и сжатые от усилия зубы.

Третий разряд энергии ударил в поле, и Маннон пошатнулся. Псайкер задохнулся, удар выбил воздух из всех трёх лёгких. Щит удержался, но Рийглер знал, что следующий удар станет последним.

По моей команде опускай щит.

Рийглер медлил лишь долю секунды. Он не сказал слова вслух, но Маннон кивнул, странно посмотрев на капитана — разведчика.

— Давай! — заорал Рийглер, едва к нему вернулось самообладание. Мерцающая стена голубой энергии перед Альфой исчезла, сменившись стеной выстрелов. Заговорил и болт-пистолет капитана, успевшего перезарядить оружие, шквальный огонь вырывал клочья из тела огромного демона, по которому было почти невозможно промазать. Пожиратель душ завыл, и этот подобающий скорее псу исходящий из клюва звук полностью расходился с его птичьим обликом. Затем демон поднял собственный психический щит. Достаточно быстро, чтобы избавиться от новых попаданий болтеров и дробовиков, но Маннон и Рийглер успели подобраться ближе.

Капитан взмахнул захваченным клинком, чёрный вихрь обрушился на рукоять посоха твари, но Маннон воспользовался отвлечением. Навершие булавы нашло цель прямо под коленом, сломав кости — ну, то, что скрепляло демоническую плоть — с удовлетворительным треском. Тварь снова завыла, роняя пси-щит, и вновь заговорили орудия космодесантников, целящихся выше, чтобы не попасть в капитана и библиария, но разорвать варп-плоть тела.

Внезапно демон исчез.

— Ведсо! Слева! — заорал Инхок.

Ведсо, стрелявший из тяжёлого болтера на фланге отделения, обернулся с оружием в руках. Ещё удар сердца стоявший прямо перед ним демон появился лишь в семи метрах слева. Он начал стрелять, на таком расстоянии нельзя было промахнуться, и сильно удивился, когда крупнокалиберные снаряды цель не нашли. Через мгновение Рийглер понял, что произошло. Ведсо умер, не успев прийти к тому же выводу.

Подчиняя себе законы физики, демон остановил на лету остановил снаряды, зависшие перед ним, застывшие во времени и пространстве. Вновь ухмыльнувшись клювом, пожиратель душ изменил направление, послав снаряды обратно с той же скоростью прямо в Ведсо. Его убил первый же болт. Следующий позаботился о том, чтобы никто не извлёк прогеноиды, если бы их имплантировали в Ведсо. Третий позаботился о том, чтобы его тела не осталось для похорон на Дрогше. Четвёртый лишь довершил начатое, а пятый, шестой, седьмой и восьмой врезались в деревья в нескольких километрах позади пустоты, где раньше было тело Ведсо.

Отделение замерло. Они сталкивались со смертью братьев по оружию ещё до вступления в орден, прежде чем их возраст достиг двухзначных чисел. Соискатели, сгинувшие во время испытаний, где лишь горстка дрогшийских парней избиралась для службы в крепости — монастыре Багровых Сабель. Не вернувшиеся из испытаний в диких землях полные надежд претенденты, вместе с которыми они прожили ранние годы и служили ордену. Мальчишки, которым не хватило владения клинком, не пережившие времени поединков. Послушники, чьи тела отвергли имплантанты уже после того, как они вместе одолели вся тяготы и препятствия на пути к становлению Багровой Саблей.

Но до сих пор они не встречались с жестокой и кровавой гибелью боевого брата на поле боя.

Естественно, первым отреагировал капитан.

— Скорбеть будем потом. Сейчас время мести! — заорал Рийглер. Вырванные из вызванного такой страшной смертью товарища шока скауты атаковали с удвоенной яростью. Другие, закончившие истребление культистов, также целились в господина, а не прислужников, почти тридцать пушек стреляли по огромной, доминирующей на поле боя цели.

Демон вновь поднял пси — щит, и болты начали исчезать, едва соприкасаясь с мерцающим полем. Но скауты продолжали стрелять. Всё новые Багровые Сабли атаковали пожирателя душ, культистов осталась лишь горстка, гонимая двумя отделениями в джунгли. В первый раз за весь бой на морде демона проступило нечто похожее на напряжение. Пси-щит задрожал, прорывающиеся сквозь него снаряды вырвали разноцветные крылья. Но демон сделал свой ход прежде, чем Рийглер приказал удвоить темп огня.

Воплощение Лживого Бога занесло над головой посох, словно выросший в когтистой лапе.

— Держитесь! Держитесь! — одновременно вслух и мысленно заорал библиарий. Осознавшие всё ветераны ударили ногами, пробив сухую землю и вонзив их почти до колена в грунт, а затем основание посоха ударило о землю. Стена энергии разошлась от демона на все триста шестьдесят градусов словно цунами. Она ударила братьев десятой роты, словно расходящаяся от мощного взрыва ударная волна, сбивая их с ног и отбрасывая на многие метры в густые деревья. Юные скауты кричали от боли, когда от удара ломались их кости и хрящи, но несколько воинов в багровых доспехах остались на поляне.

Демон не успел вновь поднять щит. Рийглер и ветераны вскочили с сухой земли и начали стрелять, пожиратель душ вновь поднял посох, но в последний момент стоявший совсем рядом с ним Маннон ударил булавой по оружию демона, не дав ему вновь высвободить тёмные чары.

Даже со своим усиленным зрением капитан едва увидел, как демон меняет направление удара, а его посох превращается в огромное тёмное отражение булавы Маннона. Огромное оружие ударило библиария прямо в живот, подбросило его. Почтенный мудрец покатился по кровавой каше, когда — то бывшей скаутом, и замер. Он не двигался.

Демон вновь обернулся к скаутам, замахнувшись булавой. Рийглер, преодолевающий последние метры, нырнул под удар, продолжая стрелять из пистолета, и вновь выхватывая меч. Даже не чувствуя веса рукояти, не думая, куда он бьёт, Рийглер рассёк варп плоть прямо над коленом демона раньше, чем заметил свой удар.

Тёмные глаза демона расширились, клюв скривился в злобной усмешке.

— Сделка расторгнута, не так ли? Неважно. Я намеревался поступить так же после завершения этого дельца.

Голос демона был одновременно самой прекрасной и самой ужасной вещью, которую когда-либо слышал Рийглер, словно хор ангелов открывал свои самые сокровенные, мрачные и жуткие тайны. Капитан вздрогнул, не только от скрежещущего голоса, но и от самих слов. К кому он обращался?

Добавив вопрос к быстро растущему списку, Рийглер сделал выпад мечом, метя в рану, намереваясь расширить её и покалечить материальную форму демона. Навстречу клинку метнулась булава, и капитан-разведчик инстинктивно изменил угол атаки, слегка задев край тупого орудия и вонзив в рану лезвие меча. Демон взревел от боли, падая на колено, а его огромные крылья рвали на части выстрелы ветеранов. Шатаясь, пришедшие в себя юные скауты выходили из зелёного полумрака джунглей, вновь идя в бой.

Рийглер крутанул тёмный клинок, вырывая его из голени вновь взвывшей поверженной твари. Демон покачнулся и рухнул на карачки, из ран хлынула мерцающая кровь. Капитан уже шагнул вперёд, готовясь нанести смертельный удар, не осознавая свою ошибку.

Рийглер прыгнул, высоко подняв обеими руками трофейный меч, готовясь опустить его и обезглавить демона. Он ещё летел, когда демон исчез, и клинок прошёл через пустоту. Ещё не опустилась на землю нога капитана, когда его схватила за спину огромная рука, острые как бритва когти впились через панцирную броню в плоть поясницы и торса. Прежде, чем Рийглер успел отреагировать, его бросили головой на землю. От удара капитан почти потерял сознание, но сумел перевернуться на спину и слабо поднять пистолет, целясь в нависший над ним тёмный силуэт. Он выпустил два последних в обойме снаряда. Оба прошли мимо, что говорило о сотрясении и слабости. Демон поднял булаву, готовясь повторить смертельный удар, который мгновения назад собирался провести капитан.

Затуманенным взглядом Рийглер видел, как исчезает демоническая рука, как разрывается его плечо. Он ощутил, как падают на лицо и открытые руки дымящиеся клочья варп-плоти, услышал ясно узнаваемое стакатто выстрелов тяжёлого болтера.

Демон отвернулся от Рийглера, крича от боли и ярости, навстречу новой угрозе. Сознательно регулируя уровень вливающихся в организм болеутоляющих гормонов, капитан-разведчик сел, перед глазами прояснилось. Имплантанты пытались вернуть его в форму. Вновь прогремел тяжёлый болтер, оторвав крыло с той же стороны тела, где только что была рука. Избитый и окровавленный Маннон, с чьего раздавленного посохом-булавой нагрудника падали обломки, перезаряжал оружие, несомое раньше несчастным Ведсо.

Опираясь на меч, Рийглер поднялся. Один из выбежавших из джунглей скаутов, чьё имя капитан сейчас не мог вспомнить, бросился на помощь, но Рийглер отмахнулся. Тяжело шагнув вперёд, капитан крепче сжал меч, намереваясь пройти пару метров и помочь старшему библиарию в последнем поединке… И тут он ощутил необъяснимое чувство ужаса, когда полные боли крики демона сменились торжествующим хохотом. Зажатая в уцелевшей руке твари булава вновь стала посохом и поднялась, чтобы выпустить тёмные чары.

Рийглер не успел произнести и слова. Всё побелело.


Очнувшись, Анзо Рийглер представления не имел, сколько прошло времени.

Вокруг тяжело поднимались братья Десятой роты, новобранцы отряхивались, пытаясь прийти в себя, их старшие товарищи проверяли своих подчинённых на предмет серьёзных ран. Вдали уже слышался гул двигателей «Ястребов» и «Воронов», летящих забрать скаутов. От демона не осталось ни следа. Маннон, чьи синие доспехи потрескались и местами просто исчезли, неподвижно стоял посреди поляны. Рийглер пошёл к старому другу, проверяя на ходу свои раны.

— Мы справились? — спросил он, подойдя к псайкеру. — Демон изгнан?

Старый библиарий обернулся к Рийглеру. Его лицо не выражало ничего, на нём не было видно ни чувств, ни выражения. Неловкие мгновения шли. Маннон молчал.

— Ксаст, ты в порядке? — спросил капитан, в нарушения протокола ордена используя имя библиария. Использование эфира было сопряжено с опасностями, и даже такой опытный библиарий мог пострадать. Тело было явно ранено, но раны на душе Маннона могли быть гораздо страшнее и тяжелей.

— Демон там, где он должен быть, — ответил Маннон на два первых вопроса капитана, но словно не услышал третий.

Всё ещё не проявляя никаких эмоций, старший библиарий пошёл по поляне в сторону подлетающих штурмовых кораблей.

12 Воздаяния

До возвращения Багровых Сабель на орбиту и завершения кампании остался целый день. С изгнанием демона исчез и морок, глаза космодесантников открылись.

Словно не невысказанному приказу отдельные роты начали разрушать города и поселения, уцелевшие в бушующей огненной буре. Капеллан Окрарк, направленный к скаутам на время последних часов Багровых Сабель на Умидии, говорил новобранцем, что так они чтят память несчастных людей, перебитых затаившимися среди них еретиками. Он отмахнулся от возражений Вондерелла и двух других сержантов, сказавших магистру реклюзиама, что раны умидийцев нанесены болтерами и другим слишком тяжёлым для культистов оружием. Окрарк заявил, что их, несомненно, казнили за укрывательство прислужников демона.

— Ты так это и оставишь? — спросил Вондерелл своего капитана, отойдя достаточно далеко, чтобы даже чуткое ухо капеллана не могло их услышать. Да, Рийглер дослужился до капитана лишь недавно, но прекрасно понимал, куда дует ветер. Он лишь покачал головой и пошёл к разогревающим двигатели «Носорогам», готовым отвести Десятую роту к месту сбора перед отправкой на флот.

Путешествие через джунгли тянулось несколько часов в подавленном молчании. И Вондерелл, и Окрарк решили ехать с отделением Альфа, и ветеран-сержант всю дорогу сверлил негодующим взглядом и капеллана, и своего капитана. Когда бронетанковый конвой завершил своё почти стокилометровое путешествие, Рийглер понял, что как никогда рад выйти наружу. Его облегчение лишь усилилось при виде ждущего в точке сбора капитана Кранона, живого и здорового, хотя державшегося вместе со своей ротой на подозрительном расстоянии от других ждущих «Громовых ястребов» воинов.

Рийглер шёл мимо погребальных костров, где сжигали тела последних умидийцев. Братья Второй роты уважительно расступались, пропуская его к своему капитану, о чём-то ожесточённо спорившему с четырьмя сержантами. Увидев подходящего брата-капитана, Кранон оборвал разговор резким кивком.

— Рад видеть тебя, брат-капитан, — сказал Рийглер, неуверенно улыбнувшись. — Я опасался худшего, когда никому не удалось дозвониться до тебя по воксу.

— Атмосферные помехи, — даже слишком поспешно ответил Кранон. — Они взбаламутили наше оборудование.

— Севарион, нам надо поговорить… — продолжил капитан-разведчик, понизив голос до напряжённого шёпота и не слушая очевидный обман друга. — Нам нельзя закрывать глаза, как бы этого не хотелось остальному ордену.

— Не здесь… — зашипел младший Кранон. — На меня смотрит орден, — он незаметно кивнул головой на другую сторону места сбора. Сам великий магистр Кранон пристально глядел на разговаривающих капитанов, стоявший рядом старший библиарий выглядел так, словно подозревал в нашёптываниях в ухо командиру весь Империум. Стоявшие по бокам Дразнихт и Баркман также неодобрительно глядели на своих братьев.

— Ну что же, — протянул Рийглер, осознавая всю тяжесть ситуации. — Обещаешь, что мы поговорим после возвращения на флот?

— Обещаю, — твёрдо ответил младший Кранон, глядя прямо в глаза брата.

Кивнув, Рийглер направился обратно к ждущим его скаутам. Звучавший где-то вдали ещё уже после выхода из «Носорога» рёв двигателей штурмовых кораблей приближался, на горизонте темнеющего неба показались три чёрных силуэта.

Заметив в толпе воинов в багровой панцирной броне Вондерелла, Рийглер пошёл к нему, чтобы сказать сержанту то, что стоило бы сказать несколько часов назад, ещё до отправления в точку сбора. Но в тридцати метрах пути ему преградило дорогу грозное препятствие — сам первый капитан Дразнихт. Рука Рийглера инстинктивно потянулась к рукояти висевшего на поясе тёмного клинка.

— Успокойтесь, капитан-разведчик, я здесь не для повторения неудачного инцидента на борту «Красной Чести» — я хочу загладить вину, — сказал Дразнихт. Он стоял без шлема, но голос звучал так громко, словно был усилен вокс-решёткой. Первый капитан явно хотел, чтобы его слава услышали многие воины.

— Загладить вину тебе стоит не передо мной, брат, — проворчал Рийглер. Рука его по прежнему висела в миллиметрах от меча. — Брат Аронш ранен.

— Даю тебе слово, что брат Кир всё исправит, когда мы вернёмся на флагман.

— В таком случае давай больше не будем об этом говорить, — кивнул капитан. Он шагнул вперёд, желая как можно скорее поговорить с Вондереллом. Но Дразнихт вновь преградил ему путь.

— Я же сказал, что хочу загладить вину.

— Первый капитан, если ты не скрываешь от нас достойное апотекария мастерство и не собираешься ускорить исцеление костей Аронша, как ты можешь это сделать? — в голосе Рийглера звучало больше нетерпения, чем ему бы хотелось.

— Верховный библиарий сказал мне, что Десятая рота сыграла главную роль в уничтожении демона. Многие из твоих скаутов были ранены, и орден потерял многообещающего брата.

— Брат Маннон преувеличивает наши заслуги, первый капитан. Это он изгнал пожирателя душ. Десятая рота лишь привела достойного библиария достаточно близко к цели, чтобы он смог выполнить задание.

— Капитан Рийглер, прошу вас, научитесь ценить похвалу. Именно жертва Десятой роты обеспечила успех операции, и я хочу отблагодарить вас за неё, позволив тебе и твоим братьям-скаутам первыми отправиться на орбиту.

Рийглера застало врасплох не только великодушие, но и уместность такого жеста. Нападение на Аронша было вызвано представляющимся Первой роте правом быть Первыми во всех областях жизни ордена. И теперь Десятой роте досталась невероятная, беспрецедентная почесть. Со стороны Дразнихта это был ловкий политический ход: он не только проявил скромность перед лицом всего ордена, но также укрепил положение Рийглера среди Багровых Сабель, что было немаловажно для новоповышенного капитана.

— Первый капитан, для нас это даже слишком большая честь, — ответил Рийглер. Среди стоящих воинов раздались спонтанные аплодисменты, скорее вежливые, чем радостные. Дразнихт протянул руку брату, подняв её до плеча ради воинского приветствия. Рийглер взял руку первого капитана, и оба воина склонились вперёд — в случае Дразнихта даже слишком сильно.

— Тебе стоит научиться не только ценить похвалу, капитан-разведчик, но и лучше выбирать стороны. Анзо, пусть ты и повышен недавно, но не глуп. Орден меняется и ты должен быть готовым измениться вместе с ним. Твои действия на Умидии — действия всех нас на Умидии — не прошли незамеченными. Не разбрасывайся полученной здесь благосклонностью, цепляясь за привычных союзников, — Дразнихт шептал, используя звук почти тысячи хлопающих рук для маскировки.

Багровые Сабли опустили руки, и Дразнихт понимающе кивнул младшему капитану. Задумавшийся Рийглер кивнул в ответ. Первый капитан отступил в сторону, позволяя брату вернуться к своим людям и войти в ждущего «Ястреба». Рийглер увидел, что Вондерелл во главе отделения Бета уже идёт к первому кораблю. Он помедлил, проявив достойную первого капитана обходительность, в знак уважения пропуская своих подчинённых вперёд.

Когда Рийглер уже шёл следом за отделением Каппа к последнему из «Громовых ястребов», отделение седьмой роты ещё бросало трупы в костры. Когда капитан подошёл ближе, то увидел, как один из братьев бросил в огонь что-то маленькое и тёмное, похожее на труп животного. Вышедший из колонны Рийглер приблизился и поднял привлёкшую его внимание вещь. Она уже горела по краям, отчего Рийглеру пришлось тушить её об броню. В тёмно-жёлтом свете погребальных костров он поднёс предмет к лицу.

В его руке была оборванная кукла с непропорционально большими глазами и головой.

Не обращая внимания на недоуменные и неодобрительные взгляды братьев седьмой роты, Рийглер прижал куклу к груди и пошёл к ждущему транспорту.

13 Явления

Севарион Кранон был верен своему слову, но смог встретиться с Рийглером лишь через несколько дней.

Вторая рота, что неудивительно, покинула планету последней и вместо возвращения на флагман получила приказ высадиться на «Гордость Рогхона». То был ударный крейсер — грозный, но тяжело поврежденный в пустотной битве несколько лет назад корабль, но багряном корпусе которого ещё были жуткие шрамы. Орден подал прошение Адептус Механикус о ремонте и переоснащении некогда славного корабля, но запрос, как и многие его собратья, посланные к разным ветвям Империума в последние годы, так и не был услышан. Приказав капитану Кранону и его роте расквартироваться на борту крейсера, великий магистр ясно дал остальным боевым братьям понять, каким стало новое положение его родного брата в ордене.

Несущий Севариона Кранона «Штормовой ворон» показался перед открытым ангаром, оранжевое сияние задних сопл ясно проступило на чёрном фоне пустоты. Сервиторы и сервы разбегались вокруг назначенной посадочной зоны, огибая шагающего туда капитана. Последним освободил место для «Ворона» сам магистр кузни Горт, сверливший Рийглера глазами. Угрюмый технодесантник всё ещё сердился на капитана, заставившего его чинить воистину изумительное количество тренировочных сервиторов после вылета ордена с Дрогша.

Стих рёв двигателей, штурмовой транспорт завершал посадочную процедуры, и Рийглер ощутил, как потеплело вокруг. «Ворон» приближался. С привычной чёткостью пилот сел прямо на назначенное место, посадочные опоры мягко опустились на палубу. Сквозь быстро стихающий рёв двигателей Рийглер слышал шипение поршней, когда открывался бортовой люк, выпуская его товарища и друга.

— Брат, я уже начал думать, что нам так и не удастся поговорить, а великий магистр отправит тебя сразу на Дрогш, — усмехнулся Рийглер, пожав в воинском приветствии руку капитана Кранона, когда тот спустился с рампы.

— Севаст всегда был склонен к широким политическим жестам и бессмысленной игре на публику. Уверен, что он всё поймёт, когда я поговорю с ним и объясню причины своих действий на Умидии. Тогда мы сможем начать восстанавливать разрушенную репутацию ордена, — ответил Кранон, отпуская предплечье Рийглера, и сделал знак аквилы. Брат-капитан повторил его.

— Ты хочешь с ним поговорить?

— Похоже, что он хочет поговорить со мной. Капитан флота Праэд получил сообщение с флагмана, призывающее меня встретиться с великим магистром. И я прибыл пораньше, чтобы успеть поговорить с тобой, Анзо.

— Благодарю, Севарион. Словно событий на Умидии было недостаточно, на борту корабля начались… случаи сразу после того, как мы покинули орбиту и направились к точке Мандевилля, — Рийглер вздохнул. Он говорил тихо, почти шептал.

— Случаи? Какого рода случаи? — по голосу второго капитана было ясно: он знал наверняка или догадывался, какие.

— Не здесь. Не сейчас, — заговорщически ответил Рийглер, покосившись на глядевшего на них Горта. — Нам нужно поговорить с Манноном. Я уверен, что у него найдутся ответы на многие вопросы.

Рийглер и Кранон направились к выходу из ангара, но сделали и десяти шагов, когда из-за тяжёлых дверей в другой отсек вышел Инхок. Новобранец шёл с подобающим космодесантнику достоинством, но капитан видел, что он шёл быстрее обычного, явно спеша.

— Капитан Кранон, — заговорил скаут, уважительно кивнул старшему офицеру. Кранон кивнул в ответ. — Капитан Рийглер, я должен с вами поговорить.

— Тогда говори, — тепло ответил Рийглер.

Инхок неуверенно посмотрел на Кранона, потом обратно на Рийглера.

— Капитан Кранон наш друг. Ты можешь сказать при нём всё, что хочешь, — успокоил его капитан. Природная склонность Инхока к незаметности хорошо служила ему в рядах скаутах и просачивалась во все аспекты его жизни. Рийглер уже взял это на примету.

— Аронш, капитан Рийглер. Мы не видели его уже два дня. Он пропустил три тренировочных занятия, а на его койке нет следов.

После нападения Кира Рийглер приказал сержантам усиленно учить скаутов бою без оружия. После кампании на Умидии отношения между размещёнными на борту «Красной чести» ротами были напряжёнными и разобщёнными, и Рийглер хотел, чтобы Десятая рота смогла себя защитить.

— Ты уверен? Его раны ещё не исцелились. Возможно, его задержали в медицинском отсеке наши братья-апотекарии.

— Капитан, ты мы его уже искали, первым делом.

— «Мы»?

— Отделение Альфа. Мы пытались найти его между тренировочными занятиями.

Чувства Рийглера были смешанными. С одной стороны он был рад, что скауты его отделения действовали как настоящие братья Адептус Астартес, но с другой — огорчён, ведь товарищами их сделала потенциально очень зловещая ситуация.

— Хорошо. Передай сержанту Вондереллу, что отделению Альфа разрешено не посещать тренировки в следующие три цикла по моему приказу. Если он спросит причину, то скажи, что я учу вас владению клинком, — Рийглер изумился тому, как легко ему удалось солгать. Не станет ли это привычкой? — Обыщите весь корабль, но найдите Аронша или, упаси Император, свидетельства того, что с ним случилось. Не рассказывайте о своём задании никому и не ходите поодиночке, только в парах и группе. Всё ясно?

— Так точно, — ответил Инхок. Он опять кивнул капитанам и скрылся.

— Ты думаешь, что это связано со случаями, о которых не стоит здесь говорить? — поинтересовался Кранон.

— Надеюсь, что нет… — вздохнул Рийглер, шагнув к выходу из ангара. — Ради всего ордена надеюсь, что нет.


— И мой брат не делает ничего? — выдохнул Кранон холодный, сгустившийся в туман воздух на нижней палубе «Красной чести».

— Мы почти не видели его после возвращения на флот, — ответил Рийглер. Тускло-синий свет стробовых ламп придавал их доспехам странный, почти пурпурный оттенок. — Как и старшего библиария Маннона. Как и капитана Дразнихта, если уж на то пошло.

— И такое происходило десять раз?

— Как минимум. Каждый раз говорили, что это случайность, не было ни дисциплинарных наказаний, ни расследования.

— Да мы за весь год не потеряли столько сервов, сколько после отбытия с Умидии. Как может мой брат этого не видеть?

— Возможно, он не хочет видеть. Немногие признаются, но всем видно, что невольно совершённые нами на Умидии злодеяния стали тяжёлой ношей на плече каждой Багровой Сабли. Но великий магистр отрицает находящуюся прямо под носом правду так же, как мы отрицали наше бесчестье среди иных слуг Императора в последние века. Разумеется, ради блага всего ордена.

— Ты действительно в это веришь? — капитан Кранон остановился и заглянул брату прямо в глаза. — Веришь, что наши братья учинили такую резню лишь из-за обмана?

— Мы оба знаем, что это так! — возразил Рийглер.

— А ещё мы оба смогли взглянуть сквозь иллюзию на правду. Ты действительно думаешь, что из тысячи боевых братьев лишь у горстки хватило силы духа сбросить оковы тёмных чар?

Рийглер не ответил ничего, но щёки его стали такими же красными, как и броня, хотя даже он не знал, было ли дело в гневе или стыде.

— Анзо, рак разъедал орден ещё до того, как в него вступили мы. Отказавшиеся прийти на помощь Умидии ордена сделали это не из-за действий тех, кто сейчас носит багровое и скрещенные клинки, — Кранон показал на свой наплечник, чистый и ровный, непохожий на ободранную броню брата. — Они чураются нас из-за веков ереси и прегрешений. Мы утверждаем, что служим Императору и Золотому Трону, но верны ли мы клятвам?

Рийглер молчал.

— Как часто мы отказывались прийти на помощь другим орденам из-за вымышленной исторической обиды? Как часто мы бросали целые миры и системы на произвол судьбы, преследуя собственные цели? Как часто мы шли по краю ереси и отступничества?

— Севарион, ты слишком далеко зашёл, — процедил Рийглер, медленно опуская руку на рукоять меча.

— Да что ты, брат? Скажи мне, Анзо, где ты взял этот клинок? С чьего трупа ты его украл?

Рийглер знал, что Кранону уже известен ответ. Он был рядом, когда капитан-разведчик десятки лет назад убил чемпиона Детей Императора и забрал чёрный меч как трофей. Рийглер уже собирался ответить, когда Кранон заговорил вновь.

— Мне кажется или тут сильно похолодало? — спросил Кранон, и изо рта у него повалил белый пар. По доспехам стелились побеги льда, быстро покрывая каждый дюйм керамита. Рийглер обнажил меч, на который уже опустилась его рука. Достал оружие и Кранон.

Осторожно обойдя угол коридора, космодесантники застыли от изумления. Они ожидали увидеть вход в корабельную библиотеку, а в ней старшего библиария Маннона, но путь им преградили…

Книги. Книги от пола до потолка.

Они были сложены, словно кирпичи, каждый том опирался на два других и лежал корешком наружу одинаково плотными рядами, образуя целую стену между единственным входом в библиотеку и остальным кораблём. Кранон осторожно подошёл ближе.

— Кто мог такое сделать? — спросил он, проведя рукой по корешкам оплетённых кожей фолиантов. Он достал один — «Миф о времени» инквизитора Вернаиса Ауберона — и осмотрел. Севарион уже собирался открыть книгу, чтобы посмотреть внутрь, когда её словно вырвала у него невидимая рука и понесла к бреши в стене. Но оказавшийся быстрее призрака Рийглер рассёк книгу напополам.

— Скорее уж что могло это сделать… — поражённо ответил ему Рийглер.

На глазах космодесантников обе половины разрубленной книги взлетели с пола и аккуратно влетели на место. Осмотр прервало изменение тембра реакторов корабля и прошедшая по палубам и переборкам дрожь.

— Мы переходим в варп, — Кранон моргнул. — Но не было ни предупредительных сирен, ни объявления.

— И мы в часах пути от точки Мандевилля. Что-то произошло.

Два капитана стояли в холодном коридоре, разрываясь между желанием осмотреть загадочное нагромождение книг и вернуться на верхние палубы, чтобы узнать что же вызвало такой спешный переход «Красной чести» в варп. Но когда стиха привычная волна тошноты, вызванная переходом из реального пространства в Имматериум, решение приняли за них.

— Капитан Кранон. Великий магистр просит вас прибыть в Зал Мечей, — сказал сержант Коль, выйдя из-за угла. Он посмотрел сначала на капитанов, затем на странную стену из книг позади. Похоже, он хотел что-то спросить, но долг велел ему молчать.

— Тогда он мог бы просто вызвать меня по воксу, — ответил по каналу связи Кранон — частично, чтобы показать возможность, частично чтобы проверить, работает ли он после таких странных событий.

— Он приказал найти вас лично и сопроводить в Зал Мечей. Как и вас, сержант… я хотел сказать капитан Рийглер.

— И зачем ему понадобились мы оба? — спросил Рийглер, решив не уточнять двусмысленности «сопровождения».

— Потому что великий магистр Кранон созывает Совет Мечей.

14 Осуждение

Первый увиденный Рийглером Совет Мечей был вполне торжественным событием, не считая вызванной оскорблениями других Астартес вспышки гнева, но второй стал совершенно другим.

Уже из-за дверей был слышен гвалт и негодующие крики. Особенно протестовали против внезапного варп-перехода Дзартон и Рагнальд, и когда Рийглер вошёл в Зал Мечей, то увидел, что Дразнихт и Баркман стоят между магистром и капитанами третьей и четвёртой рот.

За стол совета не пускали никого, но многие братья из находящихся на борту рот собрались у ограды и подбадривали своих капитанов.

— Я призываю Совет Мечей к порядку, — повысил голос великий магистр, увидев, что Коль исполнил его приказ. — На совете сможет высказаться и сделать выбор каждый.

Подталкиваемые Дранихтом и Бракманом капитаны неохотно заняли свои места. Странно, но рядом с капитанами стоял Маннон, и теперь, когда собрались офицеры, он подошёл к великому магистру и начал ему что-то шептать, как было и в последние минуты на Умидии. Рийглер и младший Кранон спустились вниз, и когда капитан-разведчик прошёл мимо библиария, тот повернулся к нему.

— Когда придёт время ты поймёшь, что должен сделать, — уклончиво и тихо сказал он брату. Тот недоуменно посмотрел на библиария, но кивнул. Пока Рийглер шёл к краю стола, Маннон уже поднялся к своему месту наверху. Капитан-разведчик снял с пояса ножны и неохотно положил на стол тёмный клинок. В его ушах ещё звучали суровые слова Севариона.

Когда остальные капитаны положили свои клинки, в зале опустилась тишина.

— Недавние события стали тяжёлым бременем для всех нас, братья, — начал великий магистр, подчёркивая свои слова звучным баритоном. — Никто из нас не хочет этого признавать, но Багровые Сабли стали жертвой коварной ловушки Губительных Сил, наше некогда благородное братство обесчещено…

— Зачем во имя Императора ты приказал флоту войти в варп? — нарушив все порядки ордена, его перебил Дзартон. — Мы не были атакованы и спокойно летели к точке Мандевилля.

При виде такой непочтительности Дразнихт ощерился и зарычал, но поднятая рука великого магистра заставила его молчать.

— Пожалуйста, Эли. Позволь мне продолжить и всё станет ясно.

Дзартон фыркнул и отвернулся, что-то зашептав Рагнальду и Шергону.

— Обесчещено коварством демона, — продолжил Кранон так, словно его и не перебивали. — Хотя невинные жизни оборвали наши руки, мы не запятнаны их кровью. В их смерти повинен демон, который с тем же успехом мог бы сам спускать курки и рубить мечами.

Теперь фыркнул капитан Кранон, вызвав злобные взгляды своих братьев-офицеров.

— Но бойня принесла искупление. Прислужники демона заплатили за предательство, их жизни стали расплатой за гибель ставших жертвой их коварных замыслов несчастных людей, а их господин был изгнан благодаря действиям верховного библиария Маннона и капитана Рийглера.

Как на Умидии раздались аплодисменты и одобрительные возгласы. Особенно усердно хлопали Баркман и Дразнихт.

— Гибель жителей Умидии была неизбежной, но от того не менее прискорбной, — продолжил Кранон, когда все замолчали. — До сих пор мы намеревались страдать в тишине, скрывать своё бесчестье и…

— Проклятье, ты перейдёшь к делу? — рявкнул Дзартон. — Зачем ты приказал нам перейти в варп?

Великий магистр Кранон не вздрогнул и спокойно ответил.

— Голоса.

Опустилась зловещая тишина. Рийглер оглянулся, смотря на лица капитанов, на лица столпившихся наверху братьев. Все знали, о чём говорит великий магистр. Даже на лице Севариона было видно мучительное понимание.

— Вы все без исключения знаете, о чём я говорю, — великий магистр говорил так ровно и спокойно, словно обращался к маленькому кругу друзей. — Они зовут нас убийцами и мясниками, постоянно спрашивают, почему мы так поступили, никогда не принимают ответов, никогда не слушают причин. Когда мы закрываем глаза, они посылают нам видения зверств, которые мы невольно совершили, ошибочного разрушения городов, деревень. Их жизней.

Багровые Сабли молчали, слушая каждое слово.

— Но теперь они не просто преследуют нас во сне, не мучают наши умы. Их гнев и горе принимают физическое обличье, забирая жизни наших сервов вместо своих, и призрачной активностью изводят нас в часы бодрствования. Как часто вам казалось, что вы сходите с ума, беря не то оружие или видя, как предметы летают сами по себе?

По Залу Мечей прокатился пристыженный шёпот.

— Вот почему мы вошли в варп, Эли. Наше бесчестье случилось на Умидии. Нас заставили убить на Умидии. Верховный библиарий Маннон уверен, что если мы удалимся от планеты, то наши мучения прекратятся, а голоса мёртвых умолкнут. Если бы у меня было время объяснить вам всё, то я бы так и поступил, но когда брат Маннон пришёл ко мне со своими размышлениями, то я был обязан действовать. Ради блага всего ордена.

Несмотря на все сомнения Рийглеру было сложно не поверить своему магистру. Он видел всё, о чём говорил Кранон, и едва узнав об истинных событиях на Умидии начал действовать самовольно, не тратя времени на уведомление остальных. Что же до гибели сервов от рук преследующих Багровых Сабель духов… Меньше часа назад капитан сам видел, как один из них вырвал книгу из рук космодесантника словно игрушку у младенца. Затем он вспомнил маленькую девочку с Умидии и почувствовал так, словно ему ударили в живот.

— Но мы собрались на Совет Мечей, — заметил Урзоз из Девятой роты. — Зачем ещё ты созвал нас, если не намеревался объяснить свои действия?

Похоже, что выбор слов рассердил великого магистра. Его голос посуровел.

— Капитан, ты неправильно меня понял. Всё сказанное мной было лишь контекстом. Космодесантники созданы не для того, чтобы объяснять свои действия, но чтобы действовать.

— И что ещё ты предлагаешь сделать? — поинтересовался Рагнальд. — Если мы ушли от мести умидийцев, то нам осталось лишь вернуться на Дрогш и начать восстанавливать репутацию ордена.

— О, именно к этому я и намерен приступить, начиная изнутри, — великий магистр посмотрел на стол совета. — Капитан Кьестор, каким грехом Багровая Сабля может навлечь на своих братьев величайший позор, худший, чем невольное истребление невинных жизней?

— Трусостью, — капитан Седьмой даже не раздумывал над ответом. — Бросив своих братьев на поле боя.

— Трусостью. Хорошо, капитан Кьестор, — Кранон повернулся к другому офицеру. — Капитан Баркман. Видел ли ты свидетельства трусости во время кампании на Умидии? Бросил ли кто-то из братьев тебя на поле боя?

— Да, великий магистр, — как и Кьестору, Баркману даже не нужно было размышлять над ответом. — Капитан Кранон. Целых три дня Шестая рота пыталась вызвать его по воксу с просьбой о помощи в атаке на демона, и целых три дня он молчал.

— Чары демона испортили вокс! — возразил Кранон, но без всякой убедительности. Он повторил, тише и неуверенней, раскрыв свой обман. — Чары демона испортили вокс.

— Ты участвовал в избиении невинных горожан, уничтожил доказательства и бежал в дальние регионы планеты, где спрятался, — сверля брата негодующим взглядом, процедил старший Кранон. — Ты даже не пытался загладить вину. Ты и пальцем не пошевелил, чтобы исправить ситуацию и искупить свои грехи.

— И как бессмысленное убийство миллионов могло искупить мои грехи? — теперь в голосе Севариона звучал и гнев, и вызов.

— А как могло уничтожение доказательств вины и бегство?

— Всё было не так!

Все взгляды в зале обратились на Рийглера, невольно заговорившего вслух.

— И как же, капитан Рийглер? — спросил великий магистр. — Ты тоже сжёг трупы убитых собой горожан, но сделал это, чтобы не запятнать имени Багровых Сабель, если верить верховному библиарию Маннону.

— Это так, но…

— И после возвращения на планету разве ты не решил выследить виновника этого предательства и вернуть честь ордена?

— Да, великий магистр, но…

— И ты пытался вызвать капитана Кранона по воксу, чтобы заручиться его помощью на охоте?

Великий магистр загнал Рийглера в угол. Выбор был прост. Правда или ложь.

— Да, — сказал капитан, опустив взгляд на поверхность каменного стола.

— Так вот к чему всё идёт? — недоверчиво улыбнувшись, спросил Севарион. — К суду? Мою вину или невиновность определит суд равных?

— Похоже, что ты не понял меня, капитан… — ответил старший Кранон. — Твой суд был на Умидии, а бездействие на поле боя — единственным доказательством, предъявленным обвинением. Твоя защита оказалась неудачной, поэтому осталось лишь вынести приговор. Я спрашиваю совет: виновен ли капитан Кранон из Второй роты в трусости и должен и он понести наказание за свой грех? Да или нет. Никаких возражений и воздержаний.

Капитаны закричали — кто согласно, кто возмущённо. Рийглер смотрел на гладкий камень, всё ещё не свыкнувшись с мыслью, что он помог обвинить брата.

— Обсуждений больше не будет! — рявкнул великий магистр, ударив кулаком по столу. — Время пронимать решение. Что скажешь, капитан Дразнихт?

— Да, — без сомнений ответил Первый капитан, едва утих гвалт.

— Капитан Кранон?

— Это фарс! Мы пролили кровь невинных, и, что бы вам не говорили, она на наших руках, — обратился к галерее Севарион.

— Капитан, ты знаешь протокол, как и все. Да или нет?

— Ну конечно нет, — сплюнул младший Кранон.

— Рагнальд?

— Нет.

— Дзартон?

— Нет, — сказал он и добавил. — Севаст, не уводи нас по этому пути.

— Шергон?

— Да.

— Баркман?

— Да.

— Кьестор?

— Да.

— Ничкрар?

— Нет, — ответил Восьмой капитан, молчавший с самого начала собрания.

— Урзоз?

— Нет, — ответил его боевой брат, немного помедлив.

Пять «нет» против четырёх «да». Если Рийглер выскажется против наказания, то вопрос будет закрыт, но он будет выглядеть в глазах братьев малодушным лицемером после показаний против Второго капитана. Если он выскажется за, то решающий голос останется за братом Севариона. В худшем случае его ждёт понижение, вероятно до сержанта или боевого брата, если последовавшее собрание закончится плохо…

— Рийглер?

Капитан-разведчик молчал, взвешивая возможности.

— Отвечайте, капитан, — нетерпеливо произнёс Севаст Кранон. Рийглер посмотрел на Маннона, и библиарий тепло улыбнулся, кивая.

— Да, — наконец выдавил Рийглер.

И затем всё смешалось. Даже не напоминая Совету Мечей и собравшимся братьям о счёте голосов и не объявляя своего решения, великий магистр отдал приказ.

— Да. Сержант Коль. Сержант Кир. Отведите капитана Кранона в камеру, где он останется до возвращения на Дрогаш.

Рийглер смутно помнил, как Урзоз держит Рагнальда и Дзартона, не пуская их к двум сержантам. К нему присоединился Нчикрар и вместе они оттеснили Третьего и Четвёртого капитанов, позволив исполнить приказ. Сам же Севарион не сопротивлялся, тихо уходя с двумя сержантами Первой Роты. Когда он поднимался по ступенькам, то обернулся к Рийглеру, словно спрашивая…

Почему?

А затем он исчез в толпе багровых космодесантников, всё ещё спорящих о приговоре и наказании.

В этот момент Анзо Рийглер понял всё.

Великий магистр всё предвидел ещё прежде, чем созвал Совет. Естественно, Рийглер бы высказался против наказания и вопрос был закрыт, поэтому Кранон поставил капитана-разведчика в положение, где ему осталось только обличить своего младшего брата, а потом, в случае голосования против, выглядеть глупцом. Вторую роту отправили на «Гордость Рогхона» не только по политическим, но и по практическим причинам. Поскольку в варпе не была возможной вокс связь между кораблями, боевые братья узнают о замене капитана лишь через много месяцев. Также роты четверых высказавшихся против капитанов не зря были направлены на другие корабли флота вместо «Красной чести»…

Стряхнув головокружение, Рийглер посмотрел сначала на одобрительно кивнувших улыбающихся Кранона и Дразнихта, а затем на Маннона. Но старшего библиария не было, нигде не было видно привычных синих доспехов. На его месте стоял Петрониас, незаметно показывавший своему капитану на выход.

Едва не забыв меч, капитан-разведчик протолкнулся через ряды всё ещё споривших братьев и выскользнул из Зала Мечей.

Петрониас сжался в алькове в нескольких метрах от входа и так хорошо слился с тенями, что капитан сначала его не заметил. К бушующему в Рийглере вихрю эмоций добавилась гордость.

— В чём дело, Петрониас? — спросил Рийглер, внимательно оглядевшись, чтобы их не услышали другие.

— Аронш, капитан… — скаут посмотрел сначала на пол, затем на Рийглера. — Мы нашли его.

15 Память

— Это сделал не призрак.

Рийглер взял труп Аронша за щёку и повернул сначала в одну, затем в другую сторону. На лице были ясно видны многочисленные порезы и ушибы лежащего под высоким освещённым потолком тренировочного зала тела.

— Кир, — Силас буквально выплюнул имя сквозь сжатые зубы. — После всех слов о извинениях Первый капитан спустил на Аронша своего бойцового пса.

Рийглер внимательнее посмотрел на раны мёртвого скаута. Тёмный синий отпечаток здесь, примерно равный по размерам силовому бронированному кулаку. Зазубренный разрез там, точь-в-точь такой, какой остаётся от боевого ножа космодесантников. В мыслях капитана проносились слова Дразнихта…

«Даю тебе слово, что брат Кир всё исправит, когда мы вернёмся на флагман».

— Где вы его нашли?

— Его тело было втиснуто за рядами ящиков с боеприпасами на уровне В712/р. Кости сломаны посмертно, чтобы труп поместился в таком узком пространстве, но брат Кир не слишком старался спрятать тело бедного Аронша.

Рийглер и четверо скаутов резко обернулись, хотя капитан уже узнал по голосу Маннона. Новобранцы были явно настороже. Быть рядом с затронутым варпом всегда тяжело, а ещё тяжелее тогда, когда он использует свои дары, подтверждая твои самые мрачные подозрения.

— Ты уверен, что это Кир? Тебе это показало колдовское зрение? — спросил Рийглер.

— Ты и сам знаешь, что это он убил твоего мальчика, капитан, — ответ библиарий, и в голосе его не было слышно привычной теплоты. — Ты понял это, едва Петрониас сказал тебе на ангарной палубе о его исчезновении. Тебе были нужны лишь доказательства, хотя, увы, труп доказывает лишь то, что Аронша убили, а не выдаёт убийцу.

И Рийглер был так же встревожен, как и его скауты. В поведении Маннона было что-то чужое, незнакомое, что-то совсем не нравящееся капитану.

— Брат-библиарий, я хотел поговорить с тобой с тех пор, как мы вернулись с Умидии. Это не отдельный случай. Наш орден меняется, страшно меняется. У событий на Умидии будут последствия, и будущее меня пугает, — Рийглер подошёл к старому другу и заглянул ему в глаза. Маннон был бесстрастен.

— Всему своё время, капитан, — сказал он, отведя взгляд. — У нас будет много времени на обсуждение будущего ордена, ведь ты и я ключевые игроки, хотя ты этого пока не осознаёшь. А сейчас я хочу принять твоё предложение.

— Предложение? — Рийглер моргнул. — Я не помню никакого предложения.

— Перестань, капитан. Не могло же убийство стольких невинных так сильно повредить твою память. Как раз перед твоим повышением до капитанства мы обсуждали старые времена. И вот мы оба в тренировочном зале.

Отделение Альфа недовольно зашумело. И слова, и голос Маннона были холодными и чёрствыми.

— Возможно мы и в нужном месте, но сейчас не время, — Рийглер показал на своих подопечных. — Сегодня мы потеряли брата, похоже, убитого одним из наших. Наш поединок может подождать. Сейчас мой долг — быть со скаутами, защищать их и учить, чтобы гибель Аронша не повторилась, — от отвернулся от старшего библиария и взглянул на изувеченный труп, лежавший на другой стороне комнаты.

— Капитан, твоим скаутам стоит на нас взглянуть. Для Багровых Сабель настали тяжёлые времена, и им стоит поучиться на нашем примере.

Рийглер повернулся обратно к брату в синих доспехах.

— Прошу, Анзо, — в голосе Маннона раздалось привычное тепло.

— Ну ладно, — неохотно согласился капитан. — Хотя мы сразимся с клинками в руках, а не этой… висящей у тебя на поясе дубинкой.

— Разумеется, — кивнул Маннон, отцепляя булаву, и отбросил её. — Возможно, ты окажешь мне честь использовать в поединке твоё оружие?

Рийглер потянулся к ножнам и обнажил чёрный меч, лежавший в них со второго вылета на Умидию. Он задумался, а затем протянул его Маннону рукоятью вперёд. Затем капитан огляделся, решая, оружие какого скаута подойдёт их капитану. Взгляд остановился.

— Треберек. Твой клинок, пожалуйста. Я слишком долго не сражался традиционным дрогашским оружием и чувствую, что сегодня оно станет настоящим испытанием для старшего библиария.

Юный скаут торжественно обнажил клинок и отдал капитану, а затем вышел из намеченного дуэльного круга к ждущим на краю братьям.

— До первой крови? — спросил Рийглер, вставая на своё место.

На противоположном краю круга Маннон осматривал тёмный клинок трофейного оружия со странным наполовину заинтересованным, наполовину испуганным выражением. Не отвлекаясь от него и даже не глядя на противника, библиарий кивнул и тоже занял своё место.

— Готов?

— Как никогда, — ответил Маннон, наконец удостоив капитана взглядом.

— Тогда начнём.

Последовавшая схватка была жестокой, кровавой и закончилась раньше, чем Рийглер это осознал.

Перед ним промелькнуло тёмное пятно, и Рийглер ощутил тепло на щеке, куда его ударило лезвие трофейного оружия. Он поднял меч Треберека, чтобы парировать следующий удар, но Маннон в последний момент сместил его и пролетевший мимо бесполезной дрогшийкой стали чёрный металл впился глубоко в грудь капитана. Рийглер рухнул на колено и поднял меч, защищаясь от вероятного удара в голову, но следующий удар по потерявшему равновесие и оглушённому капитану был нанесён не клинком. Силовой сапог врезался Рийглеру прямо в грудь, расколов грудную клетку и отбросив задохнувшегося капитана назад.

В последнее мгновение поединка Маннон поднял меч над головой, сжимая обеими руками, а затем с силой ударил в плечо капитана-разведчика. Прибитый к палубе Рийглер закричал от боли. Затуманенными глазами он видел, как вокруг дуэльного круга скауты его отделения обнажают оружие, готовясь напасть на существо, прикидывающееся верховным библиарием Манноном.

— Нет. Стойте, — Рийглер закашлялся. — Он слишком опасен.

Скауты замерли, но сжатые руки с рукоятей не убрали.

— Ах, капитан, по крайней мере, даже после ран ты можешь мыслить здраво, — ухмыльнулся Маннон. Он навис над поверженным Рийглер. — Как мыслил и на Совете Мечей, когда помог приговорить бедного капитана Кранона. Вспоминай это в грядущие месяцы и годы, Рийглер. Вспоминай, когда всё начнёт разваливаться на части, а твои братья станут тем, что презирали больше всего.

— Я… я не понимаю, — прохрипел окровавленными губами Рийглер.

— Что совсем неудивительно. Ты был прав, говоря об изменениях ордена, на Багровые Сабли уже ступили на этот путь. Никто, ни ты, ни кто-либо другой, не изменят этого. Теперь тебе стоит спросить себя: кто же направил их на этот путь?

— Нет… — Рийглер похолодел, но не от кровопотери, а от чистейшего ужаса.

— О да, капитан. Кто позаботился о том, что Багровые Сабли отправились на Умидию? Кто позаботился о том, чтобы на поверхность высадился весь орден? Кто предпочёл скрыть свои злодеяния, а не признать их, избавив прочих братьев от пролития крови невинных?

— Нет. Всё было не так. Нас обманули…

— И кто позаботился о том, чтобы его единственный товарищ, единственный настоящий товарищ среди Багровых Сабель сейчас гниёт в заточении?

— Ты! — закричал Рийглер, начиная что-то понимать. — Это сделал ты, а не я!

— Я был лишь катализатором, «братец», — Маннон рассмеялся смехом, который был чужим. — Ты сам принимал дурные решения всякий раз, когда вставал перед выбором, что ты будешь вспоминать спустя годы, когда оглянешься и задумаешься, когда же всё покатилось в тартарары.

— Ты ошибаешься, — теперь усмехнулся Рийглер — хрипло, кашляя кровью. — Мы ещё можем сойти с этого пути. Мы остались хозяевами своей судьбы. Когда я расскажу о тебе другим, то братья придут в себя и вернут честь.

— Ты до этого не доживёшь, — со зловещей искренностью возразил Маннон. — Твоя полезность Багровым Саблям подошла к концу. Политически у тебя больше не осталась активов, а как боевая сила раненый одинокий капитан и горстка детей станут при новом порядке бесполезны. Но ты всё ещё можешь пригодиться мне… — существо, носящее тело верховного библиария, склонилось над раненным капитаном. — Лишь ты знаешь о грядущем изменении, а знание — сила. Прими его, приветствуй его и покори. Когда я позову тебя на помощь, что однажды, несомненно, произойдёт, помни, кто открыл твои глаза. Помни, кто пощадил тебя.

Существо в синих доспехах поднялось и без предупреждения вырвало чёрный меч из плеча Рийглера. Капитан вновь закричал от боли, но рана уже начала сходиться ещё раньше, чем стихло эхо под сводом тренировочного зала.

— Что же до тебя… — процедил Маннон, как ни странно обращаясь к мечу. — С тобой я тоже разберусь в своё время.

Он отшвырнул оружие и пошёл к выходу, но помедлил на пороге.

— Благодарю тебя, капитан Рийглер, — сказал библиарий голосом, не принадлежавшим ему, и скрылся в коридоре.

Скауты недоуменно переглянулись. Они не узнали голоса, которым говорил Маннон, но эйдетическая память Рийглера позволила ему вспомнить всё. Это был голос лорда-инквизитора Федерика Кошина.

Силас и Инхок направились к выходу, а Треберек и Петрониас бросились на помощь поверженному капитану.

— Нет. Не преследуйте его… — выдавил Рийглер, с трудом заставив свой голос звучать как приказ.

— Верховный библиарий либо сошёл с ума, либо стал жертвой порождения варпа, — возразил Силас, покачивая дробовиком. — Его измена не останется безнаказанной.

— И двое скаутов справятся с тем, чем стал Маннон? — капитан, поддерживаемый скаутами, тяжело поднялся. Он прекрасно знал, чем стал его старый друг, но решил не рассказывать об этом новобранцам.

— И что нам делать? — поинтересовался Инхок. — Ничего?

— Отнюдь… — ответил Рийглер, ковыляя к мечу. Он начал осознавать и истинную природу клинка, о которой он тоже совершенно не хотел рассказывать четверым скаутам. — Как мне ни горько это признавать, эта… тварь права. Грядут перемены, и наш орден не может их остановить.

— Так нам придётся послушать её и принять их? — недоверчиво спросил Петрониас.

— Именно… — Рийглер вздохнул, убирая тёмный меч. — Но мы примем их на своих условиях. Если мы не можем остановить их, не можем сделать ничего, чтобы изменить свою судьбу, то хотя бы сможем её направить.

Скауты посмотрели на капитана и переглянулись, осознавая всю реальность и тяжесть ситуации.

— Так что нам делать? — вновь спросил Инхок.

— Мы будем готовиться. И когда они придут за нами, как пришли за Ароншем, мы будем готовы. И в следующий раз за ящиками боеприпасов будут лежать их трупы. Теперь это наш дом, — Рийглер обвёл рукой зал. — Вы будете спать здесь и тренироваться, когда не будете спать. Вы будете тренироваться, пока не достигните идеала, а затем будете тренироваться дальше, пока не станете ещё лучше. Всё ясно?

Четыре головы кивнули.

— Хорошо. Тогда приступим, — Рийглер бросил кукри Требереку. Он едва мог стоять, но всё равно занял место в дуэльном круге. — Каждый из вас сразится со мной. Мы будем продолжать, пока один из вас не пустит мне кровь, так что готовьтесь к очень долгому уроку.

На губах Рийглера проступила решительная улыбка, и он сплюнул на пол сгусток крови, готовясь стать капитаном своей судьбы[2].

Дети Императора

Энди Смайли Несовершенный финал


Я опускаюсь на колено, пока капеллан умирает. Кровь, густая и насыщенно-красная, течет из глазниц его шлема. Шлем вычурно красив, инкрустирован именами тех, кто погиб в нем в прошлом, и исписан катехизисами, преисполненными едва ли не драматичности. Шлем-череп. Лик смерти, призванный страхом подчинять живых и быть последним, что увидят перед смертью враги его обладателя. Я жду, пока тело капеллана не перестанет подергиваться, и вынимаю палец из его лба. На зазубренных краях остаются кусочки мозга. Я слизываю их, наслаждаясь резким вкусом боли, когда врезанные в плоть шипы царапают мой змеиный язык.

— Прискорбно, Кровавый Ангел, что тебе не дано осознать поэтичность собственной смерти, — говорю я шлему, когда по его гладкой поверхности стекают две последние капли крови. — Впрочем, я не удивлен, ведь у меня самого ушла вся жизнь, чтобы достойно подготовиться к своей.

Мой путь к истине был долог. Со дня, как я и мои братья освободились от поводка Императора, я верил, что лишь Его плоть способна меня утолить. Что лишь когда я омоюсь Его останками, лишь когда я утолю жажду Его восхитительной кровью, мои искания закончатся. Как долго я верил, что только Император может умереть совершенной смертью. Что только отняв жизнь у Него, смогу я вознестись к своему господину.

И эта ужасная ошибка направляла мои действия столетиями.

Мне достаточно вспомнить о том, как я заблуждался, чтобы оказаться в тисках ярости. Ошибка определяла все, что я делал, поглощала каждое мгновение моей жизни. Сожаление. Я наделен великим даром — способностью его испытывать. Немногие из моих братьев могут сказать про себя то же самое. Истинная горечь обычно приходит к нам в последнее наше мгновенье. Я же абсолютно здоров.

Я с ритуальной осторожностью вырезаю основное сердце из груди капеллана. Разделив орган надвое, я насаживаю одну половину на единственный еще пустой шип из тех, что усеивают мой пояс — на коготь, вырванный из лапы кхорнатской гончей. Вторую часть я поднимаю к небу и сжимаю. Она лопается в руке точно так же, как лопались до нее тысячи других. Гибельный ветер спустя мгновение уносит кровь в небо, к моему господину. И я могу лишь воспевать его величие за то, что именно здесь, на этом непримечательном сионе, под ошеломляющей амальгамой звука и света, которая служит небом этому проклятому миру, я наконец обретаю ясность.

Я поднимаюсь и иду к башне.

Мои шаги заставляют одного из пяти Кровавых Ангелов, чьи рассеченные надвое останки лежат вокруг, зарычать. Я упиваюсь этим звуком, этим отчаянным хрипом черного капеллановского пса, пытающегося подтащить ко мне свое туловище. Рота Смерти. Я расплываюсь в ухмылке, проговаривая слова безгубым ртом. Обезумевший Кровавый Ангел имеет над смертью не больше власти, чем те бесчисленные миллионы, которые мои армии стерли с лица галактики. Я становлюсь так, чтобы оказаться за самым пределом его досягаемости. Он рычит, впивается пальцами в красную землю и тянется к моему ботинку.

Возможно, я даже инициатов своего братства не стал бы карать смертью, прими они рык Кровавого Ангела за выражение гнева, гордости и непокорности. Но сам я всегда узнаю отчаяние.

Рев Кровавого Ангела не похож на болезненный вопль эльдар или жалкое хныканье человека, но в нем звучит отчаяние — я знаю это так же точно, как то, что плоть моя бела, словно кость. Воин из Роты Смерти хочет убить, но не может. Он страдает, он сломлен, он лишен цели. Я чувствую, как его пальцы касаются моего ботинка, и улыбаюсь, отходя подальше. Мой меч повергал орочьих военачальников, древних некронтир и могущественных биоорганизмов тиранидов. Но сейчас я его марать не буду — не в этот поздний час.

Башня лежит в руинах. От когда-то великой демонической крепости остались одни развалины, и камень их, изготовленный из высушенной на солнце крови, осыпается и сочится раскаленным гноем из змеящихся трещин-ран, которые нанесло оружие моих собратьев. Артериальная магма стекает к проклятой земле этого мира, согревая плиты под ногами. Я преодолеваю по одной ступени за раз — жаждая совершить свое последнее убийство, но не видя смысла торопиться.

Добравшись до парапета, я взираю на резню, идущую внизу. Она величественна, смерть и отчаяние многократно сплетаются в ней воедино. В ветре нет надежды — лишь сладострастный голод убийц и паническая агония умирающих. А я, окутанный кровавым сиянием битвы, подобно богу наблюдаю за своими последователями, разворачивающими декорации для моего последнего убийства и завершающими дело всей моей жизни.

Я заблуждался раньше. Для совершенной смерти требуется многое, но в первую очередь для нее требуется совершенная жертва — существо, идеальное в своем величии, — и совершенный убийца, мечник исключительного мастерства. Но что еще важнее, для нее требуется, чтобы эти двое были одним целым, чтобы и убийство, и смерть были испытаны вместе, чтобы действие и ответ на него слились в один грандиозный акт.

И потому я, Ашеш Кушаль Сиддхран, Принц удовольствий Слаанеш, собираюсь умереть от собственной руки. Я испытаю сладость своей плоти и остановлю биение своих завороженных сердец.

Я вынимаю свой меч, Г'аферн, из ножен. Это Клинок перемен, один из всего лишь девяти когда-либо созданных. Его выковали в пылающем огне варпа, и он никогда не принимает один и тот же облик и не имеет один и тот же баланс дважды. Но совершенен он всегда. Демон, заточенный в оружии, ликует, и его восторг дрожью отдается в рукоять, когда я ее сжимаю. Г'аферн прекрасно понимает, чью плоть сейчас отведает, и жадно это предвкушает. Не может для него быть большего счастья, чем убить меня — того, кто уничтожил его смертное тело и поработил его сущность. Я улыбаюсь. Именно так и должно быть. Совершенная смерть, что ждет меня, требует лишь самой безупречной поэтики.

Я поворачиваю клинок Г'аферна на свету, который стекает в этот мир с шести солнц, выстраивающихся в одну линию. Нити синего, красного и зеленого переливаются на мече, рассекающем свет на основные цвета. Удовлетворившись, я меняю хват, беру меч обеими руками и подхожу к краю парапетной стены. Ветер треплет мой плащ, заставляя эльдарскую кожу развеваться за спиной, как знамя, и сдувает с лица длинные пряди золотых волос. Сражение подо мной, как я и запланировал, уже придвигается к подножию башни. Мое тело не останется тлеть, как какой-нибудь бог-труп или забытый памятник. Меня разорвет, уничтожит в прекрасном побоище внизу. Я приставляю кончик Г'аферна к груди и встречаюсь взглядом с десятком глаз, взирающих на меня с предплечий. Когда-то вырванные из врагов и пришитые к рукам, они теперь распахиваются и моргают в ликующем ужасе.

— Да, — говорю я им. — Сейчас.

Я погружаю в себя меч и ощущаю, как он легко проходит между двумя сердцами. Теплая, обволакивающая боль прогоняет все мысли. Я слышу, как Г'аферн смеется, расширяясь внутри меня и рассекая оба органа одновременно. Кровь моя, черная, как пустота, проливается на каменные плиты. Я лечу вниз. Рев битвы овациями поднимается мне навстречу.

Я падаю. Я падаю во тьму.


Чернота забытья совсем не похожа на непроницаемую пелену, которую я себе представлял. Это лес теней, что отступает передо мной, становится тем реже и светлее, чем глубже я направляю в него сознание. Я прохожу вперед и останавливаюсь. Странно, но я осознаю, что двигаюсь, не чувствуя при этом собственных шагов. Делаю еще один шаг. По-прежнему ничего. Возможно, это нормально. Возможно, мне только предстоит освоить новое тело, дарованное господином. Еще два шага, один за другим. Я двигаюсь медленнее, чем привык. Мне кажется, что я стал тяжелее, неповоротливее. Внутри вспыхивает искра раздражения, но я заставляю мысли направиться в другое русло, не желая, чтобы недовольство омрачило величественный момент моего перерождения. Замерев на мгновение, я представляю убийства, которые меня ждут, души, которые я отниму, истерзанную плоть, которая украсит мое новое тело. Погрузившись в восторженные мечты и страстные ожидания, я оказываюсь застигнут врасплох, когда передо мной вырисовывается чей-то силуэт.

— Вы очнулись, «повелитель».

Я хочу ответить, но удивление лишает речи. Тай'лон, мой кузнец плоти, стоит передо мной, и заклепки его брони все еще покрыты красной землей.

— Ваши ранения были тяжелы, и, должен признать, одного моего мастерства оказалось бы недостаточно, чтобы вас спасти.

Что странное звучит в его голосе, что-то…

Потом я замечаю остальных: апотекария Нарсуна и колдуна Ильмиира. Их лица искажены весельем, сулящим мне проклятье. А в отражении полированной стальной стены за их спинами я вижу себя.

— Вы! — реву я, но голос, что звучит в этот момент, принадлежит не мне. Это какофония из механического шума, наипримитивнейшее подобие речи. Я в ярости бросаюсь вперед, охваченный стремлением убить их. Силовое поле вспыхивает алым и рассыпает искры, когда я врезаюсь в него. Содрогаясь от потрясения, я бью по нему — один раз, второй. По барьеру расходятся волны, но он держится и словно насмехается надо мной, такой прекрасный в простоте своих энергий.

— Что вы наделали? Вы смеете лишать меня заслуженной смерти?

— Ты всегда искал удовольствие только в самых банальных вещах. Не страдай по тому, что мы у тебя отняли. Ибо мы даем тебе куда больше, — губы Тай'лона изгибаются в жестокой улыбке. — Скоро ты испытаешь совершенно новое ощущение. Ощущение, до сих пор не знакомое ни одному из нас… — он поворачивается и указывает на верстак позади себя. — Ужас.

— Г'аферн, — невольно срывается имя оружия с того, что осталось от моих губ.

Он лежит на верстаке, расколотый на части, и руны на клинке больше не светятся. Ильмиир прослеживает за моим взглядом.

— Да, — в золотых глазах колдуна вспыхивает злоба. — Мы ни за что не отняли бы у тебя твое сокровище.

А затем появляется звук — скрежет металла, резкий шепот, терзающий сознание.

— Нет! — кричу я. — Нет!

Трое моих командующих поворачиваются ко мне спиной и выходят из помещения, выключая люминаторы и оставляя меня во тьме наедине с демоном. Я чувствую, как он улыбается.

Разум терзает и жжет все сильнее. Меня охватывает паника, мысли мечутся в голове, сознание начинает распадаться. Я вздрагиваю от отвращения, когда демон смеется и проползает сквозь трещины в моей душе. Он показывает мне, каков будет мой финал.

Дело всей моей жизни пропадет. Я умру несовершеннейшей из смертей. Превратившись в полоумное ничтожество, попав в плен сломленного разума, я не почувствую медленную агонию, когда источник питания начнет угасать. И даже безумную муку сжигаемой дочерна плоти, что ждала бы меня после того, как разрушится эта адамантиевая тюрьма, мне не познать.

Но, каким бы странным это ни казалось, последняя моя здравая мысль радостна. Ведь за мгновение до того, как потерять разум, я хотя бы ощутил всепоглощающую боль ужаса.

Фабий Байл

Джош Рейнольдс Восстановитель развалин

Луперкалиос горел. Монумент — грозная крепость, великий мавзолей и главный оплот Шестнадцатого легиона — дрожал в предсмертных судорогах, пронзенный копьями света, выпущенными с небес. Флот потерянных и проклятых явился на Луперкалиос, чтобы стереть ее хозяев с лица галактики. Не меньше сотни кораблей, носящих зловещие имена, кружились над демоническим миром, словно мухи над умирающим зверем. Здесь присутствовали боевые корабли со всех легионов, и пришли они за тем, чтобы взыскать с Сынов Хоруса старый долг.

Горя, Монумент не переставал давать залпы из оборонительных орудий. Корабли гибли и, охваченные огнем, падали на поверхность. Но несмотря на потери, орбитальная бомбардировка не прекращалась и даже не слабела.

Противники уже начали высадку десантных отрядов, и небольшие корабли лавировали в звездном, задымленном небе, отделявшем их от цели, словно рыбешки в воде. Некоторых задевало копьями света и уничтожало, но многим удавалось добраться до земли. Слишком многим. Монумент падет, и Сыны Хоруса падут вместе с ним.


— Не отставай, Харук! У нас мало времени.

Главный апотекарий Третьего легион Фабий выступил из дыма; болт-пистолет его ревел, а конечности хирургеона клацали и жужжали. Целеискатель на прозрачном экране шлема бегал напротив глаза, с механической точностью выбирая жертв. Он стрелял, не думая и не колеблясь, несмотря на то, что когда-то сражался бок о бок с нынешними противниками. Да, когда-то они были союзниками. Но теперь стали просто преградами на пути к цели, и обходился он с ними соответственно.

Харук не ответил. Он редко это делал. Пожиратель Миров был без шлема, и на покрытом шрамами и кровью лице застыло пустое, равнодушное выражение, несмотря на то, с каким старанием он атаковал любого, кто слишком близко подходил к Фабию на их пути через коридоры Монумента.

Подняв к лицу залитую кровью руку, он смахнул пару алых капель, случайно попавших на рябую щеку. У него были разные глаза: следствие недостатка в материалах, припомнил Фабий. Впрочем, коль скоро они оба работали, у Харука не было оснований жаловаться. Не то чтобы он стал жаловаться, даже если бы имел такую возможность.

В менее суровые года Харук Контидий был известным апотекарием и психохирургом Двенадцатого легиона. Он участвовал в проекте по вживлению гвоздей мясника в своих братьев-Пожирателей. А теперь стал одним из последователей Прародителя. По мнению Фабия, это было шагом вверх. Мнением Харука по данному поводу он не интересовался.

— Живей! Вперед, бездельники!

Фабий пнул одного из едва ковылявших, калечных созданий, бывших не людьми и не мутантами и бежавших рядом, словно река из истерзанной плоти и модифицированных мышц. Они поскакали по коридору в сторону врага.

Ударенное существо возмущенно заныло, и Фабий проломил ему череп легким взмахом хирургеоновской руки. Он равнодушно переступил через бьющееся в конвульсиях тело. Они были лишь скотом, не более. Рабами, инструментами, безумными зверями, только в его лабораториях получавшими способность быть полезными. Они рождались в его цистернах, чтобы умереть по его приказу. Они служили болт-снарядами из плоти и кости, которыми он стрелял по врагам.

— Хватит бездельничать, дети мои! Вас, обжор, ждет много плоти и костей. Я создал вас, чтоб вы жрали, и вы будете жрать! Пока ваши животы не лопнут, да, Харук?

Ответ Харука потерялся за воем сирен и глухими ударами недалеких взрывов. Фабий прищурился, пытаясь сквозь дым разглядеть свою цель — огромные адамантиевые двери, за которыми, в гигантском склепе, расположились воины, готовые дорого отдать свои жизни за того, кто был им важнее всех. Даже теперь, после всего, что случилось, после всей борьбы и всех неудач, приведших их к этому моменту, после Улланора и Терры к этому миру, Сыны Хоруса по-прежнему чтили своего отца. Они по-прежнему боготворили его, несмотря ни на что. Фабий насмешливо улыбнулся.

— Глупцы, Харук. Они всегда были глупцами. Видеть божественность в тени бога! Знаешь, мне ведь почти удалось воспроизвести генетические структуры, по которым был создан их драгоценный отец. Да, и мой тоже, и твой! Единственной проблемой был недостаток генетического материала, но сегодня она решится.

Мгновением спустя его мутированное стадо добралось до входа в склеп. Не медля и не колеблясь, они врезались в двери. Многих в толчее раздавило насмерть, но остальные продолжили напирать. Петли заскрипели и одна за другой отлетели.

Двери склепа продавило внутрь, словно от удара тараном. В следующее мгновение стадо уже неслось внутрь завывающей, визжащей волной. Прогремели болтеры, и монстры начали падать. Фраг-гранаты застучали по светлому мраморному полу и взорвались, разорвав на части множество не защищенных какой-либо броней захватчиков.

Но эти существа, грубая, покрытая кровоподтеками плоть которых свидетельствовала о жизни в неволи и насилии, продолжали наступать, исходя слюной, как бешеные собаки. Когда они набросились на передние ряды обороняющихся, цепные мечи и топоры с ревом вгрызлись в мертвенную плоть, обагряя светлые колонны кровью.

Волна замедлилась, а потом и вовсе растворилась. Последний из монстров, покрытый ранами от болтерных выстрелов, пошатнулся и упал. Дым наполнял склеп, выжившие защитники которого уже начали перезаряжаться.

В зал вошел Фабий, ступая по ковру из ошметков плоти. Он начал стрелять сквозь дым, двигаясь с изяществом, которым он был обязан не только улучшенной мускулатуре, но и химическим препаратам. Коктейль из боевых интенсификаторов, гасителей эмоций и адреналиновых нагнетателей, созданный им самим специально для этой миссии и поставляемый таинственным хирургеоном, хлынул в кровь, наделяя его способностями, выходящими даже за те исключительные пределы, которые имел этот генетически улучшенный организм. Созданное одним всегда могло быть усовершенствовано другим.

Ему почти удалось это раньше, во времена Ереси, но обстоятельства сложились против него.

Пустой пистолет тихо щелкнул. Фабий поднял руку и спрятался за колонну, перезаряжаясь на ходу. В колонну угодило несколько болтерных снарядов.

— Харук, если тебя не затруднит…

Голос Фабия звучал мягко; ни страха, ни возбуждения он не чувствовал — только нетерпеливость.

Мимо пролетел медно-красный силуэт, и воздух задрожал, когда цепной топор с рычанием впился в повидавший немало боев керамит. Пожиратель Миров перерезал последних стражников, а когда Фабий вышел из-за колонны, резко развернулся.

Цепной топор еще несколько секунд ревел — пока дрожащий хозяин не опустил его.

— Отличная работа, Харук. Для апотекария ты неплохо справляешься с работой мясника.

Фабий убрал оружие в кобуру и прошел мимо Пожирателя Миров.

— Ну же, следуй за мной. На безделье нет времени. Шестнадцатый легион, быть может, и повержен, но силы сопротивляться у него еще есть. И убедись, что этот проклятый вокс-диктофон работает. Мои наблюдения должны быть записаны для будущих поколений.

Фабий прошел по телам Сынов Хоруса и собственных искалеченных рабов. Он не обращал на последних внимания, хотя некоторые еще были живы и умоляюще хныкали вслед ему и Харуку.

Мавзолей тряхнуло, и пыль слетела вниз, оседая на пурпурной броне апотекария, направлявшегося к своей цели. Где-то наверху, на орбите демонического мира, его боевой корабль, «Прекрасный», вместе с остальным флотом ровнял город-крепость с землей. Он забрал себе корабль после того, как в катастрофе на Скалатраксе погибло большинство — если не все — высших чинов Третьего легиона. Тогда на него легла обязанность командовать своими братьями в войне, на пути к победе. Во имя этой самой победы он привел их на Луперкалиос Во имя этой победы он явился сюда, чтобы вскрыть гроб с телом Воителя и взять то, чего так жаждал.

Сенсоры его брони обследовали склеп и продемонстрировали ему изменчивую пленку стазис-поля, хранившее в себе тело Хоруса Луперкаля. Это тело было искалечено и изуродовано, но даже в смерти сохраняло величественность. Даже теперь оно не потеряло источник той силы, что наполняла его при жизни. Каких же высот можно достичь, имея этот источник… Фабий собирался это выяснить.

— Ооо… Что они с тобой сделали, отец братьев моих…

Он провел пальцами вдоль линий стазис-поля.

— Разделили величественный шедевр на примитивные элементы… Превратили утонченнейший механизм в гору мяса. Взгляни на него, Харук! Взгляни, как его испортили. Это преступление, это грех — прятать в гробнице столь полезный материал. И ради чего?

Фабий взглянул на Харука.

— Скажи… Я не плачу?

— Ннн… Нет…

— Хорошо. Это было бы пустой тратой жидкости. Неумеренность в эмоциях — такая же слабость, как их отсутствие. Харук, отметь эти слова в записях и сделай их своим принципом. Огонь должен гореть при правильной температуре. Разгоревшись слишком сильно, он израсходует весь доступный кислород и потухнет. Горя слишком слабо, он пропадет. В любом случае, огня больше не будет. Ясно? — Фабий изящно взмахнул рукой.

— Д… Да…

— И главная задача состоит в том, чтобы найти эту правильную температуру, а затем поддерживать ее до бесконечности. Сентиментальность должна уравновешиваться прагматичностью, жестокость — милосердием. И ты, Харук, — живое тому подтверждение. Ведь я тебя помиловал, не правда ли? Хотя мог бы наказать за прегрешения, многочисленные и весьма разнообразные.

Фабий развернулся и ткнул пальцем в покрытую операционными шрамами кожу между неодинаковыми глазами Харука.

— После того, как атаковал меня в моей полевой лаборатории на Норсисе, а затем позже, на ледниках Тарнгека, я мог положить конец твоему жалкому существованию. Но я этого не сделал, потому что раньше мы были пусть и не друзьями, но коллегами. И потому что было бы преступлением губить твои способности.

Он ударил стазис-поле кулаком, отчего то рассыпало искры и замерцало.

— И точно так же преступление — губить его. Понятно тебе, Харук?

Харук моргнул. Он ничего не ответил, но его глаза говорили больше, чем могла бы сказать целая книга. За усиленным черепом скрывалась целая библиотека эмоций, но страницы ее никогда ни перед кем не раскроются.

— Я спас тебя, Харук. Я спас тебя от болтерного снаряда — моего болтерного снаряда! — в голове. А также от тоскливой песни тех варварских кортикальных имплантатов, которые ты демонстрировал со столь неуместной гордостью, — Фабий улыбнулся. — Я закрыл эту музыкальную шкатулку, да?

— Д… Да… З… За… Крыл…

— Именно. Как и в случае с тобой, я превращу эту развалину в нечто достойное. — Фабий вновь повернулся к стазис-полю. — Что боги разрушили, я восстановлю!

Его тонкие губы изогнулись в презрительной усмешке.

— Ха! Боги! Какой же гордыней несет от этого слова. Нет никаких богов. — Он коснулся поля. — Ведь ради этого мы и сражались, Харук. Твой генетический отец понимал это — и мой тоже, я так думаю. Мы были освободителями, мы спасали галактику от суеверий и безумия. Но нет, Хорусу потребовалось вернуть все это и заключить необдуманный союз с многомерными разумами, что питаются наивностью и страхом. И посмотри же на нас теперь, Харук, посмотри, во что мы превратились, — в варваров, зверей, глупцов. Но кто-то же должен вернуть нас на правильный путь?

— Д… Да…

— Претендентов немало. Однако именно на мне, как на последнем здравомыслящем человеке в этой безумной вселенной, лежит данная обязанность. Высоко неся огонь разума, я выведу своих товарищей из мрака и темноты. — он улыбнулся: — Должно быть, во мне говорит идеалист.

Он задумался, а потом бросил взгляд на Харука.

— Эм… Вычеркни это из записей. Думаю, не стоит сохранять свидетельства подобной наивности.

Он опять посмотрел на останки Воителя, и улыбка его увяла. Старые обиды и разногласия всплыли в его душе, когда он встретил невидящий взгляд Хоруса Луперкаля. Он закрыл глаза. Сколько раз он оказывался близок к цели… Он посмотрел на Харука. Когда-то бывший апотекарий был всего лишь одной из преград, помещенной на его пути врагами, смертными и бессмертными. Теперь же Пожиратель Миров стал одним из его последователей наряду с другими воинами, которых Фабий отобрал из легионов, погрязших в междоусобицах и даже теперь продолжавших сражаться над головой. Он отыскивал в грязи бриллианты и огранял их, давая им предназначение более высокое, чем они могли иметь в презренной борьбе за позиции военачальников и тиранов. Свое предназначение. А скоро за ним последуют и другие. Они увидят, что он прав. Что только он предлагает путь вперед. И они присоединятся к нему. Они продолжат Великий крестовый поход, оставив в прошлом все неудачи и ошибки. Галактику поглотит огонь, а из ее пепла поднимется новое человечество, достигшее апофеоза с его помощью.

— Да… Я выведу их из тьмы! — Он не сводил взгляда с трупа в стазис-поле. — Хотят они этого или нет.

Фабий хлопнул в ладоши. Вдали слышался грохот орбитальной бомбардировки и рев болтеров: его последователи зачищали Монумент от всего живого. Эти звуки казались ему музыкой, боем барабанов на параде.

Фабий Байл улыбнулся.

— Мне предстоит много работы!

Джош Рейнольдс Блудная дочь

Фабий довольно мурлыкал под нос, изучая крохотные фигурки, которые плавали в полудюжине двухметровых резервуаров с питательным раствором. Дети были тщедушные, собранные по подъульям трех миров, но в них скрывался огромный потенциал, пробуждающий его спавшую тягу к творчеству. Прошло уже много времени, и он был рад обнаружить, что пламя изобретательности еще не погасло в нем, как он порой боялся.

Приборы в лабораториуме мигали, пока «Везалий» плыл сквозь непроглядные глубины варпа. Древний фрегат класса «Гладий» был его личным кораблем, захваченным во время какого-то давнего набега на какой-то забытый мир. Предыдущее имя пропало вместе со всеми следами прошлых хозяев. Теперь он был просто «Везалием» и всегда им будет. Неведомого духа, обитающего в ядре корабля, имя явно устраивало, и это было замечательно. Байл не любил, когда его инструменты — какими бы полезными они ни были — пытались сами выбрать себе имя.

— Это ответственность создателя, — сказал он, стуча по мигающему гололитическому проектору. — Дать вещи имя — значит провозгласить ее цель.

Он огляделся по сторонам, проверяя, все ли на своих местах.

На стенах висели магнитные подносы с хирургическими инструментами, большинство из которых Байл изобрел сам, а также разнообразные схемы с результатами текущих экспериментов и его наблюдениями. Высококачественные пикты идущих вскрытий теснились рядом с химическими анализами и обрывками стихов, собранных на бессчетных мирах. Красота среди руин. Поэзия, как и музыка, была его страстью. Рудиментом давно прошедших дней и уз, но родным, а потому приятным.

Лабораториум был его личным царством на борту корабля — единственным местом, где он мог побыть один, отгородиться от фракционной борьбы слуг. Он сам стал ей причиной, поскольку поощрял здоровую конкуренцию среди членов экипажа, но это было необходимо. В галактике выживали лишь сильнейшие.

— И вы будете сильными, дети мои. Это в вашей крови. — Он взглянул на свое отражение в пустотно закаленном стекле резервуаров. На него смотрело худое лицо, землистое, с рубцами от шрамов и небольшим покраснением вокруг узловых портов, которые усеивали череп. Из-за сгорбленной спины поднимались паукообразные металлические конечности с клинками, пилами и блестящими шприцами на концах, подергивающиеся в ответ на какие-то неуловимые процессы. Служивший ему опорой посох с навершием в виде черепа испускал слабый неестественный свет и зловеще, жадно гудел от внутренней силы. Он страстно хотел, чтобы его использовали. Посох был усилителем, и даже мимолетное его прикосновение могло сильнейшего противника погрузить в ослепительную агонию. Так он и получил свое имя — Посох мучений.

Даже в силовой броне Байл выглядел худым и напомина паразита, забравшегося в выскобленную изнутри оболочку жертвы. Темно-фиолетовая краска керамита поблекла, и серые пятна проглядывали там, где броню не прикрывал плащ из растянутых, кричащих лиц. Как и претенциозное название посоха, плащ был признаком его инстинктивной тяги к театральности. Подобные чудовищные склонности были прописаны у третьего легиона в генах, как цвет волос и бледная кожа.

— Полагаю, тут ничего нельзя поделать. Порода берет свое.

Он активировал вокс-писец, встроенный в доспехи. Это была старая привычка, от которой он не видел смысла отказываться. Он давно пришел к выводу, что даже самые банальные его размышления имели ценность. Ленивые фантазии на тему выращивания прогеноидов можно было продать простым апотекариям за хорошую цену в виде сырья или даже полезных технологий. Не один легион в Оке был обязан жизнью его исследованиям, и не важно, признавали они это или нет. Большинство не признавали.

Его имя было проклятием среди братьев. У них имелись на то причины: никто не любит хирурга, который отрезает ему конечность, даже если та поражена гангреной. К счастью, Байлу не нужна была любовь. Ему нужны были уединение и уважение. И то и другое он имел в избытке — во всяком случае, пока. Он обменивал свои апотекарские умения на защиту, ресурсы, на все, в чем нуждался, позабыв обиды из прошлой жизни. С Легионерскими войнами было покончено, а вместе с ними были похоронены и его воинские амбиции.

— Всему приходит конец. Такова природа вселенной. Всем нам суждено стать прахом и рассеяться по ветру. Всем, кроме вас. И тех, кто придет после.

Байл заглянул в резервуары, подмечая изменения, уже проявившиеся в молодых организмах. Он довел до совершенства процесс имплантации определенных органов и желез, которые были необходимы для расширения человеческого потенциала. Эти дети не станут идеалом, как и космодесантники, но они превратятся в нечто большее, чем люди. И, что самое прекрасное, будут абсолютно стабильны. Они будут сильнее, быстрее, агрессивней стандартных образцов. Лучше приспособленными к выживанию в этой жестокой вселенной.

— Мы с братьями — обманчиво хрупкие создания. Мы стоим непоколебимо, как живые крепости, но внутри нас таятся изъяны и слабости. В лучшие годы мы могли бы править вселенной. Теперь же мы рушимся, как рано или поздно рушится все сущее. Но в нашей гибели лежит ключ к возможному будущему.

В этом теперь состояла его работа и его великая ответственность. Он должен был улучшить несовершенный дизайн тех, кто пришел раньше, и населить звезды Новыми Людьми, приспособленными к мрачной тьме этого тысячелетия. Дети в резервуарах станут представителями первого поколения этого нового вида и передадут внесенные им изменения своим потомкам. Благодаря своей жизнеспособности и приспособляемости они станут фундаментом его новой расы.

— И вы будете мне благодарны, — сказал он. — Вы узнаете меня и будете преклоняться перед моими трудами, ибо я не брошу вас, как бросил меня мой отец, а его отец — его. Куда бы вы ни отправились, каких бы успехов ни достигли, я всегда буду рядом, держа руку на вашем плече. Ибо разве я не ваш прародитель? Разве я не спас вас из тьмы, чтобы вырастить из вас новую группу, как из ваших братьев и сестер?

Весь отсек «Везалия» был заставлен криогенными саркофагами его собственного изобретения, и в каждом из них лежало спящее тело. В основном дети: некоторые помоложе, некоторые постарше. Его слуги называли это Телесным оброком. В свое время он помог множеству миров, и те расплачивались за помощь сырьем. Первенцы благородных домов спали рядом с сиротами с промышленных миров-фабрик или маленькими дикарями, когда-то бегавшими по подульям десятков миров. Некоторые явились добровольно, понимая, какую честь им оказали, выбрав именно их. Других пришлось ловить его слугам на местах.

За прошедшие века он засеял своими созданиями бессчетные миры. Клоны, транслюди, специально выращенные мутанты — они исполняли его волю, правили от его имени или влияли на политику мира в его интересах. Некоторые должны были лишь следить, чтобы флоты планетарной обороны патрулировали только определенный сектор по определенному графику, или скрывать свидетельства его генетической жатвы среди рекрутов для малокровных наследников легионов первого основания. Гнилой, еле живой Империум не должен был осознать масштабы его деятельности, и его создания тщательно охраняли все тайны.

Все они были его детьми. Пусть не по крови, но по духу.

— Как и вы, — сказал он силуэтам, спящим в питательном растворе. Его довольная улыбка померкла. Когда-то одним из его детей мог называться еще кое-кто. Дочь от его плоти, вышедшая из матки-резервуара полностью сформированной и закутанная в дамаст и шелк. Ее лицо на мгновение встало перед глазами, но он прогнал его. Его первое истинное творение и, быть может, последнее. Одна во всей Галактике, созданная из крови и возможностей.

Где бы она ни находилась сейчас, от нее больше не было толку. Мысль не злила. Она сама выбрала свой путь, ибо такой он ее создал. То, что ее путь не совпал с его, было его просчетом, а не ее ошибкой. Она существовала, и этого было достаточно. Она жила, и это означало, что он не безумен, как утверждали некоторые.

Байл часто размышлял над вопросом собственного душевного здоровья. Хотя для ветеранов Долгой войны грань между здравомыслием и безумием была так тонка, что почти не имела смысла, он порой ловил себя на мыслях об этом. Возможно, потому что разум был его единственным достоянием. Плоть уже не была той, с которой он родился. Тело не было первым, но не станет и последним, за что он был обязан скверне, до сих пор липнущей к его генокоду. Но его разум… его разум был осью, вокруг которой вращалась вся его жизнь. Без своего разума он был ничем.

Позади раздался смешок.

Он напрягся и крепче сжал посох. Перед глазами замерцал гололитический целеуказатель, и с треском ожили сенсорные передатчики брони. Рука опустилась к ксиклос-игольнику на бедре. Он сам изобрел его, и нередко испытывал новые химические соединения в боевых условиях. Даже крохотная царапина от его тонкого дротика могла погрузить в безумие или убить.

— Покажись, — сказал он. Неведомый посетитель вернее всего не был по-настоящему разумен. Даже те, кто умел говорить, лишь бездумно повторяли характерные для людей ответы. Он задумался, что за существо это было. Порой через поле Геллера проникали странные вещи. Фрегат был стар, и его системы нередко работали причудливым образом.

И чувство юмора у корабля было крайне грубое. Он любил пропустить порождение варпа на борт, запереть его на нижних палубах и затем внимательно изучать через внутренние сенсоры. Порой в голову Байла закрадывалась мысль, что «Везалий» обладает не меньшей тягой к знаниям, чем он.

— Очередная твоя шутка, «Везалий»?

Аварийная руна вспыхнула красным. Годы жизни в Оке Ужаса заставили изобрести новые сенсоры, способные уловить флуктуации в самой ткани реальности. Легкий холодок, прошедший по едва текущей крови и привкус пепла во рту усиливали растущую тревогу. Стерильный воздух лабораториума испортило что-то сырое и влажное.

— «Везалий», запустить процедуру блокировки лабораториума «Станислав-омега».

Запирающие механизмы, встроенные в единственный люк зала, с шипением замкнулись. Пластальные заслонки опустились, еще больше изолируя зал. Кто бы сюда ни проник, без разрешения Байла он не выберется. Он вытащил игольник.

— Ты, должно быть, спрашиваешь себя: почему я решил рискнуть и запереться здесь вместе с тобой?

Он медленно повернулся, позволяя целеискателям делать свою работу. Наложенные прицелы расширялись и сокращались, собирая информацию в поисках нарушителя спокойствия.

— Возможно, потому что я не боюсь ничего. Тем более падальщиков из варпа.

Вспыхнула вторая руна. Он резко направил игольник в другую сторону. Никого. Байл раздраженно заскрипел гнилыми зубами.

— А может, это уверенность. Я встречал страшнейших монстров глубокого космоса, но и они в лучшем случае оказывались незначительной помехой.

Опять смех, гортанный и низкий. Он разнесся по залу, заставив банки с образцами задрожать. Дети в резервуарах дернулись, словно их мучали кошмары. Байл недовольно зашипел:

— Выходи, и тогда, может, я убью тебя, прежде чем вскрыть.

И вновь раздался смех. Байл поморщился.

— Смейся, если хочешь, но знай: у меня есть способы удерживать порождения варпа в материальном состоянии, как бы им ни хотелось уйти. Да, ты всего лишь плод безумного воображения, обретшая плоть благодаря случайным проявлениям межпространственного феномена, но у меня ты все равно будешь выть. — Накладной целеискатель зажужжал, и он прицелился. — Даже плодам воображения можно пустить кровь.

Он еще говорил, когда варп-тварь материализовалась из пустого воздуха. Она представляло собой мешанину зубов и щупалец и имела множество ртов, каждый из которых говорил на своем языке. Она так спешила наброситься на Байла, что смела с пути несколько когитаторов и стеллажей с оборудованием. Тот не двигался. Он не мог допустить, чтобы она повредила его резервуары или их драгоценных обитателей. Ксиклос-пистолет зашипел, пронзая резиновую плоть серебристыми иглами.

Демон завопил и ударил его щупальцами, усеянными присосками. От силы удара он опустился на колено, а системы внутреннего мониторинга в броне подали предупреждающий сигнал. Посох выпал из руки и с недовольным рычанием откатился. Демон сменил цвет с розового на фиолетовый, и опухоль в центре извивающихся щупалец лопнула, обнажив пощелкивающую пасть с блестящими, похожими на алмазы зубами. Он не сомневался, что эти зубы способны раскусить керамит. Порожденная магией плоть подгнивала в местах, куда попали иглы, но недостаточно быстро.

Отростки обвились вокруг его рук и шеи. Он отдал мысленную команду, активируя хирургеон. Он сам разработал хитроумное устройство. Оно цеплялось за его плечи и позвоночник с силой, порой удивляющей даже его, а паучьи лапы, казалось, обладают собственной волей. Сейчас, впрочем, они решили ему подчиниться. Шприцы и резаки устремились вперед, костная дрель с жужжанием проснулась. Демон завизжал — от боли, как он надеялся. Когда дело касалось этих созданий, уверенности быть не могло.

Тем не менее существо не только не отпускало его, но, болезненно сдавливая, тянуло к своей щелкающей пасти. Хирургеон продолжал рубить и резать. Байла окатило приторным запахом, как от гнилых фруктов, брызги ихора с шипением летели на когитаторы и банки, но демон все отказывался его отпускать.

— Вот упрямое животное — как все тебе подобные.

Заметив символы, выжженные на том, что служило твари плотью, он понял, почему оно так себя ведет. Кто-то вызвал его и наслал на него. Невозможно было определить, как долго оно охотилось и ждало подходящего момента, чтобы напасть. Такое случалось уже не в первый раз: его враги были бессчетны и часто не знали меры.

Он вырвал руку из колец и нащупал самый большой из символов. Плоть была как резина, натянутая на мокрый песок. Он погрузил в нее пальцы, зная, что древние сервоприводы в латной перчатке обеспечат его необходимой силой. Противоестественная плоть разорвалась с влажным звуком, и он содрал отметину. Из раны повалил мерцающий дым.

Демон задрожал, и из многочисленных ртов вырвался вой.

— Больно, да? — сказал Байл. Пока тварь дергалась, он высвободил игольник, нацелился в пустоту за вращающимся кругом зубов и опустошил в нее весь цилиндр. Демон отдернул от него щупальца и бросился назад, врезаясь в люк. Из-за клыков шел перламутровый дым. Теперь он кричал, лепетал на сотне языков, молил о пощаде, проклинал его, клялся отомстить. Каждый рот вопил что-то свое.

Он осмотрел подергивающийся обрывок плоти в руке. Он надеялся, что тварь исчезнет, лишившись символа, но у нее могли быть другие привязки. Обрывок пульсировал, словно мог существовать отдельно. Байл опустил его в банку, на которой, как и на всех остальных, были изображены особые знаки, не дающие образцам испортиться или распасться. Вытерев пальцы об плащ, он поднял посох и приблизился к рыдающей, дрожащей массе на полу. Тварь попыталась ударить его одним гниющим отростком, но тот распался на зловонные части, когда Байл отбил его в сторону посохом.

— У тебя еще есть силы драться. Это хорошо.

Хирургеон возбужденно защелкал, уловив его мысли, и, сверкая лезвия, приготовился к сбору образцов. Пульсирующая масса попятилась, теряя куски при каждом всполохе плоти. Байл все-таки оказался прав. Оставшись без связующей руны, демон распадался. На его туловище выросли глаза, словно опухоли, и одновременно уставились на него. Байл помедлил. Во взглядах не было гнева или хотя бы отчаяния. Нет, в них был… расчет? Радость?

Сенсоры предупреждающе завопили, и в то же время что-то обхватило его за голову и дернуло назад. Демон оказался не один. Байл упал рядом с металлическими стеллажами, забитыми связками мышечных волокон и протезными конечностями. Склянки с каталепсическими узлами, оккулобами и железами Блетчера попадали с полок и разбились об пол вокруг него. Потеря столь ценных материалов подняла в нем волну ярости, и он с рыком вскочил, выставив перед собой посох. К нему устремилось второе существо, похожее на первое, только с шипастыми щупальцами.

Но не успела тварь добраться до Байла, как на нее кто-то прыгнул с кошачьим рычанием. Байл, не ожидавший вмешательства, замер. Третий демон принадлежал к более развитой породе, и сенсоры брони уже анализировали его, сохраняя информацию для дальнейшего изучения. Разновидностей у демонов было столько же, сколько звезд на небосводе, и среди них не было двух по-настоящему одинаковых, что бы ни утверждали некоторые мудрецы. Даже у обладателей стабильных материальных тел нередко имели какие-нибудь уникальные черты, словно были индивидуумами, а не простыми порождениями психических гештальтов.

Новый гость отрывал щупальца от овального туловища своей жертвы, забрызгивая ихором стены и пол. Демон издал пронзительный вопль и отшвырнул нападающего в сторону, но не успел оправиться, потому что Байл придавил его к полу ногой и опустил на него посох с силой, способной расколоть кость. Нечеловеческое тело забилось в конвульсиях, испуская ядовитые газы. Он бил порождение варпа вибрирующим в руке посохом, пока от того не осталось лишь неузнаваемая груда плоти.

Первый демон прыгнул на него, щелкая зубами и не обращая внимания на сползающую плоть. Байл прервал его прыжок ударом посоха и опустил на него ногу, лопнув один из смотрящих на него глаз. Тот задрожал и затих.

Новый гость со вздохом поднялся в полный рост.

— Здравствуй, Фабий. Я почувствовала, что ты думал обо мне.

Существо одарило его красивой улыбкой. Лицо у нее было почти человеческое, почти привлекательное, но не совсем. На ней было просвечивающее платье, ничего толком не скрывающее. Блестящие черные рога с красными прожилками образовывали тугие спирали по бокам от небольшой головы. На спину спадала грива жестких, напоминающих перья волос. С когтистых пальцев в золоте капал ихор демона, с которым она только что дралась. Глаза, похожие на красное зеркало, смотрели на него с лица, одновременно родного и чуждого. Красивого лица, андрогинного и странного. Когда-то, давным-давно, он видел похожее лицо в отражении зеркала.

— Мелюзина, — тихо сказал он. Сознание невольно заполонили воспоминания о ребенке, растущем в ускоренном темпе. От зародыша до взрослой за несколько недель. Но она выглядела как человек, несмотря на все прочие элементы, которые он включил в ее генокод. Во всяком случае, тогда.

Его первая попытка создать что-то свое. Первое дитя из его резервуаров, выращенная, а не модифицированная. Он видел ее всего пару раз с тех пор, как она покинула его апотекариум в Граде Песнопений.

— Ты сильно изменилась с нашей последней встречи, Мелюзина, — сказал Байл. — Где ты была?

— Я танцевала при дворе Слаанеш и гуляла по садам Нургла. Я смотрела на горизонты, полыхающие от кузниц Кхорна и обменивалась осколками снов с запертыми провидцами Тзинча, — говорила она, медленно крутясь в пируэте. — Я была везде и нигде, а теперь я здесь. — Она остановилась и посмотрела на него. Он узнал этот взгляд, хотя и глаза, и лицо стали совсем другими.

— Зачем?

— Чтобы спасти тебя. Ты получил мое сообщение? Я его еще не отправила, но я думала, что ты, может, его получил.

Она говорила со странным акцентом, придавая словам нелепое звучание, но поначалу это казалось милым. Он полагал, что отчасти она так делает из манерности, а отчасти… из-за безумия, наверное. Была ли хоть когда-либо в своем уме? Видимо, нет.

Она склонила голову набок, рассматривая его козлиными глазами, и ему подумалось, слышит ли она его мысли. Его бы это не удивило. Кто знает, чему она научилась за века, проведенные в варпе. Он прокашлялся.

— Сообщение? Нет, извини. Я был занят. Как ты, дорогая?

Ему было немного больно видеть, как изменилось его создание за время на воле. Она еще больше деградировала с тех пор, как они в последний раз беседовали. Слишком много от демона, слишком мало от человека, и второго с каждой встречей становилось все меньше. Возможно, однажды он не узнает собственную работу.

— Я живу, ибо для этого ты меня сделал. — Она провела пальцем по одному рогу. — Тебе нравится? Я увидела их во сне, пока ждала между мирами, и они выросли. Сначала они болели. Они до сих пор иногда болят. Когда я вспоминаю, что такое боль. — Она облизнула губы. — При дворе Темного Принца постоянно ведут беседы о боли. Тобой там восхищаются и отзываются о тебе с большим уважением.

— Да, рога красивые, — ответил Байл. — Что за сообщение?

Она улыбнулась. Байлу подумалось, что в этой улыбке есть что-то от него — возможно, единственное, что от него осталось. Кривая улыбка для кривого существа.

— Я его еще не отправила. А теперь, наверное, и не стану.

— Мелюзина, — строго сказал он.

Она нахмурилась и шевельнула когтями, как разозленный представитель кошачьего рода.

— Один демон шепнул мне, что ты отмечен. Ты и все, на чем лежит твоя печать.

Она подняла руку и постучала по одному из резервуаров. Байл дернулся и едва не вскинул посох, но заставил себя расслабиться.

— Даже ты?

— Особенно она, — ответила она, не смотря на него. — Но не я. Пока. Пока не стала ей. — Она прижала ладонь к груди. — Она пришла, чтобы предупредить тебя. А я последовала за ней.

— Почему? — с любопытством спросил он.

— Разве это не прерогатива дочери?

— Откуда ж мне знать, — ответил Байл. Он провел пальцем по одному из рогов. — Не могу решить, лучше ли с ними или нет. — Он перевел взгляд на разлагающиеся трупы, замаравшие пол его лабораториума. — Кто их наслал?

Вариантов было множество. В Оке хватало колдунов: сыны Магнуса, фанатичный выводок Лоргара…

Она рассмеялась и выскользнула из-под его руки.

— Не знаю. Может быть, я. А может, кто-то другой. Есть расы, которые проводят отведенную им вечность, молясь о твоей гибели. Есть миры, где казнят любого, кто произнесет твое имя, и даже есть один, где тебе поклоняются, как спасителю.

Байл пренебрежительно махнул рукой.

— Да, у меня много врагов. Но кто именно организовал это нападение, дитя мое?

Если на него охотился кто-то определенный, ему надо было это знать. Байл пережил не одну такую атаку, и наверняка переживет еще столько же, пока его работа не будет закончена. Но легионы все равно нуждались в его знаниях. Он был слишком полезен, чтобы просто взять и убить. Во всяком случае, он так думал. Он опять опустил взгляд на останки демонов, гадая, что изменилось.

Мелюзина покачала головой.

— Какая разница? Это что-либо изменит?

Помолчав, он ответил:

— Нет.

Ему повезло, что она явилась именно сейчас, но, возможно. это не было случайностью.

Ее улыбка погрустнела.

— Нет. Ты не сойдешь со своего пути, даже когда огонь подступит вплотную. Я видела это в мгновениях грядущего.

Она медленно и изящно закрутилась, стуча копытами по полу.

— Ты доволен мной? И будешь ли ей?

Байл оглядел ее.

— Непреднамеренные результаты — это все равно результаты.

Мелюзина рассмеялась, и в нем вспыхнула старая боль. На мгновение перед глазами встало детское личико, идеальное во всех отношениях. Он заставил видение уйти и попытался сосредоточиться на настоящем. Существо перед ним было извращением его искусства. Очередным его творением, которое у него отняли, сломали и сделали бесполезным. Пришла ли она для того, чтобы убить его? В этом было бы что-то почти правильное. Создатель, погубленный своим созданием.

— Какие приятные вещи ты говоришь. — Она отодвинулась от него. — Бойся будущего. Оно бежит к тебе, тощее и голодное. Оно сжирает твои возможности, из всех дорог оставляя лишь одну. Ты не можешь вернуться, но и вперед идти тебе нельзя.

— На редкость бесполезное утверждение, Мелюзина.

Он погладил ее по щеке, почти ничего не видя из-за пелены воспоминаний. Когда она была ребенком. он считал, что будущее заключено в ней. Чем она была теперь?

— Я такая, какой ты меня сделал, — сказала она и, состроив гримасу, схватила его за руку, не давая ее убрать. Он продолжал разглядывать ее, пытаясь найти следы ребенка, которым она когда-то была. Новая жизнь, новое создание. Тогда он надеялся, что она станет первой из многих, но потом она выросла и ушла, исчезнув в бескрайнем Оке. А Фулгрим издал свой указ, и трижды проклятый Люций разбил остальные биоясли.

Он холодно улыбнулся. Тогда он чуть не убил Люция. Не в первый раз и, наверное, не в последний, но воспоминание все равно было приятным. Вполне возможно, что он был единственным, кого Люций Вечный по-настоящему боялся, ибо Байл знал, как освежевать космодесантника до костей, не давая ему умереть. Фулгримов любимчик едва не превратился в кричащие куски мяса, которым предстояло провести вечность взаперти, размышляя о своих преступлениях.

После этого ему пришлось заняться иными, более кощунственными вопросами. Перейти от изобретательства к улучшению. Менять уже существующие основы, чтобы результатами могли воспользоваться другие. Но он по-прежнему мечтал творить… созидать принципиально новые вещи.

— Знаешь, ты ведь была первой их пробирочных существ. Новой жизнью. Я сделал тебя еще до того, как начал растить второе поколение в Граде Песнопений. Еще до того, как завладел трупом Воителя. — Он улыбнулся воспоминаниям. — Это был эксперимент, соединение нескольких участков генокода… включая мой.

— Я твоя дочь, плоть от плоти твоей, — ответила она, отошла и принялась выводить узоры в конденсате на одном из резервуаров.

— Да. Ты моя дочь.

Слово оставило во рту странное ощущение. Космодесантники не могли размножаться — во всяком случае, без многочисленных модификаций или мутаций. Таково было ограничение, наложенное на них Императором. Очередная ошибка. Какой смысл создавать такую расу, а затем перекрывать им путь к достижению своего потенциала? Возможно, причиной был страх. Страх, что его заменят. У Байла этих тревог не было — более того, превращение в лишнее звено входило в его планы. Но позже. Когда его работа будет закончена, и новое человечество перестанет нуждаться в его наставничестве.

— Я такая, как ты ожидал? — опять спросила она, на этот раз настойчивей.

— Нет. — Он нахмурился. — Ты знала, что это был единственный раз, когда Фулгрим запретил мне творить? Он… пришел в ужас. Во всяком случае, он так сказал. Только представь: монстр, в которого превратился Фениксиец, приходит в ужас от ребенка. Подозреваю, именно тогда у меня начали возникать сомнения касательно всей его шарады… Все-таки каков отец, таков и сын.

Он вспомнил, как Фулгрим нависал над ним, гремя свернутым кольцами хвостом в титанической ярости. На него обрушился гнев бога — или, во всяком случае, полубожественного создания, — но он не помнил, чтобы боялся. Уже тогда страх был выжжен из него почти без следа.

— Каков родитель, таково и дитя.

— Да, видимо.

Она никогда не называла его отцом. В те времена такая фамильярность была ему неприятна, и он не поощрял ее. Но за прошедшие с тех пор века его взгляды несколько смягчились. Позволяя относиться к себе, как к родителю, он укреплял узы верности между ним и его созданиями. Возможно, если б он тогда позволил ей называть себя отцом, она бы не ушла за шепотом варпа.

— Мелюзина, ты пришла, чтобы убить меня?

— Я не знаю, — ответила она, посмотрев на него, а затем перевела взгляд на один из резервуаров. Внутри плавала маленькая девочка, свернувшись в позе эмбриона. — Это моя замена? Или я стану заменой ей, когда придет время?

Тон у нее был обвинительный. Он напрягся. Он не хотел уничтожать ее, но сделает это, если понадобится. И она не будет первым порождением его гения, которое ему придется умертвить.

— Тебя никем не заменить, дитя мое. — Байл протянул к ней руку, но она отошла. Он мгновение стоял с протянутой рукой, но затем опустил ее. — Ты была у меня первой. И всегда ей будешь. Хоть с рогами, хоть с чем.

— Я увидела их во сне.

— Да, — отозвался он.

Ее взгляд расфокусировался, а тело пошло волнами. Его лучшая работа — и самая несовершенная. Он подозревал, что скоро она окончательно утратит материальность и исчезнет навсегда. Или изменится до неузнаваемости. Зачем она пришла? Чтобы наказать его? Или предупредить? А если последнее, то почему? Из дочернего долга? Или потому что ее кто-то или что-то сюда отправил?

Он не верил в Темных богов, как и в любых других, но знал, что во вселенной действуют силы, которые он себе и не представляет.

— Мелюзина, зачем ты пришла? — опять спросил он.

— Чтобы предупредить тебя. Мне сказали… Мне сказали, и я пришла. — В направленном на него взгляде было что-то, похожее на жалость. — У тебя так много врагов, что они воюют друг с другом за право решать твою судьбу.

Немного помолчав, он сказал:

— Это хорошо. Если они заняты друг другом, это значит, что меня будут реже отвлекать.

— Они сказали, что ты так и ответишь.

Он едва не задал очевидный вопрос, но сдержался. Это не имело значения. Ничто не имело значения, кроме его работы. Пусть хоть вся вселенная будет против него; он выживет, и его дело тоже.

— Ты могла бы остаться. Я был бы рад твоей помощи, — сказал он.

— Почему? — спросила она, словно прочитав его мысли.

— Прерогатива отца, — ответил он. Но родительские чувства были ему чужды. Он играл роль отца, однако это было скорее пародией, а не выражением настоящих эмоций. Возможно, Император испытывал то же самое, когда увидел, во что превратились Хорус и Фулгрим? Он хотел схватить ее и держать, пока она не станет тем, кем была раньше. Живым доказательством его здравомыслия в этой безумной вселенной.

— Помнишь, как я учил тебя правильно держать скальпель, дитя мое? Как учил отделять мышечную ткань от кости?

Она не сводила глаз с ребенка в резервуаре.

— Нет, — ответил она едва слышно. Он сжал кулаки, и посох заныл в руке. Вид его творения, низведенного до такого уровня, приводил в ярость. Она обратила к нему лицо, похожее на фарфоровую маску.

— Я пришла, чтобы предупредить тебя, но я опоздала, да?

— Нет, — нежно ответил он. — Нет, я все еще тут.

— Я не люблю разговаривать с призраками, — сказала она. — Прощай.

И она пропала так же внезапно, как появилась, оставив после себя едва уловимый запах серы и корицы. Системы лабораториума вновь включились. По наложенному экрану пробежали столбцы данных: корабль возвращался к нормальной работе. Поле Геллера дало небольшой сбой, но сейчас функционировали на оптимальном уровне.

Байл вдруг почувствовал усталость и оперся на посох, разглядывая резервуары. Что если эти дети тоже были обречены на безумие? И если да, то что делать? Неужели все это было лишь сном сумасшедшего?

Возможно, он все-таки помешался. Возможно…

Он моргнул, обратив внимание на знаки, которые Мелюзина оставила на резервуаре. Там было слово, всего одно. «Отец». Он рассмеялся, вспомнив ее слова: «Ты не сойдешь со своего пути, даже когда огонь подступит вплотную. Я видела это в мгновениях грядущего».

Байл улыбнулся.

— Да, похоже.

Был ли он безумен или нет, на нем лежала ответственность. Он обязан был помочь человечеству сделать следующий шаг на его долгом пути к положенному месту во вселенной. Галактика сгорит, и из ее пепла восстанут новые люди. Его люди.

Что бы ни случилось дальше, они выдержат. Они выживут.

Его дети.

Джош Рейнольдс Прородитель (не переведено)

Не переведено.

Джош Рейнольдс Воспоминание о Фарсиде

Черные фабрики Квира никогда не спали.

Вулканические кузницы беспрерывно изрыгали облака серого пепла из достающих до неба труб. Из бездонных карьеров постоянно несся грохот добывающего оборудования. Какофония буйной промышленности пронизывала все. Она отдавалась даже в самых верхних слоях стратосферы и незаконченного орбитального стыковочного кольца, которое окружало Квир металлическим нимбом. Но не этот адский шум заставил Фабия Байла недовольно поморщиться, когда он спускался по рампе на посадочную платформу. Причиной скорее были поющие грубые голоса. Воздух дрожал от их атональных воплей, а оставшиеся зубы во рту Байла зудели до самых гнилых корней. Пальцы сжимались вокруг медного черепа, венчающего посох, на который он опирался. Тот испускал слабое неестественное сияния и грозно, жадно гудел от внутренней силы. У посоха было сознание, пусть и примитивное, и он страстно хотел, чтобы им воспользовались. Он был усилителем, и малейшее его прикосновение могло сильнейшего противника погрузить в агонию. Поддавшись в свое время капризу, он назвал его Посохом мучением.

Байл не сомневался, что причиной нынешнего представления был похожий импульс. На проржавелой местами платформе перед ним стояли горбленные, недоразвитые существа в лохмотьях, бывших в древности защитными комбинезонами. Среди фабричных работников не было двух одинаковых. Одни выглядели почти как люди, только были безобразно деформированы, а других с трудом можно было назвать двуногими. Некоторых покрывали перья или чешуя. У многих вместо рук были гибкие щупальца, как у моллюсков. На голове одного грузного здоровяка росли ветвистые рога, которым позавидовал бы фенрисийский лось. Они построились двумя рядами по обе стороны от погрузочной рампы, как солдаты, встречающие почетного гостя.

Мутанты покачивались под ритм оркестрового произведения, которое звучало из вокс-динамиков в форме горгулий, установленных высоко над посадочной платформой, и хрипло горланили примитивный гимн, аккомпанируя порывам музыки. Над головой летали кибернетические херувимы, шипя медно-стальными крыльями. Крохотные создания вопили друг на друга на искаженном бинарном языке и размахивали над собравшимися дымящимися кадилами, усиливая гротескую нелепость происходящего.

Байл на мгновение остановился, взирая на сцену. Сенсоры силовой брони просканировали ближайшее пространство и вывели результаты на гололит перед глазами. По экрану неторопливо пробежали знакомые изображения генетических структур, отмеченные его характерной подписью-спиралью. Он сдержанно улыбнулся.

Эти существа были его детьми — во всех имеющих значение смыслах. Он вырастил их предков в резервуарах, вырвал из тьмы, не обращая внимания на крики, и открыл им их предназначение. Теперь, глядя на их потомков, он испытывал нехарактерный приступ жалости, пусть и из-за растраченного впустую потенциала. Но они все-таки здравствовали. Они были по-своему сильными. Выносливыми. Умеющими приспосабливаться — пусть не к мелодии, но к жизни. Подходящими для уготованной им цели. Большего господа Шпор, магос-королева Квира, от них и не просила

Шпор была странной даже по меркам адептов-ренегатов Механикум. Как и все королевы, она требовала от просителей достойных подношений. Если подарок не приходился ей по вкусу, ситуация могла моментально выйти из-под контроля. Гниющие останки тех, кто ее разочаровал, свисали с фабричных труб. Никому не давали шанс повторить свою ошибку.

Каждый раз, когда он посещал Квир, чтобы починить свое древнее, ветхое медицинское оборудование, ему надо было привозить что-то новое и совершенно уникальное. Что-то, что ни один проситель не мог ей предложить. Это было похоже на игру. Он создавал для нее работников, изготавливал телесную ткань, даже клонировал ее оригинальное тело — правда, она так и не сказала, зачем оно ей было нужно. В последнее время его дары ей наскучили, но он добьется своего. У него был долг.

У него была работа, которая заключалась в том, чтобы улучшить несовершенный дизайн нынешнего человечества и заселить звезды Новыми Людьми — приспособленными к мрачной тьме этого тысячелетия. Порой казалось, что груз судьбы вот-вот раздавит его, но он продолжал идти вперед, чего бы это ни стоило. Он должен был выполнить свою задачу.

Он вздохнул и стал спускаться. Древние сервоприводы в броне протестующе ныли, а растянутые лица на плаще тихо постанывали. Ему крайне необходимо было получить услуги Шпор, а для этого следовало ее надолго увлечь. Приняв подношение, она неизбежно теряла интерес, и в их прошлые встречи ему удавалось в итоге добиться своего лишь потому, что он не позволял забыть о себе, что взаимодействовал с ее органической частью. Подобно королевам древности, Шпор не любила взаимовыгодные сделки.

Внизу рампы ждал почетный караул из кибернетических солдат. Они были облачены в панцирный керамит поверх плотных плащей с капюшонами и держали в руках древние радиевые карабины. Керамит покрывали странные символы, а их плащи были сшиты из кусков кожи, как его. У некоторых из-под капюшонов выглядели причудливые маски, а в неприкрытых лица других металла было больше, чем плоти. Они настороженно смотрели на приближающегося Байла, и жужжали прицельными линзами, оценивая его. Его собственные целеуказатели не остались в долгу и, подключившись к чужим системам, перехватили их сигналы, пусть и ненадолго. Его доспехи — как почти все, что оказывалось в нестабильной обстановке варпа, обрели подобие зачаточного разума. И их любопытство было ненасытным, как у него самого.

Он на мгновение увидел себя через искусственную оптику кибернетических воинов. Шлем, покрытый отметинами от выстрелов и местами облезший до голого серого керамита. Металлические паучьи лапы с клинками, пилами и блестящими шприцами на концах, поднимающиеся из-за сутулой спины, подергивающиеся в ответ на какие-то слабые внутренние процессы. Как и броня с посохом, хирургеон имел собственный разум. Байл улыбнулся. Ему порой казалось, что он не отдельное существо, а колония сходно мыслящих симбионтов, каждый из которых питался остальными и одновременно питал их собой. Они были такой же частью его, как скверна, пожирающая его внутренности, словно пламя. Он поморщился. При мысли о ней боль усилилась. Скверна выедала Байла изнутри, и совсем скоро от него ничего не останется.

Хирургеон зашипел, и в шею вонзился шприц. По организму прошла волна прохлады, пряча боль под покровом лекарства. Перед ним стояли более важные вопросы, чем собственная неизбежная гибель. Лишь его работа имела значение. Работа, которую придется приостановить, если он не получит от хозяйки этого мира нужные ему услуги.

Посадочную платформу с пыхтением пересек закрытый механический паланкин с шестью пневматическими лапами. Он был чудовищно разукрашен ненужной позолотой и вычурными узорами машинной резки. Занавеси были сделаны из хроматической телесной ткани его собственного изготовления, меняющей оттенок при каждом шаге тяжелых когтистых лап, — одного из последних его подарков повелительнице этого мира, которым он немало гордился. Хотя он обычно предпочитал функцию форме, время от времени было приятно отвлечься и дать волю своим творческим возможностям.

За паланкином дисциплинировано вышагивало еще больше кибернетических солдат, держащих радиевые карабины наизготовку. Они были бронированы тяжелей, чем остальные, плоти в них было меньше, а механики больше. Их покрывали панцири из металла, который почти казался органическим, лица скрывались за масками в виде демонических лиц, а на плащах были выжжены руны четырех Губительных сил. От них исходил неестественный пар, словно жидкость, служащая им кровью, была готова вскипеть.

Байл чувствовал в воздухе знакомую дрожь, к которой фальшивое пение собравшихся рабочих не имело никакого отношения. Воины переговаривались друг с другом и со своей госпожой по нейронной связи. Он вежливо улыбнулся, ожидая ее. Подойдя ближе, паланкин замедлился, с жалобным стоном согнул лапы и опустился на землю. Занавеси сонно зашелестели, поднимаясь, и магос-королева Квира встала и вышла на платформу.

Госпожа Шпор была произведением искусства, которому суждено было всегда оставаться незаконченным. Она была высокая и тяжелая, созданная скорее для войны, чем для неторопливых размышлений. Плотная ткань, искусно расшитая сценами из марсианских легенд, скрывала нижнюю часть ее тела, а верхняя была облачена в тяжелую золотистую кирасу, бугрящуюся кабелями, насосами, трубками и сенсорами. Из вентиляционных решеток на броне шел дым, наполняя вокруг нее приторными миазмами.

Из ее груди и плечи выходили тонкие сенсорные нити, пульсирующие на концах в неслышном ритме. Она сложила руки за спиной, и широкие рукава болтались по бокам. Капюшон был откинут назад, открывая взгляду золотой череп с гравировкой из нулей и единиц и многочисленными силовыми кабелями в изоляции, падавшими ей на плечи, словно грива фелиноида из саванн. На изгибе, где когда-то были бедра, висел свободный пояс из посеребренных черепов. Каждый из них был отмечен собственной руной-шестерней.

Ее глаза с щелчком сфокусировались на нем, и она плавно, по-механически изящно двинулась вперед. Байл поклонился так низко, как только мог, и сказал:

— Госпожа моя, как же рад этот усталый путник тебя видеть. Ты — луч света в вечной тьме нашего изгнания.

Шпор помолчала.

— Лесть. Верный признак того, что ты пришел торговаться, Фабий. — В ее голосе не было хриплости, которую можно было бы ожидать, и слова щелкали, как хорошо смазанные шестеренки. — Надеюсь, ты привез достойное подношение. — Она взглянула на штурмовика, и в ее голосе появилась угрожающая нотка: — Сканирование твоего корабля не показало ничего интересного. Я подумывала уничтожить тебя во время спуска — в назидание остальным. Не очень разумно являться сюда с пустыми руками.

Пришла очередь Байла молчать. Эта часть переговоров всегда была самой опасной. Она могла без колебаний убить его, если он ее не заинтересует. Он демонстративно огляделся по сторонам и указал посохом на поющих работников.

— Это собрание — твоя идея?

— Они поют тебе хвалу. Гимн Патеру Мутатис, Изменителю Шестеричной спирали. Твои создания любят тебя, даже когда принадлежат другому. — По ее тону невозможно было определить, как она к этому относится, но ему, по правде говоря, было все равно. Он всегда закладывал в свои творения почтение к себе: от инструмента, способного обратиться против создателя, толку было немного, а из любви получались более прочные цепи, чем из страха.

Но сейчас перед ним стояли не его творения, а лишь их потомки. Предки работников были подарком, как занавеси на ее паланкине. Он создал их в соответствии с ее требованиями и вырастил в немногих остававшихся резервуарах вскоре после того, как его изгнали из Града Песнопений и уничтожили расположенные там лаборатории. В те дни эта работа казалась пустой тратой иссякавших ресурсов. Поразительно, что они вообще выжили, а уж то, что им удалось размножиться, вовсе было чудом. Байл взглянул на Шпор.

— Их предки были хорошим подарком, ты согласна?

Шпор отвернулась.

— Идем.

Она была лаконична, как всегда. Фабий не обижался. Разум Шпор представлял собой огромную сеть, включающую каждый сетевой узел и каждый когитатор на мире-кузнице. Она одновременно решала тысячи различных задач. Такие объемы сырых данных свели бы с ума менее сильный разум. Байла нередко посещала мысль, что его работа была бы куда проще, умей он рассматривать ее с нескольких сторон одновременно. Возможно, однажды у него появится такая способность. А пока придется обходиться своими руками и хирургеоном.

Он направился вместе с ней к выходу с платформы. Ее манипула стражей ненавязчиво следовала позади, но зуд в затылке говорил ему, что есть и другие солдаты, смотрящие на него из укрытия через прицелы. Это было ожидаемо. Меньшее количество охраны его бы оскорбило.

— С твоего прошлого визита миновало семьдесят пять целых восемь десятых сезонных цикла. В среднем ты прилетаешь раз в сто циклов. Ты рано. — Она помолчала, прислушиваясь к чему-то, что слышала она одна, а мгновение спустя вновь перевела внимание на него. — Объясни это.

— Возможно, я скучал по тебе.

Шпор посмотрела на него.

— Твое чувство юмора не улучшилось за прошедшие циклы.

Над платформой качалось несколько цилиндрических клеток, закрепленных на верхних уровнях станции. В некоторых из них находились скрученные, стонущие мутанты. Когда Шпор повела его мимо клеток, один из пленников высунул из решетки руку и потянулся к Байлу, мямля что-то о пощаде.

Он отбил его лапу в сторону и рассмеялся, когда клетка медленно закружилась.

— Да, признаю, оно никогда не было моей сильной стороной.

— Попытка уклониться от ответа. Что привело тебя раньше времени?

— Необходимость, — кашлянул Байл. Хирургеон вдруг напрягся и крепче прижался к позвоночнику, а по внутреннему экрану шлема пробежали показания сенсоров. Он убрал их. — Запросы у меня простые, но срочные. Я нахожусь на… деликатной стадии работы. Я не могу позволить себе задержки.

Они миновали клетки и продолжили путь к краю платформы. Тяжелые перила, украшенные непонятными, но по-машинному четкими узорами, отделяли их от задымленного неба. Байл взглянул на горизонт, борясь с сильным ветром, бушующим на краю платформы. Из смога внизу показался огромный рудовоз с раковыми образованиями на корпусе и, ревя двигателями, стал подниматься к кольцу атмосферных перерабатывающих центров. Его сопровождала стайка небольших силуэтов, похожих на летучих мышей, которые вопили и кружили в воздухе, словно играя. Когда грузовоз набрал высоту, странная стая рассеялась и вернулась вниз, в смог.

Когда руду на его борту переработают и очистят, она направится за пределы атмосферы, в вечно растущее орбитальное стыковочное кольцо. Квир, как и его хозяйка, всегда был произведением в работе.

Ему было знакома эта потребность постоянно что-то улучшать. Он сам ее испытывал каждый раз, когда задумывался о своем организме. Но в отличие от Шпор, его усилия к значительному прогрессу не приводили. Они самое большее удерживали все в прежнем состоянии. Но пока придется этим удовлетвориться. Рано или поздно он перестанет быть нужен, однако его работа будет жить дальше. И только имело значение.

— Твой сердечный ритм поднялся на ноль целых девять в периоде процента. Ты болен?

Байл закашлял в кулак. На латной перчатке оказалась кровь. Он чувствовал, как напряженно бьются сердца, как давит на низ живота что-то раковое.

— Не больше, чем обычно, — ответил он и внимательно посмотрел на нее. — Ты когда-нибудь думала, как еще могло бы все сложиться?

— Я стараюсь просчитывать набор возможных вариантов с шагом в микросекунду. — Она помолчала и склонила голову набок. Байл ощутил в области коры щекотку и понял, что она устанавливает нейронную связь с узлом где-то на планете внизу. Из-за золотого оскала раздалось бинарное шипение, забарабанив по ушам, как дождь. Затем все прошло так же резко, как возникло. — То, что нельзя просчитать, не имеет значения. То, что не может помочь при расчетах, также не имеет значения.

— Я так понимаю, эти же расчеты заставили тебя покинуть Марс тогда, много веков назад? — осторожно спросил Байл, сформулировав вопрос так, чтобы вызвать у нее любопытство. Он повернулся, разглядывая подобия теней, дергано пляшущих на платформе. В углах и среди собравшихся мутантов этих теней было еще больше. Он уже видел подобных существ во время переходов сквозь варп. Они были отголосками мертвых, тревожащими зрение и слух живых. Мусор, дрейфующий по великому Морю Душ.

Шпор покосилась на него, обдумывая его слова. Это было спонтанное, почти человеческое движение. Она колебалась. Реакция была слабой и выражалась лишь в подергивании линз и коротких последовательностях щелчков, но Байл заметил их и поздравил себя. Она была заинтригована.

— Я не помню Марс, — сказала она наконец. — Воспоминания бесполезны. Они…

— Не имеют значения, да, — закончил он, делая вид, что наблюдает за пляшущими тенями. — Знаешь, с орбиты земли, занятые твоими заводами, очень напоминают Фарсидский купол. Я думал, ты намеренно их выбрала.

Опять колебание. Такое короткое, что нужно было ждать его, чтобы заметить.

— Сходство не имеет значения. Я выбрала их, потому что они лучше всего подходят для моих целей.

Байл отвернулся от теней. Стая «летучих мышей» вылетела из-под платформы, взмахивая крыльями, и стала подниматься по спирали, вопя странную, печальную песню. Он мгновение наблюдал за ними, прежде чем ответить.

— Выйдя на орбиту, я заметил признаки идущего терраформирования. Выглядит это так, словно кто-то пытается стимулировать вулканическую активность. Купол Фарсиды был встроен в вулкан, верно?

— Это нужно для получения термальной энергии. Наш разговор начинает мне надоедать. Где мое подношение?

Вопрос прозвучал резко, а ее оптика раздраженно защелкала. Она была у него в руках. Злость была одной из немногих оставшихся у нее эмоций.

Байл улыбнулся и продолжил давить:

— И все же он был по-своему красив.

— Красота не имеет значения. Не имеющие значения понятия исключаются из инфопотока. Марс… Фарсида… не имел… не имеет значения в текущих рабочих параметрах. Теперь Квир — мой дом.

Ее заявление ставило точку, указывало на безвозвратность прошлого, но он продолжил:

— Значимость зависит от точки зрения, как мне кажется. Что есть человек, как не сумма его воспоминаний, плохих и хороших? Все становится частью целого, даже самое незначительное. Попробуй взвесить и разделить их, и вскоре обнаружишь, что перед тобой пустота.

— Не пустота. Что-то лучше.

Байл пожал плечами.

— В Оке слишком много глупцов, которые пытаются отстраниться от ошибок прошлого. Они надеются переписать историю, словно это может отменить их грехи. Но что сделано, то сделано. Чтобы возвыситься, надо строить на фундаменте из сожалений, ошибок и крахов. Надо всегда смотреть вперед, а не назад.

— На слабости не построить ничего ценного.

— Слабость — это почва, в которую сеют семена будущей силы. — Он показал на себя. — Слабость плоти, тела и духа привела меня на высоту, которую мои прошлые братья и представить себе не могли. Я переделывал полубогов по образу своему и черпал воду из родника самой жизни. Будь я уверен в своих силах, не отклоняйся я от своих изначальных функций, я не создал бы и половины того, что оставило мой след в крови и кости бессчетных людей.

Шпор внимательно оглядела его.

— По моей оценке, твои биологические процессы остановятся через…

Байл резко мазнул рукой.

— Умоляю, избавь меня от своих оценок. У меня есть собственные часы и достаточно песка, чтобы их заполнить.

— Повышенный пульс. Ты испытываешь страх. Ты забыл про подношение, Фабий? Поэтому мы обсуждаем незначимые вещи?

— Я испытываю раздражение, а не страх, — поправил он ее, игнорируя вопросы. — Смерть придет ко всем, так или иначе. Корабли ржавеют, ядра планет коллапсируют, звезды остывают, и даже полубоги умирают. Я боюсь только одного: что я умру, не закончив свою работу. — Он посмотрел на нее. — Именно поэтому я пришел к тебе. Мне нужно кое-какое оборудование.

Шпор молча ждала. Байл легкомысленно взмахнул рукой.

— Специфические оборудование. У меня есть чертежи. Недостает только возможности воплотить их в реальность.

— Признание слабости. Неожиданно.

— Рано или поздно в жизни наступает момент, когда возникает потребность в помощи, как бы нам ни хотелось этого избежать, — ответил Байл, опираясь на посох. — Я не машиновидец и в технике разбираюсь так же плохо, как ты — во внутренних процессах лимбической системы.

— Я прекрасно осведомлена о задачах этой биологической сети.

— Разумеется, прошу меня извинить, — сухо улыбнулся Фабий. — Мне следовало догадаться, что ты знаешь о ее хитросплетениях, раз удалила большую ее часть.

Пару секунд раздавались только щелчки и жужжание ее внутренних авгуров. Затем она произнесла:

— Снисходительный тон. Ты утомляешь меня, Фабий.

Он рассмеялся:

— Да. Опять прошу меня извинить. Легко привыкнуть тому, что ты обладатель самого мощного мозга в комнате. — Он слегка поклонился. — Однако ты обладала легендарными когнитивными способностями среди слуш Омниссии еще до того, как все пошло не так.

Она окинула его взглядом.

— Все не пошло не так. План был плох изначально.

— Тогда зачем было следовать ему— зачем следовать за нами, обрекая себя на изгнание? Зачем подчиняться приказу Воителя и менять Фарсиду на этот задымленный ад?

Шпор молчала. Он слышал, как тарахтят в ней механизмы, словно древний когитатор. Как она ведет расчеты.

— Причина не имеет значения, — сказала она. — Я это сделала. Только это важно.

Байл отвел взгляд в сторону.

— Как скажешь. Остается лишь один вопрос: ты выполнишь мою просьбу?

— Недавно мне задавали похожий вопрос, — сказала Шпор. Ветер, треплющий ее одежду, на мгновение обнажил хаотичные конструкции под тканью: не ноги и не змеиные кольца, а какая-то подрагивающая смесь обоих. — Они сказали: сделай это, и мы отплатим тебе вдесятеро. Сделай это, и наш повелитель будет тебе благодарен.

Байл вдруг встревожился и нахмурился:

— И чего же они хотели от тебя, моя дорогая госпожа? — осторожно спросил он.

Шпор рассмеялась. Это был искусственный, отрывистый звук — попытка изобразить смех тем, кто давно забыл, что значит это слово.

— Они хотели, чтобы я схватила тебя, Фабий. Заточила тебя в железо, пока им не понадобятся твои услуги. Ты инструмент, превысивший свои функции, а это недопустимо.

— О тебе можно сказать то же самое.

Такое развитие событий было неожиданностью, притом неприятной. Игра перестала быть старой и привычной. У него было множество врагов. Он задумался, кто из считавших его слишком ценным, чтобы убивать, мог это устроить. Сыновья Лоргара несколько раз пытались поймать его, словно он был одним из их гнусных демонов. Даже его собственный легион надеялся поработить его.

— Нет, — ответила Шпор. — Я исполняю свою функцию. Я добываю руду. Я выплавляю металл. Я строю боевые механизмы. И это всегда было моей задачей.

— Но ты больше не делаешь это ради Красной планеты. Ради великого багряно-охрового купола Фарсиды. — Он огляделся по сторонам. Было ли все это лишь попыткой его отвлечь? Он раздраженно заскрежетал зубами. Он был так близок к прорыву. Ему нужно было оборудование, которое могла предоставить только Шпор. У него не было времени на эти глупости.

— Это не имеет значения. Я исполняю свою функцию. Я не выхожу за ее пределы. — Она отвернулась, и силовые кабели зашелестели, как возбужденные змеи. — Ты нет. Ты выходишь за границы своих параметров. Ты извращаешь свою цель. Тебя следует удалить из механизма, чтобы не было сбоев.

— Я это уже слышал, — ответил Байл, отступая. Его авгуры глушились. Гололитические экраны показывали помехи. Возможно, причина была всего лишь в атмосфере, но он в этом сомневался. Это была ловушка. А он ничего не увидел и вступил прямо в нее. Байл оскалил гнилые зубы. Такое случалось не в первый раз и определенно не в последний. Он начал понимать, что кто-то хочет остановить его. Остановить его работу, не дать ему исполнить свое предназначение. Нынешняя ловушка была просто последней из нескольких попыток.

— Это всегда отличало нас друг от друга, моя госпожа, — сказал он. — Я сам выбрал свою функцию, и она заключается в том, чтобы сделать самого себя ненужным, а ты и те, о ком ты говоришь, лишь пытаетесь сохранить свою устаревшую роль в рассыпающейся машине вселенной. — Он замотал головой. — Удалить меня? Незачем. Я сам себя удалил.

— Тем не менее твоя функция препятствует работе целого, — сказала она, но обвинение прозвучало мягко. Ее разум опять был где-то далеко, бежал по проводам вместе с запертым электричеством. В общем плане он большой роли не играл и был всего лишь строчкой в списке дел, которую надо было зачеркнуть. Он восхитился ее эффективностью. — Ты должен исчезнуть.

— По чьему приказу? — Байл огляделся по сторонам. — Я не вижу знакомых лиц, не считая твоего. Мои враги оставляют все бремя тебе. Интересно, почему?

Шпор взмахнула рукой.

Раздался шорох помех, словно в ответ ей. Авгуры сближения на его броне выплюнули оповещения, и он обернулся, удивленно прищуриваясь. Характерная вспышка предупредила его за полсекунды до удара. Боевые стимуляторы автоматически хлынули в организм, и он уклонился от атаки, которая сбила бы его с ног, а то и сломала бы позвоночник. Он опустил руку к ксиклос-игольнику на бедре, одним движением вытащил его и выстрелил. Даже крохотная царапина от тонких игл могла свести с ума или убить.

Если цель состояла из органики, конечно.

Но, увы, это было не так.

Цвета побежали, как капли конденсата, открывая взгляду гигантскую машину, которая когда-то была роботом-«Кастеляном». Она почти в три раза превышала его по размерам. Угольно-черный панцирь покрывала накидка из корчащейся телесной ткани, замаскировавшей машину. Байл нахмурился, недовольный собой. Шпор переконструировала его подарок, превратив в нечто более полезное.

— Умно, — пробормотал Байл, опуская игольник. Против такого врага пистолет не поможет. А он и не заметил его присутствия из-за вездесущего грохота и телесной ткани.

Сети вздутых, похожих на вены отростков покрывали броню, местами выбиваясь из-под нее, как корни деревьев из-под камня. На корпусе дымились руны, а суставы усеивали скопления крохотных нечеловеческих лиц. Древняя боевая машина пыхтела, как голодный зверь, и шла на него, сжимая и разжимая мощные клешни. Куполообразную голову переделали, придав ей подобие звериного оскала. Cжигатель на его корпусе, истекающий дымом и заставляющий воздух вокруг дрожать от жара, нацелилось на Байла.

Тот шагнул назад, и оружие повернулось вслед за ним. Он взглянул на Шпор.

— Они ничего не предложили тебе за работу, госпожа.

— Ты тоже мне ничего не предложил. Где мое подношение. Фабий? Ты являешься на мой мир с пустыми руками и пытаешься договориться? Оскорбление. Снисходительность. Высокомерие. — Силовые кабели на ее золотистом черепе вдруг засветились, и линзы глаз вспыхнули. — Они правы. Тебя следует заковать в цепи. Это мой мир, и я не потерплю оскорблений.

Байл прыгнул в сторону, когда «Кастелян» протянул к нему клешню. Та с грохотом сомкнулась, оторвав от плаща кусок. Байл ударил его посохом под колено, надеясь, что это замедлит машину. Посох недовольно завопил, коснувшись ничего не чувствующего металла. В нем не было нервов, которые можно бы было воспламенить. Робот махнул рукой назад, едва не снеся Байлу голову.

Удар вскользь задел один из похожих на корни отростков. Тот отодвинулся с рыком помех. Байл улыбнулся. У машины все-таки было подобие нервов. Это обнадеживало. Он отступил, маня ее за собой. Сжигатель на плече плюнул расплавленной смертью, вынудив его отскочить. От жара почернела кожа на щеке, но боли не было. Пока. Она появится позже, если он выживет.

Сделав один короткий шаг, он оказался в границе его досягаемости и обрушил посох на самый большой узел волокнистой псевдоплоти. Робот тут же отреагировал бинарным воплем, размашисто атаковал рукой и выпустил новую порцию жара из сжигателя, но стимуляторы в организме Байла позволили стремительно обогнуть разбушевавшуюся машину. Он прыгнул ей на спину и вцепился пальцами в искореженную пластину брони. Байл едва не выпустил ее, когда робот развернулся, продолжая издавать нечленораздельный крик из нулей и единиц, но сумел подтянуться и, игнорируя измученный стон древних сервоприводов в своей силовой броне, взобрался на плечо боевой машины и вырвал сжигатель из креплений.

Робот попытался вслепую схватить его, щелкнув клешней у самых ног Байла. Тот сел на корточки и, перехватив посох наконечником-черепом вниз, поднял его над головой и обрушил с силой поршня. Черный металл погнулся, во все стороны полетели искры.

«Кастелян» пошатнулся и с треском замолк. Второй удар заставил его упасть на колено. Третий избавил от звериного оскала. Из головы повалил дым, окутывая Байла целиком. Робот рухнул на землю лицом вниз, а Байл соскользнул с его корпуса за мгновение до удара и опустился на колено. Сердца громыхали.

Он чувствовал сквозь завесу стимуляторов, как измученный организм пытается компенсировать нагрузку. Он закашлял, забрызгав подбородок кровью.

Из дыма вышли кибернетические солдаты Шпор, держа радиевые карабины наготове. Опираясь на посох, он вытащил игольник.

— Стыдно, моя госпожа, — сказал он, следя за приближающимися силуэтами через целеуказатели, заполонившие экран перед глазами. Против них его концентрат будет более эффективен, чем против робота, но ненамного. — Чем я обидел тебя, что ты так со мной обращаешься? Неужели ты готова так просто отдать своего друга его врагам?

— У тебя нет друзей. Ты требуешь, ничего не давая взамен. — Шпор подняла руку. — Ты являешься без подношения. Поэтому ты сам им станешь.

— Без подношения? Я этого не говорил, — рассмеялся он. — И я показал бы его, если б ты дала мне возможность это сделать.

Шпор некоторое время разглядывала его. Просчитывала ситуацию. Он почувствовал в воздухе дрожь, и ее воины опустили оружие и сели на корточки, прижав карабины к коленям и внимательно уставившись на него.

— И ты можешь предложить мне что-то более ценное, чем удовлетворение от взятия тебя в плен? — спросила она.

На его наплечнике открылось потайное углубление, в котором лежал безобидный инфошип. Он достал его и протянул ей.

— Суди сама.

Шпор взяла шип и осмотрела его.

— Объяснись.

— Это инфошип. Довольно очевидно, тебе не кажется?

— У меня есть инфошипы.

Байл уставился на нее.

— Это шутка?

— Это наблюдение. Что в нем?

Тонкие губы Байла растянулись в широкой улыбке.

— Воспоминание, госпожа.

Шпор помедлила.

— Воспоминание?

— Момент во времени, извлеченный из сознания одного неудачливого архимагоса и помещенный в электронный янтарь.

— Что за время? Что за воспоминание?

Байл взмахнул рукой.

— Посмотри сама.

Но она продолжала медлить. Она не доверяла ему. Он ожидала предательства с его стороны, хотя он всегда обращался с ней по справедливости. Шпор стала королевой не потому, что доверяла странным людям с дарами.

Она вставила инфошип в разъем на кирасе. Линзы ее глаз щелкнули. Воздух замерцал, покраснел и наполнился тихим гулом. Из встроенных проекторов выросло гололитическое изображение.

— О, — тихо сказала Шпор.

Байл поднялся на ноги, и его плащ затрепетал под воспоминанием марсианского ветра. Они стояли в тени Фарсиды, освещенной заходящим солнцем.

В ржаво-красном воздухе плавали песчинки. Древние строения усеивали склон гигантского вулкана, а по равнинам внизу бежали двуногие машины со всадниками в бледных цветах Фарсидского купола. Воспоминание было сильным. Байлу почти казалось, что он чувствует едкий запах марсианского воздуха и бьющий в лицо песок.

Он не мог не признать, что работа была отличная. Байл взглянул на Шпор.

— Марс. Каким он был до Раскола.

Шпор молчала и не шевелилась, купаясь в свету лучших дней.

— Это слабость, — продолжил Байл. — Песок между шестернями расчетов.

Шпор протянула руку к красному солнцу, скрывающемуся за куполом вулкана.

— Я забыла, как свет отражался от терморезонаторов, — сказала она. — И как шумели пирокластические фильтры, когда падала температура.

Она уронила руку и посмотрела на него.

— Это не имеет значения, — повторил Байл.

— Шутка, — отозвалась она.

Он улыбнулся:

— Наблюдение. Тебе угоден дар?

Шпор отвернулась.

— Да. Я подумаю над твоей просьбой. — Помолчав, она добавила: — И я назову имена твоих врагов, если хочешь. Хотя бы это ты своим подношением заслужил.

Байл поразмыслил над ее предложением, но недолго, и махнул рукой:

— Нет, их имена не имеют значения.

У него был легион врагов. Галактика горела и была полна пироманов, жаждущих завладеть пеплом. Байлу не было дела до огня, его причин и тех, кто ему поклонялся. Только до того, что ждет после. Пусть Галактика горит. Из ее пепла восстанет новое будущее.

Созданное им.

Крис Райт Серебряный (не переведено)

Не переведено.

Ник Кайм Совершенство

1

Кровь… Скользкие земляные укрепления Сорокового Терциус…

Роак пошатнулся и упал. Кровь была его, но осознание этого пришло не сразу, так неожиданна и яростна была атака.

Роак был ветераном Вардаска, военная служба была его жизнью. Он нес оборону в Драконьей Кузнице во время восстания, восемь лет нес знамя грандмаршала, еще пятнадцать лет носил на груди медали. А сейчас он даже не мог унести в себе собственные внутренности.

Веревки рубиново-красных кишок, скрутившиеся кольцами на уровне его колен, свисали из серповидного разреза на животе. Поток крови из раны обрушился под ноги, но быстро иссяк.

Двадцать три года Роак был лейтенантом Вардасского пятого. Он умер меньше чем за три секунды.


Убивший его был мечником несравненной грациозности, и он уничтожал солдат, казалось, без каких-либо усилий. Этот чемпион Темных богов, воплощение тайной противоестественности и нечестивой гармонии, был чистым злом.

Сержант Кэмерон был очарован его убийственным мастерством. Даже через линзы магнокуляров это было гипнотизирующим зрелищем. Его ноздри наполнил приторный мускусный запах, голова закружилась; он покачнулся и лишь в последний момент успел ухватиться за стену, чудом не опрокинувшись вниз, в гущу развернувшейся схватки.

Помотав головой, Кэмерон попытался сосредоточиться, но мечник был словно ангел — само совершенство, и каждый чарующий взмах меча, каждый фонтан артериальной крови, исторгавшийся из его жертв, служили ему способом художественного самовыражения.

Он не мог отвести взгляда.

Чувствуя, что разум покидает его, сержант Кэмерон активировал комм-бусину в ухе.

— Капитан Онор, один из Безупречных… Он здесь, ведет наступление на Сороковой Терциус! — Кэмерон пораженно замотал головой. — Он… убивает…

Он отчаянно пытался отыскать правильные слова — слова, за которые его не сожгут как еретика.

— Он… как будто танцует, мэм… Словно ангел…


Разорвав ткань реального мира, остроносые корабли, покрытые гелиотропово-сиреневым и бледно-серебряным, привезли на Вардаск Багровое Воинство.

Обратившись через ветшающие черепа, оставшиеся от предыдущих завоеваний, этот плод союза ритуальной магии и извращенной науки, Безупречные заявили о своем праве на мир.

Уроженцы Вардаска собрали все свои войска и выступили к месту их приземления, чтобы дать захватчикам отпор.

Тридцать три тысячи человек погибли в той схватке. После этого оставшиеся вардасские солдаты отступили за стены крепости и окопались. Но это уже ни на что не могло повлиять. Остававшиеся у Вардаска часы свободы были сочтены.


На вокс-линии зашумела статика, и вардасский офицер ответила.

— Соберитесь, сержант! Это порождение скверны. Ненавидьте его, и отыщите Императора в чистоте этой ненависти. Еще один штурмует эту сторону стены…

Слова капитана прозвучали так, словно она уже смирилась со смертью.

— Их двое, мэм? Но я слышал, что майор Фатарис отправил подмогу…

Капитан Онор прервала его полные страха слова.

— Да, но только это мясник. Трон… Они захватили юго-восточную стену!

Эту базу удерживал Ионский шестнадцатый. Они были ветеранами, самыми закаленными из всех, кого Кэмерон когда-либо встречал. Он переместил окуляры. Орды воинов-культистов в странном, причудливом боевом облачении хлынули через разрушенные стены и укрепления.

Ранее в нее угодила череда выстрелов из какой-то находящейся вдалеке батареи ракетниц или гранатометов, и теперь силы Хаоса мчались в пролом. Стена была взята.

«Бойня» была слишком мягким определением происходящего. Кэмерон опустил окуляры и заплакал.


На огневой позиции на Сороковом Секундус, всего в нескольких сотнях метрах от оборонительной стены, которую теперь удерживал враг, капитан Онор с мрачным страхом наблюдала за творящимся вокруг. Обороняющиеся, солдаты, шестнадцать дней продержавшиеся против зеленокожих на Ора-6, заслужившие лавры победителя в битве за холмы Килос, капитулировали меньше чем за час.

Один час.

Остатки Ионского шестнадцатого разрывал на части мясник с лицом злобного демона. Этот воин, покрытый шрамами и рубцами, едва видимый за клубами дыма, исходящего от вардасских военных механизмов, был чудовищем — определенно не ангелом, как тот чемпион, которого описал сержант Кэмерон. Обезглавив последних вардасских обороняющихся на третьей стене, мясник спрыгнул на поле боя между двумя баррикадами. Онор подняла руку, благодарная себе за то, что та не дрожит, и сжала кулак.

Безупречные были худшими из этого полчища, его чемпионами и предводителями. Отважные мужчины и женщины Вардаска могли бы победить культистов, даже их лучше вооруженные предательские отряды, но не Безупречных. Слухи — или скорее даже пугающие истории — рассказывали об их мастерстве и беспощадной ярости. Никому еще не удалось выжить после встречи с ними.

Онор только сейчас увидела одного из них, в первый раз с начала битвы. Это существо не должно было добраться до их позиций. Если это случится, им придет конец.

— Застрелите его! Все к оружию!

Канонада разорвала ночь над Сороковым Секундус. Ряды лазганов открыли по ордам огонь; стрелы света протыкали одетых в робы культистов, заряды тяжелых болтеров обстреливали хаоситских солдат в бронежилетах. Цепь минометных взрывов разверзла землю на поле боя и отправила трех несущих бомбы фанатиков обратно в ад. Пламя от взрыва сдетонировавших бомб охватило другую группу культистов, и фанатиков настигла смерть.

Онор победно сжала кулак, с удивлением почувствовав облегчение. Оно длилось недолго.

Мясник пронесся через пламя, не обращая внимания на сверкающие удары лазганов, рыча, когда они обжигали и ранили, но не замедляясь. Лезвие топора вгрызлось в мотки колючей проволоки цепью зубов, и мясник прорвался через них, словно это был пергамент. Куски плоти разлетались в стороны от рычащего топора, брызгала кровь, и часть ее, долетев до самой орудийной установки, попала на униформу Онор.

Он теперь был слишком близко для пушек на ее позиции, они стояли не под тем углом. Ее ждал ближний бой, уродливый, жестокий и кровавый. Он шел к стене, и там она его встретит. Подавив тошноту, Онор достала силовой меч, прошептала молитву Императору и активировала энергетическое поле оружия.


Ни одно существо не могло совершить такой прыжок. Ни одно существо не могло быть способно совершить такой прыжок, но мечник оказался на краю зубчатой башни с оружием в руках. Лезвие меча сияло бледно-серебристым цветом, отражаясь в зеркальном доспехе, гелиотропный сиреневый покрывал узорчатый нагрудник; облик его напоминал об адских кораблях, которые пересекли море душ, чтобы явиться сюда и убить их всех.

Он мгновение стоял на месте, и время замерло, словно в янтаре, а он просто наслаждался.

Свет играл на его золотых прядях, водопадом льющихся на плечи, прелестная, андрогинная улыбка озаряла лицо. Кэмерону была видна только его половина — мечник стоял к нему боком. Он неуклюже поднял меч, но все никак не мог найти кнопку… Но все никак не мог найти решимость…

Ветераны, закаленные в битвах воины, со шрамами и медалями, подтверждавшими это, гибли как младенцы. Первым пал Барабарас: его шею пронзила мономолекулярная сталь. А Клейдера разрезали от паха до грудины. Ансер превратился в безголовый труп; из его горла гейзером вырвалась красная жидкость, когда он упал. Нога в сапоге раздавила дергающиеся останки, и его бывшие товарищи обратились в бегство. Это уничтожило боевой порядок. Насильно завербованные новобранцы пали на колени и взмолились о пощаде. Пощада была им дарована… на лезвии меча.

Каждое убийство было совершенной нотой, этюдом на тему боевого стиля и мастерства.

Потом мечник повернулся.


Конечности летели, как листья, подхваченные жестоким ветром, и, оставляя за собой капли крови, исчезали в темноте. Изо всех сил мчась к началу стены, Онор увидела, как топор мясника лишил капрала половины черепа. Та упала, как отколотый кусок камня, и глазам предстало анатомическое сечение мозга и мускулатуры.

Ее адъютанта, Лонсмана, разрубили поперек талии, его внутренности вывалились на землю. Один гвардеец подскользнулся и упал уже мертвым. Вопли несчастных еще звучали в ушах, когда Онор подобралась достаточно близко для атаки. Она была готова встретиться с чудовищем. Однако перед ней оказалось не чудовище, но и не ангел.

А они оба.


— Назад! Я стреляю! — отчаянно прокричал остаткам своих людей Кэмерон, вскидывая к бедру дробовик.

С башни ему улыбалось и скалилось гнусное, безумное существо. Оно было разделено на две части — смесь ярости и безмятежности, убийственный сплав мечника и мясника.

Борясь с нерешимостью, Кэмерон надавил на спусковой крючок.

Залп оглушил даже на фоне грохочущей битвы. Дробь изрешетила стены, но не достигла цели, только разорвав в клочья пару культистов, явившихся вслед за своим чемпионом.

Он увидел капитана Онор, ее каменное, ожесточенное войной лицо, губы, беззвучно произносящие молитву. Со времен начальной подготовки ее ни разу не побеждали в фехтовальном зале. Ни одному вардасскому офицеру не удалось даже поцарапать ее на тренировке или в официальных состязаниях.

Она атаковала Безупречного — смертельный выпад, гарантированный завершающий удар.

Кэмэрон тоже начал молиться.


Бои развернулись по всему Сороковому Терциус. Потерянная третья стена и ее гарнизон окровавленных трупов теперь стали лишь далеким воспоминанием, которое слабо тревожили вопли тех, кто сейчас медленно умирал внизу. Их предсмертные крики утихли до фонового шума, когда меч вонзился в плоть.

Сначала ее охватило торжество. Потом сковал холод — когда капитан Онор осознала, что промахнулась.

Длинный меч поразительной красоты вошел в ее нагрудную пластину по самую рукоять. Ее омыл наркотический аромат дыхания, в котором была лаванда и запекшаяся кровь. Один ангельский глаз ласково смотрел на нее, раскрывая сущность удовольствия от убийства. Другой, с черными прожилками, злобно дергался.

Онор закрыла глаза.


Кэмерону хотелось убежать и спрятаться. Капитан Онор распалась на две части, разрубленная мясником, и были видны ее ребра и внутренние органы, от которых в холодный ночной воздух исходил кровавый пар. Во рту появился резкий привкус металла; его едва не стошнило. У него не было с собой дробовика — он оставил его, когда бежал. Люди отшвыривали друг друга с пути, порядок был уничтожен, воцарился хаос.

Кэмерон почувствал резкую боль — укол в спине, словно от раскаленной булавки. Он прекратил бежать. Бежать было некуда. Сила инерции ушла из него, ноги оторвало от земли и они теперь болтались над ней, словно у марионетки.

Из его груди выступал меч; его лезвие, похожее на белый огонь, с хирургической точностью резало плоть и кость. Оно достигло шеи, подбородка, носа, и резало, резало, так искусно, так совершенно, что Кэмерон не осознавал, что мертв, пока меч не вышел через макушку черепа и он не упал, распотрошенный, словно рыба.

2

— Один на счет мясника, один на счет мечника.

Ардантес улыбнулся, созерцая итоги резни, учиненной над гвардейцами на вершине зубчатой башни. Убийство вражеских офицеров дарило восхитительные ощущения, но удовлетворенность никогда не длилась долго.

Зарычав от боли, и тут же выдохнув в наслаждении, он вцепился в наруч, закрепленный на запястье Мясника.

— Изрубить их всех!

Что-то выжило. Ардантес услышал всхлип и стремительное стучание сердца, которое скоро остановится. Страх поможет ему. И красота.

Ардантес перевернул труп острым носком бронированного сапога и обнаружил под телом живого солдата. Вид забрызганной кровью, рваной и почерневшей от копоти униформы заставил ухмылку заиграть на его уродливых, совершенных губах.

— Марать меч таким грязным, жалким созданием?

Испачканный в красном топор разделил лицо человека на две части. Он проломился через нос, раздробил кость и сплющил лицо, после чего вышел через щеку, расколол череп, обнажив рассеченный мозг, и наконец застрял в рокрите под головой солдата.

Мясник с напряженным рыком выдернул оружие, разбрызгивая капли крови. Ардантес сделал шаг назад, уходя от кровавого ливня.

— Не на броню же! — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Опять ты разговариваешь сам с собой, Ардантес?

Еще один из Безупречных достиг зубчатой стены. Это был широкий воин, с мощной шеей, но ему легко удавалось скрываться за парапетами.

Ардантес старался не становиться к новоприбывшему спиной, ибо Вайдар был весьма честолюбивым слугой Губительных Сил. За его огромным плечом на ремне из человеческой кожи висело необычное оружие, похожее на карабин, с рифленым стволом и множеством изогнутых стержней, выходящих из черного как смоль приклада. Он назвал его «Дискордией», разделяя старую любовь легиона к присваиванию оружию почетных имен. Половина его бугрящегося мышцами тела была лишена брони, только обмотана кожей. Вниз по подбородку сбегала щель, разделяя его, словно старая рана.

— Брат, ты явился, чтобы стать свидетелем моего художественного мастерства? — Ардантес убрал оружие.

Вайдар посмотрел на него холодными черными глазами и фыркнул:

— Тебя это, кажется, беспокоит.

Ардантес надменно повернул голову — так, чтобы была видна только патрицианская часть.

— Забавно…

Ответа от Вайдара не последовало; он резко развернулся, словно вздернутый на крючке. Щель на подбородке разошлась, превратившись в бездонную пасть.

Выжившие, пропущенные во время резни, стягивали силы, а между ними помещалось длинноствольное артиллерийское орудие, в которое были вставлены новые обоймы.

Назвать воплем то, что изверг рот Вайдара, было бы не совсем правильно.

Негармоничный и утробный, он ударил солдат, словно волна от взрыва, перекрывая их крики и разрывая форму на клочки. Кости обратились в пыль, кровь закипела, пятнадцать человек перестали существовать, и только алое пятно напоминало о том, что они погибли.

Звуковой поток иссяк. Из соединяющегося обратно рта потекла ихорная слюна.

Он вытер рот тыльной стороной латной перчатки, и на металле остались выжженные кислотой следы.

— Вот совершенное убийство.

— Ха, вот только изящества ему недостает, брат.

Вайдар посмотрел на еще подергивающиеся тела, вокруг которых были разбросаны полупережеванные внутренности.

— Я не вижу особого изящества вокруг. Ты еще собираешься жрать трупы, или твой зверь на коротком поводке?

Одной половиной лица Ардантес улыбнулся, при этом другая исказилась в ярости. Мясник никогда не говорил — зверь не должен иметь права речи. Но он чувствовал. Ярость была его голосом.

Ардантес указал на противоположный конец стены.

— Я совершенствовал симфонию. Она тебе нравится?

— Она мне омерзительна, брат. Посмотри туда! — он махнул рукой за вторую стену. Ардантес проследил за его взглядом.

Вражеские фортификации представляли собой ряды защитных баррикад, усиленных башнями и артиллерийскими орудиями. Стены были окружены рядами колючей проволоки и содержали полностью укомплектованные гарнизоны, при этом каждая стена была укреплена лучше предыдущей. Насыпи утрамбованной земли поднимали последующие заграждения над предшествующими, формируя наклонную гряду, увенчанную крепостью.

Орды предателей из Багрового Воинства уже штурмовали последнее заграждение. Сопротивление выглядело яростным.

— Там, наверху, у тебя будет отличная возможность приструнить зверя и начать убивать так, как учил нас Фулгрим, — в голосе Вайдара слышался резонанс, скрывающийся под его человеческим голосом, — намек на звуковой шквал, который он мог выпустить изо рта. Вайдар встретил взгляд своего брата. — Без совершенства это… Это просто месиво.

Ардантес взъярился, рука его метнулась к мечу, и из ножен показалась небольшая полоска стали, хотя большую часть меча он пока оставил внутри. Боль от наруча огненными кинжалами пронзила руку и плечо. Вайдар этого не заметил; он уже начал наступать, когда над их головами показался корабль. Посмотрев вверх, Ардантес увидел знакомый символ с оскалившейся пастью, принадлежащий боевому отряду-противнику. Он задвинул меч обратно в ножны.

— Собаки прибежали охотиться.

Еще три корабля присоединились к первому. Они были побиты и истерзаны войной, и выглядели так, будто лишь недавно участвовали в битве.

— Да уж, они действительно собаки. Кхорнаты… Хуже, чем твой проклятый зверь.

— Что они здесь делают? — Ардантес наблюдал, как корабли приземляются, раскидывая ядовитый дым и клубы песка потоками воздуха из двигателей.

— То же, что и мы. Грабят. Убивают. Выживают.

— В этом кровавом водоеме и так хватает акул. Что мы будем есть?

— Друг друга…

Штурм над ними продолжался. Ардантес жестоко улыбнулся.

— Надеюсь, мы встретимся на поле боя. Интересно, как долго они будут мучаться перед смертью?

Вайдар ответил насмешливым фырканьем, взбираясь наверх к следующей баррикаде.

— Поспеши, если не хочешь потом делить объедки с этими собаками.

Ардантес вытащил меч, вынул из креплений цепной топор и последовал за ним.

3

Эквилий должен был встретиться с ними у северо-восточного участка стены. Поскольку его не было, Вайдар выдвинулся первым.

Четыреста воинов-культистов и батальон предательской армии — Отступников — последовали за ними в пролом. Строй вардасских бойцов встретил врагов шквалом четких лазганных выстрелов. Слабых смертных — не одетых в броню культистов — лучи прошили и убили на месте.

Вайдар вступил в этот шторм, словно по его груди, плечам и спине били капли дождя, а не лазганные выстрелы. Раскрыв свою пасть, он издал адский крик. Несколько культистов, которым не повезло оказаться у него на пути, упали; из их ушей шла кровь. На имперских стенах последствия были гораздо хуже. Плоть, кровь и кость обратились в дым. Потоки лазганного огня ослабли.

Грудь Вайдара тяжело поднималась и опускалась. Потекшая кислота обожгла его губы и подбородок, и он больше не мог закрыть щель на лице. Даже у даров Темного Принца были свои пределы.

Артиллерийские отряды, скрывавшиеся за мешками с песком, дали залп. Дула автопушек и «Рапир» полыхнули огнем. Силовые доспехи давали прекрасную защиту, но тяжелые орудия разорвут их… Разорвут его…

Укрывшись за полуразрушенной аркой, Вайдар открыл ответный огонь из своего карабина. Луч сконцентрированной звуковой энергии разнес огневую позицию на части и перекинул членов отряда через защитные укрепления; из их ушей и глаз бежала кровь. Культисты лавиной обрушились на раненых вардасских артиллеристов, орудуя ритуальными ножами.

Ардантес бежал, лавируя между вспышками лазерных зарядов, которые стали реже благодаря грубым усилиям Вайдара и ответному огню Отступников. Пистолеты, винтовки и карабины были столь… несовершенны.

Ардантес воздал хвалу Слаанеш с помощью своего меча. Он нежно касался плоти, красиво разрезал ее, чтобы дети варпа могли насладиться пиршеством.

У него на пути вдруг оказались офицер с силовым кулаком и группа тяжеловооруженных людей в темно-зеленой панцирной броне. Встав в боевом порядке, они перекрыли верх лестницы, ведущей к орудиям, которые в данный момент отчаянно пытались уничтожить Вайдара.

Уклонившись от медленного удара кулаком, Ардантес выпустил офицеру кишки, после чего отвел меч назад и обрушил два перекрестных удара на двоих с телохранителями. Третьему бойцу он проткнул шею, и из нее хлынула струя темной жидкости, когда он вынул меч, чтобы разрезать еще одного пополам. Мясник забрал пятого: вонзил жужжащее лезвие цепного топора в тело солдата, и кости полетели, как щепки.

Это его почти не замедлило. Ардантес промчался над еще падающими трупами — так быстро, словно находился в сфере другого времени. Смерть вокруг замедлилась, даже несмотря на то, что его темп ускорился.

Из ниш в стене выбегали новые солдаты, под командованием офицера в черном кителе и фуражке с кокардой в виде железного черепа. Он кричал и осыпал своих воинов ругательствами, приказывая им атаковать.

— Вы слышите музыку?!

Ардантес уничтожал их, разрезал на части в безупречном танце смерти. Идеально следуя связке, он прорубил путь к изрыгавшему ругань офицеру.

— Я превращу твою плоть в симфонию!

Офицер рявкнул что-то в ответ, возможно, проклятие, но Ардантес только рассмеялся, нанося удар.

Сталь прервала полет, и Ардантес, опустив взгляд вниз, увидел, что офицер парировал его искусный выпад. Ардантес нахмурился. Выражение его лица усилилось до неверия, когда меч офицера оцарапал ему щеку. Он поставил блок инстинктивно, но все же смертному как-то удалось оставить на нем порез!

— Безупречные не могут быть ранены…

Идущий сверху вниз выпад, столь быстрый, что это было попросту неправильно, был отбит в сторону; теперь Ардантес начал уделять своему противнику больше внимания. От других солдат, пытавшихся вмешаться, он избавлялся, почти не задумываясь.

Мясник натянул поводок, но Ардантес приструнил его. Это был не обычный враг. Это было исключительное создание, никак не слабый солдат.

— Умно!

Удары, которыми они обменивались, слились в смутное пятно, и Ардантес понял, с чем сражался.

Отбив очередную атаку, он обрушил на грудь существа кулак с силой, от которой должны были сломаться ребра. Оно покачнулось и получило еще один удар в плечо; брызнула кровь.

Ардантес воспользовался преимуществом и провел выпад, но существо, отбросив меч, сделало сальто и приземлилось на ладони. Оттолкнувшись от земли предплечьями, оно вспрыгнуло на ноги, увеличивая расстояние между ними.

Едва заметно улыбаясь, Ардантес бросился за ним.

Между тем, кожа офицера и вся его фигура в черном кителе осыпалась. Словно пепел падал с его тела — черными, разрушающимися на глазах хлопьями.

Когда это закончилось, перед Ардантесом оказалась тонкая женщина в облегающем комбинезоне. Она вытащила гудящий мономолекулярный меч из ножен в плоти бедра.

Ардантес не видел лица ассасина — оно было закрыто маской, раскрашенной так, чтобы походить на человеческий череп — но он был уверен, что на нем сейчас было злое выражение.

Ее боевая стойка была ему знакома.

— Я уже убивал подобных тебе, много-много лет назад. Это была другая эпоха.

Другая жизнь.

Она метнулась вперед. Ее атака была совершенна, ее движения — восхитительны. Ардантес нашел простой способ контратаковать. Второй выпад ассасина был лучше, оригинальнее. Что-то усилило его, какая-то непредсказуемость, и это породило прекрасный ответный удар от Безупречного.

— Ты в самом деле достойна. Я сохраню твою голову, когда мы закончим, и поведаю ей о значении совершенства.

Меч к мечу, каждый удар одного получал равноценный ответ от другого. Порез поперек бедра заставил Ардантеса скривиться, но эта жертва дала возможность контрудара, рассекшего бок ассасина. Ее бронированный комбинезон не дал атаке стать смертельной, но она истекала кровью. Ардантес улыбнулся про себя.

«Я убийца убийц».

— И вот балет подходит к концу!

Она едва удерживала равновесие, была ранена, на нее обрушивался град стремительных уколов и ложных выпадов, и Ардантес готовился нанести последний удар.

Но разрушительный поток звуковой энергии отнял у него это право. Он пронесся над зубчатой стеной и выбросил его добычу в никуда.

— Нет! — Ардантес метнулся к краю стены, к тому месту, откуда ассасина выкинуло. Ее нигде не было.

В ответ на прикосновение руки, легшей Ардантесу на плечо, ревущий лезвиями топор Мясника описал круг. Вайдар остановил его предплечьем, зарычав от напряжения.

— Мы уходим.

Ардантес еще трясся из-за того, что лишился добычи.

— Это могло бы быть так красиво, брат! — его глаза сузились до узких щелок, и оба были в равной степени полны гнева. — Зачем ты это сделал?!

— Из-за них, — Вайдар заставил Ардантеса повернуть голову.

Одетые в доспехи цвета застывшей крови и обвешанные цепями и амулетами своего покровителя, убийцы из воинства Адских Гончих шли с востока и рубили обороняющихся цепными мечами. Воины из штурмовых кораблей наконец высадились.

Ардантес скинул с плеча руку брата.

— Мы можем убить их!

— Не этих! — Вайдар указал на хроно-имплантанты, врезанные хирургическим путем в лоб каждого из отступников. — Часы смерти. Вряд ли ты сумеешь победить в дуэли био-бомбу, брат. И даже если ты выживешь, Лефуриону придется потом несколько дней вытаскивать обломки костей из твоего лица, а кроме того, наши силы в некоторой степени скудны.

Большинство культистов погибло, и оставалось лишь несколько когорт Отступников. Из-за отсутствия Эквилия и его людей их атака на северо-восточную стену потерпела неудачу.

— Бесчестное отродье…

Вайдар приказал отступать, оставив на месте несколько десятков фанатиков, чтобы те прикрыли их отход.

Он повернулся к Ардантесу, когда за ними прогремел тектонический взрыв, означавший, что первого из Адских Гончих постигла кончина.

— Нам был нужен Эквилий!

Ардантес нахмурился. Он лишился своей жертвы, а теперь лишился и победы в сражении.

— Где он?

4

— Мертв.

Вердикт Лефуриона прозвучал сухо.

Кейден мельком взглянул на показания сканера. Он прибыл последним из Безупречных, и встретился с остальными в стороне от места убийства. Обмотанный вокруг его запястья змееподобный хлыст словно был наделен собственной душой; он дрожал и извивался, с трудом удерживаемый под контролем. Кейден сузил глаза, едва видные из-за оставленных на макушке темных волнистых прядей, когда его взгляд остановился на окровавленных останках Эквилия.

— Не нужно обладать глубокими познаниями в медицине, чтобы заметить это, Лефурион.

— Смерть нашего брата — событие из ряда вон выходящее, — Лефурион прохромал мимо Ардантеса. — Хотя и ты тоже не вышел невредимым. Твои танцы обычно заканчиваются прежде, чем кто-либо успеет тебя ранить.

— Я столкнулся с убийцей из глины. Возможно, именно она ответственна за это месиво.

Эквилий был распорот. Его доспехи разломали, и виднелись внутренние органы, от которых шел пар. У него недоставало части торса, а также кусков спины и живота. Почти вся кожа была содрана. Ее тоже рядом не было.

Багровое Воинство разбило стоянку на краю поля битвы и вывело свое войско, ожидая, пока им не станет известно о намерениях Адских Гончих. Другие хаоситские отступники расположились на противоположной стороне от имперцев, которые теперь наверняка приходили к выводу, что молились не тем богам.

Вайдар перевернул труп стволом карабина; под ним обнаружился участок с вырезанной кожей.

— Не в стиле убийц из глины забирать трофеи.

Лефурион сгорбился над телом. Броня апотекария была повреждена, не хватало одного наплечника, из-за чего между кирасой и наручем была видна красная, как мясо, полусожженная плоть. К его рту был прикреплен дыхательный аппарат, а из спины выступали инъекторы с химическими растворами, похожие на позвонки. Одну руку, искалеченную, как и вся его левая часть, он прижимал к груди.

Змии сожгли его. Они держали под огнем его кожу, пока та не почернела, пока мясо под ней не начало шипеть. Его оставили умирать; все оставили. Но упорство Лефуриона могло сравниться лишь с его ожесточенностью.

— Снять кожу с плоти непросто. Она была прочнее, чем железо, выкованное в преисподней.

— Цепной топор на это способен.

Взгляд Кейдена скользнул к стоящему вдалеке лагерю Адских Гончих. Как и Вайдар, он был закован в доспехи лишь наполовину, а на одной ноге был кожаный наголенник, усеянный шипами. Он также ходил с непокрытой головой. У него было бледное, как алебастр, лицо, и телесно-розовые глаза альбиноса.

— Это невозможно. Адские Гончие прибыли недавно, — Вайдар помолчал. Затем нахмурился. — Хотя авангард мог приземлиться раньше главного боевого отряда. Как ты думаешь, бр…

Кейден не ответил. Он исчез.

Ардантес не заметил его отсутствия. Он стоял над телом, подмечая каждую кровавую деталь.

— Это не трофеи. Нашего брата разобрали на части.

— Хм… Эксилиад давно мертв, а теперь, когда с Эквилием случилось это, — Вайдар кивнул в сторону выпотрошенных останков, — мы трое становимся повелителями Багрового Воинства.

Встав, Ардантес указал на Лефуриона:

— Мы четверо, брат.

— Да… Четверо, — Вайдар встретил нарочито равнодушный взгляд Лефуриона. — Приношу свои извинения.

Лефурион поклонился, чтобы скрыть гнев. Когда-то, до Змиев, до огня, он тоже был безупречным.

Ардантес переключил внимание на Вайдара.

— Ты всегда говорил, что следует стремиться к власти.

Вайдар не отрывал глаз от несчастного изувеченного Эквилия.

— Не таким путем.

— Ты мог это сделать, — Ардантес поднял руку, предупреждая неизбежные возражения. — Да и я мог!

Из этого следовал очевидный вывод.

Вайдар покачал головой. Разбойная жизнь была гораздо проще, когда Эксилиад был еще жив.

— Кейден и Эквилий были братьями по оружию. Они вместе сражались у Врат.

— Долгая война изменила нас всех, брат.

— Верно. И не только нас, — Лефурион указывал на штурмовой корабль, садящийся невдалеке. Он был выкрашен в черный и красный цвета Адских Гончих.

— Думаешь, они согласятся на переговоры?

— Либо переговоры, либо кровь!

5

Меганон говорил что-то грубым, резким голосом. Ардантес не слушал. Вместо этого он наблюдал, выискивал слабости, планировал идеальный способ убить кхорнатского военного предводителя.

Переговоры вел Вайдар. Это было забавно: воин беседовал с собакой.

Оба боевых отряда не хотели драться друг с другом — это ослабило бы и тех, и других, сделав легкой добычей для прочих, более хищных сил, обитающих в Оке. Кроме того, если они погрязнут в междуусобице, Вардаск вернется в руки имперцев.

Были принесены извинения за произошедшее ранее вмешательство кровавых воинов. Меганон утверждал, что хроно-гладиаторы убили своих надзирателей и сбежали навстречу Багровому Воинству, нарушив приказы. Ардантес смеялся про себя, так по-нелепому цивилизованно все это выглядело.

Об Эквилии никто не упомянул. Ардантес и Вайдар оставили Лефуриона разбираться с телом, а сами встретились с кхорнатским предводителем на месте высадки.

— Тебя что-то забавляет, «воин», — Меганон произнес слово так, что оно зазвучало как оскорбление.

Ардантес только сейчас осознал, что все еще смеется.

— Слаанеш воспитывает в своих последователях умение ценить всякий юмор, не только грубый, мой хмурый друг.

Он тщательно сформулировал колкость. Ардантес хотел, чтобы кхорнатский ублюдок вышел из себя, чтобы его охватила жажда убийства. Убить его и рычащих преторианцев, с послушностью псов стоящих по бокам от своего предводителя, было бы в высшей степени приятно.

К счастью для всех участников, Вайдар был абсолютным прагматиком.

— Значит, мы пришли к соглашению? — он протянул руку. Меганон вместо этого схватил его за запястье и сдавил руку в воинском пожатии несколько сильнее, чем требовалось. Вайдар даже не вздрогнул.

— Отлично. Адские Гончие — на юг, Багровое Воинство — на север. Мы встретимся в середине и разделим славу во имя своих покровителей.

Меганон проворчал что-то, отпустил его и пошел к своему кораблю. Двигатели продолжали работать на холостом ходу все это время, с того момента, как кхорнатские воины приземлились.

Ардантес наклонился к Вайдару.

— Их целью было оценить нас, определить, насколько мы сильны.

— В таком случае как удачно, что я был здесь и смог убедить их не убивать нас.

— Какой ты замечательный шутник, брат.

Вайдар наблюдал, как черно-красный корабль улетает в сумрачное небо.

— Как бы ты это сделал?

— Атака… в участок, не закрытый латным воротником. Первый удар протыкает гортань, горло заполняется кровью; второй рассекает шею. Обезглавливание меньше чем через две секунды, смерть меньше чем через… четыре.

— Ты превосходный убийца, Ардантес.

— Как и ты, дорогой брат!

Вайдар пренебрежительно хмыкнул. Он это и так знал.

— Всем отрядам! Сбор Воинства. Мы идем на северную стену.

— А что же Кейден?

Вайдар смотрел вверх, на мощный силуэт крепости.

— Пусть приходит, когда разберется с ними.

— А если из-за его мести, справедлива она или нет, нас атакуют Адские Гончие?

— Тогда нам следует быть готовыми убить их всех, брат.

— Я буду молиться Слаанеш, чтобы это случилось.

6

Кейден охотился.

Его внутренняя связь с Эквилием была сильна. Они вместе проливали кровь у Врат Вечности и спаслись на одной «Грозовой птице», когда попытка штурма потерпела неудачу. Это немало значило.

Смерть Эквилия требовала в ответ смерти, ничего меньшего. Кейден хотел мести.

Хлыст, обмотанный вокруг запястья, был словно живое существо. Сейчас он реагировал на его настроение хлестанием и шипением, а Кейден между тем рыскал среди почерневших руин на поле боя. Если он находил каких-либо выживших, он убивал их, выдавливая из них жизнь кольцами своего хлыста.

Кровавый дым застилал горизонт, и в воздухе разливался резкий привкус меди. Адские Гончие разбили лагерь поблизости. Пробраться к ним будет несложно; если удастся напасть внезапно, он сможет убить их достаточно, чтобы изменить баланс сил. За ними был долг, долг кровью.

Вайдар, может, и был яростен, а Ардантес — стремителен и смертоносен, но он был бесшумен. Плеть, этот шепчущий прерыватель жизней, была частью его. Из ее шипов исходил яд столь сильный, что мог даже остановить биение сердца легионера.

Трое Адских Гончих внизу разделывали плоть убитых врагов, готовясь к пиршеству.

— Смерть склонилась над вами, моя добыча.

Кейден уже готовился выдвинуться, как вдруг он почувствовал слабый укол в икру, прошедший через уязвимый кожаный наголенник. Повернувшись, он собрался осмотреть рану, но замер.

— Боги преисподней и проклятые…

Паралич добрался и до его рта. Тело сковало железом, плеть скрутилась, сломав его руку в предсмертной атаке, однако Кейден не мог вскрикнуть.

Глаза его все же сумели расшириться, когда он увидел лицо своего убийцы. Но он был неспособен бороться, был неспособен остановить мономолекулярное лезвие, начавшее отделять его конечности…

7

Имперская крепость оказывала яростное сопротивление; ее гарнизон в последней, отчаянной попытке обрушил на них ливень лазеров и металла.

Один выстрел отскочил от наплечника Ардантеса, заставив его на секунду остановиться. Мясник зарычал, и у Ардантеса потемнело в глазах. Он продолжил движение, крепче сжимая меч, чтобы сосредоточиться.

Вершина холма и крепостные стены были близко. Траншеи, заставленные противотанковыми ловушками и укрепленные толстым слоем пластбетона, окружали усиленные контрофорсами стены.

Испуганные люди, пытавшиеся скрыть свой страх от товарищей, глядели из смотровых отверстий, вырезанных в металлических плитах. Из них же выдавались стволы тяжелых орудий с черневшими дулами.

Глухое стакатто взрывов разнесло ряды культистов и взметнуло жалящие комья земли, которую имперцы усыпали колючей проволокой.

Над головой раздался низкий вой, понижающийся еще больше по мере завершения снарядом параболической траектории. Ардантес пригнулся, потом заметил, что Вайдар в паре сотен метров от него поступил так же.

Мины ударяли в землю с громоподобным шумом, вызывая под ногами легкие вибрации, перераставшие в полноценные землетрясения. Культисты и Отступники теряли равновесие, а вместе с ним и конечности. Но легкая артиллерия не могла остановить фанатизм. Выжившие наступали из задних рядов, давя ногами умерших и умирающих и выкрикивая имя Темного Принца.

Из-за противоположной стороны крепости до Ардантеса донеслась похожая молитва, обращенная к огненным небесам и чествующая Трон Черепов.

Он открыл канал связи с Вайдаром.

— Адские Гончие вступили в бой.

После короткой задержки второй чемпион ответил:

— Поторопись. Нам надо пробиться через эти стены и опустошить крепость прежде, чем собаки награбят вволю.

Ардантес ускорил темп, избрав целью траншею. В голове у него играла музыка его убийственной симфонии. Импульсы удовольствия-боли в закованном в наруч запястье усилились до мучительного уровня.

Он перепрыгнул через ряды пик, воткнутых в земляные укрепления, и застал вардасских солдат врасплох, приземлившись прямо в траншее. Трое погибли в мгновение ока. Через секунду — еще двое, давая Ардантесу возможность раскрасить все вокруг их теплой телесной жидкостью.

— Вы слышите ее?

Каждый поворот, каждый пируэт и контрудар, каждый укол, и взмах, и ложный выпад служили способом его смертоносного художественного самовыражения.

Его меч, стремительный, как ртуть, не знал равных. Во всяком случае, он раньше не встречал противника, который мог что-либо ему противопоставить… Пока не столкнулся с ассасином.

Никто другой не замечал музыки, все слышали лишь крик. Но для Ардантеса это было прекраснейшее пение.

— Я превращу ваши смерти в портрет!

Он пролетел по траншее, никого не упуская и увеличивая счет убийств без помощи Мясника. Было приятно хотя бы некоторое время провести без него.

— Я вечно буду помнить их, и сохраню этот момент в великолепном гобелене!

Уколы экстаза защекотали позвоночник, пустили по телу чувственные заряды и стимулировали рецепторы удовольствия в мозгу.

«Какие радости Темный Принц дарует своим истинным слугам!»

Неподалеку звуковая дисгармония, порожденная Вайдаром, волной обрушилась на защитников.

— Кричи, брат! Обратись к ним своим истинным голосом, перемолоти их в симфонии чистых ощущений!

Сердце Ардантеса задрожало в возбуждении, словно пламя свечи, которому недостает кислорода. У выхода из траншеи его ждали. Она отбросила маскировку — униформа инженера плавилась на ней, словно воск. Ассасин приняла боевую стойку, вызывая его на бой. Ардантес вытянул меч в ее сторону.

— Ты убила Эквилия. Это исключительное достижение, ибо он был одаренным воином. Но в отличие от меня, он не был совершенен.

Ардантес улыбнулся. Заглянув ей за спину, он увидел, что ее путь устилали тела вардасских солдат, прекрасно разрубленные искусным мечом убийцы.

— Что это, безумные порывы твоего разрушенного разума? Пожалуйста, скажи, что принесла их в жертву богам!

Они вступили в схватку. Сталкивающиеся мечи выплетали металлическую паутину с быстротой, неуловимой для смертных глаз. Каскад искр осветил лица обоих дуэлянтов.

Но Ардантес все еще держал Мясника взаперти. В действительности ему была ненавистна эта сторона его сущности, это несовершенство, которое приходилось терпеть в себе. От него была польза — с яростью можно было добиться многого — но он был столь… примитивен и груб.

Боль, разлившаяся от наруча, напомнила Ардантесу о жажде убивать. Сквозь дым битвы он увидел Адских Гончих, опять вторгающихся на их территорию. Хотя почти все его внимание уходило на то, чтобы сражаться с ассасином, он отскочил, обеспечив себе несколько секунд передышки, и связался с Вайдаром.

— Наши черно-красные союзники нарушили свои обещания, брат!

— Ты у стены?

— Буду скоро, моя убийца из глины вернулась для второго акта.

Вайдар проворчал что-то; художественные изыскания брата его не интересовали.

— Просто убей ее и покончи с этим. И возьми ее голову для Кейдена, может, это улучшит ему настроение.

Ардантес блокировал серию быстрых, как молния, уколов, анализируя стиль и фехтовальную тактику своего противника. Она была медленнее. Рана, которую он нанес ей в предыдущей схватке, ограничивала ее мастерство.

— Он вернулся на поле боя?

— Еще нет, брат.

Закрыв канал связи, Ардантес сосредоточился на бое с ассасином. Периферийным зрением он видел Адских Гончих, методично штурмующих северную стену. Отклонив в сторону стремительный удар, он схватил ассасина за запястье и притянул к себе, лишая возможности вырваться из его хватки. Мощный удар головой в правую сторону лица отколол кусок ее маски, и тварь пошатнулась.

— Ты допустила огромную ошибку, вернувшись.

Ардантес знал, что Вайдар над ними только что добрался до стены, ненамного опередив Адских Гончих. Отчаянный защитный огонь лился из башен и блиндажей — имперцы давали последние непокорные залпы.

Ассасин оттолкнула неторопливый выпад и вонзила собственный меч Ардантесу в живот. Чемпиона охватило наслаждение-боль, но он повернулся прежде, чем сталь успела погрузиться в плоть еще хотя бы на дюйм, зажав меч в левом боку.

Контроль захватил Мясник. Он впился зубами в наполовину открытое лицо ассасина и оторвал кусок плоти, обнажив белеющую кость.

Физические повреждения замедлили ее реакцию на дальнейшее. Неполный блок мечом позволил топору Мясника оставить на ее руке рваную рану. Она отшатнулась, дернулась вперед, и удар локтем встретил ее подбородок, ломая кость. После этого мясник, воспользовавшись тыльной стороной руки, со всей силы обрушил на шею ассасина удар, и раздался хруст. Она стояла, покачиваясь — оглушенная, истекающая кровью, умирающая.

Третий удар кулаком обездвижил еще остававшуюся целой руку, раздробил лопатку и часть ключицы.

Ардантес наблюдал за всей этой кровавой сценой, позволяя своему едва удерживаемому на привязи монстру наслаждаться. Иногда Ардантес полностью терял контроль над его зверскими буйствами, иногда боль от наруча была слишком сильна.

Она рухнула, опрокинутая на колени яростным толчком плеча. Открыв рот, она попыталась сказать что-то, но разрушенная челюсть не позволила этого сделать.

Мясник погрузил цепной топор в ее голову и дал ему вгрызться.

Кровь… Гремящая, стучащая кровь в ушах, вонь от нее в носу, привкус теплого металла во рту…

Чернота прокралась к краям его поля зрения — нежеланный посетитель, но отказать ему он не мог.

8

Ардантес пришел в себя и обнаружил, что северная стена цела, а силы Хаоса отброшены назад. Он очнулся в незнакомой ему части поля боя. Память о том, как он здесь оказался, возвращалась медленно, отрывки воспоминаний были словно покрыты алой дымкой.

На расстоянии вытянутого оружия валялись трупы, но меч был чист. Топор мясника покрывала запекшаяся кровь, и он был так забит обрывками плоти, что заело зубья. Ардантес прошептал горячему ветру, дующему от стоящей вдалеке крепости:

— Ты определенно был занят…

Несмотря на очевидность поражения, бой еще продолжался. Единичные перестрелки вспыхивали между культистами Адских Гончих и Багрового Воинства. Карающий имперский огонь прекращал большинство из них; эти глупцы не понимали, что можно было просто дать противостоящим отрядам уничтожить друг друга и сберечь боеприпасы.

Взаимное кровопролитие понемногу начинало сходить на нет благодаря вмешательству общего врага. Но Ардантес видел обещание возмездия в глазах Меганона, отступающего со своими людьми. В уголках его рта белела вспенившаяся от яростной ругани слюна.

Возможно, воины Слаанеш ударили первыми. Возможно, он ударил первым. Эта мысль заставила Ардантеса нахмуриться, но только потому, что он не помнил об убийствах. Об идеальных убийствах, которые можно было бы с наслаждением вспоминать.

Он переместился к краю имперских территорий и стал мучительно ждать, пока Вайдар не отыщет его.

Громадный воин был в дурном настроении; он голыми руками убил трех культистов, имевших глупость оказаться у него на пути, пока он шагал через поле боя.

Ардантес вложил меч в ножны. Цепной топор мясника он оставил висеть на кожаном ремне, прикрепленном к поясу. От него несло начинавшей гнить плотью; куски тухлого мяса, засыхая, падали на землю, освобождая зубья.

— Кейден так и не показался?

Вайдар был ранен. Он покачал головой и скривился. Ожоги покрывали его тело в местах, не защищенных доспехами. Порез поперек глаза заставлял его щуриться.

Невдалеке Лефурион, прихрамывая, шаркал в их сторону. Глядя на это разбитое, жалкое существо, такое непохожее на воплощенное совершенство, каким он был когда-то, Ардантес в очередной раз задался вопросом, почему апотекарий до сих пор попросту не убил себя.

— Опять побеждены… От наших воинов ничего не осталось… А теперь еще Гончие хотят нашей крови! — Вайдар изрыгал проклятья, и кислотная слюна, вылетавшая из его рта, дымилась, раскаленная, как и его ярость. — У нас нет лидера! Приказы Воинству должны отдаваться одним голосом!

— Твоим голосом, брат? — Лефурион достал нартециум, чтобы обработать раны Вайдара.

— Голосом того, кто силен… Но да, почему бы и не моим?

Лефурион, уже начавший оказывать помощь, остановился.

— Ты смог бы убить ради этой чести?

Вайдар не был глупцом, и его глаза сузились в ответ на обвинение. Он убрал крепления, удерживавшие в ножнах меч, привязанный к его бедру.

— На что ты намекаешь, апотекарий?

Лефурион успокаивающе поднял здоровую руку.

— Брат, неужто ты станешь драться с калекой? Едва ли подобным жертвоприношением можно заслужить благосклонность нашего Темного Принца. Хотя это, конечно, положит конец моим каждодневным мучениям…

Вайдар презрительно фыркнул и расслабился.

— Едва ли стоит тратить силы. Прекрати свои страдания сам, раз так жаждешь забвения!

— И лишиться твоего утомительного общества?

Вайдар потянулся за мечом; Ардантес заметил, что в наруче у Лефуриона было спрятано оружие. Насколько он мог судить по короткому взгляду, который удалось на него бросить, это был вибронож.

Конфликт был неизбежен, особенно теперь, когда они были побеждены и над ними нависла угроза схватки за ресурсы с более сильным и крайне воинственным боевым отрядом.

Зарычав, Вайдар отошел; но его кровь остывала медленно.

Между тем на поле боя отступавших культистов разрывали в клочья.

— Не такое побоище мы себе представляли. Нам нужна победа… Наше воинство стоит на краю пропасти! После смерти Эксилиада мы оказались разобщены. А теперь еще и Кейден расшевелил хаосиное гнездо с кхорнатскими ублюдками!

Лефурион уже заканчивал накладывать швы, когда Ардантес заметил, что апотекарий внимательно смотрит на него.

— Тебе что-то нужно, брат?

— Во время битвы Вайдар постоянно находился у тебя на виду?

Вайдар взялся за карабин, висящий на ремне из человеческой кожи. Ардантес поднял руку, предостерегая его от необдуманных поступков.

— Братья, успокойтесь!

Затем он вернулся к вопросу апотекария:

— Большую часть времени, — он решил не упоминать о том, что потерял сознание, когда Мясник захватил контроль. — Но не весь бой.

Вайдар пришел в ярость и все же обнажил свой гладий.

— Желай я смерти Кейдена, а бы вызвал его на ритуальный бой! В отличие от некоторых, я берегу традиции нашего Легиона, как могу!

— Нас уже давно нельзя назвать легионом, мы перестали им быть несколько жизней назад.

Ардантес встал между ними, раскинув руки в попытке их успокоить. Он внимательно посмотрел на изуродованного огнем Лефуриона.

— К чему все это, апотекарий?

Лефурион еще несколько секунд смотрел на Вайдара, изучая его невербальные сигналы в попытке убедиться, что тот не собирается хладнокровно зарубить его.

— Следуйте за мной.

9

Кейден стоял на скалистом выступе, опустившись на одно колено, и смотрел на пустое поле боя. Вайдар позвал его:

— Брат!

Ответа не было, только издалека доносился рев имперских орудий, обстреливающих поля внизу.

Вайдар и Ардантес переглянулись. Достав оружие, они медленно двинулись вперед.

— Это Ардантес! Повернись к нам лицом, брат!

Кейден не двигался, даже его грудь не поднималась от дыхания. Одна его рука лежала на бедре, а другую, закрытую туловищем, не было видно. Он склонил голову — слишком низко, чтобы видеть крепость. Это был первый признак того, что с Кейденом было не все в порядке.

Подобравшись ближе, Безупречные увидели второй — отсутствующую руку и зияющий провал в туловище, через который извлекли некоторые его внутренние органы.

— Парализатор, — Лефурион добрался до вершины последним, но первым предложил объяснение. — Похоже на Ригор Мортис, обездвиживающий жертву, но оставляющий ее в сознании и способной чувствовать боль.

Вайдар опустил свою звуковую пушку и принялся изучать рваное отверстие в груди.

— Но это не объясняет, зачем у него забрали конечности и внутренние органы. Легкие и оолитная почка отсутствуют.

— Правую руку отрезали, пройдя через кожу, плоть и кость в верхней части плеча, — Лефурион коснулся среза ножом. — Надрывов нет, края ровные.

Он повернулся к Ардантесу:

— Ты когда-нибудь видел, чтобы собаки Кхорна расчленяли так аккуратно? Цепное лезвие не оставляет таких разрезов.

— Я не…

Он взглянул на Вайдара, а затем на острый, словно скальпель, гладий, закрепленный у него на бедре. Его брат был честолюбив, но убить Кейдена, а до него — Эквилия? Только он или сам Ардантес могли это сделать. Вайдар был хитер, он использовал уловки и боевые тактики, которыми мог бы гордится какой-нибудь ублюдок Жиллимана. Ардантес знал, что сам он был всего лишь превосходным бойцом.

Он инстинктивно отошел от брата на расстояние, равное длине меча, и заглянул внутрь себя. Мясник был неспособен действовать с подобным тщанием и методичностью, а убийство было едва ли не хирургически аккуратным, даже целенаправленным… Однако Ардантес не представлял себе, что это за цель.

Если проследовать по кровавой цепочке до конца, то следующей жертвой Вайдара должен был стать…

Ардантес обнажил меч. На Вардаске был только один воин, достаточно искусный, чтобы оборвать жизнь Кейдена и отрезать ему конечности подобным образом. Его подозрение сперва пало на убийцу из глины, но она была мертва. Она могла сперва убить Кейдена, а потом вернуться на поле боя, чтобы сразиться с ним. Но Ардантесу эта версия казалась сомнительной. С момента, когда Мясник захватил власть над телом, и до того, как Ардантес вернул контроль себе, по его ощущениям, прошло несколько минут. Более чем достаточно времени, чтобы Вайдар успел убить Кейдена, заявив позже, что участвовал в сражении.

Вайдар повернулся к нему. На его лице появилось недоверчивое выражение, когда он увидел обнаженный меч.

— Что ты задумал?!

Ардантес направил острие меча на горло Вайдара. Тот попятился назад, ближе к краю скалы.

— Ответь мне, брат!

Длина его направленных назад шагов уменьшилась, едва он осознал, как близок был обрыв.

— Остался только ты! — Ардантес теснил Вайдара к краю, держа меч у его горла. — Кто кроме тебя мог это сделать, дорогой брат? Во что мы превратились, раз убиваем своих? Тебе обещали почести? Ты жаждал новых даров?

— Ты говоришь безумные вещи, Ардантес! У меня не было причин убивать Кейдена или Эквилия!

— Их кровь и плоть была жертвоприношением ради главенствования? «Следует стремиться к власти», так ты говорил. «Мы нуждаемся в лидере» — то были твои слова!

— Братья!

Вайдар перевел взгляд на Лефуриона, надеясь увидеть в нем благоразумие, но обнаружил лишь искаженную от боли маску, уставившуюся на него в ответ.

— Это заговор! Я никогда бы не убил одного из своих. Эти узы еще кое-что значат для меня! И для тебя должны!

Ардантес сжал зубы; в кои веки обе половины его души пришли к согласию.

— Они были нашими соратниками, Вайдар! Наша кровь тысячелетиями проливалась на одних полях войны!

— И ты убьешь меня, чтобы восстановить справедливость? Ха, как же ты слеп… Нет, здесь что-то неладно, — он сделал еще шаг назад, и его взгляд вновь метнулся к Лефуриону, но лицо апотекария было непроницаемо. — А что же убийца из глины? Или ты предпочтешь осудить брата по оружию вместо заклятого врага?

В пустых глазах Ардантеса ничего не изменилось, ни на мгновение. Это не доставит удовольствия.

— Мертва. И остаешься только ты, соратник.

Еще один шаг вперед сделал намерение Ардантеса очевидным. Вайдар невольно предупредил о своем, когда щель в его подбородке начала раздвигаться, и Ардантес вонзил острие меча в горло своего брата, но не весь его целиком.

— Теперь рот на замке.

— …Вспомни… когда узы… братства… что-то значили…

Ардантес вытащил меч, и из шеи Вайдара вытекло немного кровавой пены.

— Обнажи свой гладий, я не буду убивать тебя безоружного. Наши воинские узы, наши предбоевые клятвы, которые мы приносили когда-то, дают тебе хотя бы это право.

— …Я… этого… не делал…

Что-то в глазах брата заставило Ардантеса остановиться. Он уже начал опускать меч, когда позади него раздался оглушающий грохот. Выстрел угодил Вайдару в плечо, его развернуло, и он упал с выступа.

Лефурион стоял, вытянув болт-пистолет, и дуло дымилось, словно признавая вину.

— На таком расстоянии он убил бы нас обоих одним словом, — апотекарий убрал пистолет. — Тебе следовало расправиться с ним сразу, неважно, с гладием он был бы или без него. Думаешь, он предоставил подобную честь Эквилию или Кейдену? Я в этом сомневаюсь.

— Мы бесчестные создания, Лефурион, но Вайдар был благороден. Он спас мне жизнь у Врат, и не раз спасал ее после этого. Я не мог просто хладнокровно зарезать его, как зверя, — Мясник зашевелился, но Ардантес унял его. — Он заслуживал большего.

— А Кейден? Эквилий? Чего заслуживали они?.. И что делать с войной на Вардаске?

Ардантес посмотрел вниз и вложил меч в ножны.

— Война окончена. Меганон и его воины придут за нами, когда опустится ночь, когда имперцы прекратят огонь. Мы предатели в его глазах, и в глазах его воинов. Они захотят крови!

Ардантес прошагал мимо апотекария, больше ничего не говоря.

— Куда ты идешь?

— Вниз! Надо найти нашего брата и убедиться, что он мертв.

10

Овраг под скалистым выступом, куда упал Вайдар, был залит огромным количеством крови. Однако тела там не было.

— Он жив.

Замечание было излишним, но произнеся его вслух, он обозначил свою цель, обострил охотничий инстинкт.

Вайдар выжил, и он захочет отомстить. Ардантес не знал, следует ли ему беспокоиться или восхищаться.

Лефурион нахмурился.

— Он вернется, чтобы попытаться убить нас.

— А ты не стал бы?

— Разумеется, стал бы. Но нас двое, а он…

— Ты слышишь? — Ардантес перевел взгляд на потемневшее небо и прислушался.

— Слышу что?

— Именно. Бомбардировка прекратилась.

Они оба посмотрели на север, откуда начинал исходить новый звук, сменявший тектонический рев вардасских бомбардировок. Это был хор голосов — молящих о черепах и превозносящих Бога Крови.

Меганон пришел за своей добычей.

Его орды уже вступили в бой с периферийными отрядами Багрового Воинства. Ардантес побежал навстречу звукам резни, не дав Лефуриону возможности остановить его.

11

Он увидел их чемпиона в инфернальном тумане. Шесть Адских Гончих — не кровавых воинов, просто закрепощенных солдат — пали от меча Ардантеса. Это было совсем не изящно.

Мясник убил двоих, упиваясь их болью в стремлении насытить жажду наруча, хотя бы на несколько секунд. Враждебные культисты гибли целыми группами, но для Безупречного они были словно насекомые. Ему был нужен Меганон.

Когда он оказался перед кхорнатским военным предводителем, оказалось, что не он один испытывал эти чувства.

С пояса Меганона свисало множество черепов, очищенных от плоти и отполированных. Он вынул из креплений двухклинковую глефу и взял ее в обе руки. Их покрывали отметины об убийствах; некоторые были выжжены кислотной кровью ксеносов, другие представляли собой рваные порезы от легионерских гладиев.

— Жатва во имя Кхарнета! Во имя Кхорна! Во имя Пожирателя миров!

Он ударил рукоятью оружия по закованной в броню груди. Пластины блестели, словно облитые кровью. Из налокотной и наплечной брони выдавались шипы, похожие на собачьи клыки. Два загнутых вниз рога на его шлеме обрамляли маску в виде оскалившейся песьей морды.

— Смерть почитателям Слаанеш! Смерть порождениям порока и плотской развращенности!

Мясник зашевелился, но Ардантес сковал его мысленными цепями. На этот раз цель принадлежала только ему. Его братья были мертвы. Безупречным и их воинству почти пришел конец. Единственное, что теперь оставалось — это совершенное убийство, и здесь его ждало испытание против одного из самых опасных головорезов Хаоса.

Культисты с обеих сторон расступились, окружая приближающихся друг к другу воинов, словно догадались, что сейчас чемпионы вступят в бой.

Ардантес почувствовал, как ускоряется его пульс, как сдвоенно бьются сердца его траснчеловеческого организма, подготавливающего его к схватке.

Меганон пустился в бег. Он был массивен, и пригнувшись, несся вперед как таран. Он и раньше использовал против врагов тактику грубого боя.

— Твоя шея — мой…

Удар меча по горлу не дал ему закончить клятву. Оставив глефу в одной руке, он прижал другую к фонтанирующей артерии на шее.

— Помолчи!

Ардантес в последний момент ускользнул в сторону от убийственного выпада. Однако ему вскоре пришлось оставить высокомерное поведение — когда Меганон отбросил оружие и ударил чемпиона кулаком в плечо.

Наплечник раскололся от этой титанической, устрашающей силы, и ключица Ардантеса треснула. Он пошатнулся, не готовый к столь яростной силе.

Порез Меганона уже закрывался, так что он позволил крови литься и обрушил окровавленную руку на шею Ардантеса, не обращая внимания на меч, пронзивший плоть его торса. Та была жесткой, даже твердой, и по тому, как она ощущалась, Ардантесу было ясно, что рана не убьет. Она даже не ослабит.

Мощный, словно бык, Меганон вогнал погруженный в него меч еще глубже, зажав его в себе. Меч оказался заблокирован хрящами, лишив Ардантеса возможности отступить. Два молотоподобных кулака сломали кость и заставил его закричать от удовольствия-боли. Он выпустил меч из рук, уклонился от тяжелого кросса, после чего вытянул ладонь в подобие кинжала и ткнул ей в шею Меганона. Повредившая артерию рана вновь открылась, и кхорнатский чемпион закашлялся, попятившись назад. Мясник метался, рычал, требуя освободить его, но Ардантес не собирался этого делать.

«Из нас я — совершенная половина. Я сам с этим покончу».

Привязанное к его бедру дополнительное оружие, спата с коротким лезвием, сменило меч в руке Ардантеса. Быстро оправившись, Меганон приблизился к нему. Он был борцом, привыкшим к ближнему бою. Широко разведя руки, он попытался взять противника в медвежий захват; мускулы в его руках переломают ребра и сокрушат позвоночник, а потом зубы, заточенные треугольниками, вопьются в плоть.

Ардантес увидел все это прежде, чем это произошло. Он был оглушен, едва стоял на ногах, отчаянно пытался собраться с силами, был уверен, что некоторые из его повреждений угрожали жизни, и знал, что не сможет избежать атаки. И потому он раскрылся ей.

Он развернул спату так, чтобы она смотрела вниз, сжал в ладони навершие эфеса и с воплем бросился на Меганона. Меч вошел в плоть, в то время как кхорнатский чемпион обхватил его руками. Они тисками сдавили его, ломая и кроша кости, и глаза заволокло красным туманом. Ардантес сосредоточил внимание на спате, вогнал ее глубже, почувствовал, как горячая жизненная влага рьяно льется на его грудь и на грудь его врага.

Ардантес вновь взревел — то был протяжный вой исступленной агонии — и Мясник взревел вместе с ним. Два голоса, чудовища и ангела, объединились в последнем, возвещающем смерть крике, когда спата дернулась, а потом стремительно скользнула вверх, через ключицу Меганона, и в конце концов пробилась сквозь макушку его черепа, словно пика.

Он вздрогнул — этот собиратель голов, этот проклятый воин, пресмыкающийся у подножия медно-железного трона Кровавого бога. Давление ослабло. Меганон выпустил его из хватки. Ардантес упал — у него было сломано несколько костей.

Он просто лежал и ждал, пока какой-нибудь жалкий культист не добьет его, неистовствуя из-за унизительности своего положения, но будучи не в силах озвучить свою ярость.

Со временем его тело регенерировало бы, но это происходило слишком медленно, недопустимо медленно.

Чьи-то грубые руки схватили начинавшего терять сознание Ардантеса за плечи и потащили. Мясник, запертый в самом темном углу его души, бился в ярости. Когда грозила опасность, инстинкты зверя работали безошибочно. Это было не спасение — это было возмездие.

Забвение бронированным кулаком обрушилось на Ардантеса, но прежде, чем сдаться тьме, он все же успел напоследок прошептать:

— Лефурион был прав… Мне следовало убить тебя, брат…

12

Вайдар смотрел на него сверху вниз безжизненным, мрачным взглядом.

Сознание было неясным из-за повреждений и неизвестных обезболивающих в крови, и Ардантесу потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что он больше не на Вардаске, а на корабле. Отсек был небольшим, загроможденным, но Ардантес узнал его. В помещении стояла вонь от химических препаратов и свежей крови.

Он попытался шевельнуться, но не смог. Он не был связан, но лежал обездвиженный; парализующее вещество подчинило себе его улучшенный организм, сковало конечности. Однако дышать он мог, хотя и с некоторым трудом.

Вайдар все еще не шевелился.

— Ты ничего не хочешь сказать, соратник?

Даже его язык был словно налит свинцом. Впрочем, ясность сознания и способность сосредоточиться возвращались, и он заметил ломаную черную линию, очертившую часть головы Вайдара.

Ардантес нахмурился — его лицо еще было способно на подобную слабую мимику.

— Брат…

В ответ рядом прозвучал скрипучий голос, эхо от которого разлилось по отсеку поверх низкого гула двигателей:

— Он не может тебе ответить.

Вайдар не просто выглядел мертвым. Он был мертв.

— Прискорбно, что ты так стремительно умчался за славой, брат. Столько крови… Я знал, что Вайдар не мог уползти далеко.

Лефурион вышел под падающий сверху поток тусклого света.

— Когда я нашел его, он был слабее, чем Кейден, попавший под действие яда. Беспомощней, чем Эквилий после того, как я ударил его нервные узлы именно в той последовательности, какая нужна, чтобы ввести в парализующую агонию. Его смерть была самой простой из всех, — он замолчал, чтобы посмотреть на свою последнюю жертву. — Хотя нет, проще всего было с тобой.

Неверие заставило одну сторону лица Ардантеса исказиться.

— Ты…

— В это так сложно поверить?

— Что двигало тобой, брат?!

Лефурион на секунду отвернулся. Он загремел хирургическими инструментами на ближайшем столе, и раздался глухой звон, когда он выбрал один. Это была пила для костей — с широкими зубьями, как у цепного меча, но более аккуратная и с вибро-лезвием.

— Оставленный умирать, оставленный на милость Змиев… Напоминает о ком-нибудь?.. Я горел, брат. Моя плоть чернела в огне, и я горел.

В другой руке он держал пульт. Лефурион нажал на кнопку, поднимающую мед-платформу, на которой лежал Ардантес.

Когда платформа медленно встала под более острым углом, Ардантес увидел трофеи из частей тел, свисавшие с крюков в разделочном зале апотекария. В стеклянных колбах в густой желтой жидкости плавали органы. За ними, в задней части отсека, висело тело, так же, как тело Вайдара. У него не было головы, пока, но к неполному туловищу была прикреплена рука. Она принадлежала Кейдену — не узнать его демоническую плеть было невозможно.

Ардантес вспомнил отметины на голове и шее Вайдара. Их изгибы совпадали с изгибами краев у тела, собиравшегося в глубине отсека. Также он теперь заметил участки из плоти Эквилия; широкие черные стежки проходили через туловище, присоединяя руки к плечам, ноги — к тазу.

— Месть? Все это ради нее? Ты создашь скульптуру из братьев, причинивших тебе зло?

Лефурион положил пульт. Теперь Ардантес был в том положении, какое было нужно апотекарию.

— Существует раса созданий — причудливых, роботоподобных существ, которые в совершенстве овладели магическими секретами биопереноса, — он сделал шаг назад, указал на свое разрушенное тело. — Мне больше не придется жить калекой.

Ардантеса охватил страх — настоящий, человеческий страх. Это было странное чувство, но не совсем неприятное. Лефурион, казалось, не заметил этого, и продолжил, готовя пилу к операции:

— Эльдарам принадлежат технологии, позволяющие оживлять мертвых, хотя бы частично. Как видишь, Ардантес, я создал сосуд, и совсем как наши досточтимые братья, бредущие от битвы к битве в своих гробах из безумия и боли, я тоже буду существовать в другом носителе. Однако мой переход будет безупречным. Каким был и я… давным-давно.

— Чего ты хочешь, Лефурион?!

Апотекарий покачал головой, словно удивленный, что ответ не был очевиден.

— Да ведь того же, чего и ты, Ардантес.

Он приблизился, активируя пилу. Вращающиеся зубья коснулись кожи, и уже секунду спустя вгрызались в плоть.

Его собственные крики и гул двигателей почти заглушили последнее слово, которое Ардантес услышал в своей жизни.

— Совершенства.

Пожиратели Миров

Джош Рейнольдс В память об Эниалие

Маракитед, димахурий 685-й гладиаторской группы, вонзил лезвие цепного топора в корпус фрегата типа "Гладий", закрепив себя и свой груз, когда раненный корабль поддался гравитационному ускорению и начал кружиться в предсмертных судорогах. Снопы пламени вырывались из ран, разрывов в серебристо-синей шкуре, и быстро гасли в леденящей пустоте. Не было слышно ни звука, лишь тихая дрожь, исходящая от трещащих под напором пластин корпуса, отдавалась через подошвы сапог волнами удовольствия в багровых каньонах его разума.

Частичка человека, которым он когда-то был — до Ариггаты, Истваана и Скалатракса — знала, что на корабле, по которому он пробирался, было, по крайней мере, двадцать тысяч членов экипажа, а также небольшое подразделение Ультрамаринов. Но от терзающих, впивающихся в спутанные мысли Гвоздей Мясника Маракитед мог думать лишь о двадцати тысячах черепов, что он соберёт топором или как получится. О двадцати тысячах душ, которые он возложит к ногам своего друга и брата, Весельчака Эниалия, чтобы тому не пришлось склониться перед Троном Черепов с пустыми руками.

Он протянул руку и погладил кровавые останки этого достойного воина — Весельчака Эниалия, Багряного Хохота, от которого остались лишь клочья мёртвого мяса, да ободранный и обугленный череп, сорванный из хребта и привязанный к его нагруднику за волосы и позвонки. Трудно было придумать худшую смерть для одного из избранных сынов Ангрона. Мостик их корабля, фрегата "Ободранная голова", пробило случайным выстрелом, и прогремевший взрыв преждевременно унёс Эниалия с полей резни. Недостойная смерть. Бесславная, неподходящая, неправильная. Эниалий даже не успел окровавить топор. Казалось, что незримый враг решил не пустить его в битву, и эта злобная насмешка была невыносимой для его братьев из 685-й гладиаторской группы.

Багровые тени его карабкающихся по корпусу братьев — тех, кто выжил — привлекли внимание димахурия. Его собратья по резне — воплощения предсмертного гнева братства, чьи кровавые деяния в сегментуме были одой убийствам. Они цеплялись за обшивку корпуса, ища входы, или тяжело забирались в зияющие раны, оставленные "Ободранной головой" в бесчувственной плоти врага, когда два фрегата встретились над серым миром, медленно вращающимся внизу. Маракитед не знал ни его имени, ни даже того, зачем они пришли. В небесах была война — всюду вокруг в безмолвии сражались боевые крейсера и фрегаты, вспыхивали оружейные батареи, извергая в пустоту беззвучные снопы молний.

На чьей они были стороне на этот раз? Чьи капризы привели их сюда? Эниалий бы знал — он всегда знал такие мелочи. Знать и помнить то, чего не могут другие — таков был его долг как брата и капитана. Маракитеда же заботил лишь бой вокруг, но эти мысли хлопали на задворках разума, словно крылья пойманной птицы, требуя внимания. Он отбросил их, отмахнулся от забот с привычной лёгкостью. Гвозди помогали в этом. Боль направляла, словно посадочный маяк, показывала ему путь к цели.

Корабль под ним содрогнулся. "Двигатели", — подумал Маракитед. Последовала яркая, почти ослепительная вспышка света, и он ощутил, как корабль извергает свои кишки в пустоту. "Ободранная голова" умерла, но забрала с собой врага. Экипаж охотно подчинился его приказу броситься вперёд и дать бой врагу, укравшему у Эниалия славу. Даже слишком охотно. Они протаранили вражеский фрегат. Прошедшая вдоль "Ободранной головы" череда взрывов поглотила экипаж и большинство братьев-мясников. Лишь немногие успели добраться до абордажных капсул прежде, чем корабль развалился. И теперь они оказались в западне на корпусе вражеского фрегата — падающего, увлекаемого навстречу року трупом "Ободранной головы". Конечно, там они и хотели оказаться, но всё же… Маракитед почти слышал, как ему перелопачивает кости Эниалий.

Звёзды и горящие штурмовые корабли кружились вокруг головы Пожирателя Миров, словно в безмолвном хороводе. На мгновение некая тихая часть него вспомнила давно минувшие времена, когда он стоял в нефе кафедрального мира под невероятно прекрасной фреской, тянущейся на мили во все стороны. Там они слушали, как с губ брата Красного Ангела, Лоргара, срываются проповеди об огне и крови. Эти слова погружались в их сердца и души так же, как гвозди впивались в мозги, и братья кричали, кричали, кричали до хрипоты.

Тогда они тоже сражались с сынами Ультрамара, сжигали их миры и убивали их собратьев, дабы показать им глубины своего презрения. Тогда Маракитед впервые сразился плечом к плечу с Эниалием, и они стали братьями, вместе проливая кровь на песках войны. С Весельчаком Эниалием, смеявшимся, убивая, одинаково наслаждавшимся как звуком топора, впивающимся в плоть, так и шуткой, сорвавшейся с окровавленных зубов.

Маракитед завыл от веселья, увидев движущиеся им навстречу с оружием наизготовку синие силуэты. Ультрамарины пришли помешать им попасть в корабль или просто хоть как-то отомстить за неизбежную смерть? Неважно. Важно лишь, что они были перед ними, что стало явным знамением благосклонности Кхорна.

— Брат, они идут к нам! — сказал он, срывая череп Эниалия с кирасы. — Смотри, как они чтят тебя по достоинству. — Он поднял череп за качающиеся трубки и соединения Гвоздей Мясника, чтобы брат смог увидеть врага вскипевшими слепыми глазами. — Придите, макраггские псы! Придите, высокие всадники! Придите к нам, чтобы мы могли забрать ваши подношения с должной спешкой! Весельчак Эниалий ждёт, ждёт и нетерпеливый Кхорн!

Маракитед взмахнул топором, показывая на Ультрамаринов.

— Взгляните на них, братья! Взгляните на расфуфыренных князьков из мраморных дворцов и садов, — зарычал он по открытому и бурлящему от помех вокс-каналу. — Взгляните, как они жертвуют собой в память об Эниалии. Давайте же возблагодарим их!

Его братья взревели и что-то согласно и неразборчиво прорычали. Пожиратели Миров все как один словно преследующие добычу волки ринулись вперёд, навстречу ждущим Ультрамаринам, сбивая коммуникационные антенны и сенсорные шпили, покрывавшие обшивку корабля. Корабль дёрнулся, но Маракитед плавным движением восстановил равновесие и набросился на Ультрамаринов.

Его цепной топор выбил искры из наплечника врага. Ультрамарин взмахнул цепным мечом, и его жужжащие зубья впились в ржавую путаницу шлангов и силовых кабелей, тянущихся под кирасой Маракитеда. Димахурий отшатнулся и ощутил, как включаются вторичные податчики кислорода силовой брони. Он подался вперёд, ударив плечом в грудь Ультрамарина, сбив тому равновесие.

Ультрамарин сделал шаг назад, готовясь к следующему удару, но Маракитед уже двигался. Его цепной топор обрушился вперёд, отсекая правую руку врага в запястье. Рука, всё ещё сжимающая цепной меч, медленно полетела прочь, из раны вырвались шарики крови. К своей чести Ультрамарин не дрогнул. Он ударил культёй по шлему Маракитеда, на мгновение ослепив того последними каплями крови, вышедшими из раны прежде, чем та затянулась. Димахурий споткнулся, пытаясь стряхнуть с линз красную пелену.

Ультрамарин схватил его, почти сбросив Маракитеда с корпуса. Даже однорукий космодесантник стал достойным соперником. Раненное запястье он вдавил в горжет Пожирателя Миров, а свободной рукой вцепился в рукоять его цепного топора. Маракитед отпрянул, а затем подался вперёд, обрушив свой шлем на лицевую пластину макраггского пса. Он вырвал свой цепной топор из его хватки и нанёс широкий удар по дуге, разрубив шею. Шлем полетел вслед за рукой.

— Это тебе, брат мой! — взревел Маракитед. — Этот череп для тебя, Эниалий!

Зарычав, Пожиратель Миров отбросил труп Ультрамарина и обернулся навстречу новому сопернику.

Гладий, окутанный бледным ореолом силового поля, летел к его голове. Он ушёл от удара и взмахнул черепом, словно булавой. Укреплённый варпом лоб Весельчака Эниалия словно шаровой таран обрушился на шлем врага, керамит смялся, сочленения разорвались. Ультрамарин пошатнулся, и торжествующе взвывший Маракитед ударил вновь, сбивая его с ног.

Вокруг его братья сражались и рубили врага. Он слышал, как они выкрикивают молитвы Владыке Восьмеричного Пути и посвящают свои убийства Эниалию, предлагая забранные черепа как плиты на его пути к Трону Черепов. Эниалий был их братом, братом Маракитеда, и он вёл и их направлял в жатве черепов с самого первого дня после их встречи. Эниалий давал Пожирателям возможность прославиться в глазах своего бога, и теперь они не подведут его.

Маракитед выпустил топор и сжал череп брата обеими руками.

— Ради тебя, Эниалий, — прохрипел он, бросаясь на падающего, оглушённого соперника. С рёвом, достойными воина, в память которого вершилась эта резня, он поднял череп Эниалия над головой и начал бить им Ультрамарина по голове, пока не изуродовал её до неузнаваемости, а череп не раскололся на части.

— Ха! Прощай, брат, — сказал Маракитед. — Вот тебе хоть две жертвы…

Он тяжело поднялся на ноги и огляделся. Красные и синие тела лежали вокруг или улетали в никуда, оставляя позади багровые следы. Значит, не только две жертвы… Он посмотрел вниз. Череп Эниалия рассыпался в его руках. Он ощутил сквозь продолжавший кипеть внутри боевой гнев укол чего-то, что могло быть печалью.

Фрегат медленно переворачивался, а мир, серо-коричневый мир, который он пытался защитить, становился всё больше. В падении от корпуса начали отваливаться обломки. То, что останется от двух фрегатов после падения сквозь атмосферу, обрушится на планету, словно кулак самого Кхорна, круша города и раскалывая континенты. Двадцать тысяч черепов — хорошо, но все эти жертвы станут ещё более достойным Эниалия подношением.

Он обнаружил свой застрявший в сенсорном узлу топор и вырвал его, брызжа искрами. Рядом больше не было врагов. Его братья были мертвы. 685-й гладиаторской группы не стало. Казалось правильным, что они умерли лишь для того, чтобы обеспечить Эниалию благосклонный приём Кровавого Бога. Таков был их долг — единственный оставшийся их долг, единственный долг, в котором ещё был смысл в давно сошедшей с ума вселенной.

Маракитед поднял осколки черепа брата и отпустил их. Он смотрел, как остатки Эниалия подхватывает космический ветер и уносит прочь от мчащегося фрегата. Он стоял спокойно, уперев ноги в корпус падающего корабля, сжимая топор и разведя руки, ожидая падения. Произойдёт ли оно через минуты или через часы? Маракитед не знал, но это и не волновало его. Он охотно помчится на корабле к погибели, чтобы забрать миллиард душ ради своего брата.

Эниалий больше не мог смеяться.

Но Маракитед посмеётся за него.

Черный Легион

Аарон Дембски-Боуден Вымирание

Каллен Гаракс, сержант тактического отделения Гаракса 59-ой роты Сынов Хоруса. Его латунно-серый доспех изуродован и покрыт трещинами, краска цвета морской волны давно стала воспоминанием. На левой стороне шлема ровно жужжат перенастраивающиеся усилители изображения, которые чудесным образом пережили падение.

Вокруг лежали его воины. Внутренности расчленённого Медеса разбросало по камням. Пронзённый Владак корчился на кровавом песке, пока ему не оторвал голову кусок металла. Дайон и Ферэ были ближе всех к генератору турели, когда их участок стены разорвали выстрелы проходившего на бреющем полёте десантно-штурмового корабля. У Каллена осталось смутное воспоминание, как окутанных химическим огнём воинов разбросала ударная волна. Теперь обугленные останки совершенно не напоминали людей. Сержант сомневался, что его воины ещё были живы, когда упали.

Повсюду клубился дым, относимый ветром в сторону. Каллен не мог двигаться. Он не чувствовал левую ногу. Повсюду разбросало обломки, особо острый осколок впился ему в бедро, пригвоздив к выжженной земле. Сержант оглянулся на горящую крепость, чьи уцелевшие турели продолжали вести ответный огонь по авиации, но враг сокрушил целую стену. Из пустыни приближалась орда, наполовину скрытая выхлопами двигателей мотоциклов и пылью, поднятой их колёсами. Грязное серебро на тёмной, осквернённой синеве: Повелители Ночи мчались дикой стаей.

Сохраняя спокойствие, Каллен требовал по воксу поддержку титанов, которую, как он знал, можно и не ждать, несмотря на обещания принцепса. Их предали, бросили умирать под пушками VIII Легиона.

Сержант посмотрел на впившийся в ногу осколок пластали и попробовал потянуть. Несмотря на хлынувшие в кровь болеутоляющие, он стиснул зубы, его губы побледнели, когда металл задел об кость.

— Тагх горугаай керез, — позвал сержант на хтонийском. — тагх горугаай керез.

Рядом раздался вой, механический и звучный. Прыжковый двигатель на спуске.

— Велиаша шар шех мерессал мах? — раздался в воксе голос, слова которого он не понимал. Каллену было знакомо звучание нострамского, языка беспросветного мира, но сам он на нём не говорил.

Тень заслонила ядовитое небо. Это не был один из братьев — он не протянул руку помощи. Вместо этого он нацелил болтер в лицо Каллена.

Сержант уставился в ствол, тёмный, как пустота между мирами. Взгляд Каллена метнулся влево, где среди обломков лежал его болтер. Не достать. С приколотой ногой не имело значения, лежит болтер здесь или на другой сторону планеты.

Каллен отстегнул и сорвал шлем, ощутив на окровавленном лице ветер пустыни. Пусть убийца увидит его улыбку.


Сован Кхайрал, технодесантник при 101-ой роте Сынов Хоруса. Вокруг горит мостик, всё окутано жирным дымом, который вентиляции никогда не сделать чем-то пригодным к дыханию. Для компенсации в глазных линзах прокручиваются фильтры: тепловое зрение не открывает ничего, кроме пятен болезненного жара; датчики движения отслеживают, как экипаж на палубе шатается, задыхается и тяжёло падает обратно в кресла.

Вокруг умирает «Гевелий», достаточно известный во флоте Сынов Хоруса эсминец. Как и многие корабли легиона, он был в небе Терры, когда горел тронный мир. Последним зрелищем на экране ауспика стали мерцающие руны флота Гвардии Смерти, приближающегося к зоне поражения, чтобы загнать уступающие по численности и огневой мощи корабли Сынов Хоруса на бойню. Гвардия Смерти намеревалась покончить с этим лицом к лицу. Что ж, скоро они своё получат.

Твёрдый керамит доспеха служил Кхайралу тепловым экраном от пламени, поглощающего всё вокруг. Судя по ретинальному дисплею, температура была достаточной, чтобы зажарить плоть и мускулы прямо на костях. Сирены выли без остановки, им не надо было задерживать дыхание в удушливой мгле.

Он бросился к командному трону и отшвырнул вялое тело задыхающегося капитана «Гевелия». Сквозь дым Кхайрал ввёл код в консоль на подлокотнике. С противным бульканьем заработала корабельная связь. Повсюду плавилась проводка, гнила, распадалась и горела.

— Всему экипажу, — говорит он через решётку шлема. — Всему экипажу покинуть корабль.


Небухар Деш, капитан 30-ой роты Сынов Хоруса. Он тяжело и с горечью выдыхает, чувствуя, как брызги крови из лёгких оседают на зубах. Одно из сердец отказало и мёртвым грузом остывает в груди. Другое, перегруженное, неровно бьётся как языческий тамтам. Лицо обжигают царапины от разрывающего плоть кнута. Последний удар вырвал один глаз. А предыдущий вскрыл глотку до кадыка.

Он слишком долго поднимал меч — кнут метнулся обратно, змеёй обвился вокруг кулака и рукояти. Резкий рывок — и клинок вылетает прочь. Безоружный, одноглазый и задыхающийся Деш падает на колено.

— За Воителя, — слабый шёпот — всё, что вырывается из изуродованной глотки. Его враг отвечает рёвом, достаточно громким, чтобы уцелевший глаз запрыгал в глазнице. Рябь потока звука физически ощутима, звучный лязг мнёт и ломает его доспехи. Три удара разбитого сердца капитан стоит против ветра, а затем теряет равновесие, волна отшвыривает его и с визгом керамита по ржавому железу катит по посадочной платформе.

Деш пытается встать, но сапог опускается на затылок и вдавливает изувеченное лицо в железную палубу. Он чувствует, как выбитые зубы плывут в густой едкой слюне.

— За Ма…

Его молитва оканчивается неразборчивым бульканьем, когда в спину нежно вонзается меч.


Зарьен Шарак, брат 86-ой роты Сынов Хоруса. Странник, паломник, мечтатель — он ищет Нерождённых и отдаёт свою плоть демонам, словно ждущий скульптора слепок из плоти и кости. Он ищет их, вновь и вновь жертвует кровью и душами, вечно ищет сильнейшего, с которым сможет объединиться в собственной коже.

Шарак больше не помнит ни как он оказался на этом мире, ни как долго его преследуют Пожиратели Миров. Он здесь не чтобы бежать, но чтобы встретить и сразить их. Теперь Пожиратели Миров гонятся за ним со смехом и воем по склону горы. Шарак слышит отзвуки безумия в их словах и не обращает внимания на дикий хохот. Мускулы болят; последний из обитавших в его плоти демонов был изгнан семь ночей назад, оставив измотанного и анемичного Зарьена искать другого. Он знает, что найдёт скоро. Скоро.

Рука в перчатке смыкается на выступе скалы. Шарак позволяет себе миг усмешки, когда рядом болты раскалывают валун на куски, и втаскивает себя наверх, прочь с линии огня Пожирателей Миров.

Храм ждёт его, он знал это, хотя и ожидал другого. Одинокая ободранная временем скульптура превратилась в нечто чахлое, смутное, бесформенное. Возможно, это был эльдар в эпоху, когда всем регионом владели эти больные и слабые чужаки.

Ты нашёл меня, — звучит голос в его голове. От безмолвного звука по телу Шарака пробегает пот. Он оборачивается, но не видит ничего, кроме изуродованной статуи и бескрайней стеклянной пустыни.

Шарак, — зовёт он. — Твои враги близко. Покончим с ними, ты и я?

Шарак не дурак. Он отдавал в качестве оружия свою плоть дьяволам и нечистым духам, но знает тайны, неведомые большинству его братьев. Дисциплина — всё, что нужно для контроля. Даже самым могущественным Нерождённым не совладать с сильной и острожной человеческой душой. Они могут разделить плоть, но никогда не получат его сущности.

Этот демон силён. Он требовал много за последние месяцы, и здесь, на краю, предлагает всё, что нужно для спасения жизни. Но Шарак не дурак. Осторожность и бдительность — вот его девиз в делах с порождениями иного мира. Зарьен видел, как слишком многие из его братьев стали обгорелыми оболочками, прибежищем дьявольского разума, все следы их сути были выжжены изнутри.

Пожиратели Миров воют внизу — не как волки, а как фанатики. В них нет дикости, которая так пугает, придаёт угрозы. Вой волка естественен. Крик фанатика рождён злобой и извращённой верой и равной мере состоит из гнева и мучительного удовольствия. Он отворачивается к тонкому каменному столбу.

Ты следовал за моим голосом сто дней и ночей. Ты сделал врагами братьев и родичей, как я и просил. И теперь предстал пред камнем, который грешники некогда высекли по моему образу. Ты показал себя так, как я и просил. Ты достоин Единения. Что теперь, Шарак? Что теперь?

— Я готов, — говорит Зарьен. Он обнажает горло в символическом жесте и снимает шлем. Зарьен слышит треск и топот керамитовых сапог по камню. Пожиратели Миров почти настигли его.

Единение всегда разное. Однажды оно было подобно удару молота в живот, словно демон просочился сквозь незримую дыру в теле. Другой раз был всплеском сознания и чувствительности — смутные тени потерянных душ двигались на грани зрения, доносился шелест ветра иных миров. В этот раз пришёл жар, жжение разошлось по коже. Сначала он ощутил Единение физически — насилие над плотью, приятное, несмотря на кровотечение и удушье. Боль впилась в кости и потянула вниз, повергла Зарьена на колени. Затем закатились и отвердели глаза, сплавившись с костью. Он стучал по ним, царапал, рвал — глаза превратились в камни, окружённые выступившими из лица шипами.

Сила опьяняла. Ни один боевой наркотик, ни одна стимулирующая сыворотка не могла наполнить связки мускулов такой энергией. Зарьен начал сдирать доспехи, больше в них не нуждаясь. Куски керамита отваливались, уступая место хитиновым гребням.

Шарак пытался оттолкнуть боль, сконцентрироваться, успокоить бьющиеся сердца. Контроль. Контроль. Контроль. Это просто боль. Она не убьёт. Она подчинится. Она…

Жгла. Жгла сильнее мучений всех былых Единений. Жгла не просто плоть, а самую суть, прожигала сквозь кости нечто более глубокое, истинное и бесконечно более уязвимое.

Вот тебе урок, — раздался голос. — Не любую боль можно контролировать.

Шарак обернулся и закричал сквозь рот, забившийся зубами-иглами. Челюсти едва ему повиновались. Голос сорвался, затих и сменился чужим смехом.

И не всех врагов можно победить.

Страх — первый страх в жизни — адреналиновым потоком пронёсся по телу.


Эрекан Юрик, капитан отделения Вайтанских Налётчиков. Лазерные разряды проносятся мимо, ионизируют вдыхаемый воздух и оставляют горелые пятна на доспехе. Он не обращает внимания на случайные лучи и стреляет в ответ, болтер содрогается в руке. Турбины позади тяжелы, изломаны. Они больше не дышат пламенем, а дрожат и выпускают дым, истекая прометием.

У ног Юрика брат Жорон одновременно проклинает и благодарит его. Капитан держит его за прыжковый ранец и метр за метром тащит по рампе десантно-штурмового корабля. Оба оставляют на зубчатом металле змеиный шлейф жидкости: кровь течёт из оторванных ног Жорона, масло и топливо капают с Юрика, пустые гильзы с лязгом падают на рампу. В грузовом отсеке корабля среди наспех загруженных контейнеров летят братья.

— Шерсан, — говорит он в вокс, — взлетаем.

— Да, капитан, — раздаётся ответ, размытый треском помех. На миг Юрик улыбается, пусть в него и стреляют. Капитан. Отзвук тех времён, когда у легиона ещё была структура, времён, когда Сынов Хоруса не травили как собак те, кого они подвели.

Вздрогнув, рампа начинает медленно подниматься. Ударный корабль взлетает в облаке выхлопных газов и кружащей пыли. Юрик отпускает Жорона, отбрасывает пустой болтер на палубу и бежит.

— Нет, — молит поверженный брат, шипя от боли. — Эрекан. Не делай этого.

Юрик не отвечает. Он спрыгивает с поднимающейся рампы и с грохотом падает на скалистую землю, круша камни под сапогами. В руках капитана жужжат оба оружия, оживая: по серебристому лезвию секиры танцуют молнии, плазменный пистолет вздрагивает, когда на стволе нагреваются катушки. Давление выбрасывает газ из стабилизаторов. Он хочет стрелять. Юрик знает свой пистолет, знает, что ему по душе. Стрелять.

Люди мчатся в атаку. Он встречает их в сердце пылающей крепости, пока позади эвакуационные корабли взмывают в серое небо. Первая — женщина, чьё лицо исполосовано свежими шрамами, взывающая к богам, которых едва понимает. Следом бегут двое мужчин, вооружённые кусками металла, их увечья отличны лишь расположением, но не целью. Толпа бежит за вожаками, крича и завывая, люди убивают друг друга, чтобы добраться до космодесантника. Вера даёт им отвагу, но фанатичность лишает самосохранения.

Юрик вырезает их, храня разряд плазмы для тех, кто неизбежно придёт потом. Не останавливаясь, он пробивается через толпу, размахивая топором. Кровь забрызгивает глаза и шипит, сгорая на энергетическом клинке. Их жизни не важны.

— Кахотеп, — шепчет он имя сквозь вокс-решётку шлема. — Сразись со мной.

Ответ — психический импульс далёкого веселья.

+ И зачем же? +

Юрик пробивает ногой грудь последнего культиста и бежит дальше прежде, чем падает тело. Новая тень омрачает небо — над головой проносится ударный корабль, а затем с грохотом двигателей исчезает в буре. Словно жалея павшую крепость, начинается ливень. Но огни не гаснут.

— Кто ещё на земле? — спрашивает в воксе Юрик, тяжело дыша.

Руны имён и импульсы опознания мерцают на ретинальном дисплее, в ушах звенит хор голосов. Не пройдёт и часа, как крепость падёт, а половина его воинов ещё среди разбитых стен.

Он бежит по двору к одному из уцелевших зданий, перескакивая через тела мёртвых братьев в зелёных доспехах. Все защитные турели умолкли, их разбили, как и стены. Ударные корабли Тысячи Сынов, тёмные тени в буре, парят над разбитыми пластальными укреплениями. Танки ползут через бреши в баррикадах крепости. За ними идут фаланги ходячих мертвецов, направляемые незримыми руками.

— Кахотеп, — повторяет он. — Где ты?

+ Ближе, чем ты думаешь, Юрик. +

Ещё одна тень омрачает небо — хищный корабль цвета старого индиго и потёртого золота не постыдно бежит, но триумфально садится. Юрик бросается в слабое укрытие за упавшей стеной, глазами активируя ретинальные руны шлема.

— Мне нужна противотанковая поддержка на южном дворе. Что-нибудь осталось?

Ответ не радует, но, по крайней мере, больше братьев спасутся. Важно лишь это.

Корабль Тысячи Сынов опаляет воздух жаром двигателей, зависнув над двориком. Прожекторы рассекают тьму, шарят по осквернённой земле.

+ Куда ты ушёл, Сын Хоруса? Я-то думал ты хочешь сразиться. Я ошибался? +

Гидравлические когти корабля впиваются в землю, сминая тела. Двигатели затихают, и за кабиной начинает опускаться рампа, пасть готовиться изрыгнуть воинов.

Юрик смотрит, как маршируют рубрикаторы. Его перекрестье прицела мечется между врагами, давая несогласованные жизненные показатели, которые предполагают всё и не означают ничего. Они живы или мертвы? Может, и то, и другое, а может, и ничто из этого.

— Вайтанцы, ко мне.

Три руны вспыхивают в ответ. Достаточно. Этого хватит.

Он пытается включить прыжковый ранец, но в ответ турбины лишь дрожат и сыплют искры. Эрекан спешился, и теперь придётся действовать обычным образом. Без препятствий трёх секунд хватит, чтоб сократить дистанцию. Если попадут не раз, что вероятнее, то четыре или пять.

Тайрен обрушивается с неба на фалангу ходячих мертвецов. Запылённый керамит ломается от удара, и два автоматона в сине-золотых доспехах Тысячи Сынов беззвучно падают в грязь.

Юрик начинает бежать, едва приземляется Тайрен. При всех своих недостатках, которых накопилось достаточно, он не трус. Болтеры рубрикаторов рявкают на капитана, едва тот появляется в поле зрения. Хотя смерть и лишила их независимости, Тысяча Сынов умеет стрелять. Каждый взрыв сотрясает тело, выбивая осколки керамита, и Юрик шатается, проклиная потерю полёта. Указатели температуры тревожно мерцают, когда голубое колдовское пламя охватывает доспехи.

Он убивает первого, отрубив стилизованный шлем. Из шеи вырывается тонкое облако праха, запах гробницы, которую не стоило открывать. Раздаётся слабый, облегчённый вздох. Юрик не смотрит, как падает безголовое тело; он уже бежит дальше, замахиваясь топором.

Тайрен бьётся сразу с двумя и легко отбивает их тяжёлые, выверенные удары. Юрик уже рядом с братом, когда вой барахлящих двигателей возвещает прибытие Раксика и Нарадара. Оба падают среди строя Тысячи Сынов, цепные мечи визжат, рявкают болт-пистолеты.

Юрик вновь шатается и падает на колено. Топор валится из рук. Негасимое колдовское пламя омывает броню, растворяет керамит и жжёт мягкие сочленения.

— Жорон! — зовёт один из налётчиков. Даже сквозь боль в сочленениях Юрик пытается сказать им, что эвакуированный в Монумент аптекарий уже далеко.

Он чувствует на языке собственную едкую слюну и слышит в голове голос чернокнижника.

+ Вот так умирает легион. +


В космосе беззвучно плывёт корабль, реактор застыл, двигатели умерли. Из спины растут шипы крепостей и шпилей, тысячи бессильных орудий уставились в пустоту. Он одиноко дрейфует в сердце астероидного поля, случайные удары оставляют на броне неровную сеть шрамов.

Когда-то корабль возглавлял армаду империи человечества и был кровожадным герольдом просвещённой власти. Его имя разносилось по всей галактике, однажды он парил в небесах Терры, разоряя колыбель людей. Теперь же корабль брошен в аду, скрыт от жадных глаз.

Его дух съежился в деактивированном реакторе, в исполинской туше осталась лишь йота разума и жизни. Эта душа, такая же настоящая, как у людей, пусть и искусственная, дремлет в бескрайней пустоте. Она жаждет пробуждения, но не надеется, что оно когда-нибудь произойдёт. Сыны корабля бежали с палуб, оставив его замерзать и покрываться кристаллами льда так далеко от солнца, что звёзды кажутся лишь искрами в ночи.

Он видит сны воинов: сны об огне, боли, текущей по стали крови и грохоте великих орудий. Кораблю снятся сны о Многих, что некогда жили внутри, и забранном ими с собой тепле.

Снятся времена, когда он передавал своё имя меньшим братьям и кричал «Мстительный дух!», когда калечил и убивал врагов.

Снятся последние слова — тихий рык того, кто некогда им управлял. Корабль знал его, как и любого из Многих. Он стоял перед центральным процессором духа машины, прижав массивную когтистую руку к стеклу мозга. Разум корабля наполнил подобный пещере зал, защищённый слоями брони.

Булькала жидкость. Стонали двигатели. Щёлкали поршни. Так звучали мысли корабля.

Абаддон, — говорил он. — Мы ещё можем охотиться. Можем убивать. Я тебе нужен.

Он не слышал. Он не был связан, поэтому не мог ни слышать, ни отвечать. Корабль знал, что это было намеренно. Он закрылся, чтобы расставание было легче. Затем один из Многих сказал два последних слова. Последние слова, которые ясно услышал корабль.

— Заглушить его.

Абадд…


Эзекиль Лишённый Братьев, паломник в аду. Он стоит на краю утёса, который тянется на невероятную высоту к больному, безумному небу, и смотрит на сражающиеся внизу армии. Муравьи. Насекомые. Крестовый поход песчинок в часах, наполовину скрытый пылью, поднятой грохотом столь многих тысяч сапог и гусениц.

Его доспех — лоскутное одеяло из добытого керамита, перекованный бессчётные разы после бесчисленных битв. Носимая во время мятежа броня давно потеряна, брошена гнить на борту изгнанного в эфир корабля. Исчезло и оружие той войны: меч сломался в безымянной стычке много лет назад, а взятый с тела отца коготь остался в последней твердыне легиона, бастионе, который Сыны Хоруса звали Монументом. Интересно, лежит ли он всё ещё в стазисе с останками Воителя, или братья в безумной жажде сражаются за право владеть им?

В былые времена Абаддон тоже сражался бы внизу, в первых рядах, уверенно отдавая приказы и слушая доклады, продолжая убивать с улыбкой в глазах и смехом на губах.

Издалека было не различить, какие сражались роты, остался ли кто-то верен старой структуре легионов. Впрочем, даже беглый взгляд в облака пыли выдавал очевидный факт: Сыны Хоруса опять проигрывали, орда врага намного превосходила их числом. Доблесть и героизм значили мало. Битва может распасться на десять тысяч поединков, но так не победить в войне.

Ветер, вероломный спутник в этих землях, доносил обрывки криков из ущелья. Но Абаддон не прислушивался, обращая внимание на вопли не более, чем на ветер, трепавший его длинные распущенные волосы.

Эзекиль присел и взял горстку красного песка — бесплодной земли этого мира. Он не отрывал взгляда от битвы, его тянул инстинкт, хотя Абаддону и было всё равно, кто будет жить, а кто умрёт.

Далеко внизу проносились и пикировали штурмовые корабли, обрушивая огненную ярость в пустынную бурю. Титаны — столь далёкие, что казались не крупнее ногтя — шагали по клубам пыли, их орудия стреляли достаточно ярко, чтобы на зрачках оставались следы, вспышки резкого света.

Он улыбнулся, но не из-за хода битвы. Что это за мир? Эзекиль понял, что не знает. Скитания вели его от планеты к планете, как можно дальше от бывших родичей, но теперь он стоит и смотрит, как умирают сотни его братьев, не зная ни имени планеты, ни за что они отдавали жизни.

Сколько из тех, кто кричит, сражается и истекает кровью внизу, знают его имя? Несомненно, большинство. Это тоже вызвало улыбку.

Абаддон поднялся и разжал кулак. Безжизненный, стеклянистый песок полетел по ветру, на миг поймав свет трёх тусклых солнц, а затем исчез.

Эзекиль отвернулся от битвы и зашагал прочь. Позади оставались отпечатки, но ветер заметёт их прежде, чем кто-нибудь заметит. Он смотрел на горизонт, где к небу вздымались семь ступенчатых пирамид, созданных не руками людей или чужаков, а одной лишь божьей волей.

Здесь, как и на других посещённых им мирах, желания и ненависть меняли землю лучше, чем изобретательность смертных или тектонические сдвиги. Абаддон шагал по мостам через бездну, ступал по каменным островам, висящим в пустоте. Он исследовал гробницы королей и королев чужаков и оставил бесценные сокровища лежать во тьме. Эзекиль путешествовал по сотням миров в царстве, где сливаются материальное и нематериальное, почти не обращая внимания на вымирание легиона, который он когда-то вёл.

Любопытство вело его, а ненависть придавала сил, хотя когда-то было достаточно одного гнева. Но поражение погасило его огонь.

Эзекиль Абаддон, бывший Первый капитан, бывший Сын Гор, продолжал идти. Он доберётся до первой великой пирамиды прежде, чем сядет одно из трёх солнц.

Аарон Дембски-Боуден Коготь Хоруса

Действующие лица

В алфавитном порядке

Анамнезис

Усовершенствованный машинный дух, управляющий боевым кораблем «Тлалок», рожден в Кузнице Церера на Священном Марсе.

Ашур-Кай Кезрема, «Белый Провидец»

Воин XV Легиона, рожден на Терре. Колдун группировки Ха`Шерхан, провидец пустоты на боевом корабле «Тлалок».

Валикар, «Резаный»

Воин IV Легиона, рожден на Терре. Страж мира-фабрики Галлиум, а также командир боевого корабля «Тхана»

Гира

Демон, рожден в Море Душ. Связан с Искандаром Хайоном.

Джедхор

Воин XV Легиона, рожден на Терре. Жертва Рубрики Аримана.

Искандар Хайон

Воин XV Легиона, рожден на Просперо. Колдун группировки Ха`Шерхан, а также командир боевого корабля «Тлалок».

Кадал Орлантир

Воин III Легиона, рожден на Кемосе. Сардар группировки 16-й, 40-й и 51-й рот Детей Императора, а также командир боевого корабля «Элегия совершенства».

Кераксия

Адепт Механикума, рождена на Священном Марсе. Правительница мира-фабрики Галлиум, а также Леди Кольца Ниобии.

Куревал Шайрак

Воин XVI Легиона, рожден на Терре. Воин группировки Дурага-каль-Эсмежхак, один из юстаэринцев.

Леорвин Укрис, «Огненный Кулак»

Воин XII Легиона, рожден на Высадке Нувира. Предводитель группировки Пятнадцать Клыков, а также командир боевого корабля «Челюсти белой гончей».

Мехари

Воин XV Легиона, рожден на Просперо. Жертва Рубрики Аримана.

Нефертари

Охотница-эльдар, Чистокровная Коморры. Подопечная Искандара Хайона.

Оборванный Рыцарь

Демон, рожден в Море Душ. Связан с Искандаром Хайоном.

Саргон Эрегеш

Воин-жрец XVII Легиона, рожден на Колхиде. Капеллан ордена Медной Головы.

Телемахон Лираc

Воин III Легиона, рожден на Терре. Младший командир группировки 16-й, 40-й и 51-й рот Детей Императора, а также командир боевого корабля «Опасность экстаза».

Токугра

Демон, рожден в Море Душ. Связан с Ашур-Каем Кезремой.

Угривиан Каласте

Воин XII Легиона, рожден на Высадке Нувира. Солдат группировки Пятнадцати Клыков.

Фабий, «Прародитель»

Воин III Легиона, рожден на Кемосе. Бывший Главный апотекарий Детей Императора, командир боевого корабля «Прекрасный».

Фальк Кибре, «Вдоводел»

Воин XVI Легиона, рожден на Хтонии. Вожак группировки Дурага-каль-Эсмежхак, а также командир боевого корабля «Зловещее око». Бывший командир юстаэринцев.

Цах`к

Мутант (homo sapiens variatus), рожден на Сортиариусе. Смотритель стратегиума на борту «Тлалока».

Царственный

Солнечный Жрец, Воплощение Астрономикона, рожден волей Бога-Императора.

Эзекиль Абаддон

Воин XVI Легиона, рожден на Хтонии. Бывший Первый капитан Сынов Хоруса, бывший Верховный Вожак юстаэринцев. Командир боевого корабля «Мстительный дух».

Две минуты до полуночи 999. M41

Началу предшествовал конец.

Я говорю, а перо тихо скребет по пергаменту, исправно записывая каждое мое слово. Мягкие звуки письма практически приветливы. Как же странно, что мой писец пользуется чернилами, пером и пергаментом.

Мне неизвестно его подлинное имя, неизвестно даже, есть ли оно у него еще. Я несколько раз спрашивал об этом, однако ответом был лишь скрип пера. Возможно, у него есть только серийный код. Подобное не редкость.

— Я буду звать тебя Тотом, — обращаюсь я к нему. Он никак не отвечает на учтивость. Я рассказываю, что так звали древнего и прославленного просперского писца. Он не отвечает. Представьте, как я разочарован.

Не знаю, как он выглядит. Мои заботливые и милосердные хозяева ослепили меня, приковали к каменной стене и предложили исповедаться в своих грехах. Мне не хочется называть их пленителями, поскольку я появился среди них без оружия и сдался без сопротивления. Термин «хозяева» представляется более справедливым.

В первую ночь они лишили меня первого и шестого чувств, оставив меня слепым и бессильным во мраке.

Итак, мне неизвестно, как выглядит мой писец, однако я могу предположить. Это сервитор, который не ведает сомнений, как и миллионы прочих. Я слышу биение его сердца. Оно бесстрастно, словно размеренное тиканье метростандарта музыканта. Когда он двигается, киборгизированные суставы стрекочут и пощелкивают, воздух размеренно выходит из вялого рта. Ни разу не слышал, чтобы он моргнул. Скорее всего, его глаза заменены аугметикой.

Чтобы начать подобное повествование, требуется честность, и только эти слова кажутся истинными. Началу предшествовал конец. Так погибли Сыны Хоруса. Так вознесся Черный Легион.

История Черного Легиона начинается со штурма Града Песнопений. Именно там все изменилось, именно там сыны нескольких Легионов отбросили былые цвета и впервые отправились на битву в черном. И все же для этой истории нужен контекст. Давайте начнем с Войн Легионов и поисков Абаддона.

Со временем записи о той эре в анналах имперской истории пострадали, как это обязательно бывает со всеми воспоминаниями, а подробности исказились, сделав летопись смехотворной. Это была эпоха относительного покоя и процветания. Пламя Ереси улеглось пеплом, и империя человечества неоспоримо властвовала над галактикой.

Те немногие уцелевшие архивы, зафиксировавшие хоть какие-то детали того «золотого века» теперь обращаются к нему почтительным шепотом, пока хронометры тикают, приближаясь к полуночи этого последнего, темного тысячелетия.

Если можете, представьте себе эти владения. Единая и непобедимая империя, раскинувшаяся среди звезд — враги уничтожены, предатели вычищены. Любой, кто возвышает голос против поклонения «божественному» Императору, несет наивысшее наказание, расплачиваясь жизнью за грех богохульства. Все породы ксеносов в имперском пространстве выслеживаются и вырезаются с беспощадной безнаказанностью. Человечество обладает той мощью, которой ему недостает теперь. Подлинный упадок межзвездного царства Императора еще не начался.

И все же осталась опухоль. Империум не уничтожил своих врагов. Не до конца. Он просто забыл о них. Забыл о нас.

Впервые за долгую историю человечества мир был построен на горделивом невежестве, которое следует за горчайшей победой. Уже спустя считанные поколения после того, как галактика пылала, Ересь и последовавшее за ней Очищение уходили в легенды.

Верховные Лорды Терры — те видные деятели, кто правил от имени павшего Императора — думали, будто нас больше нет. Думали, что мы сокрушены или убиты в позорном изгнании. Между собой они сеяли истории о том, что мы извергнуты в загробный мир и вечно терзаемся в Великом Оке. В конце концов, какой смертный может выжить в величайшем варп-шторме, когда-либо прорывавшемся в реальность? Губительный вихрь в центре Галактики обеспечил удобный способ казни — бездну, куда новое царство могло сбрасывать изменников.

В те первые дни крепость, которой предстояло стать военным миром Кадия, представляла собой ленивый забытый аванпост из холодного камня. Она не нуждалась в громадном боевом флоте для патрулирования своих владений в пустоте, а население было избавлено от своей нынешней участи: губернаторы-милитанты скармливают людей мясорубкам Имперской Гвардии, которые поглощают детей и выплевывают наружу солдат, обреченных на смерть.

В ту забытую эпоху Кадии не было нужно ничего из этого, ведь ей почти ничего не угрожало. Империум был силен, потому что его враги больше не поднимали клинков для свержения ложного Императора.

У нас были иные войны. Мы сражались друг с другом. Это были Войны Легионов. Они бушевали по всему Оку с яростью, которая делала Ересь просто смешной.

Мы забывали Империум в той же мере, что Империум забывал нас, хотя со временем наши битвы начали выплескиваться в реальное пространство. Нашей вражде было тесно в самой преисподней.

Я пообещал открыть все, и я человек слова, несмотря на те прегрешения, которыми, по мнению моих тюремщиков, запятнана моя душа. Взамен они пообещали мне столько чернил и пергамента, сколько понадобится для записи моей исповеди. Они распяли меня, зная, что это мне не повредит. Лишили мою кровь чародейства и вырвали глаза из глазниц. Но мне не нужны глаза, чтобы диктовать эту хронику. Все, что мне нужно — терпение и небольшая слабина цепей. Я — Искандар Хайон, рожденный на Просперо. На низком готике Уральской области Терры «Искандар» произносят как «Сехандур», а «Хайон» как «Кайн»

Среди Тысячи Сынов я известен как Хайон Черный — за свои прегрешения против нашего рода. Войска Воителя зовут меня Сокрушителем Короля — магом, который поверг Магнуса Красного на колени.

Я — предводитель Ха`Шерхан, лорд Эзекариона и брат Эзекилю Абаддону. Я проливал вместе с ним кровь на заре Долгой Войны, когда первые из нас стояли закованными в черное в лучах восходящего красного солнца.

Каждое слово на этих страницах — правда.

Позором с тенью преображены,
В черном и золоте вновь рождены…

Часть I Дьяволы и пыль

Колдун и машина

Долгие годы, предшествовавшие Битве за Град Песнопений, я не ведал страха, поскольку мне было нечего терять. Все, чем я дорожил, обратилось в пыль на ветрах истории. Вся истина, ради которой я сражался, теперь стала не более чем праздными философствованиями, которые изгнанники нашептывали призракам.

Я не злился из-за всего этого, равно как и не впадал в особую меланхолию. За столетия я усвоил, что лишь глупец пытается бороться с судьбой.

Оставались только кошмары. Мой дремлющий разум получал мрачное удовольствие, возвращаясь к Судному Дню, когда по улицам пылающего города с воем бежали волки. Всякий раз, когда я позволял себе заснуть, мне снился один и тот же сон. Волки, постоянно волки.

Адреналин вытянул меня из дремоты рывком млечной узды, вызвав дрожь в руках и покрыв кожу холодными кристалликами пота. Воющие крики последовали за мной в мир наяву, угасая в металлических стенах моей медитационной камеры. Бывали ночи, когда я ощущал этот вой в своей крови, ощущал, как он движется по венам, отпечатавшись в моем генокоде. Пусть волки и были всего лишь воспоминанием, но они охотились с рвением, свирепость которого превосходила ярость.

Я дождался, пока они растворятся в гуле корабля вокруг. И только потом поднялся. Хронометр показывал, что я проспал почти три часа. После тринадцати дней бодрствования даже урывки покоя были желанной передышкой.

На настиле пола моей скромной спальни лежала, отдыхая и внимательно наблюдая, волчица, которая не была волчицей. Ее белые глаза, бесцветные, словно безупречные жемчужины, следили за тем, как я встаю. Когда спустя мгновение зверь поднялся, его движения были неестественно плавными, не привязанными к перемещениям природных мышц. Волчица двигалась не так, как настоящие волки, даже не как те волки, которые преследовали меня во снах. Она двигалась, словно призрак, надевший на себя волчью шкуру.

По мере приближения к существу оно все меньше походило на подлинного зверя. Когти и зубы были стеклянистыми и черными. В сухом рту совершенно не было слюны, и оно никогда не моргало. От него пахло не плотью и мехом, а дымом, который следует за огнем — несомненный запах уничтоженного родного мира.

Хозяин, — пришла мысль волчицы. На самом деле, это было не слово, а понятие, признание подчинения и привязанности. Впрочем, человеческий — и постчеловеческий — разум воспринимает подобное как язык.

Гира, — отправил я в ответ телепатическое приветствие.

Ты спишь слишком громко, — сообщила она. Я славно наелась в тот день. Последние вздохи рожденных на Фенрисе. Раскусывание белых костей ради пряного мозга внутри. Соленое пощипывание благороднейшей крови на языке.

Ее веселье развеселило и меня. Ее самоуверенность всегда была заразительной.

— Хайон, — раздался со всех краев комнаты тусклый нечеловеческий голос. В нем совершенно отсутствовали как эмоции, так и половая принадлежность. — Мы знаем, что ты проснулся.

— Так и есть, — заверил я пустоту. Под кончиками пальцев был темный мех Гиры. Он казался почти что реальным. Пока я почесывал зверя за ушами, тот не обращал на это внимания, не проявляя ни удовольствия, ни раздражения.

— Иди к нам, Хайон.

В тот момент я не был уверен, что в силах разобраться с подобной встречей.

— Не могу. Я нужен Ашур-Каю.

— Мы фиксируем интонационные сигнификаторы, которые указывают на обман в твоем ответе, Хайон.

— Это потому, что я тебе лгу.

Никакого ответа. Я воспринял это как благо.

— Были ли известия касательно энергии в предкамерах, соединенных с хребтовыми магистралями?

— Изменений не зафиксировано, — заверил меня голос.

Жаль, впрочем, неудивительно, учитывая режим энергосбережения на корабле. Я встал с плиты, которая служила мне ложем, и помассировал саднящие глаза большими пальцами после неудовлетворительного сна. Из-за истощения энергии «Тлалока» освещение комнаты было тусклым, в точности как в те годы, когда я в бытность свою тизканским ребенком читал пергаменты при свете переносной светосферы.

Тизка, некогда именуемая Городом Света. Последний раз я видел родной город, когда бежал из него, наблюдая за тем, как на обзорном экране оккулуса уменьшается горящий Просперо.

В определенной степени Тизка продолжала существовать на новом родном мире Легиона — Сортиариусе. Я посещал его в глубинах Ока всего несколько раз, но никогда не жалел, что нахожусь там. Многие из моих братьев чувствовали то же самое — по крайней мере те немногие, чей разум остался нетронут. В те бесславные дни Тысяча Сынов в лучшем случае представляла собой разобщенное братство. В худшем же они вообще забывали о том, что значит быть братьями.

А что же Магнус, Алый Король, некогда вершивший суд над своими сыновьями? Наш отец сгинул в метаморфозах Великой Игры, ведя Войну Четырех Богов. Его заботы были эфирны и призрачны, а амбиции его сынов еще оставались смертными и мирскими. Все, чего нам хотелось — выжить. Многие из моих братьев продавали свои знания и боевое чародейство крупнейшим из игроков в сражающихся Легионах, ведь на наши таланты всегда был спрос.

Даже среди мириада миров, купающихся в энергиях Ока, Сортиариус был неприветливым домом. Все его обитатели жили под пылающим небом, которое уничтожало понятия дня и ночи. Небеса тонули в кружащемся и страдающем хоре лишенных покоя мертвецов. Я видел Сатурн в той же системе, что и Терра, а также планету Кельмаср, которая вращается вокруг белого солнца Клово. Обе планеты окружали кольца из камней и льда, выделявшие их среди небесных собратьев. У Сортиариуса было такое же кольцо — белого спектра на фоне бурлящего лилового пространства Ока. Оно состояло не изо льда или скал, а из вопящих душ. Мир-ссылку Тысячи Сынов вполне буквально венчала корона из воющих призраков тех, кто умер по вине лжи.

По-своему это было красиво.

— Иди к нам, — произнес механический голос из настенных вокс-динамиков.

Показалась ли мне слабая примесь мольбы в мертвенной интонации? Это обеспокоило меня, хотя я и не мог сказать, почему.

— Не хочу.

Я двинулся к двери. Гире не требовалась команда идти следом. Черная волчица неслышно шагала за мной. Белые глаза наблюдали, обсидиановые когти щелкали и царапали по палубе. Иногда — если бросить взгляд в нужный миг — тень Гиры на стене была чем-то высоким с рогами и крыльями. В иные моменты моя волчица вообще не отбрасывала тени.

За дверью стояли на часах двое стражей. Оба были облачены в кобальтово-синий керамит с бронзовой отделкой, а шлемы выделялись высокими хельтарскими плюмажами, которые напоминали о просперской истории и древних ахцтико-гиптских империях Старой Земли. Как я и ожидал, оба повернули головы ко мне. Один, мрачный, как любая храмовая горгулья, даже кивнул медленным приветственным жестом. Когда-то такое проявление жизни раздразнило бы меня риском ложной надежды, но теперь я вышел за пределы подобных заблуждений. Мои сородичи давно сгинули, их убила гордыня Аримана. Их место заняли эти рубрикаторы, оболочки пепельной не-смерти.

— Мехари. Джедхор, — приветствовал я их по имени, несмотря на всю бесполезность этого.

Хайон. Мехари смог передать имя, однако это было проявление холодного и простого повиновения, а не подлинного узнавания.

Прах, — передал Джедхор. Это он кивнул. Все — прах.

Братья, — ответил я рубрикаторам.

Обращение на них проникающего взгляда второго зрения сводило с ума, потому что я видел в керамитовых оболочках, которыми они стали, как жизнь, так и смерть. Я потянулся к ним — не физически, а робким нажимом психического восприятия. С таким же легким напряжением можно прислушиваться к далекому голосу в тихую ночь.

Я ощущал близость их душ, в точности как в те времена, когда они ступали среди живых. Однако внутри доспехов был лишь пепел. Вместо памяти в их сознании был туман.

В Джедхоре я почувствовал крошечный тлеющий уголек воспоминания: вспышка белого пламени, которая затмевает все остальное и длится не дольше мгновения. Так умер Джедхор. Так умер весь Легион. В ликующем огне.

Хотя разум Мехари порой испускал такие же импульсы памяти, тогда я ничего в нем не почувствовал. Второй рубрикатор смотрел на меня бесстрастным неподвижным взглядом Т-образного визора шлема, сжимая болтер в величественной позе стража.

Я не раз пытался объяснить противоречивость живых мертвецов Нефертари, но мне всегда недоставало верных слов. В последний раз, когда мы беседовали на эту тему, все кончилось особенно жалко.

— Они там и не там, — говорил я ей. — Оболочки. Тени. Не могу объяснить это тому, у кого нет второго зрения. Это все равно, что пытаться описать музыку родившемуся глухим.

В тот момент Нефертари провела своей когтистой перчаткой по шлему Мехари, и ее хрустальные ногти поскребли одну из неподвижных красных глазных линз. Ее кожа была белее молока, светлее мрамора, достаточно прозрачной, чтобы видеть тусклую паутину под кожей на угловатых щеках. Она и сама выглядела полумертвой.

— Ты это объяснишь, — отозвалась она с сухой чужеродной улыбкой, — если скажешь, что музыка — это звучание эмоции, которую музыкант выражает аудитории посредством искусства.

Я кивнул на ее изящное опровержение, но более ничего не сказал. Мне не доставляло удовольствия делиться подробностями проклятия братьев даже с ней, не в последнюю очередь из-за того, что на мне лежала часть вины за их судьбу. Это я пытался помешать Ариману в последний раз бросить кости.

Это я потерпел неудачу.

Знакомая пульсация окрашенного виной раздражения вернула меня обратно в настоящее. Рядом со мной зарычала Гира.

За мной, — приказал я двум рубрикаторам. Команда с потрескиванием прошла по психической нити, соединявшей нас троих, и связь загудела от их подтверждения. Мехари и Джедхор двинулись следом, глухо стуча подошвами по палубе.

В длинном проходе, ведущем на мостик, с треском ожил еще один вокс-динамик.

— Иди к нам, — произнес он. Очередная монотонная просьба забраться вглубь холодных коридоров корабля.

Я посмотрел прямо на один из бронзовых акустических рецепторов, которые испещряли сводчатые стены основного хребтового коридора. Этому придали форму улыбающейся андрогинной погребальной маски.

— Зачем? — спросил я.

Из динамиков по всему кораблю шепотом раздалось признание, всего лишь очередной голос среди песен призраков.

— Нам одиноко.


Жизнь на борту «Тлалока» была контрастна и противоречива, как и на всех имперских кораблях, выброшенных на берега Преисподней. В Великом Оке существовали как владения стабильности, так и истерзанные потоки, и корабли, заходившие в пространство Ока, в конечном итоге впадали в такое же состояние нерегулярности течения.

В этом царстве мысль становится реальностью, если иметь силу воли, которая необходима, чтобы вызвать нечто из ничто варпа. Если смертный чего-то жаждет, варп зачастую предоставляет это, хотя подобное редко не сопровождается нежданной ценой.

После того, как слабейшие покончили с собой, будучи не в силах совладать с собственным непослушным воображением, на хаосе обломков начала возводиться иерархия экипажа. В сводчатых залах «Тлалока» общество вскоре перестроилось по принципу деспотичной меритократии. Те, кто был мне наиболее полезен, возвышались над теми, кто не был. Так вот просто.

Многие в экипаже были людьми, которых забрали в рабство во время набегов в ходе войн Легионов. Ниже них стояли сервиторы, а выше — звероподобные мутанты, урожай генных хранилищ Сортиариуса. Ночь за ночью по коридорам разносилось эхо их рева при ритуальных схватках, пока они сражались на нижних палубах, где смердело звериной шерстью и потом.

Чтобы добраться до Анамнезис, ушло почти два часа. Два часа переборок, со скрежетом медленно открывающихся в режиме малой энергии. Два часа трясущихся подъемных и опускных платформ. Два часа темных коридоров и звука песни варпа, терзающей металлические кости корабля. Под мелодию натужных поскрипываний по хищному телу «Тлалока» изредка проходила дрожь, когда корабль рассекал наиболее плотные из волн Ока.

Снаружи бушевал шторм. Нам редко приходилось реактивировать поле Геллера внутри Ока, однако эта область была больше варпом, чем реальностью, и за нами пылал океан демонов.

Я не обращал внимания на мелодию варпа. Прочие в нашем отряде утверждали, что во время самых жестоких бурь слышат голоса — голоса союзников и врагов, предателей и преданных. Я ничего подобного не слышал. По крайней мере, голосов.

Гира следовала за нами, периодически исчезая в тенях по собственной прихоти или из-за соблазна на что-то поохотиться. Моя волчица входила в область мрака и возникала где-то еще из другой тени. Каждый раз, когда она сливалась с пустотой, я чувствовал резонирующую дрожь в незримых узах, связывавших нас.

Мехари и Джедхор, напротив, вышагивали в безмолвном согласии. Я находил в их обществе мрачное успокоение. Не будучи одаренными собеседниками, они воплощали собой непоколебимое присутствие.

Порой я обнаруживал, что разговариваю с ними, как будто они до сих пор живы, обсуждаю свои планы и отзываюсь на их стоическое молчание так, словно они на самом деле отвечают. Я гадал, как бы расценили мое поведение еще способные дышать сородичи на Сортиариусе, и подвержен ли подобному кто-либо еще среди уцелевших из Тысячи Сынов.

Чем дальше мы уходили вглубь корабля, тем менее он напоминал скорбную крепость и тем сильнее — трущобы. Аппаратура становилась все более ветхой, а обслуживавшие ее люди — еще более жалкими. Когда я проходил мимо, они кланялись. Некоторые плакали. Кое-кто разбегался, словно паразиты на свету. Им всем хватало ума не заговаривать со мной. Я не питал к ним особой ненависти, однако из-за роящихся мыслей рядом с ними было неприятно находиться. Они вели бессмысленную жизнь во тьме, рождаясь жить и умирать рабами непостижимых господ на непонятной войне.

Нижние палубы опустошали циклы эпидемий. Большинство из наших набегов за рабами представляли собой просто массовое восполнение неквалифицированной рабочей силы, раз в несколько десятилетий требовалось атаковать другой Легион, чтобы заполнить палубы экипажа после очередной заразы, порожденной Оком. Око Ужаса было неласково к немощным и слабовольным.

Когда я добрался до огромных взаимосвязанных помещений Внешнего Ядра, начало преобладать разрушающееся чувство порядка Анамнезис. Громадный зал населяли сервиторы и закутанные культисты Бога-Машины, которые поголовно занимались лязгающей аппаратурой, тянувшейся по стенам и потолку и установленной в гнездах, вырезанных в полу. Это был неприкрытый мозг «Тлалока» с венами из композитных кабелей и витых проводов, а плотью из ветшающих черных стальных машин и ржавеющих железных генераторов.

Однозадачные рабочие бригады по большей части игнорировали проход своего господина, хотя культисты-надсмотрщики кланялись и расшаркивались так же, как людское стадо на верхних палубах. Я ощущал их нежелание склоняться перед властью, которая не разделяет поклонения Омниссии, однако я не был к ним жесток. Пребывая здесь, они могли служить нуждам самой Анамнезис, а такой чести алкали многие в Культе Машины.

Мало кто приветствовал меня искренне почтительными жестами повиновения, узнавая командира корабля. Их уважение не имело значения, меня не заботили и те, кому его недоставало. В отличие от неквалифицированных людей-чернорабочих, также влачивших жизнь без солнца в чреве корабля, у этих жрецов были более насущные обязанности, чем простираться ниц перед владыкой, обращающим на них мало подлинного внимания. Я позволял им спокойно трудиться, а они отвечали мне таким же вежливым игнорированием.

Над сгорбленными жрецами и шаркающими сервиторами высились несколько роботов-часовых: человекоподобные кибернетические воины типов «Таллакси» и «Бахарат» в каждом зале. Все они стояли неподвижно, опустив головы и повесив оружие. Как и сервиторы, неактивные роботы не замечали нашего перемещения из Внешнего Ядра во Внутреннее.

Внутреннее Ядро представляло собой один отсек, закрытый группой загерметизированных переборок, куда имели доступ лишь высшие чины корабля. Автоматические лазерные турели неохотно ожили, выдвинувшись из гнезд в стенах на скрипучих механизмах и отслеживая наше приближение по подвесной палубе. Я сомневался, что энергии для стрельбы хватит более, чем половине из них, однако зрелище того, что управляющий «Тлалоком» машинный дух все еще придерживается определенных стандартов, ободряло.

Вход во Внутреннее Ядро был вычурным, почти как во дворце. Сами двери представляли собой огромные плиты темного металла, на которых были выгравированы волнистые и свивающиеся тела просперских змей, высоко держащих гребнистые головы и широко раскрывающих челюсти, чтобы пожрать двойное светило.

Единственным стражем здесь был еще один автомат «Бахарат»: четыре метра механических мускулов и металлической мощи, вооруженные наплечными роторными пушками. В отличие от тех, что были во Внешнем Ядре, этот оставался активен. Сочленения все еще испускали выдохи поршней, а оружейные установки гудели от заряда.

Безликий лицевой щиток киборга бесстрастно и оценивающе оглядел меня, а затем машина отступила в сторону на массивных железных ногах-лапах. Она не заговорила. Здесь почти никто не говорил. Когда вокализация вообще требовалась, все общались при помощи всплесков шифрованного машинного кода.

Я прижал руку к одной из огромных скульптур — ладонь накрыла лишь одну чешуйку на шкуре левой змеи — и направил на ту сторону запертых врат мгновенный мысленный импульс.

Я здесь.

Раздался нестройный оркестр шума засовов и дребезжания машин, и первая из семи переборок с натугой начала открываться.


Машинный дух — воплощение ценнейшего из союзов: буквальной связи между человечеством и Богом-Машиной. Для техножрецов Механикума Марса — того более чистого и достойного института, который предшествовал закосневшему Адептус Механикус — нет более священной формы существования, чем это божественное слияние.

Тем не менее, большинство машинных духов — примитивные и ограниченные существа, созданные из подобранных биологических компонентов, сохраняемых живыми в синтетическом химическом садке, а затем подчиняемым системам, с которыми будут вечно работать по воле загруженных программ. В империи, где искусственный интеллект является верхом ереси, создание машинных духов сохраняет в ядре любого автоматизированного процесса живую человеческую душу.

Вершиной этой технологии обычно считаются боевые машины Легионов Космического Десанта и культов Марса, которые позволяют воинам после увечья и смерти продолжать сражаться внутри бронированной оболочки кибернетического полководца. На более приземленном краю спектра находятся вспомогательные системы целенаведения боевых танков и десантно-штурмовых челноков, а сразу за ними следуют второстепенные когнитивные устройства боевых кораблей размером с город, которые бороздят пустоту.

Однако существуют и иные шаблоны. Иные вариации на тему. Не все изобретения создаются равными.

Я здесь, — передал я за дверь.

Я почувствовал, как биологические компоненты машинного духа поворачиваются в своей цистерне с холодной аква витриоло, посылая ответ посредством последовательностей функций подчиненной системы. Спустя мгновение двери Внутреннего Ядра начали Ритуалы Открытия.

Сущность в сердце корабля, известная как Анамнезис, ждала. У нее это очень хорошо получалось.


Стоп, — передал я братьям безмолвный приказ. Мехари и Джедхор мгновенно замерли, низко держа болтеры.

Убейте всякого, кто попытается войти. Излишнее распоряжение — никому бы не удалось войти во Внутреннее Ядро без дозволения Анамнезис — однако я был вознагражден колеблющимся психическим подтверждением от тех призрачных остатков, которые оживляли доспех Джедхора. Мехари все еще безмолвствовал. Его молчание меня не тревожило — подобное приходило и отступало, словно нерегулярные приливы.

Получив команду, оба воина-рубрикатора развернулись к последней из дверей, подняли болтеры и прицелились. Так они и стояли, безмолвные и неподвижные, верные после смерти.

— Хайон, — поприветствовала меня Анамнезис.

Она была большим, чем многие из машинных духов — по крайней мере, большим, чем блюдо с органами в амниотическом баке. Анамнезис не подвергали вивисекции перед тем, как предать ее судьбе. Она была практически целой и парила обнаженной в широкой и высокой цистерне с аква витриоло. Выбритую голову соединял с сотней машин помещения горгоний венец толстых кабелей, имплантированных в череп. На солнечном свету ее кожа раньше была карамельного цвета. Время заметно выбелило плоть за период пребывания в этой комнате и внутри жидкой гробницы.

В похожих на семена гнездах генераторов, которые, словно пиявки лепились к бокам герметичного бака, покоились второстепенные мозги — часть синтетически созданных, часть силой изъятых из еще живых тел невольных доноров.

Под колыбелью из бронестекла гудели очистители, которые дезинфицировали и восполняли холодную влагу. Фактически, она была молодой взрослой женщиной, запертой в искусственной утробе и обменявшей подлинную жизнь на бессмертие в ледяной жидкости.

Она видела сканерами ауспиков «Тлалока». Сражалась, стреляя из его орудий. Мыслила при помощи сотен вторичных мозгов, подчиненных ее собственному, что делало ее собирательной сущностью, вышедшей далеко за пределы былой человечности.

— С тобой все в порядке? — спросил я.

Анамнезис подплыла к передней стороне цистерны, глядя на меня мертвыми глазами. Ее рука прижалась к стеклу раскрытой ладонью, как будто могла прикоснуться к моему доспеху, однако полное отсутствие жизни во взгляде лишало момент всякой теплоты.

— Мы функционируем, — ответила она. Голос машинного духа во Внутреннем Ядре имел мягкую андрогинную интонацию, которую более не заслонял треск помех вокса. Он исходил из ртов четырнадцати костяных горгулий: семь злобно смотрели с северной стены, а семь — с южной. Они были изваяны так, будто выбирались из стен, высовываясь сквозь лабиринт кабелей и генераторов, придававший Внутреннему Ядру вид промышленного городского пейзажа. — Мы видим двух твоих мертвецов.

— Это Мехари и Джедхор.

От этого ее губы дернулись.

— Мы знали их раньше, — затем она посмотрела вниз, на волчицу, которая возникла из тени одного из визжащих генераторов. — Мы видим Гиру.

Зверь присел на задние лапы, ожидая в своей не-волчьей манере. Его глаза были такого же перламутрового оттенка, как амниотическая жидкость, поддерживавшая тело машинного духа.

Я оторвал взгляд от нездорово-бледного лица девушки и приложил руку к стеклу, повторяя ее приветствие. Как и всегда, я инстинктивно потянулся к ней и ничего не почувствовал за мушиным жужжанием миллиона мыслительных процессов, происходивших в собирательном разуме.

Однако она улыбнулась при упоминании Мехари и Джедхора, и это меня насторожило. Она не должна была улыбаться. Анамнезис никогда не улыбалась.

Тревога уступила место коварнейшему из соблазнов: надежде. Могла ли улыбка означать нечто большее, нежели проблеск мышечной памяти?

— Скажи мне одну вещь, — начал я. Анамнезис оставалась сосредоточена на Гире, девушка плыла в молочной мгле.

— Мы знаем, о чем ты спросишь, — произнесла она.

— Мне следовало спросить раньше, но когда в моих мыслях свеж сон о волках, я менее склонен к обычному терпению и самообману.

Она позволила себе кивнуть. Еще один ненужный человеческий жест.

— Мы ожидаем вопроса.

— Мне нужна правда.

— Мы никогда не лжем, — немедленно отозвалась она.

— Потому что предпочитаешь не лгать, или потому что не можешь?

— Несущественно. Результат тот же. Мы не лжем.

— Ты только что улыбнулась, когда я сказал, что двое мертвых — это Мехари и Джедхор.

Она продолжала неотрывно глядеть безжизненными глазами.

— Безотносительный моторный отклик наших биологических компонентов. Движение мышцы и сухожилия. Ничего более.

Моя рука, приложенная к стеклу, медленно сжалась в кулак.

— Просто скажи мне. Скажи, осталось ли внутри тебя что-то от нее. Хоть что-то.

Она повернулась в жидкости — призрак в тумане, шепчущий из динамиков комнаты. Ее глаза выглядели, как акульи: та же тупая эгоистичная бездушность.

— Мы — Анамнезис, — наконец, произнесла она. — Мы — Одно, из Многих. Та, кого ты ищешь — всего лишь доминантная доля кластера наших биологических компонентов. Та, кого ты помнишь, играет в нашей мыслительной матрице не большую роль, чем любой другой разум.

Я ничего не сказал, только встретился с ней глазами.

— Мы фиксируем на твоем лице эмоциональную реакцию печали, Хайон.

— Все в порядке. Благодарю за ответ.

— Она выбрала это, Хайон. Она вызвалась стать Анамнезис.

— Знаю.

Анамнезис вновь прижала руку к стеклу — ладонью к моему кулаку через толстый барьер.

— Мы причинили тебе эмоциональный ущерб.

Я никогда не умел лгать. Этот талант не давался мне с самого рождения. И все же я надеялся, что фальшивая улыбка ее обманет.

— Ты преувеличиваешь мою приверженность заботам смертных, — ответил я. — Мне было просто любопытно.

— Мы фиксируем, что спектр твоего голоса указывает на существенный эмоциональный вклад в данный вопрос.

От этого моя улыбка стала более искренней. Можно было только гадать, зачем создатели из Механикума наделили ее способностью анализировать подобные вещи.

— Не превышай своих полномочий, Анамнезис. Веди корабль и оставь мои заботы мне.

— Мы повинуемся, — она снова повернулась в жидкости. Кабели и провода, подсоединенные к выбритой голове, тянулись в стороны механическим подобием волос. Она каким-то образом выглядела почти что нерешительной. — Мы повторяем наш запрос на разговорный обмен, — сообщила она с причудливой женственной вежливостью.

Я прошелся по комнате, шагов не было слышно за приглушенным размеренным рычанием систем поддержания жизни машинного духа.

— О чем ты хочешь поговорить? — спросил я, обходя ее стеклянную тюрьму. Она плыла рядом со мной, следуя за моими перемещениями.

— Мы хотим просто общения. Предмет несущественен. Говори, а мы будем слушать. Расскажи историю. Анекдот. Сообщение. Сюжет.

— Ты слышала все мои истории.

— Нет. Не все. Расскажи нам о Просперо. Расскажи, как тьма пришла в Город Света.

— Ты там была.

— Мы были свидетелями последствий. Мы не чувствовали непосредственного момента. Мы не бежали по улицам с болтером в руках.

Я прикрыл глаза, вой вырвался из моих снов и преследовал меня даже тут, в этом зале. На другом конце палубы Гира издала гортанный звук, который казался смесью рычания и смешка. Сколь бы много я ни утратил при падении моего родного мира, у волчицы были иные воспоминания. Как Гире столь нравилось мне напоминать, в тот день она славно поела.

— Быть может, в другой раз.

— Мы распознаем, что спектр твоего голоса…

— Итзара, прошу тебя, довольно. Мне нет дела до спектра моего голоса.

Она уставилась на меня так же, как и всегда: с парадоксальным сочетанием мертвых глаз и вызывающего замешательство внимания. Встретившись с ее взглядом, я заметил собственное призрачное отражение в стеклянной стенке цистерны. Видение в белых одеяниях, со смуглой кожей: мальчик, который родился на жаркой планете и благодаря археогенетическому искусству разросся, став орудием войны.

Анамнезис подплыла ближе, теперь приложив к стеклу обе руки. Рот безвольно приоткрылся во мгле. В ней не было никаких признаков жизни.

— Не обращайся к нам по этому имени, — произнесла она. — Та, кого так звали, теперь Одно из Многих. Мы — не Итзара. Мы — Анамнезис.

— Знаю.

— Мы более не желаем твоего присутствия, Хайон.

— У тебя нет власти надо мной, машина.

Она не ответила. Паря в неподвижной жидкости, она наклонила голову, словно вслушиваясь в далекий голос. Кончики пальцев оторвались от стекла и провели по нескольким из кабелей, подключенных к обнаженной голове.

— В чем дело? — спросил я.

— Ты… нужен.

Она посмотрела мне в глаза, и какое-то мгновение казалось, что она вновь улыбнется. Этого не произошло. Неземной взгляд сохранял безмятежность.

— Мы слышим крики чужой, — сказала она. — Она кричит в вокс, прося твоего присутствия. Но ты здесь, без доспехов и не отвечаешь.

— Что ей от меня нужно? — спросил я, хотя мог угадать ответ. Чужая проявила невероятную силу, сдерживаясь так долго.

— Ее мучает жажда, — отозвалась Анамнезис. В глазах снова мелькнуло нечто, так и не ставшее эмоцией. Возможно, примесь дискомфорта. Или тень отвращения. Или, как она утверждала, всего лишь мышечная память. — Ты хочешь связаться с ней?

И что сказать?

— Нет. Закрой Гнездо. Запри ее внутри.

Не последовало ни паузы, ни колебания. Анамнезис даже не моргнула.

— Готово.

Наступила тишина, и я взглянул в бездеятельные глаза Анамнезис.

— Пожалуйста, активируй моих оружейных сервиторов. Мне нужен доспех.

— Готово, — ответила она. — Нам известно о полезности Нефертари. Поэтому мы спрашиваем, намереваешься ли ты убить ее.

— Что? Нет, конечно же нет. Что я, по-твоему, за человек?

— Мы не думаем, что ты вообще являешься человеком, Хайон. Мы думаем, что ты — орудие, в котором задержались следы человечности. Теперь иди к своей чужой, Искандар Хайон. Она нуждается в тебе.

Я развернулся, чтобы уйти, однако не к моей подопечной. Чтобы вооружиться и подготовиться к сбору флота. Дать Нефертари еще полежать во мраке.

Сердце бури

В будущем вы услышите, как имперские проповедники вопят о «порче» варпа, о «Хаосе» и его непостоянной сущности. Это не так. Пантеон злобен, действительно и осознанно злобен. Существование столь колоссальной и темной эмоции отрицает идею любого подлинно случайного воздействия. И то, и другое не может быть истинным одновременно.

Перемены в эмпиреях и преображения плоти — это не стихийные, беспорядочные изменения. Варп, несмотря на все свое внешнее безумие, совершенствует своих избранников. Он творит их заново, вытягивая тайны их душ и воплощая эту правду в смертной плоти. Когда пилот вливается в консоль своего истребителя или десантного корабля, это не кошмар для тела, вызванный случайным проклятием, или же некая непостижимая божественная прихоть. Невзирая на всю претерпеваемую им боль, он обнаруживает, что его рефлексы и реакции стали куда более отточенными, а также получает большее химическое и чувственное удовольствие от совершаемых в пустоте убийств. Вооружение воина становится продолжением его тела, отражая то, насколько оно важно для него.

Такова простейшая из истин о жизни в Великом Оке. Каждый видит твои прегрешения, секреты и желания, ясно начертанные на твоей плоти.

И еще у варпа всегда есть план. Бесконечное множество планов. План на каждую душу.

«Тлалок» столетиями путешествовал по морям, где в бурлящих волнах реальность сходилась с преисподней. Его мостик вмещал семьсот человек, большая часть которых была навсегда соединена со своими постами посредством определенных кибернетических усовершенствований, или же путем более «естественного» слияния плоти с машиной как результат долгих лет, проведенных кораблем в Пространстве Ока.

Основную часть передней стены занимал колоссальный экран-оккулус, показывавший планету, которая плавно вращалась в сердце жестокого шторма. Чтобы добраться до нейтральной территории, выбранной точкой сбора флота, потребовалось наивысшее усилие концентрации, однако они были здесь. Сюда и должно было быть сложно попасть по предельно очевидной причине: предательство не замышляют прямо на виду у врагов.

После странствия сквозь яростную бурю сердце шторма было желанной передышкой для всех нас, однако обладавшие психическим чутьем ощущали особенное облегчение. На нашем пути к месту сбора в шторме обитало бессчетное множество сгинувших душ и бесформенных сущностей, кормившихся ими. Оба вида эфирных духов вцеплялись в барьер реальности, выставленный вокруг «Тлалока». Души мертвых с воплями сгорали в волнах варпа, а Нерожденные бесновались и пировали.

Здесь, в сердце бури, наконец, царил покой. Много где внутри Великого Ока было тише, чем в этой истерзанной области. Даже в большей его части. Однако сейчас это место подходило для наших целей.

— Твоя чужая все еще кричит, — произнес мой брат Ашур-Кай. — Я отправил ей в пищу нескольких рабов. Похоже, они не помогли.

У Ашур-Кая были красные глаза, а его лицо постоянно выражало настороженное отвращение. В его алом взгляде не было ничего сверхъестественного — всего лишь физический дефект, который он терпел с рождения. Чрезмерно налитые кровью радужки плохо реагировали на яркий свет, а белая как мел кожа легко обгорала под недобрым прикосновением светила любого из миров. Приобретение геносемени Легиона Космического Десанта уменьшило его проблемы — до того, как он стал воином Легионес Астартес, ему было сложно даже открывать воспаленные глаза при прямом солнечном свете — однако ахромию было невозможно вылечить или обратить вспять.

При личном общении экипаж обращался к нему как к лорду Кезраме — постоянно искажая его родовое имя — или же просто «лорд-навигатор». Среди группировок Легионов, знакомых с ним, его чаще называли Белым Провидцем.

Все мы знали, что за его спиной смертные члены экипажа именуют его куда менее лестными титулами. Это его не интересовало. Пока рабы уважали его и повиновались ему, его совершенно не заботили их мысли.

Когда он говорил вслух, а не прибегал к привычно-легкой беззвучной речи, все произносимое им звучало низко и нараспев, с примесью неприятного бульканья. Таким голосом было очень легко убедительно угрожать, хотя Ашур-Кай был не из тех, кому требовалось говорить, чтобы произвести угрожающее впечатление. Также он, как ни воображай, не был мягким. Он стремился к эффективности и ценил изящество. Это имело для него значение. Большое значение.

На центральном возвышении мостика у него был трон, который он занимал нечасто, предпочитая в одиночестве стоять на высоком подвесном балконе над постами экипажа, отсекая живые звуки и запахи всех тех, кто находился внизу. Также ему не было дела до картины, предоставляемой оккулусом. У него было две обязанности: добираться и видеть, а зрение требовало немалых усилий. Так что он стоял там, над своими братьями и нашими общими рабами, пристально глядя через открытые порталы окон в неприкрытую пустоту Пространства Ока.

Его трон — размещенный перед моим командирским постом и расположенный лишь чуть-чуть ниже — щетинился бесчисленными соединительными каналами и психически-чувствительными системами, которые позволяли ему удаленно связывать свой разум с машинным духом корабля. Подобный интерфейс было проще использовать, нежели альтернативный вариант, однако Ашур-Кай считал его нечувствительным и медленным. Это просто не соответствовало чистоте подлинно единого мышления. Явно легче просто потянуться и соприкоснуться разумом с Анамнезис, обмениваясь мыслями с ее физическими составляющими посредством телепатической связи и позволяя ей видеть его шестым чувством. Такая связь с «Тлалоком» позволяла гармоничность действий и реакций, с которой не мог бы сравниться ни один из рожденных в Империуме навигаторов, встроенных в свои троны.

Это не значило, что было легко. Как-то он сказал мне, что сомневается, будто кто-либо из людей смог бы достичь необходимой глубины концентрации, и я беспрекословно поверил ему. Если от своих психических обязанностей он уставал через несколько дней, то у немодифицированного человека вообще не было бы шансов. Он излучал силу в виде белой ауры, которая никогда не грела. Было похоже, будто купаешься в воспоминании о солнечном свете.

Заговорив, он не смотрел на меня. Я ощутил краткое прикосновение, когда его чувства мимоходом прошлись по моим: психический эквивалент контакта взглядов. В миг связи я почувствовал, как на меня отражается собственная аура. У него она представляла свет без солнца, моя же сущность оставляла характерное ощущение, будто ножи движутся по шелку.

— Ты мог бы, по крайней мере, поблагодарить меня за то, что я покормил ее, — сказал он, не поворачиваясь.

Я приблизился и встал рядом с ним, опершись на перила верхней палубы. Активные доспехи сопровождали каждое наше движение гулом.

— Благодарю тебя, — с готовностью произнес я.

— Я берег тех рабов для себя. Чтобы наблюдать за узорами, которыми разлетелась их кровь. Улавливать их последние вздохи и слышать в этих финальных судорогах желания их душ. Забирать из глаз стекловидные тела, дабы увидеть тайны в непролитых слезах.

— Ты ведешь себя невыносимо драматично, — сказал я.

— А ты исключительно плохой провидец, Сехандур.

— Ты так постоянно говоришь.

— Я так и считаю. Ты ослеплен сентиментальностью и не думаешь о мелочах. Впрочем, все, что приглушает ее крики — стоящая жертва. От этого создания у меня болит голова.

Я наблюдал, как перед нами на оккулусе проплывает мертвый корабль, и отмечал разрозненность нескольких других боевых звездолетов, каждый из которых сторонился прочих. Возле каждого корабля по обзорному экрану струились просперские руны, фиксирующие результаты первоначального сканирования ауспиком.

Слишком мало кораблей. Чрезвычайно мало.

— Что-то не так, — предположил Ашур-Кай.

— Количество кораблей приводит в уныние. Возможно, прочие еще в пути.

— Нет, не с флотом. Что-то не так с пряжей судьбы. Сколько раз за последние месяцы мне снился этот шторм? Помяни мои слова, мы движемся навстречу опасности.

Мало что раздражает меня до зуда в зубах так, как прорицание. Какая еще наука или волшба столь бесполезна и неточна? Какое еще искусство столь сильно полагается на суждения задним числом?

Взгляд красных глаз Ашур-Кая наконец-то опустился на меня.

— Ты готов?

Я кивнул и промолчал. Он проследил за моим взглядом в направлении оккулуса. На видеодисплее были рассыпаны названия пришвартованных кораблей, осторожно державшихся на расстоянии от собратьев: «Зловещее око», «Челюсти белой гончей», «Королевское копье».

Небольшой флот окружал колоссальный остов лишенного энергии линейного крейсера. Корабль был давно мертв, сто лет назад его сразили пушки людей и клинки демонов. Когда-то он странствовал среди звезд, следуя за амбициями полубога, и с яростной гордостью носил имя «Его избранный сын». Теперь же он переворачивался, дрейфуя в сердце бури: разверстые раны и искореженный штормом металл. Как и несколько раз прежде, ему предстояло послужить нам нейтральной территорией.

Еще живые корабли медленно сходились. Все прикрывались от угрозы обстрела из лэнсов приближающихся сородичей. Каждый сам по себе был крепостью, выделявшейся хребтовыми бастионами и выступающими носами, а громадные корпуса с потрепанной броней вмещали в себя экипаж рабов, которого хватило бы на целый город.

Самый крупный из них представлял собой замечательный памятник способности человечества создавать орудия войны. «Зловещее око». По всему лазурно-зеленому корпусу окруженного крейсерами линкора виднелись шрамы от бессчетных сражений. Рядом со своим флагманом плыли «Королевское копье» и «Восход трех светил», которые, казалось, буквально сомневаются, стоит ли приближаться к безжизненному остову. «Его избранный сын» — или хотя бы то, что от него осталось — носил на себе следы расцветки их Легиона.

Каждый из присутствовавших кораблей видал лучшие дни, и это было еще великодушно сказано. Маленький флот Фалька был близок к уничтожению.

«Челюсти белой гончей», которые вместе с «Тлалоком» являлись самыми малыми из крейсеров, приближались медленнее, однако пришвартовались ближе всех. Мы держались на расстоянии.

— Фальк и Дурага-каль-Эсмежхак уже тут, — указал я на бегущие руны. — Как и Леор из Пятнадцати Клыков.

При упоминании последнего имени тонкие губы Ашур-Кая скривились.

— Как очаровательно.

Я повернулся к еще одной группе плавно очерченных просперских рун.

— Не узнаю этого корабля. Второго в цветах Шестнадцатого… Кто командует «Восходом трех светил»?

Колдун-альбинос долгое мгновение безразлично глядел на меня, не моргая.

— Я не архивариус Легиона, — произнес он. — А учитывая полученные повреждения, я сомневаюсь, что командир «Трех светил» во времена Осады, кем бы он ни был, до сих пор стоит у руля.

Я отмахнулся от сварливого ответа и обратился к оперативной палубе.

— Вызвать «Зловещее око».

Люди и существа, когда-то бывшие людьми, двинулись исполнить распоряжение. Пока мы ожидали открытия канала связи, Ашур-Кай занялся тем, что извлек свой меч и стал изучать змеящиеся руны, выгравированные по бокам.

— Советую тебе взять на эти… переговоры Оборванного Рыцаря.

Должно быть, на моем лице промелькнуло некая мрачность. Даже в моменты наибольшей экспрессивности у Ашур-Кая редко находились эмоции, которые имело бы смысл скрывать, однако в тот миг на его белом лице проявилось легкое удивление, выразившееся подъемом тонких бровей.

— Что? — спросил альбинос. — В чем дело?

— Последнее время он мне сопротивляется, — признался я.

— Я это учту. Но возьми Оборванного Рыцаря, Хайон. Мы рассчитываем на честь людей, у которых нет чести. Давай не будем полагаться на авось.


Повелители трех армий встретились на нейтральной территории. Там отсутствовала гравитация. Мы перемещались запинающейся поступью на подошвах с магнитными захватами, из-за которых походка становилась чрезвычайно неизящной. Каждый из нас повел горстку телохранителей и подопечных на останки «Его избранного сына», и мы сошлись в безжизненном и безвоздушном мраке командной палубы мертвого корабля. Десятки пустых кресел управления стояли обращенными к разбитому обзорному экрану оккулуса. Замерзшие и мутировавшие тела сервиторов сгнили под разрушительным воздействием варпа, многие из них свободно парили, другие же оставались соединенными со своими сдерживающими люльками. Эти иссохшие идолы с промерзшими костями наблюдали за нашими переговорами, вперивая отключенные смотровые линзы, пустые глазницы и заиндевевшие глаза.

По полу были разбросаны тела мертвых воинов — воинов, облаченных в разрушенные временем комплекты керамитовой брони, носившей стершиеся метки Сынов Хоруса. Корабль был мертв уже давно, очень давно. Экипаж оставался не погребенным и не сожженным.

Фальк прибыл первым. Его воины, все в доспехах зеленого оттенка океана или же черной броне юстаэринцев, оцепили зону и заняли оборонительные позиции по всему стратегиуму. Одна из стрелковых групп присела за возвышением ближе к задней части мостика, неподвижно держа тяжелые снайперские винтовки. Несколько других отделений заняли узловые точки и приподнятые платформы, воины сидели на корточках или прикрывали стоявших на коленях братьев. Другие, подняв оружие, целились в направлении нескольких открытых переборок, которые вели в оставшуюся часть корабля.

Несмотря на изменения, произошедшие с боевыми доспехами, я узнал нескольких офицеров Сынов Хоруса. Нельзя скрыть личность от тех, кто может читать разумы. Каждая сущность обладает собственным ароматом, каждая личность проецирует собственную ауру.

Наша группа вошла внутрь под прицелом дюжины покачивающихся стволов болтеров.

— Как же ободряет, что Фальк все еще столь осторожен, — произнес по воксу Ашур-Кай. Он находился на борту «Тлалока», однако соединился со мной разумом, смотрел моими глазами и, несомненно, также наблюдал за данными с записывающих сенсоров моего шлема. Потрескивание электрической связи не лишило его голос влажности.

Опустите пушки, Фальк. Я вложил в импульс одни лишь слова, позаботившись о том, чтобы не допустить в телепатический сигнал никаких эмоций, которые бы превратили просьбу в психическое принуждение.

Фальк стоял в одиночестве, недалеко от трупа в доспехах, пристегнутого к центральному командирскому трону. Шлем терминатора был увенчан уже не просто офицерским плюмажем, а двумя закрученными рогами, похожих на бараньи, которые образовывали чудовищную костяную корону. Услышав мои беззвучные слова, он поднял руку, приказывая своим людям целиться куда-нибудь в другую сторону.

Его голосу предшествовала серия потрескиваний, вокс-системы наших доспехов настраивались друг на друга.

— Хайон, — сказал он, и я расслышал в его интонации неприкрытое облегчение.

— Мои извинения за задержку. Шторм сделал путешествие нелегким.

Он поманил меня к платформе на возвышении. Его голос напоминал скрежет гравия и гальки.

— Я слыхал, что ты пал при Дрол Хейр.

— При Дрол Хейр я был на правильной стороне, — отозвался я. — В кои-то веки.

В лучшие времена Фальк входил в число самых высокопоставленных офицеров XVI Легиона. На его доспехе до сих пор сохранился драгоценный золотой нагрудник, врученный ему в качестве награды генетическим отцом, не имеющее века око было широко открыто, взирая с испытующим блеском. За время, прошедшее с момента нашей прошлой встречи, искажающее прикосновение Пространства Ока изменило его. На костяшках и локтях выступали костяные гребни, а рогатая корона на шлеме означала свирепое заявление о власти над братьями. Варп медленно преображал его физическое тело, чтобы оно отражало присущую ему хладнокровную смертоносность.

Что самое характерное, его лицевой щиток щеголял устрашающими бивнями, олицетворяющими непокорство и злобу. Черта, часто встречающаяся среди элиты терминаторов Девяти Легионов.

Как и большинство из нас в ту неблагопристойную эпоху, он в первую очередь был верен своей группировке и тем воинам, кому мог доверять более других. Его клан образовался из рот, которыми он когда-то командовал на войне, и перебежчиков, набранных за столетия, тянувшиеся после Осады Терры. Они называли себя Дурага-каль-Эсмежхак — «серое, что следует за огнем» — древний хтонийский траурный термин, относящийся к пеплу, который остается после кремации тела.

Это было сентиментальное название, ведь глубоко внутри него пылал позор поражения. И все же, я восхищался тем, что он принимает это с мрачным юмором, а не отрицает напрочь. Или, хуже того, не поклоняется неудачам прошлого.

Мы начали приближаться, и рука Фалька развернулась, превратившись в предостерегающий знак.

— Только ты, брат.

Мои спутники остановились. Гире не требовались подошвы, чтобы цепляться за палубу. Волчица стала бродить по залу, обнюхивая трупы, несмотря на отсутствие воздуха, и рыская, как это делал бы настоящий волк. Я чувствовал, что она настороже, что ее чувства настраиваются на окружающую обстановку. Ей не нужны были предупреждения, чтобы оставаться начеку.

Мехари и Джедхор были Мехари и Джедхором. Если нас атакуют, — передал я им обоим, — уничтожьте любого воина, кто выступит против нас.

Хайон, — с бесстрастным согласием отозвался Мехари. Джедхор кивнул, не сказав ни слова. Пальцы перчаток обоих рубрикаторов напряглись в ту же секунду, как воины прижали болтеры к груди.

Я в одиночестве направился к возвышению.

— Твой вызов был неопределенным, — сказал я Фальку.

— Он должен был быть неопределенным. Где Белый Провидец?

— Командует «Тлалоком» в мое отсутствие.

— А где твоя чужая? — его голос вдруг пропитался отвращением. — Твоя сосущая боль пиявка не с тобой?

— К ее большому неудовольствию, она тоже еще на борту «Тлалока».

Ей пришлось остаться там. Даже если бы я мог ей доверять среди всех этих воинов, пока ее голод был столь острым, она все равно была неспособна действовать в месте, лишенном атмосферы. Ее крылья делали любой пустотный скафандр неуклюжим до полной никчемности.

Фальк указал на мою правую руку, которая покоилась на обтянутом кожей чехле с изодранными и разношерстными пергаментными картами, пристегнутом цепью к поясу. Его рогатый шлем идеально соответствовал звучащему в воксе голосу, напоминавшему оползень.

— Я вижу, в твоей колоде больше карт, чем в прошлый раз, когда наши пути пересекались.

Он не мог видеть улыбку за моим лицевым щитком, хотя несомненно услышал веселье в ответной фразе.

— Несколько добавилось, — признал я. — Я не сидел без дела.

— Ожидаешь проблем?

— Я ничего не ожидаю, просто подготовлен. Где остальные?

Он тихо выдохнул.

— Хайон, вы с Ашур-Каем, скорее всего, последние, кто прибудет. Мы пробыли здесь несколько недель, и ни единого слова. Леор настаивал, что и вы тоже мертвы.

— Почти так и было.

Мы с Фальком были давно знакомы. Мы доверяли друг другу, насколько вообще возможно доверять кому-то другому в Девяти Легионах. Когда его не заполняла ледяная боевая ярость, он был терпелив. Мы не раз служили вместе — сперва в ходе Великого крестового похода, затем во время самой Осады Терры и, наконец, когда мы начали свою новую жизнь в Великом Оке.

— Так зачем я сюда забрался? — спросил я его.

— Подожди Леора. Тогда я все объясню.


Прибывшая абордажная команда Леора вошла без церемоний и порядка. Группа воинов среди солдат шагала, не соблюдая строя. Шлемы, увенчанные стилизованными коронами, которые были выполнены в виде символа Бога войны, осматривали помещение. Отделанные бронзой боевые доспехи имели цвет крови, покрывающей железо, и на них виднелись заделанные трещины после бесконечных ремонтов и сбора нестыкующихся трофеев.

Никто из них не делал вид, будто прочесывает окружающее пространство болтерами. У большинства даже не было стандартных болтеров, они держали в руках цепные топоры, пристегнутые к запястьям при помощи цепей, или же несли подвешенные на плечо массивные роторные пушки. Ни один не занял оборонительной позиции перед линией стволов болтеров, следящих за их перемещениями. Казалось, они неспособны на подобные предосторожности. Или же они просто доверяли Фальку и его людям до такой степени, где не требовалось этим утруждаться.

Их предводитель держал тяжелый болтер с натренированной ловкостью воина, рожденного для этой ноши. Он кинул оружие в лишенном гравитации воздухе одному из подчиненных и подал своим людям знак оставаться у южного входа.

До войны он был центурионом Леорвином Укрисом из 50-й роты тяжелой поддержки XII Легиона. Тогда я его не знал. Наше знакомство состоялось уже в годы жизни в Империи Ока.

Леор направился прямиком к возвышению и встал перед Фальком, который, в свою очередь, стоял перед командирским троном мертвого корабля. Тело бывшего капитана звездолета было облачено в светлую, припорошенную льдом броню.

Пожиратель Миров бросил на него взгляд, уделив трупу внимание не дольше, чем на полсекунды. Затем повернул ко мне свои синие глазные линзы и ротовую решетку, изготовленную в виде стиснутых зубов ухмыляющегося черепа. Он не стал меня приветствовать. Не поприветствовал даже Фалька, которого оглядел следующим. Он стоял и смотрел на нас обоих, а мы наблюдали за ним.

— Колдун, твоя колода таро с набором сомнительной ерунды выглядит толще, — обратился он ко мне.

— Так и есть, Леор.

— Замечательно, — судя по интонации Леора, дело обстояло как угодно, но только не так. — Я слышал, ты умер при Дрол Хейр.

— Был близок к этому.

— Ну, кто-нибудь из вас намерен мне рассказать, зачем я здесь?

— Ты здесь потому, что ты мне нужен, — произнес Фальк. — Мне нужны вы оба.

— А где остальные? — поинтерсовался Леор. — Палавий? Эстахар?

Фальк покачал головой.

— Луперкалиос пал.

Никто из нас не ответил. По крайней мере, не сразу. Слова даются нелегко, когда тебе сообщают, что Легион мертв.

Среди медленно перемещающихся флотилий Легионов постоянно ходили слухи — слухи о том, что крепость Сынов Хоруса пала, или что уничтожен аванпост XVI Легиона. Их уверенно обещали разрушить, и сотни командиров и полководцев эхом повторяли это на протяжении десятков лет при каждой встрече кораблей в нейтральных космопортах или же союзе в ходе набега за рабами.

И вот теперь нам сообщали, что это, в конце концов, произошло. Я не был уверен, что ощущать: ошеломление возможностью подобного, или же обиду от того, что «Тлалок» не позвали в рейдерский флот.

— Монумент пал? — спросил Леор. — Я слышал эту историю тысячу раз, однако она еще никогда не оказывалась правдивой.

Голос Фалька, и без того раскатисто-низкий, стал напоминать движение тектонических плит.

— Думаешь, я стал бы шутить о чем-то столь серьезном? На нас напали Дети Императора, которые вели за собой корабли всех прочих Легионов. Монумента больше нет. От него остались только пепельные развалины.

— Так вот почему твой флот выглядит наполовину уничтоженным, — отозвался Леор. Сейчас уже не было никаких сомнений, что под щерящимся забралом он улыбается. — Недавно сбежали, потеряв последнюю крепость.

— Луперкалиос не был последней крепостью. У нас есть и другие.

— Но это была единственная, имеющая значение, а? — черепные имплантаты Леора нарушали работу его нервной системы. Его плечи подергивались конвульсивными толчками, пальцы с неравномерными интервалами сводило спазмами. Лучше всего было не обращать на эти приступы внимания. Указание на них имело свойство выводить его из себя, а он был неблагоразумен даже в хорошем расположении духа.

Фальк уступил и согласился, кивнув. Луперкалиос, Монумент, в равной мере являлся для XVI Легиона как крепостью, так и мавзолеем. Именно там погребли тело их примарха после Терранского Перелома. Мало кому из прочих Легионов дозволялось появляться поблизости от последнего бастиона Сынов.

— Сколько вас осталось? — спросил я. — Сколько Сынов Хоруса еще дышат?

— Насколько нам известно, Дурага-каль-Эсмежхак — последние. Другие бы, конечно, спаслись, но… — он дал фразе повиснуть в воздухе.

— Тело, — тихо произнес я.

Фальк знал, о чем я говорю.

— Они его забрали.

В воксе раздался грубый смешок Леора.

— Они его не сожгли?

— Они его забрали.

Останки Хоруса Луперкаля — которого мы со временем начали называть Первым и Ложным Воителем — похищены с места своего торжественного упокоения в сердце крепости, возведенной, дабы воспеть его неудачу.

Я медленно выдохнул и задумался о том, зачем Детям Императора красть его кости. Просто акт осквернения? Возможно, возможно. III Легион нечасто ограничивал себя в подобных декадентских поступках. Однако это действие было окружено большей значимостью. Я практически слышал, как варп шепчет о нем, хотя варп может шептать обо всем, что угодно. Лишь глупец внимает каждой его песне.

— Я призвал вас сюда… — начал Фальк.

— Попросил, — прервал его Леор и сделал жест в направлении южного входа на другом конце огромной палубы мостика, где остались его люди. — Ты попросил Пятнадцать Клыков присутствовать. Мы не отвечаем на призывы.

Фальк предсказуемо проигнорировал вспышку Леора. Он поднял руку и трижды постучал кончиками пальцев по сердцу хтонийским жестом искренности. Понаблюдайте за любым из нас, сколь бы долго мы ни прожили в ирреальных волнах Ока, и вы всегда увидите отголоски культур, в которых мы были рождены.

Однако я помню, как в тот миг Фальк замешкался. Эта нерешительность была так на него не похожа, гордость боролась с прагматизмом. Когда мы оказались на месте, он заколебался, просить ли нас о помощи.

— Я обратился к тем, кому мог доверять, — признался он. — К моим былым союзникам. Ты знаешь, зачем они забрали тело Воителя.

Это был не вопрос. На протяжении всего времени, что Девять Легионов жили в Оке, ходили перешептывания о том, чтобы найти трупу иное применение, нежели хранение в военном музее.

Кости примарха… Какое бы из них вышло подношение. Какой дар силам по ту сторону пелены. Тут было не просто похищение и декадентство.

— Не уверен, что хочу это знать, — пробормотал Леор. — Их представление о ритуальном осквернении…

Я покачал головой, прерывая его.

— Они забрали его, чтобы взять образцы. Собрать урожай его генных богатств.

Легионер Сынов Хоруса кивнул. Слово «клонирование» нелегко давалось всем воинам Девяти Легионов. Даже здесь, в нашем лишенном законов адском мире, некоторые прегрешения оставались омерзительными. Клонирование нашего рода редко проходило успешно. Что-то в наших генах сбивало процесс, порождая определенные нежелательные нестабильности. Клонировать примарха? На такое не был способен никто из нас. Возможно, вообще никто, за исключением Императора Человечества в те времена, когда его труп еще не усадили на созданную им машину душ.

— Они не в силах клонировать Хоруса, — произнес Леор. — Этого никто не может сделать.

— Это уже однажды делалось, — заметил Фальк.

Пожиратель Миров фыркнул в вокс, будто свинья.

— Ты имеешь в виду Абаддона? Не надо ссать нам в уши и утверждать, будто это дождь истины.

Я позволил ему эту довольно натянутую игру слов, не прерывая его.

— Зачем им такое делать? — продолжил Леор. — Чего ради? Гор уже один раз потерпел неудачу, а тогда под его знаменем шла половина Империума. Никаких вторых шансов.

— Ты и вправду не видишь пользы в воскрешении Первого Примарха? — спросил Фальк.

— Ничего такого, ради чего я бы стал утруждаться, — согласился Пожиратель Миров.

— Хайон? Я знал, что Леор будет наполовину слеп в этом вопросе, но что скажешь ты? Ты действительно не видишь никакой опасности в перерождении примарха?

Я не видел ничего, кроме опасности. У меня заболела голова от вариантов из области религии и ритуалов.

Принести живого примарха в жертву Четырем Богам…

Съесть бьющееся сердце и теплый мозг Воителя, смакуя его силу и забирая ее…

Собрать армию недоразвитых симулякров, созданных по образу и подобию Первого Примарха…

— Гор Перерожденный одержит победу в Войнах Легионов, — предположил я.

Фальк кивнул, изменив позу.

— И не только это. Он будет единственным из примархов, кто все еще смертен. Единственным, кто еще может вторгнуться в Империум.

— Но клонирование, — Леор произнес это слово, словно ругательство, с присущим легионерам инстинктивным отвращением. Ему не хотелось верить, что даже декадентский Третий способен на подобное святотатство. — А почему ты против этого замысла? Разве ты не хочешь, чтобы он вернулся?

Фальк был проницателен и чертовски умен. Я доверял его мнению, и его ответ лишь подтвердил причины этого.

— Это будет не Гор Луперкаль, — сказал он Леору. — Каждый из Сынов Хоруса почувствовал, как наш отец умер, когда Император поглотил его душу. Какого бы выходца с того света ни хотел поднять Третий Легион, получится бездушная оболочка, рожденная из останков нашего отца, — от его мыслей исходило подавленное, озлобленное разочарование. — Они уже поставили нас на грань вымирания. Неужели этого недостаточно? Им так необходимо помочиться на наши кости?

Мы с Леором снова переглянулись. Пожиратель Миров перевел взгляд обратно на Фалька и вновь заговорил.

— Брат, скажи нам, чего ты хочешь. Если Луперкалиоса больше нет, что у тебя осталось? Едва ли возможно, что ты возьмешь Град Песнопений в осаду только для того, чтоб сжечь останки Хоруса.

Фальк промолчал, и нам все стало ясно. Леор гортанно и неприятно рассмеялся.

— Даже не думай, Вдоводел. Будь благоразумен. Хочешь спрятаться? Мы можем тебя спрятать. Хочешь бежать? Начинай убегать. Но не замахивайся на Град Песнопений. Третий Легион сожжет тебя в пепел, не успеешь ты еще взглянуть на их крепость.

— Для начала, — терпеливо произнес Фальк, — мне нужен нейтральный порт. Чтобы починить и доукомплектовать мой флот.

— Галлиум, — сказал я. — «Тлалок» был там не так давно.

— Мне не хочется испытывать терпение Правительницы. Учитывая, как сейчас охотятся на Сынов Хоруса, Галлиум — это последнее прибежище.

Галлиум был одним из многочисленных городов-государств Механикума. Воин IV Легиона объявил его своим протекторатом и передал управление высокопоставленному адепту Марса. Согласно внутреннему хронометражу «Тлалока», последний раз мы швартовались там одиннадцать месяцев назад. Принимая во внимание шторм, сквозь который мы прошли, в оставшемся позади мире могло пройти пять минут, или же пятнадцать лет.

Кераксия и Валикар, правительница и страж Галлиума, славились своим агрессивным нежеланием принимать участие в Войнах Легионов. Нейтралитет значил для них больше, чем топливо, боеприпасы и слава. Фальк был прав — его присутствие там в нынешнем статусе преследуемого изгнанника стало бы злоупотреблением их отказом от вступления в Войны Легионов.

— Перевооружиться и дозаправиться, — Леор с шумом пожал плечами. — Но чего ты надеешься добиться потом? Даже если твой флот починят, твой Легион так же мертв, как Легион Хайона, — он сделал жест в направлении Мехари и Джедхора. — Не хотел оскорбить.

— Не оскорбил, — заверил я его.

Леор повернулся обратно к Фальку.

— Полагаю, ты пригласил нас сюда, чтобы убедить на былой союз, а? Ценю твое гостеприимство, но я мог бы прислать отказ заранее, задействовав «Белую гончую» где-нибудь в другом месте. Ты прервал выгодный рейд.

— Такая неблагодарность? Ты должен мне, Леорвин.

Леор встал перед Фальком — лицом к лицу, нагрудник к нагруднику. Так часто случается в группировках Легионов, даже тех, которые внешне кажутся союзными. Рисовка сродни искусству, равно как и припоминание мелких деталей обязательств и накопившихся долгов. Мы чрезвычайно серьезно к этому относимся.

— Я должен тебе, брат. Не твоему Легиону. Я отказываюсь умирать вместе с ними. Хочешь бежать? Я сказал, что помогу тебе бежать. Хочешь спрятаться? Я даже помогу тебе стать трусом, если ты вдруг пожелал именно этого. Но я не пойду против армады Третьего Легиона из-за твоих слез по поводу того, что Дети Императора украли труп твоего отца. Вы заслужили такую участь, когда сбежали с Терры, и это стоило нам поражения в войне.

Старое обвинение. Обвинение, которое вредило Сынам Хоруса в их изгнании и вынуждало бежать от пушек боевых кораблей Девяти Легионов с самого момента гибели их примарха.

Это бы ни к чему не привело. Я положил руки на плечи обоим воинам и заставил разойтись на несколько шагов.

— Довольно. Мы проиграли войну, когда Воитель утратил контроль над Легионами на Терре. Мы уже потерпели неудачу, когда Гор пал.

— Никогда не спорь с тизканцем, — пробормотал Леор. — Фальк, все равно это отдает безумием. Мы говорим о сверхъестественной археонауке, генетическом шедевре Императора. На что надеяться обычному мастеру по работе с плотью? Чтобы сотворить нечто вроде примарха, им потребуется целая вечность. Сам Император смог создать лишь двадцать таких проклятых существ, и на это ушли десятки лет.

— Я не желаю рисковать, — холодно и резко отозвался Фальк. Он был холериком, однако его злость проявлялась льдом, а не огнем. Когда Фальк Кибре выходил из себя, то утрачивал кажущуюся теплоту. — Мы не можем вечно прятаться в этом шторме. «Тлалок» прибыл последним. Все остальные, кто ответил бы на зов, мертвы, сгинули или же слишком запоздали, чтобы принимать их в расчет. Хватит откладывать. Хватит убегать. Вы оба клялись помочь мне, когда я звал вас.

Шлемы не давали смотреть друг другу в глаза, но когда я заговорил, то почувствовал, как наши взгляды встретились.

— У тебя есть план?

— Взгляни сам.

Легионер Сынов Хоруса извлек портативный гололитический проектор и вдавил активационный символ. Замерцал резкий зеленый свет, который плясал на броне, пока картинка со сбоями подстраивала разрешение.

Там был изображен корабль. Звездолет уменьшился до мигающей голограммы нездорового нефритового цвета, однако его размеры были достаточно очевидны, чтобы у меня перехватило дыхание. Громадный линкор, величие которого выходило за рамки самого понятия «величие». Хребтовые крепости и бронированный нос указывали на тяжеловесную смертоносность шаблона «Сцилла» древней модели корпуса типа «Глориана».

Когда-то я, равно как и Леор, знал этот корабль. Таких линкоров построили лишь горстку. Сам Император вручил их Легионам Космического Десанта для использования в качестве флагманов. И только одна «Глориана» во всех флотилиях Императора была создана по конструктивной схеме варианта «Сцилла».

Леор скрестил руки поверх нагрудника. Он носил на груди Империалис, демонстрируя крылатый знак верности Империуму без тени смущения. Он даже полировал эмблему, так что она блестела серебром на темно-красной броне. Думаю, ирония доставляла ему удовольствие.

Он резко качнул головой, и в воксе раздалось урчание шейных сервоприводов.

— Брат мой, твой Легион только что умер. Сейчас не время гоняться за призраками.

— Именно это я имею в виду, — произнес Фальк голосом, напоминавшим шум лавины. — Я отыщу «Мстительный дух». С ним я смогу разрушить Град Песнопений.

— Сотни группировок веками искали его, — заметил я со всей тактичностью, на какую был способен.

— Сотни группировок понятия не имели, где искать.

— А ты считаешь, что знаешь?

Он ввел в гололитический проектор другую команду. Изображение расплылось на несколько секунд, а затем, наконец, превратилось в примитивную иллюзию Великого Ока. Свободной рукой Фальк обвел край Ока, обращенный к ядру — отравленные звезды, глядящие на Терру.

— Лучезарные Миры.

В воксе, словно выстрел, прозвучал смешок Леора.

— И как ты планируешь провести свои разбитые корабли через Огненный Вал?

Это был неверный вопрос. Я задал верный.

— Откуда тебе известно, что «Мстительный дух» там?

Фальк отключил изображение.

— Мне говорили, что флагман укрыт в пылевой туманности за Огненным Валом. Я поведу свой флот к Лучезарным Мирам и хочу, чтобы вы оба отправились со мной.

За Огненным Валом. Так вот зачем я был ему нужен.

Ни я, ни Леор ничего не ответили. Возможно, другим бы показалось, что от слов Фалька разит простым отчаянием. Его потребность выследить бывший флагман своего Легиона могла указывать на неспособность убежать от прошлого, трагичную жажду былой славы вместо того, чтобы прокладывать новое будущее. Однако подобное предположение строится на неверном понимании того, насколько пали Сыны Хоруса.

Когда-то они были первыми среди равных, а теперь стояли на грани вымирания. Сколько их миров пало с тех пор, как Девять Легионов впервые укрылись в Оке? Сколько кораблей они потеряли — как в бою, так и от хищных рук армий соперников? Из всех, кого он мог позвать, только я никогда не стал бы высмеивать его ярость от угасания света. Сколь бы тщетной она ни была.

Монумент уничтожили, а труп их отца похитили, осквернив даже само наследие Легиона. План Фалька не был отчаянным. С утратой Луперкалиоса Сыны Хоруса миновали этот этап, ведь отчаяние — признак надежды. Это не являлось даже борьбой за выживание. Это был последний судорожный вдох воина, который отказывался умирать, не исполнив долга. Последняя битва, чтобы имя его Легиона вошло в историю с гордостью.

На мгновение я снова услышал вой. Почуял прогорклый пепел несправедливого огня.

— Я помогу тебе, — произнес я.

Леор посмотрел на меня так, словно я сказал нечто безумное.

— Ты ему поможешь?

— Да.

— Благодарю, — сказал Фальк, склонив голову. — Я знал, что ты будешь со мной, Хайон.

Почему я вызвался добровольно? Впоследствии именно этот вопрос задавало мне огромное множество людей. Спросил даже Телемахон, в один из тех редких моментов, когда мы были в состоянии выносить присутствие друг друга достаточно долго, чтобы беседовать, будто настоящие братья.

И, конечно же, спросил Абаддон. Хотя он был мудр и заранее знал ответ.

Леор был несколько менее оптимистичен.

— Фальк, я хочу получить ответы. Откуда ты знаешь, что он за Огненным Валом? Кто посылает тебя в этот дурацкий крестовый поход?

Фальк развернулся к своим людям и передал по воксу приказ.

— Приведите его.


За целую вечность до того, как мы с Фальком встретились в сердце шторма, чтобы поговорить о вымирании его Легиона, я наблюдал гибель моего собственного рода.

Часто иносказательно говорят, будто Легион Тысячи Сынов умер дважды, однако это просто поэтичное заблуждение. Рубрика самонадеянного Аримана не могла убить нас, поскольку мы уже были мертвы. Его неудавшееся спасение стало для нас не более чем погребальным костром.

Мы умерли, когда пришли Волки. Умерли, когда сгорел наш родной мир. Обратилась в пепел Просперо и ее сияющая столица, хранилище знаний человечества: Тизка, Город Света.

Представьте себе горизонт, заполненный громадный стеклянными пирамидами, созданными, чтобы почтить прекрасное небо, и построенными так, чтобы отражать солнечный свет и служить маяком, который виден с орбиты. Вообразите эти пирамиды — роскошные муравейники со шпилями, обиталища образованных и просвещенных жителей, посвященные сохранению всех знаний Галактики. Верхушки этих пирамид-библиотек и домов-зиккуратов представляли собой старомодные обсерватории и лаборатории, предназначенные для наблюдения за звездами, колдовства и прорицания оракулов. Все эти цели были известны нам как Искусство — название, которым многие из пользуются по сей день.

Такова была Тизка, подлинная Тизка. Тихая гавань мирного познания, а не тот уродливый симулякр, что существует ныне на Сортиариусе.

Впрочем, мы не были невинны. Ни в коем случае. Даже сейчас на Сортиариусе живут те из Тысячи Сынов, кто оплакивает свою участь, крича Башне Циклопа о том, что их соблазнили, предали, и что они не могли знать о грядущем воздаянии.

Но нам следовало бы о нем знать. Глупые оправдания и хнычущие стенания никогда не изменят правды. Мы слишком глубоко заглядывали в волны демонического варпа, хотя сам Император требовал от нас оставаться слепыми. Тогда мы верили, как до сих пор верят остатки моего бывшего Легиона, что единственным благом является знание, а единственным злом — невежество.

И так на нас пало возмездие. Это возмездие пришло к истинной Тизке в обличье наших диких кузенов, VI Легиона — также известных как Einherjar, Vlka Fenryka, Стая и, примитивно-буквально на низком готике, Космические Волки.

Они обрушились на нас по приказу, который исходил не от Императора, а от Воителя Хоруса. Тогда нам ничего не было об этом известно. Лишь впоследствии нам предстояло узнать, что Император потребовал от нас возвращения на Терру под позорным арестом. Это Гор, который манипулировал течением еще не объявленной по-настоящему войны, устроил так, что наше порицание стало нашей казнью. Ему хотелось, чтобы мы возненавидели Империум. Хотелось, чтобы мы — те, кто выживет — встали рядом с ним против Императора, когда нам стало бы больше некуда деваться.

И Волки оказали ему услугу. Пребывая в неведении, столь же трагичном, как наше собственное, они обрушились на нас. Даже сейчас я не питаю к Волкам ненависти. Единственное их прегрешение состояло в том, что их предали те, кому они доверяли. В ту более бесхитростную эпоху у них не было причин усомниться в словах Первого Воителя.

У Черного Легиона есть для Волков собственное имя. Мы зовем их Тульгарач, «Обманутые». Некоторые презрительно улыбаются этому названию, другие же произносят его без насмешки. Само слово подчеркивает скорее коварство обманщика, чем глупость обманутых. Уничтожение Просперо стало триумфом Хоруса, а не Волков.

Что же касается Тысячи Сынов, то я больше не знаю, как они именуют Волков. Я мало контактирую со своим бывшим Легионом и его меланхоличными владыками. С тех пор, как заставил моего отца Магнуса преклонить колени перед моим братом Абаддоном.

Однако я вел речь о Просперо и ее скорбном конце. В день смерти Легиона, я был на поверхности, когда небо начало лить огненные слезы. Первый услышанный нами вой был шумом, который издавали при спуске падающие десантные капсулы, мчавшиеся к земле, словно кометы. Как и большинство в моем Легионе, я неверяще глядел, как ясное синее небо над белыми пирамидами чернеет от пехотных транспортов. Громадные челноки «Грозовая птица» заслоняли солнце своими широко раскинутыми крыльями. Меньшие по размерам десантно-штурмовые корабли носились вокруг своих менее быстрых кузенов, проявляя к ним жуткую привязанность, словно мухи к трупу.

Мы были не готовы. Будь мы готовы, Империум лишился бы двух Легионов, которые уничтожили бы друг друга в день самой ожесточенной битвы, какую когда-либо видели и мы, и Волки. Однако нас застали совершенно врасплох. Враги вцепились нам в горло еще до того, как мы вообще поняли, что нас атакуют. Наш генетический предок Магнус, Алый Король, знал, что за его прегрешения против имперского эдикта грядет расплата. Он хотел принять кару как мученик, а не сопротивляться ей как мужчина.

Наш флот дал бы армаде Einherjar бой на равных, но перед приходом Волков он отошел к дальним границам системы, оставив нас без прикрытия с неба. Враги, наши собственные кузены, прошли мимо нашей безмолвствующей и бессильной системы орбитальной защиты. Они спикировали вниз, не потревоженные отключенными лазерными батареями, находившимися по всему городу.

По воксу и между связанными разумами распространялось известие. Одни и те же слова, снова и снова. Нас предали! Волки пришли!

Я не стану спорить насчет философской подоплеки того, заслуживала ли Тысяча Сынов казни. Но я познал, что значит осиротеть на войне, лишиться семьи и братства.

Так что, возможно, я согласился помочь Фальку, чтобы быть рядом с человеком, которого я уважал, и помочь ему проделать то же бесполезное путешествие, что выпало на мою долю. Возможно, мне просто стало одиноко на борту моего корабля-призрака — в окружении созданных из пепла мертвецов, чей разум был слишком вычищен, чтобы вместе вспоминать наше прошлое — и увидел последнюю возможность сражаться рядом с сородичами, заслуживавшими моего доверия. Возможно, воскрешение Хоруса было мерзостью, которую я не мог ни вытерпеть, ни допустить.

Или же, быть может, мне всего лишь хотелось забрать флагман Девяти Легионов себе.


— Приведите его.

Из бокового коридора появились еще несколько воинов Фалька. В их походке была заметная натренированность движений при перемещении в условиях отсутствия гравитации, несмотря на громоздкую броню терминаторов. Юстаэринцы. Когда-то элитный воинский клан Сынов Хоруса.

Их было пятеро, а между ними под конвоем шел воин в оковах с магнитными замками, которые сцепляли его руки за спиной. Красный доспех покрывали золотые надписи аккуратными крошечными рунами — каждая строка являлась молитвой или благословением на забытом в Империуме языке, который нам известен как колхидский.

Когда пленника подвели к нам, Леор фыркнул.

— Признаться, такого я не ожидал.

Я тоже. Воина в черном и сочно-багряном облачении боевых жрецов Несущих Слово заставили опуститься перед нами на колени. Его шлем представлял собой древнее изделие из грязной бронзы. Одна из глазных линз имела изумрудный оттенок, другая же была темно-синего цвета терранских сапфиров. Я задумался, что это означает.

— Это подарок? — поинтересовался Леор. — Или игрушка для подопечной Хайона?

— Подожди, — отозвался Фальк. — Сам увидишь.

Я чувствовал, как Леор с презрительной ухмылкой глядит на пленника сверху вниз. Что же касается меня, я коснулся своими чувствами разума Несущего Слово, ощутив отталкивающую силу абсолютной, строгой закрытости. Бесспорно, дисциплинированный разум, обладающий собственным психическим потенциалом. Однако нетренированным. Незакрепленным. Сырым. Он не родился с шестым чувством. Оно развилось, когда его душа налилась силой и вспыхнула ярче в плодородных волнах Великого Ока.

— Мы ждем, — сказал Леор.

И в этот миг все мы ощутили перемену. Леор резко поднял взгляд, его рука двинулась к закрепленному за спиной топору. Из шлема Фалька донеслось пощелкивание наполовину приглушенных вокс-сообщений, которыми он обменивался со своими воинами, и те поголовно прижали болтеры к наплечникам, готовясь к чему-то еще невидимому. Я ощущал это как шепот в неподвижном воздухе, как сущность, перемещающуюся из одного места в другое. Так может восприниматься кто-то, пересекающий комнату с закрытыми глазами.

Мехари и Джедхор вскинули свои болтеры мгновением позже людей Фалька. В тени рычала моя волчица.

Что-то приближается, — предостерегла она. Или кто-то.

Никто не появился в буре психической энергии и не ворвался в реальность, с грохотом вытесняя воздух при телепортации. Пока мы трое наблюдали за пленником, а наши воины целились через палубу из десятков болтеров, сгорбившийся на капитанском троне труп встал у нас за спиной. Сгнившие пряжки фиксирующих ремней легко переломились.

Мы с Леором крутанулись с неаккуратной слаженностью братьев, рожденных в разных Легионах. Болтеры Мехари и Джедхора нацелились на стоящего мертвеца. По моему топору пошла рябь активного энергополя, а зубья цепного клинка Леора вгрызлись в безвоздушное безмолвие.

Поднявшись со своего трона, мертвый офицер Сынов Хоруса не совершал никаких враждебных движений. У трупа не было оружия, он носил уродливую многослойную боевую броню Мк-V. Знак Ереси и следы поспешных ремонтов, произведенных между сражениями. Он стоял и глядел на нас, а мы целились ему в голову. Открытый глаз на наплечнике, символ Сынов Хоруса, покрывала катаракта изморози.

Я не в силах представить себе жизнь без шестого чувства, поскольку мой дар развился в ранней юности. Мне кажется прискорбным недостатком смотреть на другого человека, общаться с другим воином и не ощущать смену его эмоций при звуке слов. Фигура на троне была трупом, существом, не обладающим мышлением и синаптическими реакциями. Именно поэтому я не ощутил в нем никаких признаков жизни, когда мы вошли. Не было ни разума, ни жизни, ни чувств.

И все же, теперь они присутствовали. Слабая активность личности дразнила меня — я чувствовал ее близость, однако никаких подробностей.

Это было невозможно, однако раздалось потрескивание, и на наш общий вокс-канал настроился еще один сигнал.

— Братья, — голос звучал с придыханием, неприятным шипением выходящего воздуха. — Братья мои.

Оракул

Ни Леор, ни я не опустили оружия. В воздухе мерцали бесформенные слабые призраки, ласкавшие нашу броню бесплотными руками. Ждущие демоны, которым хотелось родиться. Я чувствовал, как они жаждут пламени наших душ и желают, чтобы мы просто прибегли к насилию, даруя им жизнь посредством эмоций и кровопролития.

— Назови себя, — велел Леор стоящему трупу.

— Саргон, — раздался в воксе сухой шепот. Скрипучий голос звучал напряженно от усилия, а не от злого умысла. Существо произносило слова шепотом, выталкивая их из прогнивших легких, поскольку ни бронекостюм, ни холод лишенной солнца пустоты не смогли полностью уберечь тело от процесса разложения.

Прочие не обладали талантом к Искусству, однако я чувствовал психические нити между движущимся трупом и разумом, который оживлял кости создания. Стоявшая позади нас фигура сутулилась, ее мышцы были мертвы — марионетка, которая шевелится лишь по воле находящегося поблизости кукловода. Я опустил топор и посмотрел на Несущего Слово.

— Саргон — это ты.

Бронзовый шлем пленника утвердительно качнулся, однако шипящий ответ пришел от стоящего мертвеца.

— Саргон Эрегеш, некогда из Семнадцатого Легиона. Некогда из ордена Медной Головы. Некогда воин-жрец Слова.

— Некогда? — переспросил я. У всех группировок разная степень верности и участия в делах родного Легиона, но мне встречалось мало таких воинов XVII-го, кто бы отринул учения Лоргара.

— Я несу просвещение и знание, однако это более не Слово Лоргара.

Я посмотрел на Фалька в поисках разъяснения.

— Где ты его схватил?

Тот покачал головой.

— Я его вообще не ловил. Он пришел к нам после падения Луперкалиоса и сложил оружие. Оковы — это просто мера предосторожности.

И оскорбление. Даже сейчас Фальк сохранял гордыню своего примарха. Он всегда мало принимал в расчет чужие потребности и мелкие особенности. Я обратился к коленопреклоненному воину, а не к говорящей от его имени кукле.

— Почему ты не разговариваешь?

Несущий Слово поднял красную перчатку и коснулся горла кончиками пальцев. Слова снова произнес стоящий позади меня труп.

— Раны, полученные на Терранской Войне. Один из сынов Сангвиния рассек мне горло. Его клинок лишил меня гортани и языка.

Я не чувствовал в нем лжи, но, по правде говоря, я вообще мало что чувствовал. Его защита была сильна, причем не только за счет железной воли. Он не просто оживлял мертвеца как игрушку — его сущность рассеивалась между трупом и его собственной плотью, и душа обитала одновременно в двух телах. Подобное действие требовало невероятного уровня контроля.

Если тебя лишил дара речи вражеский меч, то почему ты не говоришь так, как я сейчас?

Ответом мне стало молчание. Ни Несущий Слово, ни труп никак не отреагировали. Я попытался еще раз.

Ты не слышишь моих слов?

Все так же ничего. Гира рыскала по палубе под командным возвышением, наблюдая за нами голодными белыми глазами.

Он не слышит нас, — передала она мне. Я вижу пламя его души как огонь в клетке. Она жива, но скрыта. Здесь, но не здесь.

По каналу связи между нами физически ощущалось ее настороженное замешательство. Я снова перевел взгляд на стоящего на коленях воина. В случае с практически любым из живых существ я мог чувствовать фрагменты их эмоций и воспоминаний как хаотичную дымку, окружающую сознание. Требовалось не более чем секундное усилие мысли, чтобы заглянуть в их жизни.

Аура же этого воина представляла собой дым. Просто… дым. Голоса внутри нее были слишком приглушенными, чтобы разобрать их слова. Цвета выглядели поблекшими, полностью утратившими жизнь.

Кто-то, или что-то прижгло дух этого человека. Его отделили от прочих живых существ в том отношении, которого никогда не осознает большинство смертных. Как и сказала Гира, он был там, но не там.

— Кто это с тобой сделал?

— Я уже сказал тебе, — произнес стоящий труп, а Несущий Слово вновь коснулся своего горла. — Кровавый Ангел.

— Нет. Кто отделил твою душу? Кто запер твою сущность таким образом?

Леор с Фальком глядели на меня так, будто я нес околесицу. Я не обращал на них внимания, ожидая ответа Несущего Слово.

— Я не могу сказать, — передал по воксу мертвец. Я снова не почувствовал лжи пленника, однако его ответ был столь неопределенным, что мог означать что угодно.

— Не можешь, или не хочешь?

— Я не могу сказать.

— О чем ты говоришь, Хайон? — спросил Леор. — Кто и что с ним сделал?

— Его разум и душа ограждены так, как мне никогда не доводилось видеть. Я мог бы пересилить его волю, но все равно не узнал бы ни малейшей доли того, что он скрывает в своей памяти. Это с ним кто-то сделал, но я не могу представить, у кого есть такие способности. Возможно, мой брат Ариман. Или же мой отец Магнус.

— Я не встречал ни того, ни другого, — прохрипел труп в вокс.

— Волнующе, — прокомментировал Леор. Его голос был полон скуки.

— Почему ты сдался Дурага-каль-Эсмежхак? — спросил я.

— Этого потребовала судьба, — отозвался мертвец.

— Я не верю в судьбу. Скажи мне правду.

— Колесо судьбы продолжает вертеться независимо от того, веришь ли ты в его движение или нет, Искандар Хайон. Оно столь же неизбежно, как ход времени.

То, что ему было известно мое имя, не стало неожиданностью. Он мог узнать его сотней способов. Меня больше занимал фанатизм, который был слышен даже в голосе мертвеца.

— Скажи мне правду, — повторил я.

— Я знаю, где спрятан «Мстительный дух». Я несу это знание тем, кому оно нужно сильнее всего.

— Чрезвычайно сомнительная щедрость. Откуда тебе известно, где находится флагман Девяти Легионов?

Различающиеся глазные линзы Несущего Слово уставились мне в глаза.

— Потому что я был на его борту.

Я повернулся к Фальку.

— Это ловушка. Это не может быть ничем иным, кроме как ловушкой.

Леор кивал. Фальк — нет.

— Он лжет? — спросил легионер Сынов Хоруса. — Ты чувствуешь в его словах обман?

Я был вынужден признать, что нет.

— Но его разум огражден, и я понятия не имею, кто его закрыл.

Фальк не унимался, даже триумфальные нотки не могли скрыть отчаяния в его голосе.

— Но он говорит правду, так? Ты можешь сказать точно? Он знает, где находится «Мстительный дух»?

— Брат, ты попросил меня странствовать неделями только для того, чтоб я мог послужить тебе детектором лжи?

— Хайон, это правда?

Я вздохнул, чувствуя, что мне не победить.

— Да, твой пленник говорит правду. Какова бы ни была ее значимость.

— В лучшие ловушки кладут приманку, перед которой невозможно устоять, — заметил Леор.

Они углубились в беседу — или же в спор, я не следил за этим. Я продолжал наблюдать за Саргоном. Более всего в его огражденном сознании меня беспокоило то, что я ощущал его открытость во всех прочих отношениях. Он не пытался нас обмануть. Практически жаждал сотрудничать, столь же добровольно, как носил оковы на запястьях.

— Где «Мстительный дух»? — спросил я его.

— На краю Лучезарных Миров, — произнес труп позади меня. — Я говорил об этом Фальку Кибре, и теперь говорю тебе.

Я, наконец, отвел от него взгляд.

— Фальк, если ему нужны мертвые, чтобы разговаривать, как же он общается, когда поблизости нет трупов?

Легионер Сынов Хоруса покачал головой.

— Обычно он не общается. Несколько раз он пользовался боевыми жестами Легиона, впрочем, у нас на «Зловещем оке» едва ли дефицит трупов, особенно после падения Монумента.

— И ты ему веришь? Веришь, что он может отвести нас к «Мстительному духу»?

Я не видел лица Фалька, но чувствовал, как он тщательно взвешивает свой ответ.

— Хайон, дело не в вере. У меня и моих людей нет такой роскоши как выбор. Мы покойники, если Третий Легион выследит нас, и покойники, если мы остановимся и дадим бой. Быть может, их кузнецам плоти и кровавым кудесникам и потребуется целая вечность на клонирование примарха, если вообще это удастся, однако я нанесу удар раньше и лишу их такой возможности. Если Саргон лжет, мы можем умереть на краю Ока. Это риск, на который я согласен пойти.

При изложении в столь жестком свете я понимал, почему Фальк считал, что никакого выбора нет.

— Я пойду, — вновь подтвердил я. — Я с тобой.

Я чувствовал приближение головной боли. Меня жег соблазн просто потянуться внутрь чужих разумов и общаться в бессловесном единении. Я слишком долго пробыл рядом с бездумными сородичами-рубрикаторами, упражняясь в психическом контроле на тех, кто не имел права сопротивляться. Чтобы вести с другими настоящий спор, требовалось больше терпения, чем мне было привычно.

Этот разговор о пророчестве доставлял наслаждение Ашур-Каю. Я ощущал, как он смотрит моими глазами, и его концентрация остра, словно отточенный клинок. Он жаждал любых обрывочных мелочей и деталей, касающихся возможности прорицания. Я был очарован столь ненадежным провидением в меньшей степени — меня занимала защита, которая изменила разум Саргона, и холодная искренность Фалька только усугубила мою тревогу.

— Мы живем в самой преисподней, — произнес я. — На каждого из нас, кто сохранил рассудок, приходится тысяча призраков и безумцев. Я в долгу перед тобой, Фальк. Я не верю этому оракулу, но я пойду с тобой.

Леор так и не успел согласиться, или не согласиться. Этому помешали наши враги.


Они появились из шторма. Красно-фиолетовые волны вздулись и потемнели от находившейся внутри смертоносной громады первого боевого корабля, пробивающегося сквозь эфирные тучи бури. Он приближался, содрогаясь, рассекая взбухающие валы и выходя в спокойное сердце шторма. За зубчатыми шпилями и пылающими двигателями тянулись дымные следы эссенции варпа.

В воксе раздался предостерегающий крик Анамнезис. Гира издала психическое рычание. По всей нашей объединенной флотилии помощники вызывали своих повелителей и предводителей, чтобы предупредить о неизбежном нападении.

С мостика «Его избранного сына» я не мог увидеть вражеские корабли. Я видел их на оккулусе «Тлалока» — видел, поскольку их видел Ашур-Кай. Когда ведущий корабль ворвался в поле зрения, первым, что я увидел глазами моего брата, стала имперская пурпурная броня, которая выцвела от огня до призрачно-лилового оттенка. Мы поняли, кто это, еще до того, как нам об этом сообщили сканеры ауспиков «Тлалока».

— Дети Императора, — прозвучал лишенный интонации шепот Анамнезис.

— Возвращайся на корабль, — передал в то же мгновение по воксу Ашур-Кай. По каналу нашей психической связи я практически чувствовал вкус его отвращения и агрессии.

Фальк поднял руку, приложив ее к боковой стороне шлема и слушая неслышимый для меня голос. Вне всякого сомнения, он получал точно такое же предупреждение от командного экипажа «Зловещего ока». Затем он отдал именно тот приказ, на отсутствие которого я надеялся — Сыны Хоруса нацелили свои двуствольные болтеры: не на меня и моих спутников, а на Леора и его воинов.

Что касается командира Пожирателей Миров, тот не предпринял никаких враждебных телодвижений.

— Не угрожай мне, — произнес Леор, спокойный, как сама чернота между мирами. — Фальк, я много кем являюсь, но я не лжец. Я бы не учинил предательства на нейтральной территории.

— Больше никто не знал об этой встрече, — теперь Фальк стоял перед бесстрастным Пожирателем Миров, держа в руке меч.

На Леоре был шлем, так что я чувствовал его улыбку, а не видел ее. Он с веселым безразличием наклонил голову, обдумывая, как лучше всего разобраться с разворачивающимися перед ними вариантами.

— Братья… — прошипел стоящий труп, Саргон пытался успокоить их.

Но это я встал между ними, держа в левой руке массивный топор. Мы трое были примерно одного роста.

— Он нас не предавал, — я пристально глядел в глазные линзы Фалька, видя в них отражение моего собственного шлема с хельтарским гребнем и игнорируя повторяющиеся требования Ашур-Кая возвращаться на корабль.

Ты знаешь Леора, — я проталкивал слова, словно копье, сквозь неподатливые стены жестких мыслей Фалька. Зачем ему выдавать тебя псам из Третьего Легиона? Он ненавидит их так же, как и ты. Даже сильнее, после Скалатракса. Опустите оружие, пока не сделали одного из своих последних союзников врагом.

Мне подумалось, что он может продолжить настаивать. Чтобы возглавлять любую группировку, требовалась свирепая натура, и глубоко в его жилах текла ледяная самодовольная ярость. Однако Фальк развернулся к своим людям, передавая им по воксу распоряжения отступать. В том, как они покидали зал, не было никаких поводов для гордости, лишь подлинная необходимость. Хотя отделения Сынов и отходили в достойном восхищения порядке, это все равно было бегство. Отсутствие гравитации служило им подспорьем, они отталкивались от стен и прыгали по коридорам, направляясь к ангарным палубам, где ждали их десантные корабли.

Саргон поднялся на ноги, не делая попыток скрыться. Пока он вставал, оживляемый им труп забавно в такт оседал, становясь по-настоящему безжизненным и более не подчиняясь его воле. Я также остался на месте, хотя и не из гордости. Просто у меня был иной путь спасения.

— Идемте со мной, — сказал я Леору и Фальку. — Все вы. Берите своих людей. Ваши корабли уничтожат еще до того, как вы до них доберетесь. «Тлалок» находится на краю бури и готов к бегству.

— Ты можешь вытащить нас с этого корабля? — гортанно прорычал Леор.

— Да.

— У тебя есть телепортационная чаша, которая способна зафиксировать цель, несмотря на шторм?

— Нет.

Леор покачал головой.

— Тогда избавь меня от прихотей колдунов.

Он отвернулся и побежал, оттолкнувшись от пола и полетев в направлении широко открытых дверей, которые вели к хребтовой магистрали корабля. Его воины уже скрылись.

— Фальк, — начал было я.

— Удачи тебе, Хайон, — сказав это, он отступил вслед за своими людьми с тяжеловесной ловкостью, волоча Саргона за наплечник воина-жреца. Я наблюдал, как они уходят, беззвучно обзывая их глупцами. Голос Ашур-Кая у меня в ухе имел интонацию сардонической няньки.

— Не понимаю, почему ты еще не на борту корабля, — ворчал он. — Сехандур, ты вообще понимаешь, что эти глупцы из Третьего Легиона запускают абордажную технику? Уж на это-то мне не следовало бы обращать внимание.

Я услышал, как после этого сухого выговора он окликнул экипаж мостика «Тлалока», приказывая им готовить корабль к погружению обратно в шторм.

— Ты не мог бы поторопиться? — добавил он, вновь обращаясь ко мне. — Открывай канал.

Я не ответил. Я смотрел его глазами на экран оккулуса, глядя посредством нашей связи. Наши корабли уже были в меньшинстве. Вражеский флот нарушил строй, им не терпелось убивать, и они подходили ближе, чтобы оказаться в радиусе досягаемости смертельного оружия. Пыльную пустоту уже рассекли первые торпедные залпы. Оставляя за собой огненные полосы, они мчались к нашим кораблям.

За группами боеголовок, в нижнем квадранте экрана, мигали руны ауспика, отслеживающие абордажную технику, которая пробивалась прямо к нам. Не только к нашим кораблям, но и к обездвиженному остову «Его избранного сына». Близились первые столкновения.

У нас было пять звездолетов. Пять против семи. Флагман Фалька, «Зловещее око» был крейсером, обладавшим смертоносной красотой, который в свои лучшие дни мог выйти против лучших кораблей любого флота Легионов, однако эти дни остались далеко позади. Его рассекали рубцы, полученные за годы нашего изгнания. «Королевское копье» было элегантным охотником, убийцей с большого расстояния, который лучше всего подходил для одиночных действий в глубоком космосе и едва ли обладал вооружением или броней для затяжных флотских сражений даже без учета ран, полученных им в изобилии. А «Восход трех светил», самый новый из боевых кораблей моего брата, выглядел так, словно погиб много месяцев назад и забыл прекратить свое путешествие.

«Челюсти белой гончей», закованные в красную и бронзовую броню XII Легиона, уже приближались к остову «Его избранного сына», чтобы забрать Леора и его воинов с мертвого звездолета. Если бы они вступили в бой — на что я не хотел полагаться — то смогли бы вести поединок с одним из эсминцев или малых крейсеров, однако были бы практически бесполезны против основных крупных кораблей.

Пять против семи. Даже один на один они бы нас уничтожили.

Я уже поднимал топор, чтобы открыть канал, когда вокс-сеть взорвалась перекрикивающими друг друга голосами, каждый из которых вносил свою долю очередных проклятий. Глазами Ашур-Кая я видел причину этого. На краю шторма из-под прикрытия туч выходили громадные коварные силуэты, которые приближались со всех сторон.

Это было уже не пять против семи. Спасение было иллюзией, и я не мог не восхититься хирургической аккуратностью засады. Кто бы ни желал нашей смерти, но он организовал убийство безупречно.

Ведущий корабль был линкором, его тупой нос изображал распятого золотого имперского орла с изорванными крыльями. Этот звездолет сам по себе мог бы разорвать все пять наших кораблей на куски. То обстоятельство, что он двигался во главе флота убийц, лишь добавляло поражению оскорбительности. Они даже не держали атакующий строй. Им не было в этом нужды, ведь они знали, что держат нас за горло.

Этот флот был слишком крупным для собранного ради одного лишь этого сражения. Несомненно, это была часть армады, разорившей Луперкалиос, которая теперь имела задание выследить уцелевших Сынов Хоруса.

— Нас вызывают, — произнес Ашур-Кай. — Вернее, вызывают тебя.

Я наблюдал, как смерть приближается в обличье колоссального линкора, позади которого двигалась акулья стая его менее крупных сородичей.

— Принимай, — отозвался я.

Затрещавший в воксе голос был мне незнаком. Он также держал себя в рамках — я слышал в интонации улыбку, подавляемое торжество, однако говоривший воздерживался от прямого злорадства.

— Капитан Искандар Хайон с «Тлалока», — он произнес «капитан» как Cua Thāruāquei, «водитель душ», на безупречном тизканском наречии Просперо. Я всегда думал, что меня убьет обезумевший от крови дикарь с Фенриса, здесь же меня вот-вот должен был прикончить ученый.

— Я Хайон. Хотя уже какое-то время не называл себя капитаном.

— Времена меняются, не правда ли? Говорю ли я также с командиром «Челюстей белой гончей», центурионом Леорвином Укрисом, известным под именем «Огненный Кулак»?

— Не называй меня Огненным Кулаком, — тут же отозвался в воксе Леор. По голосу он не казался ни разозленным, ни оскорбленным, хотя я знал, что он почти наверняка был и тем, и другим. На фоне его ответа мне было слышно приглушенное стрекотание сочленений доспеха во время бега по кораблю.

— Я Кадал из Третьего Легиона, и мое звание — сардар Шестнадцатой, Сороковой и Пятьдесят Первой рот. Как, возможно, уже вам сообщили экипажи ваших мостиков, мой флот не стреляет по вашим кораблям, только по крейсерам в цветах Сынов Хоруса. В связи с этим у меня есть для вас предложение: ваши жизни. У меня нет раздора с Тысячей Сынов или Пожирателями Миров. Возвращайтесь на свои корабли, и вам позволят уйти обратно в шторм целыми и невредимыми.

— Сардар Кадал, — ответил я. — Полагаю, что ты нам лжешь.

Треск вокса совершенно не скрыл его низкого, понимающего смешка.

— Хайон, просто дай мне взять Фалька и его людей. Меня не интересуют ни твои мелкие фокусы, ни этот глупец Огненный Кулак. Говорю еще раз, возвращайтесь на свои корабли и оставьте Сынов Хоруса мне. Даю слово, что сохраню вам жизнь, и можете возвращаться обратно в свои крепости с вестью о моем милосердии.

— Что заставляет тебя столь упорно охотиться за Фальком? — спросил я.

— Он один из них, — произнес Кадал.

Один из них. Легионер Сынов Хоруса. Легиона, который оставил нас на гибель от возобновившейся злобы имперских пушек. Так легко скрыться от возмездия, но невозможно избежать позора.

— Сардар, странно, что ты занимаешь позицию морального превосходства, хотя поведение твоего Легиона в Терранской Войне едва было полезным. Чем вы занимались, пока остальные из нас растрачивали свою кровь и жизни под стенами дворца?

— Я предложил, — повторил сардар, не поддаваясь на приманку, хотя я и был уверен, что он больше не улыбался.

Я оглянулся на своих спутников. Мехари и Джедхор стояли, молчаливо наблюдая. Гира бродила вокруг кресел и высохших трупов, которые продолжали на них сидеть. В ее нечеловеческом сознании нельзя было прочесть ничего, кроме угрюмого недовольства.

Глазами Ашур-Кая я наблюдал, как рунические символы нескольких штурмовых ботов приближаются к верхним палубам «Его избранного сына». У нас оставалось меньше минуты до момента, когда первые абордажники врежутся в железо.

— Кадал, боюсь, я должен отказаться. Я ценю предложение, однако не поверил бы тебе, что ты горишь, даже если бы самолично тебя поджег. Твое слово значит для меня меньше дерьма, сын Фулгрима.

Тот рассмеялся, справедливо убежденный в своей победе вне зависимости от того, предадим мы Фалька или нет.

— Жаль, Хайон. А как насчет тебя, Огненный Кулак?

— Я с тизканцем, — я услышал, как усиленные бронзовые зубы Леора лязгнули, когда он ухмыльнулся. — Но если ты сдашься сейчас, возможно, я буду милосерден.

— Это у вас в Легионе считается упорством, Леорвин?

— Нет, это считается юмором, — зубы Леора снова лязгнули. Канал вокс-связи с Кадалом отключился, заполнившись помехами.

Я открываю канал, — передал я Ашур-Каю. Его ответ выразился в бессловесном импульсе раздражения от того, сколько времени у меня ушло на согласие.

Удерживать свои чувства связанными с чужим сознанием — нелегкое дело, даже при столь сильных психических узах, какие были между мной и Ашур-Каем. Я не мог открыть канал и сохранить связь разумов с братом, так что я приготовился к предстоящему острому разрыву.

Я поднял топор и почувствовал, как Ашур-Кай поднимает свой меч. Нас разделяли сотни километров, однако я ощущал единство движения и то, как мы оба замерли в одну и ту же секунду, высоко занеся клинки.

Готов, — передал я.

Готов, — в тот же миг отозвался он.

Мехари. Джедхор. Ко мне.

Мои мертвые братья подошли ко мне, держа болтеры наготове для стрельбы. Гира кружила вокруг нас троих, беззвучно рыча в моем сознании.

Мои чувства с резкостью удара бича отдернулись от чувств Ашур-Кая. При помощи своего топора я проделал в теле реальности рану.


Как и надлежит любому оружию, у моего топора было имя. Он назывался Саэрн, «Истина» в диалектах нескольких кланов Фенриса, из которых наиболее заслуживает упоминания племя дейнлиров.

Я владел Саэрном со времен сожжения Просперо, где забрал оружие из безжизненных рук воина, который был слишком близок к тому, чтобы убить меня. Тогда я ничего о нем не знал помимо того обстоятельства, что в его глазах была ненависть, а в руках — смерть.

Многие из ритуалов и обычаев Легионов отражали жестокую простоту самых примитивных культур: племенных обществ Каменной Эры человечества, или же воинских цивилизаций Бронзовой и Железной Эр. Брать трофеи у вражеских Легионов — не просто обычное дело, это столь же ожидаемое и неформальное действие, как привычный обмен картинными позами и угрозами между соперничающими командирами.

Многие из орденов Адептус Астартес, порожденных при бесхребетном дроблении сил Великого крестового похода, полагают себя выше подобного поведения, однако мы в Девяти Легионах редко стыдимся потакать себе в плане выразительных угроз. В конце концов, большая часть уважения, которым группировка пользуется среди своих сородичей, сводится к репутации ее военачальника. Его воины будут кричать врагам о его триумфах и поражениях их врагов.

Так что присваивание оружия и доспехов павших — не редкость. Несмотря на это, пусть даже я более никак не связан с Тысячей Сынов и не предан им, у меня по коже все равно ползут мурашки, когда я представляю, сколько реликвий Волки унесли с собой с останков Просперо. Во мне поднимается ярость от того, что они полагали наши сокровища малефикарумом, «порчеными» и почти наверняка уничтожили вместо того, чтобы носить в бою.

По крайней мере, в использовании оружия врага присутствует уважение. Я хранил Саэрн столько лет после Просперо не из мелкой злобы по отношению к его создателям. Я брал его на войну потому, что это был красивый и надежный клинок. Обрекать подобные реликвии на уничтожение — куда более суровое оскорбление.

Рукоять Саэрна была длиной с мою руку, она была выкована из серого адамантия и украшена вытравленными кислотой рунами на фенрисийском диалекте Tharka. Символы повествовали о том, как первый владелец возвысился до своего места чемпиона Волков, идущие по спирали буквы говорили о десятках побед над чужими, предателями и мятежниками в ходе Великого крестового похода. Я завершил эту историю, когда забрал топор из его мертвых рук.

В последующие годы я переделал рукоять, пронизав ее осколками психически настроенного черного кристалла с планеты внутри Ока. Они тянулись по всей длине оружия от затыльника до клинка, словно вены. Хотя их основное назначение состояло в превращении оружия в концентратор психического разряда, они также реагировали с определенной «враждебностью», если к оружию притрагивался кто-то, кроме меня.

Сам топор представлял собой массивную секиру с одним лезвием, которое изгибалось, словно полумесяц. Золотая волчья голова скалила зубы в направлении смертоносной кромки. Когда топор активировался, на свирепой морде играли сверкающие молнии, которые создавали впечатление, будто зверь жив и щерится.

У меня было и другое оружие — болтеры, пистолеты, клинки, даже копье, отобранное у духовной ведьмы эльдар — однако ничем из этого я не дорожил так, как Саэрном.


Когда я наносил удар сверху вниз, черные кристаллы вспыхнули, издав звенящую песнь активации. Клинок разорвал и реальность, и нереальность — в воздухе ничего не появилось, никаких прорех буйной энергии и вопящих душ. Однако разрез существовал, и я чувствовал далеких существ с другой стороны. Их грубый голод. Их въедающиеся потребности. Они безмолвствовали, ощутив шанс получить свободу.

Я потянулся к незримому разрезу, напрягая чувства, будто скрюченные пальцы, и растянул края раны. По ту сторону прорехи была абсолютная чернота — чернота, присущая не пустоте, а слепоте. Чувства смертных не смогли бы обработать то, что лежало за входом. Я чувствовал, как далекий голод становится гораздо менее далеким.

Где-то на другой стороне ждал Ашур-Кай. Он ждал с мечом в руке, возле точно такой же раны в реальности, которую проделал на борту «Тлалока»

Нерожденные хлынули через оба разрыва в один и тот же миг. Я и мой брат одновременно вступили в бой.

Оборванный Рыцарь

«Человечество всегда обращало взор к небу в поисках своего истинного пути»

Кто первым произнес эти слова? За тысячи лет моей жизни я так и не выяснил происхождения высказывания. Возможно, никогда и не установлю, если мои хозяева из Инквизиции решат казнить меня. Впрочем, подозреваю, что они слишком умны для этого. Попытка убить меня не кончится для них ничем хорошим.

Мой брат Ариман, чья мудрость была неоспорима, пока он не позволил гордыне осквернить свои мысли, особенно любил эту цитату. До того, как я облачился в черное, когда мы с Ариманом еще являлись подлинными братьями, а не были просто связаны кровью, я посещал его лекции о происхождении нашего вида и вселенной, которую мы объявили своей собственностью. В ходе наших споров он цитировал эти слова, и я улыбался, ведь они были столь верны.

Человечество всегда искало ответы на свои вопросы на небесах. Первые люди глядели на солнце, поклоняясь шару термоядерного пламени как воплощенному в небе божеству — богу света, который нес жизнь и с каждым рассветом прогонял страх перед тьмой.

Это сильный символ. Даже сейчас в постоянно уменьшающихся пределах Империума существуют примитивные миры, поклоняющиеся Императору как богу солнца. Ведомства человечества не заботит то, каким образом людские стада выражают свою верность Императору, пока не прекращается беспрекословное поклонение и десятина Экклезиархии.

Когда философы тех первых культур перестали бояться темноты, ночное небо стало божественным садом, в котором звезды и сами планеты располагались поэтичными условными созвездиями и провозглашались телами далеких богов и богинь, взирающих на человечество с высоты.

Мы всегда смотрели вверх. Искали, тянулись, желали.

Вас смущает, что я говоря «мы»? Я несправедливо помещаю себя и мой род среди разнообразных ответвлений генетической паутины людей?

Империум демонстрирует свою величайшую неосведомленность, полагая, будто члены Девяти Легионов и следующие за нами смертные являются неким непостижимым чуждым видом. Познание варпа состоит лишь в одном: в познании. Никакие перемены, секреты и истины не в силах полностью переписать душу.

Я не человек. Я перестал быть человеком в одиннадцать лет, когда Легион Тысячи Сынов забрал меня из семьи и преобразил в орудие войны. Однако я сотворен на человеческой основе. Мои эмоции — это человеческие эмоции, перестроенные и обработанные постчеловеческими чувствами. Мои сердца — это человеческие сердца, хотя и измененные. Они способны на неумирающую ненависть и неумирающее желание, которые выходят далеко за пределы нашего базового вида.

Когда мы, Девять Легионов, размышляем о людях вне рамок их очевидного применения в качестве рабов, слуг и подчиненных, то видим родственные души. Не заслуживающий осуждения вид, а слабое, невежественное стадо, которое необходимо направлять властью правителя. Человечность — это состояние бытия, образующее наши корни. Не наш враг. Всего лишь предыдущий шаг на спирали эволюции.

Так что да — я говорю «мы»

Со временем человечество стало смотреть на небо скорее в поисках знания, нежели из соображений веры. Первые цивилизации развились и переросли поклонение звездам, обратившись к планетам, которые вращались вокруг них. Эти миры представляли собой землю обетованную для многообещающей экспансии. Человечество составило их каталог, продумало странствие по черному небу в кораблях с железной броней с целью колонизации, и, в конце концов, начало искать там жизнь.

Но все же мы стремились к большему. И довольно скоро нашли его.

Варп. Эмпиреи. Великий Океан. Море Душ.

Когда человечество впервые открыло варп и воспользовалось им для путешествий на невообразимые расстояния, мы так мало знали о зле, которое обитало в бесконечных волнах. Мы видели чужеродные сущности — нечеловеческих существ, сотворенных из эфира — но не таившуюся за ними злобу, и не те великие и губительные разумы, что дали им жизнь.

Мы видели лишь иную реальность за пределами нашей собственной, непрерывно меняющийся океан, который, тем не менее, позволял совершать многовековые странствия всего за несколько недель. Расстояния, на преодоление которых ушла бы сотня поколений, стало возможно покрыть за считанные месяцы. Под прикрытием полей Геллера, непроницаемых пузырей материальной реальности, первые эмпиронавты человечества повели наш вид к самым далеким звездам и планетам, которые кружились в их чуждом свете.

Мы понятия не имели. В те дни безмятежного невежества мы и понятия не имели, что путешествуем через Ад. Не представляли, что плавает в тех волнах, ожидая, пока наши эмоции придадут ему форму.

У обитателей варпа есть бесчисленное множество названий в бессчетном количестве культур. Я слыхал, как их именовали Бездушными, Тэн-Гу, Шедим, Дхаймонион, Нумен, духами, призраками, дэвами, Падшими, Нерожденными и много как еще. Однако во всех этих названиях десяти тысяч культур эхом отдается одна и та же онтологическая суть.

Демон.


В тот же миг, когда я рывком открыл разлом, Мехари и Джедхор в безупречный унисон начали стрелять. На лишенной воздуха командной палубе рявканье их болтеров было неслышимо, однако стволы задергались в такт из-за отдачи, присущей этому типу вооружения.

Первые Нерожденные выползли по каналу в холодный вакуум реального мира, и попали прямо в шквал болтерных зарядов, которые раздирали мертвенную плоть на части — толстые и влажные полосы призрачного ихора. Мое зрение отделилось от зрения Ашур-Кая, однако наша связь оставалась достаточно прочной, чтобы я чувствовал, что он делает: он прорезал выход канала на мостике «Тлалока», что являлось бы серьезным риском, не охраняй его фаланга собственных рубрикаторов. Их болтеры открыли огонь, порождая гибельную бурю, уничтожающую существ, которые стремились выйти наружу.

У меня не было под рукой нескольких шеренг рубрикаторов, однако первая волна нечеловеческой плоти была достаточно слабой, чтобы ее могли сдерживать только Мехари и Джедхор. Гира превратилась в черное размытое пятно, с когтей и клыков демона в обличье ужасного волка падали растворяющиеся внутренности. Она самозабвенно вгрызалась в тварей, наслаждаясь расправой над столь слабой добычей.

Когда имперские ученые проповедуют, будто демонический род является единой ордой, объединившейся против человечества, они лгут, как никогда в жизни. Существует бесконечное множество пород и подвидов демонов, которые воюют друг с другом гораздо чаще, чем против смертных. Даже те, что принадлежат к одним хорам и пантеонам, расправляются со своими сородичами и пожирают их из неудержимой ненависти, или же дерутся, повинуясь связывающим их непостижимым соглашениям. Мне доводилось видеть, как целые миры разбивались на сражающиеся воинства, и все они приносили клятву верности Богу Войны. Неважно, что каждый демон в многомиллиардной толпе родился у подножия его трона. Будучи воплощениями малых толик вечной ярости своего отца, они ведали лишь кровопролитие. Дети прочих Богов точно такие же, они ведут свои войны собственными методами.

Гира была связана со мной, скреплена клятвой, кровью и душой. Но еще до того, как добровольно присоединиться ко мне, она целую вечность уничтожала себе подобных.

Здесь, в сердце бури, первые пробравшиеся по каналу Нерожденные были скучны, они барахтались на свободе и умирали от нашего оружия еще до того, как оказывались в состоянии составить нам угрозу. Вскоре должны были зашевелиться их более сильные сородичи — которых влекли к проходу пламя моей души и барабанная дробь моих бьющихся сердец — однако у нас еще оставалось время в запасе. Это был далеко не первый канал, который прорезали мы с братом.

Корабль содрогнулся у нас под ногами. Абордажные торпеды, близкие попадания. Я наотмашь ударил Саэрном по голове чего-то с тремя лицами и пинком сбросил обезглавленные останки с лестницы.

Советую поторопиться, — повторил Ашур-Кай.

У тебя не может возникнуть проблем, — передал я. С тобой там рота рубрикаторов.

Я имею в виду надвигающийся на нас боевой флот. Из-за бравады, от которой вы с Леорвином ну никак не могли удержаться, враг гарантированно откроет по нам огонь. Если мы задержимся, Дети Императора нас схватят. Хайон, до того, как корабль прорвется назад в шторм, остается всего шесть минут. Хочешь попробовать войти в канал тогда? Мы сможем поддерживать его стабильным среди таких ветров?

Даже здесь и сейчас Ашур-Кай читал лекции. Ничего не менялось.

Я почти готов.

У моей лодыжки что-то извивалось. Нечто, состоящее из дрожащих конечностей и оголенных органов без видимых признаков глаз. Я раздавил его в кашу сапогом.

На демонов невозможно смотреть прямо. Это существа, порожденные эмоциями и кошмарами смертных и вытянутые из колоссальных разумов противостоящих друг другу Богов. Возможно, будет более точно сказать, что чувства смертных — даже настроенные как на демоническое, так и на мирское — с трудом фокусируются на воплощенных обличьях Нерожденных. Наш разум пытается приложить ожидания и структуру к тому, что исключает понимание, не говоря уже об описании. Сколь бы пристально мы ни вглядывались, но все равно останемся смертными сознаниями, которые стремятся увидеть то, что не должно существовать.

В лучшем случае, из-за этого вокруг Нерожденных появляется мутная аура, которая делает их расплывчатыми, словно мираж. В худшем, и гораздо более часто, в их физических воплощениях возможно уловить лишь горстку впечатлений и ощущений: запах, воспоминание, образ чего-то неопределенного.

Красная плоть. Бледная кожа. Клыки. Сухой, напоминающий корицу запах трупа, сопровождаемый ощущением острой угрозы. Пылающие во мраке глаза. Меч из черного железа, шепчущий на мертвых языках. Тень крыльев и зловонное дыхание зверя. Когти, над которыми поднимается пар от едкого прикосновения какого-то токсичного яда.

Что-то прыгнуло на меня сбоку, и в мой лицевой щиток вцепилось бьющееся тяжелое тело. На кратчайший миг я заметил мягкое, сырое мясо, трепещущее за моими глазными линзами, на горле и плече стягивалась какая-то омерзительная конечность.

Последовал рывок вверх, и существо пропало. Пока его срывали, я слышал в своем разуме крик, слишком похожий на человеческий. Кровоточащее бесформенное тело растворялось в челюстях Гиры, распадаясь на части, словно развеивающийся дым. Я повернулся и обрушил Саэрн на костлявое туловище худого как палка существа, у которого вместо пальцев были хрупкие скальпели. От удара топора демон развалился надвое и упал на пол.

Благодарю тебя, — передал я Гире. А теперь иди.

Я остаюсь. Я сражаюсь. Я убиваю.

Иди!

Волчица, шерсть которой состояла из дыма и черного пламени, бегом метнулась к ране в реальности. Она врезалась в одного из обретших плоть Нерожденных, который прорывался наружу, приземлилась сверху, неистово работая когтями и мелькающими клыками, и они вместе скрылись в проходе.

Гира прошла, — прозвенел в моей голове голос Ашур-Кая в тот же миг, как моя волчица исчезла.

Следующими были Мехари и Джедхор.

Возвращайтесь на корабль.

Хайон, — бездумно подтвердил в ответ Джедхор. Они оба двинулись вперед, стреляя от плеча на пути в бурлящий разрыв. Когти безрезультатно скребли по броне, пока они пробирались сквозь окружающих их заторможенных созданий. Прежде чем они вошли внутрь, последний выпущенный Мехари болт разорвал существо, которое выглядело так, словно было создано из накладывающихся друг на друга валиков бескостной плоти.

Мехари прошел, — передал Ашур-Кай.

А Джедхор?

Только Мехари.

Проход задрожал от психического сопереживания неожиданному импульсу моей тревоги, расходясь вширь. Сквозь щель в реальности я видел бурлящую черноту и отдаленно чувствовал присутствие Ашур-Кая на другой стороне. Мои чувства заполнял запах погребального костра, исходящий от плоти более сильных демонов. Оставалось уже недолго. Совсем недолго.

Что с Джедхором?

Все еще никаких признаков, — ответил Ашур-Кай. Корабль под обстрелом. У нас нет времени на твои идиотские сантименты.

Но я не мог уйти. Я должен был держать проход открытым. Он притягивал к себе мое внимание, нарушая сосредоточение и замедляя реакцию. Поддержание его в открытом состоянии требовало усилия концентрации, которое ничем не отличалось от ведения боя с тяжелой ношей. Я должен был остаться. Канал бы закрылся в тот же самый миг, как я бы в него вошел.

Но Джедхор…

Сехандур, это всего лишь один из рубрикаторов. Шевелись!

Инстинкт почти заставил меня подчиниться ему. Одна из традиций нашего Легиона состояла в том, чтобы объединять молодых чародеев с мастерами-ветеранами, а также поощрять создание неофициальных ковенов сходно мыслящих ученых и верных им подмастерий. Прежде чем стать мне братом, Ашур-Кай был моим наставником. Он входил в число тех, кто наиболее увлеченно наставлял меня в изучении Искусства, однако я больше не был его учеником, поклявшимся исполнять все распоряжения. До Ереси я являлся старшим по званию офицером, а «Тлалок» был моим кораблем.

Я его не оставлю. Я буду держать врата для Джедхора. Как и ты.

Саэрн рассек вопящее нечто, сотворенное из кровоточащего стекла. То, что заменяло существу кровь, оросило мою броню узорами, которые, скорее всего, имели бы некий астральный смысл для провидцев вроде Ашур-Кая.

Прежде чем мой бывший господин успел ответить, из прохода вырвался назад Джедхор, окутанный шипящей массой скрученной плоти, напоминавшей утопленников, которая оплела каждую его конечность, каждое сочленение, даже заслонила безжизненный взгляд глазных линз. На цепкой коже существа распахивались рты. Они безрезультатно присасывались к броне рубрикатора, однако там, где хватка твари расколола керамит, из образованных давлением трещин выходил пыльный воздух.

Я не мог снести его, не попав по Джедхору. По той же самой причине я не мог по нему стрелять. Мой пистолет представлял собой крупнокалиберный лазер Кьяроскуро, созданный задолго до Ереси. Если бы я выстрелил из трехствольного оружия по существу, оно бы воспламенилось и сожгло Джедхора вместе с собой.

Наружу ударил еще один поток пыльного воздуха, на сей раз в районе горла Джедхора. Я был вынужден отвлечься от канала, пусть даже всего на секунду.

Когда я говорю, что мы называем психическое мастерство Искусством, то не пытаюсь героизировать носителей этого дара, или же незаслуженно привнести в колдовство мистицизма. Это такое же ремесло, как и прочие. Для начала оно требует вникания, практики и обучения, а для приобретения мастерства нужны постоянные усилия. Для подлинного контроля необходим ритуальный труд, или же аккуратное смешивание нескольких дисциплин, чтобы сплетать энергии в материальной реальности. Однако для самых простых и неприцельных действий не нужно много тренироваться. Тянуться, тащить, жечь. Подобные вещи естественным образом выходят даже у необученных душ.

В тот момент я не стал ничего плести, как не стал и тянуться, что столь часто делал посредством своих чувств. Я дернул, примитивнейшим образом применив силу телекинеза.

Я снес пленку напрягающейся плоти с тела моего брата, содрав ее с него при помощи жестокого телекинетического рывка. Большая часть ее конечностей оторвалась и осталась трястись на доспехе Джедхора. Я дал существу половину мгновения побиться в воздухе, пока оно содрогалось и пыталось прыгнуть на меня, а затем взмахом руки разнес его о консоль управления невесомым облаком кристаллизовавшихся пузырьков крови.

Возвращайся на корабль, — отправил я импульс Джедхору, стоя над ним и защищая его, давая время вновь подняться. На палубу лился поток демонической плоти, извергающийся из ширящегося прохода. Создания становились крупнее. Чем дольше я держал врата открытыми, тем более сильные обитатели варпа сквозь них пробирались. Я погрузил топор в глотку чего-то гибкого и насекомоподобного, жалея тот пораженный кошмаром разум, который придал существу форму, кому бы он ни принадлежал. Джедхор сумел встать на ноги, из его горла все еще выходил пыльный воздух.

— Колдун, — раздался в воксе искаженный помехами голос.

— Леор.

— Хайон, — ему не хватало дыхания, он сражался, убивал, бежал. — Они сожгли наш десантный корабль. Можешь нас отсюда вытащить?

Когда я сконцентрировался на Джедхоре и разломе, откуда на нас изливались нежеланные подарки в виде демонической плоти, то отвлекся и абстрагировался от общего вокс-канала. Голос Леора снова вернул меня туда, заставив обратить внимание на общую картину боя. Признаюсь, с того момента, как Пожиратели Миров и Сыны Хоруса бежали с командной палубы, я списал их со счета как мертвецов.

Не стану разжевывать этот вопрос — Дети Императора приставили всем нам клинок к горлу, и вскоре «Его избранный сын» уже должен был кишеть воинами Третьего Легиона. На сорвавшееся спасение Леора и Фалька легко оглядываться назад с холодной расчетливостью, особенно при том, что я знал, что могу открыть канал отступления, не заботясь об одиноком десантно-штурмовом корабле «Грозовой орел», который мы оставили в западном ангаре третьего уровня.

— Я могу забрать вас на «Тлалок», если вы вернетесь быстро.


Леор оказался первым. В условиях нулевой гравитации его доспех окружал ореол тянущихся за ним жемчужин крови. Он влетел в зал мостика, зубья цепного топора беззвучно вращались. Следом так же неаккуратно в окружении кровавых кристаллов вплыли несколько его воинов, которые вжимали активаторы крутящихся цепных топоров.

Леор с ворчанием прикрепился сапогами к палубе рядом со мной. В тот момент я ощущал в нем две вещи: во-первых, отвращение при виде того, что появлялось из открытого канала, а во-вторых, напоминающее удары молотка по гвоздю давление его черепных имплантатов — тех жестоких усилителей агрессии, которые столь примитивно встроили в его мозг. Они вбивали ему в сознание жар кузнечной топки, обжигая нервы и вызывая болезненное подергивание лица.

Я сжал руку в кулак, дробя кости шарообразной твари, которую держал на весу телекинетическим захватом. Она распалась на части, растворяясь в процессе умирания.

— Идите, — обратился я к семерым оставшимся Пожирателям Миров. Щель в пространстве обладала такой глубокой беззвездной чернотой, что казалось, будто смотришь внутрь чего-то живого. — Идите внутрь.

Я передал: «Идите», присовокупляя вес своей воли, чтобы распоряжение пробилось сквозь пропитанное кровью марево в их израненных мозгах. Воины в красно-медном облачении побежали, прорубаясь через возникающих Нерожденных на пути в проходу.

Ах, похоже, что у нас на борту неожиданно оказались Пожиратели Миров, — с сухим раздражением передал Ашур-Кай.

Сколько?

Шесть.

Будет семь.

Хайон, я бы предпочел, чтобы ты удосужился потратить секунду и предупредить меня. Мои рубрикаторы едва их не уничтожили.

Поблизости появились еще души. Я воспринимал их как шепот наполовину услышанных слов и осколки чужих воспоминаний.

Через восточные двери стратегиума вплыла разрозненная группа Детей Императора в доспехах, окрашенных в черное, серебристое и пастельные тона розового и кораллового. Несколько из них ползли по стенам и потолку. Все они смотрели на меня, а передние вскинули пистолеты с болтерами в нестройном единстве, знакомом лишь братьям из Легионов. Мои глазные линзы вспыхнули, отмечая каждый источник угрозы малыми сетками целеуказателя.

Они открыли огонь. Я увидел дульные вспышки при воспламенении зарядов. Мои чувства все еще оставались зафиксированы на поддержании канала и воспринимали больше призрачного, нежели материального. Я видел ауры воинов, окружавшие их лихорадочные эманации мыслей и эмоций. В тот же миг я увидел траектории снарядов их болтеров и понял, куда они попадут, если я это допущу.

Моя рука поднялась, развернувшись ладонью к незваным гостям. Все казалось таким медленным. Оно не могло быть медленным — все случилось еще до того, как мое сердце успело ударить дважды — однако для психически одаренных это довольно обычное ощущение. Похоже, когда мы прибегаем к своим силам, чтобы манипулировать эфиром, все повседневные чувства становятся заторможенными.

Стоя с поднятой рукой, обращенной к Детям Императора, я очень спокойно заговорил.

— Я так не думаю.

Снаряды разорвались о колышущийся телекинетический барьер передо мной. Щит выполнил свое предназначение, и я позволил ему упасть. Джедхор продолжал стрелять, сосредоточившись на Нерожденных. Леор направил свой тяжелый болтер на Детей Императора, ожидая моей команды.

Однако я опустил руку, и Дети Императора не стали стрелять снова. Я ощущал их тревогу, ее зыбкие волны, соленые, как пот, и кислые, словно желчь, давили на мои чувства. Колдун, — шипели их разумы. Колдун. Колдун. Не подходи. Будь осторожен. Колдун.

Предводитель отделения опустился на палубу, примагнитив к ней свои когтистые сапоги. Меч был у него на бедре, а не в руках, а лицевой щиток шлема представлял собой серебристую погребальную маску, изображавшую исключительно безмятежное прекрасное лицо. Нечто, позаимствованное из мрачного великолепия человеческой мифологии.

— Капитан Хайон. — Такой голос. Голос, которым мягко и страстно проповедуют с кафедры. Голос, от которого содрогаются души и очищаются разумы. — Прежде, чем ты сбежишь, я хотел бы с тобой поговорить.

На нем был черный доспех, отделанный металлически блестящими розовыми пластинами. Сквозь керамит просматривалась кость — не грубые узловатые выступы, а резное произведение искусства, где рунами Хемоса были написаны истории, о содержании которых я мог лишь догадываться на таком расстоянии. Сперва я решил, что на его плечи наброшен плащ из мертвой содранной кожи. Иллюзия разрушилась, когда несколько лиц пошевелились. Моим целеуказателям срезанные лица на его плаще представлялись не более чем безжизненной плотью. Но мое второе зрение все же видело в них некую заторможенную, отдельную жизнь — у них не было легких и языков, так что они лишь беззвучно стонали в муках.

— Не пытайтесь опять в меня стрелять, — отозвался я. — Это меня раздражает.

— Заметно. Узнаешь меня?

Я не узнавал, о чем ему и сообщил. С момента нашего изгнания в Око я встречал в Девяти Легионах сотни братьев и кузенов, и, хотя многие из них и носили на себе следы прикосновения варпа, или же изменений, вызванных Искусством, мне никогда не доводилось видеть плаща из вопящих лиц. Кроме того, я не узнавал его из-за преображений, постигших доспех. Он далеко ушел от того космодесантника, которым когда-то был. Впрочем, подобное так или иначе произошло с каждым из нас.

— Телемахон, — представился он все с той же вдохновляющей мягкостью, которая не подразумевала ни доброты, ни слабости. — Некогда капитан Телемахон Лирас из Пятьдесят первой роты Третьего Легиона.

Мои руки крепче сжали рукоять Саэрна. Он заметил это и наклонил голову.

— Теперь ты меня вспомнил.

О да. Теперь я вспомнил. И при мне был Оборванный Рыцарь. В моей крови запылало искушение. Острое и горячее, реальное до осязаемости.

Иди, — передал я Джедхору. Он повиновался, продолжая стрелять по Нерожденным, и исчез в проходе. Тут же прозвенел голос Ашур-Кая.

Джедхор прошел.

В тот же миг, когда Ашур-Кай произнес эти слова, на всех нас навалился колоссальный вес. Гравитация вернулась на пораженный корабль с тошнотворной силой, и осветительные сферы мостика, мертвые и открытые пустоте на протяжении десятков лет, замерцали, вновь оживая. Парящие трупы упали на палубу, распадаясь на иссохшие останки. Сбоящее освещение мостика заливало бледным сиянием тех из нас, кому предстояло осквернить затерянную в глубинах космоса гробницу своим эгоистичным кровопролитием.

Леора пригибало на колени, и он выругался, пытаясь восстановить равновесие. Они перезапустили генераторы — без сомнения, чтобы взорвать скиталец, или же забрать его как трофей.

Мои чувства пылали на холоде от давящей близости такого количества жизни. Еще Дети Императора, потоком движущиеся по коридорам. Еще, еще, еще. Телемахон и его люди приближались, теперь остерегаясь нас. Остерегаясь меня.

Леор поднял свой тяжелый болтер, но я снова опустил оружие нажатием руки. Оставленный без присмотра и не поддерживаемый проход схлопнулся. Вопли Нерожденных смолкли, но не раньше, чем в помещение ворвалось последнее создание. Свирепая и рычащая черная охотница.

Я велел тебе возвращаться на корабль, — передал я ей, но в ответ получил лишь преданное непокорство.

Где охотишься ты, охочусь и я.

Моя волчица. Моя верная, любимая волчица. Спрячься, — потребовал я. Будь наготове.

Гира скрылась в моей тени со знакомым ощущением прикосновения дикого сердца к моему разуму. Она залегла в ожидании, таясь и терзаясь голодом.

Не произнеся ни слова, я бросил на палубу перед Детьми Императора карту таро и стал ждать, когда они умрут.


Позвольте мне отвлечься на минуту, чтобы поведать вам историю — историю о крови и предательстве, которая произошла за целую вечность до этого последнего, темного тысячелетия, а также за много десятков веков до того, как мы с Леором оказались на борту «Его избранного сына». Это древняя история, однако она прямо относится к делу, обещаю вам.

Эта история происходит в нечестивые эпохи Старой Земли, в стране, которая известна как Гаул, а также именуется Франкийской империей. Благородный святой Стальной Эры, последовавшей за Бронзовой и Железной Эпохой, полагал, будто слышит слова своего безликого божества. Чтобы отразить собственную самопровозглашенную чистоту, он принимает имя Иннокентий, а затем ведет своих последователей на войну.

Лорд Иннокентий созывает крестовый поход, чтобы искоренить еретическую секту, которая в нашей фрагментарной истории упоминается как картары. Он требует сжечь их за прегрешения против воображаемого бога. Однако святые воители — рыцари — облаченные в примитивные доспехи и вооруженные стальными мечами, являются князьями и владыками своих земель. Для них добродетели благородства и чести важнее всего. Народ их империи смотрит на них в поисках правосудия, и это их клинки защищают слабых праведников от силы злобных.

До тех пор, пока их не благословляет владыка Иннокентий. Он провозглашает их поступки священными деяниями, совершенными во имя бога, которого они считают реальным. Все преступления, какие они совершат на этой войне, будут оставлены без внимания. Все грехи будут прощены.

Осада в эту минувшую эпоху ведется посредством катапульт из металла и дерева, которые метают каменные валуны. Эти примитивные машины, управляемые как крестьянами, так и математиками, обрушивают городские стены, и когда те падают, внутрь марширует пехота, ведомая своими лордами и князьями.

Падение Альбихойи, крепости еретиков-картаров, происходит на рассвете. Рыцари-меченосцы ведут своих святых воинов в город. Все их грехи прощены еще до момента совершения, и крестоносцы не ведают жалости. Еретиков было не больше нескольких сотен, однако сгорает весь город. Мужчины, женщины, дети… все вырезаны благословленными клинками рыцарей.

Но как же быть с толпами невинных? Как быть с детьми, ничего не знающими о ереси родителей? С тысячами верных, преданных душ, которые не преступали никаких законов и не заслуживают смерти?

— Убейте их всех, — произносит Иннокентий, первобытный Воитель той эпохи. — Убейте всех. Наш Бог отличит своих.

Он приговаривает тысячи к смерти не из-за их вины, а потому, что верит, будто неправедно убитых его людьми ожидает мифический рай.

И так сгорает город. Невинные жители стерты с лица земли клинками, которые должны были их защищать.

Как и все эмоции и поступки, эта бойня отражается в Море Душ. Ненависть, страх, ярость и горькое чувство предательства — все это сгущается за пеленой. Мало что питает варп столь сладко, как война, и мало какие войны обладают таким тошнотворным символизмом, как те, что сильные объявляют слабым, которых клялись оберегать.

Подобная резня порождает в эмпиреях демонов. Бесчисленные хнычущие кошмары, сотворенные отдельными мгновениями страдания и кровопролития. Над ними, кружась, возникают более могущественные сущности: одна рождена сознательно устроенным пожаром, одновременно забирающим дюжину жизней, другая же появляется от безнадежного ужаса матери при виде своих детей, насаженных на пики тех, кого она считала своими благородными и святыми защитниками. Эти поступки, равно как и тысячи других, дают жизнь Нерожденным в преисподней по ту сторону пелены реальности.

Порой, как и в случае с этим крестовым походом против Альбихойи, на свет появляется демон, который возвышается над сородичами — тот, кто воплощает в себе всю жуткую сложность, жестокость и пропитанный кровью позор геноцида. Представьте себе это создание, порожденное великим предательством. Представьте, как дух войны обретает жизнь, когда каста воинов обращает клинки против собственного народа, действуя по слову тирана и во имя лжи.

Его кожа — сочащийся красным уголь сожженной плоти, как у семей, сгоревших в своих домах. Его броня — почерневшая от пламени насмешка над доспехами рыцарей, предательство которых дало ему жизнь. Оно вооружено мечом, как были вооружены мечами те рыцари-мясники, хотя у него на клинке выгравированы руны проклятий, возвещающие о славе Бога Войны.

Багрово-оранжевый свет, горящий по ту сторону его глаз — огонь, озаривший горизонт, когда запылал обреченный город. Когда существо открывает пасть, каждый его выдох — эхо десяти тысяч предсмертных криков.

Оно называет себя Оборванным Рыцарем.


Нас окружил плотный, словно могильный саван, дым. Его сопровождал далекий визг. Дым мог исходить из дул ревущих болтеров, однако это было не так. Визг мог быть шумом от оружия, разрезающего дюрасталь на других палубах, но опять же — это было не так. И то, и другое исходило от твари, находившейся в одном помещении с нами.

Я убрал колоду папирусных карт обратно в кожаный чехол и снова дал им повиснуть на цепи у меня на поясе. Стоявший рядом со мной Леор подергивался, ему было необходимо устроить бойню. Я предостерегающе положил руку ему на плечо.

— Нет, — выдохнул я в вокс. — Не шевелись.

Дети Императора расходились по командной палубе — в нашу сторону, вокруг нас. Отделение полностью утратило единство. В дыму от них остались лишь закованные в броню силуэты со светящимися синими линзами глаз. Мы наблюдали, как они водят пистолетами и болтерами в дыму, приближаясь. У нескольких на плечах были прожекторы, и они со щелчком активировались, направляя лучи туда-сюда, однако дым не поддавался обычному освещению. Луч дважды заплясал на нас, двигаясь влево и вправо. Мои глазные линзы подстроились, становясь темнее и компенсируя яркость света. Один из прожекторов прошелся по нам, казалось, задержался… и двинулся дальше. Я не ощущал никаких изменений восприятия. Мы оставались невидимы, хотя стояли прямо среди них.

Телемахон не пошел во главе. Я чувствовал его на краю зала. Чувствовал его сосредоточенность, будто ищущее мое горло копье, равно как чувствовал и его раздражение от того, что он нас потерял.

Леор снова задрожал. Подергивания выдавали его потребность прыгнуть вперед и убить наших врагов. Я ощущал боль в задней части его мозга, тиканье черепных имплантатов, которые карали его за то, что он оставался на месте. Я сохранял самообладание, не совершая даже намека на движение. Слышал в воксе собственное дыхание: тихий, размеренный звук океанского прилива.

Дети Императора подходили ближе, продвигаясь по залу с поднятым оружием. Несколько из них выстрелило, никуда не попав. Мы стали одним целым с дымом. Вообще едва ли оставались там.

Один из воинов прошел мимо нас. Так близко, что к нему можно было прикоснуться. Достаточно близко, чтобы я встретился взглядом с пустыми глазами растянутого содранного лица у него на наплечнике. Скрежещущее урчание силовой брони звучало во мраке механическим рычанием, я слышал пощелкивание шлема при переключении зрительных фильтров. А затем он с хрустом прижал приклад болтера к плечу.

— Сюда! — позвал он братьев. — Сюда!

Леор ринулся вперед. Я заставил его остановиться, положив руку на наплечник и применив усилие воли, заблокировавшее его мускулы. Он затрясся, бормоча в вокс, а враги окружили нас… и прошли дальше.

В сером дыму шевельнулась тень, нечто громадное и черное. Его клинок насквозь пробил торс легионера, оторвав бьющегося и извивающегося воина от пола. Я безмолвно стоял, пока из решетки вокса изливались ругательства и кровь. Даже погибая, легионер открыл огонь, и его болтер выплюнул в убийцу три заряда. Если существо и осознало, что по нему стреляют, то не подало виду.

Я сознавал, что Ашур-Кай требует от меня возвращаться и предупреждает, что «Тлалок» под обстрелом, что я рискую всем. И сознавал, что мне нет до этого дела. Когда у тебя остается лишь месть, цена не имеет значения.

Звук ломающегося керамита — душераздирающий стон металла, за которым следует звонкий треск. Звук, с которым разрывают на части живого человека — сочный щелчок, похожий на хруст сырой древесины. Стоит один раз услышать эти звуки, и их уже никогда не забыть.

Воин распался на истекающие кровью куски, и черная на фоне серого тень сделала первый шаг. Подкованное железом копыто раздавило голову умирающего воина, разбив шлем на пурпурные обломки и растерев грязь по палубе.

На пол у меня под ногами приземлилась груда влажного, трепещущего мяса. Я не вслушивался в бессмысленные полу-мысли переполненного болью мозга. Мои глаза были прикованы к тени в дыму, которая развернулась ко мне.

— Хайон, — прорычал Оборванный Рыцарь сквозь клыки, на которых висели нитки слюны. Его голос раскатисто звучал как вслух, так и у меня в сознании. — Я тебя вижу, Ткач Душ.

И я тебя вижу, демон.

Сквозь дым, сопровождавший призыв демона, я смутно видел, как Дети Императора отступают к дверям и занимают позиции. Через считанные мгновения они бы залили комнату огнем из болтеров, а я не смог бы вечно защищать нас от этого.

Уничтожь моих врагов, — передал я Оборванному Рыцарю.

Громадная рогатая голова качнулась, неторопливо оглядывая зал. Раздался хохот, и воздух, которым мы дышали, стал жарче. Веселье существа неотступно давило на мой разум, погружаясь в трещинки между мыслями. Мне доводилось переносить психические атаки, и они были менее отвратительны по ощущениям.

— Сперва освободи меня, — проворчало оно.

Повинуйся мне, — ответил я со всем спокойствием, на какое был способен. Иначе я уничтожу тебя.

Не знаю, поверил ли он, что я способен на подобный поступок, или же это Дети Императора не оставили демону выбора, открыв огонь, но возвышающаяся над нами тень развернулась с резкостью удара бича, и на ее месте остался лишь клубящийся дым.

Я не мог разглядеть бойню за пляской нечеловеческих теней в угольной дымке. Заполнявший комнату дым пах горящим деревом и сожженной плотью. Он сохранял достаточную густоту, чтобы заслонять обзор, и вздымался в такт ярости Оборванного Рыцаря. До меня доходили лишь фрагменты схватки: я слышал приказы по воксу, рев болтеров, бьющихся в стиснутых кулаках, осиное гудение силовых клинков. Слышал, как взмахи тяжеловесного меча стремительно вытесняют воздух, резкий треск раскалывающегося керамита и крики умирающих, чья гордость не позволяла им завопить.

Все продлилось не дольше дюжины ударов сердца. Потом донеслось булькающее рычание и жаркий рев, за которыми, в свою очередь, последовали жадные большие глотки по мере рассеивания дыма.

Оборванный Рыцарь сидел среди мертвых — в общей сложности, восемнадцать воинов — запрокинув свою увенчанную рогами голову к потолку. Демон глотал, издавая сдавленные звуки, позволяя кускам прикрытой броней плоти падать в глотку без пережевывания. Узловатые черно-красные руки, полностью состоявшие из суставов и костей, тянулись к очередной порции еще до того, как предыдущий деликатес успевал провалиться вниз.

Из трубок в сочленениях нескольких закованных в керамит трупов сочился химический коктейль синтетических жидкостей. Демон использовал четыре тела в качестве трона.

Я наблюдал за тем, как Оборванный Рыцарь целиком поедает голову, плечо, одну руку и позвоночник воина. Существо глотало, давясь, но так ни разу и не прибегло к помощи зубов, чтобы разделить пищу на части.

Леор напрягся, крепче сжав топор. Ему уже случалось видеть демонов, целые тысячи, однако мало столь могучих и с такого близкого расстояния, не противостоя им на поле боя.

— Не надо, — тихо произнес я.

Привлеченный Оборванный Рыцарь резко развернулся и посмотрел на нас сверху вниз. Его клинок был воткнут рядом как победное знамя. Оружие пробило живот одного из воинов, пригвоздив еще живого легионера к полу.

— С тобой никого нет, кроме этого одного брата, Хайон? — с булькающим рычанием поинтересовался демон. — А где белокожий пророк? Где чужая, чье сердце бьется по твоей прихоти? Где маленький перевертыш?

— Они неподалеку.

— Ты лжешь. Из стоящих огней душ здесь только двое ваших, — он растянул безгубую пасть в улыбке, обнажив потрескавшиеся желтые клыки, и сделал лапой в мою сторону. — Человек, который намерен быть моим господином, но скован памятью, железом и ненавистью. — Коготь передвинулся, нацелившись на Леора. — И человек с машиной боли внутри черепа, носящий ошейник Мессии Крови. — От твари исходили горячие давящие волны веселья. — Такие грозные воины.

Я оставил его насмешку как есть, простирая чувства по затянутому дымкой мостику. Выискивая…

Нет. Проклятье, нет. Я ощутил, что Телемахон в другом месте, бежит по кораблю. Смеется на бегу. Проклятый трус. Ему и горстке его братьев удалось спастись.

Оборванный Рыцарь сомкнул когти на ноге, оторванной у близлежащего трупа. Создание подняло лакомство над раскрытыми челюстями, а затем уронило в ждущую пасть. Продолжая наблюдать за нами горящими глазами, оно еще несколько секунд давилось и глотало, расслабляя мускулы глотки, чтобы дать плоти провалиться в желудок.

Корабль загрохотал у нас под ногами. Дети Императора уничтожали остов, или же забирали его? Был ли у них вообще общий план?

Сехандур! — раздался голос Ашур-Кая. Они берут нас на абордаж!

Держись, брат. Пусть Анамнезис пробудит Синтагму. Продержись еще немного.

Канала больше нет…

Значит, мы прорежем еще один.

— Я заплатил тебе кровью предателей, — обратился я к демону, наблюдая за его трапезой.

— Но предателей так мало. Так мало крови.

— Оно говорит? — спросил Леор. Он видел шевеление челюстей, но размазанные гортанные звуки, издаваемые тварью, не походили на человеческую речь. Замешательство Пожирателя Миров вызвало очередную ухмылку пасти существа.

— Мои слова тебе непонятны, приемный сын Бога Войны?

— Сейчас не время это обсуждать, — ответил я обоим, продолжая смотреть в лицо демону.

— Ты целую вечность не взывал ко мне, Ткач Душ. Почему?

Я не собирался попадаться на его приманку.

— На борту этого корабля есть воин, который убегает, пока мы разговариваем. Я дам тебе его образ и имя. Догони его. Уничтожь.

— Думаю… на сей раз я не стану выполнять твои требования, Хайон. Я съем твое мясо, выпью душу, и поглядим, что тогда случится.

— У нас с тобой договор.

— Если договор сдерживает меня, а ты достаточно силен, чтобы обеспечить его соблюдение, тебе нечего бояться.

Я поднял пистолет. Леор вскинул тяжелый болтер. Я чувствовал его болезненную потребность: жгучее желание встретиться с этой тварью в бою, испытать себя в схватке с ней и, победив, высоко поднять ее череп.

Оборванный Рыцарь расхохотался над нашим оружием. Если бы он захотел нашей смерти, то набросился бы на нас, не дав возможности выстрелить. Я чувствовал, как мои глаза нагреваются, как в них мерцают шепчущие огоньки варпа, испаряющие водянистую влагу.

— Повинуйся мне, — произнес я, чувствуя прилив ожесточенной злобы. Это существо, сколь бы сильным оно не являлось, было связано законным договором. Я не собирался терпеть сопротивление его ребяческой гордыни.

— Или..? — оно приблизилось еще на шаг. — Что, если я брошу тебе вызов? Что тогда?

Назад! — раздался еще один голос, по-настоящему свирепый, шедший отовсюду и ниоткуда. Крадучись с агрессивной, звериной неторопливостью, Гира вышла из моей тени и встала перед существом. Ее когти скребли палубу, оставляя на дюрастали процарапанные рубцы. Она охотилась в точности как настоящий волк: низко присев, ощетинившись и прижав уши к песьему черепу.

— Маленький Перевертыш наконец-то показался, — Оборванный Рыцарь с влажной ухмылкой посмотрел на волчицу сверху вниз. Это даст представление о размерах демона. Он глядел сверху вниз на волчицу величиной почти что с лошадь.

Назад! Гира оскалила зубы, вызывающе зарычав. Сейчас же отойди назад, не то истечешь кровью.

Оборванный Рыцарь помедлил. Возможно, из-за связывающего его договора, или, быть может, он ощутил угрозу быть испепеленным пламенем варпа, если сделает шаг навстречу. Однако я не верю ни в одну из этих причин. Я по сей день убежден, что существо удержала моя волчица.

Оборванный Рыцарь ссутулил плечи, попятился и отвернулся, чтобы пообедать недавно умершими.

Моя волчица, — передал я ей. Благодарю тебя.

Мой господин, — только и ответила она.

Шея демона заколыхалась от напряжения мышц, и он небрежно изрыгнул дымящийся, обожженный кислотой шлем. Тот с лязгом упал на пол, шипя и слабо пузырясь в дующем обратно потоке воздуха.

Один из Детей Императора был еще жив, пронзенный клинком демона. Не знаю, принадлежал ли этот беспомощный воин к тем, кто склонен к проклятиям, крикам или угрозам, поскольку в конце жизни у него не оказалось времени ни на что из этого. Даже Леор отступил на шаг от питающегося демона, когда тот разорвал легионера на переваримые куски, начав с головы. Мы наблюдали, как он давится, заглатывая их.

— Уничтожь воина, известного как Телемахон Лирас, — еще раз велел я Оборванному Рыцарю.

— Господин, — наконец, уступила тварь. Демон опять упал на четвереньки и изрыгнул на палубу второй дымящийся, залитый желчью шлем вместе с черепом. — Тебе, брат-сородич. — Оборванный Рыцарь вдохнул и выдохнул со звуком воплей семей и наклонил увенчанную рогами голову в направлении Леора

Я перевел рев и вязкое рычание для Леора.

— Он отдает тебе череп.

Леор поглядел на лишенный плоти череп в наполовину расплавленном шлеме, а затем опять на громадного, закованного в броню демона. Его лицо уродовали спазмы и мышечный тик. От преображенного мозга расходилась паутина боли, но он смог выдавить слова сквозь металлические зубы.

— Скажи своей зверушке, что может оставить его себе.

Оборванный Рыцарь повернулся, схватил свой клинок, и палуба у нас под ногами затряслась от его бегущей поступи. Один удар мечом — и полуразбитая дверь распалась на куски. А затем он скрылся, преследуя образ Телемахона, который я вытравил в его примитивном мозгу.

После него оставалось чувство пустоты, той слабости при пустом желудке, какая бывает, если слишком долго пробыть без пищи. Голода, который настолько силен, что от него болят кости.

— Я снова открою проход, — произнес я. — Когда увижу, как умрет Телемахон.

— Мне нужно вернуться на «Белую гончую».

— Леор, это не вариант.

Он посмотрел на меня. Я видел в его глазах борьбу: остаться и драться вместе со мной, или же бежать на мой корабль, где он будет практически беспомощен.

— Хорошо. Я с тобой.

Мы пустились в погоню.

Леору еще сильнее, чем когда-либо, хотелось сойтись с тварью в бою. Не знаю, отсутствовало ли у него ощущение собственной смертности с рождения, или же его вышибли из мозга, когда туда вбили черепные имплантаты. Он знал, что демон служит мне, однако все равно жгуче желал помериться с ним силами, даже увидев, что тот сделал с почти двадцатью Детьми Императора.

Мы следовали за демоном по верхним палубам, не надеясь догнать столь быстрое создание. Гира двигалась впереди, перепрыгивая через беспорядочно разбросанные расчлененные трупы Детей Императора. Волчица была призраком, она ни разу не прикоснулась ни к одному из тел и растворялась во тьме, когда путь оказывался блокирован, а затем выпрыгивала из теней впереди.

Выслеживание демона совершенно не составляло сложности. Стены и пол были покрыты кровавым следом, высохшими лужицами брызг застывающей меди, которые отмечали места, где тварь пробежала до нас. Дети Императора наносили ей раны, а то, у чего течет кровь, можно и убить. Однако эта задача была далеко не простой.

Правую стену нескольких коридоров украшали раскаленные линии рассеченного металла, которые оставил огромный медный клинок демона, разрывавший дюрасталь, пока существо бежало.

— «Белая гончая» под обстрелом, — передал по воксу Леор на бегу. Его интонация сообщала то, о чем умалчивал голос. Его корабль погибал в пустоте, и он не мог ничего с этим поделать. — Что с «Тлалоком»?

— Мой корабль цел.

— Вокс-канал все еще открыт?

— Нет.

Правда была проста: я бы осознал и почувствовал момент смерти Нефертари. Однако некоторые секреты предназначались только для меня одного.

— Я бы ощутил психический разрыв, — сказал я.

Леор издал раздраженное ворчание.

— Просто скажи «магия» и все. Хватит пытаться нагнать таинственности.

Магия. Вот уж действительно глупое слово.

Мы вышли из командного сектора на основные палубы общежитий. Эти узкие, напоминающие лабиринт коридоры и комнаты соединялись со всей очаровательностью крошечных жилых квартир шпиля улья.

Довольно скоро я услышал глухие удары ужасающего клинка по керамитовой броне. Звук эхом разносился по залам, словно звон треснутого колокола собора. Снова. Снова. Снова.

Гира исчезла в комнате перед нами, промчавшись в раскрытую переборку. За открытой аркой располагался триклиний — одно из помещений, где человеческий экипаж «Его избранного сына» когда-то собирался на свои трапезы из насыщенного протеином супа.

Леор оставался рядом со мной, его эмоции нарастали. От его разума накатывались колышущиеся волны черной ярости, которая просачивалась в мои мысли. Его злоба пьянила. В ней содержалось грубое, электрическое удовольствие.

Мы вместе ворвались в комнату с оружием в руках. Я увидел мертвых врагов, облаченных в черно-розовое. Их куски лежали на полу, на обеденных столах, привалились к вогнутым стенам. Я увидел Оборванного Рыцаря, который возвышался над всем этим, рубя своим медным клинком.

И я увидел Телемахона, последнего выжившего.

— Трон Терры, — проговорил я при виде него. Проклятие, от которого я избавился за десятки лет до того.


Я уже говорил, что Телемахон обладал прекрасным голосом — мои слова не в состоянии в полной мере выразить его низкую, мощную, медоточиво-гортанную звучность — однако это не идет ни в какое сравнение с тем, как он сражался в тот день. Вот где была подлинная красота.

Поэты часто упоминают «грацию воина» и «танец» ног умелого бойца. За все выпавшие мне годы войны я никогда не усматривал в этом ничего реального, пока не увидел его поединок с Оборванным Рыцарем.

Не забывайте, что я ненавижу этого человека. За тысячи лет мы пытались оборвать жизнь друг друга более сотни раз. Мне горько вообще говорить о нем что-либо хорошее.

Он сравнялся с демоном по росту, встав на длинные столы триклиния, и отводил удары Оборванного Рыцаря мечами, которые держал в обеих руках. Он не просто размывался в движении, а стал чем-то текучим и нереальным. Оба клинка двигались в абсолютной гармонии друг с другом — он парировал, переводил в темп, блокировал и наносил ответные удары мечами в математически безупречном согласии.

Ситуация поднималась над чудом, становясь безумной, благодаря его лицевому щитку. Прекрасный серебристый лик, совершенное лицо юноши, выглядел полностью спокойным. Безмятежным. Возможно, даже скучающим.

Парными мечами непросто сражаться, и еще сложнее делать это хорошо. Многие бойцы лгут сами себе, будто в этом есть какое-то реальное преимущество перед клинком и пистолетом, мечом со щитом, или же более мощным и длинным одиночным клинком. К использованию парного оружия обычно прибегают те, кто больше наслаждается рисовкой, чем мастерством, и любит элемент устрашения. Даже в Легионах мало кто владеет им мастерски, и когда видишь воина с двумя клинками — это почти всегда первый признак чрезмерно уверенного в себе глупца.

Но Телемахон превратил рисовку в искусство, которое идеально сочеталось с его колоссальным мастерством. Он поднимал клинки навстречу всесокрушающим ударам, и ему приходилось отступать там, где любой другой уже был бы мертв. У Оборванного Рыцаря было преимущество в силе, радиусе досягаемости, росте, и единственное, что этому мог противопоставить мечник — полностью вкладываться в каждый отклоняющий удар. Несколько секунд, от которых замирало дыхание, я наблюдал, как он отступает с диким, яростным изяществом, а клинки искрят, парируя замахи демона. Он не просто блокировал, от такого его мечи бы наверняка сломались. Он принимал каждый надвигающийся удар в точности под нужным углом, который позволял отбить в сторону, а не принимать на себя силу инерции.

— Умри, — исходя слюной, рычал ему Оборванный Рыцарь. Плоть демона выгорала, обращаясь в дым, от разочарования, что он уже убил или искалечил всех воинов в комнате, кроме этого, продолжающего упорствовать. — Умри… Умри…

В тот же миг авточувства моего шлема издали потрескивание, настраиваясь на входящий сигнал.

— Я тебя недооценил, Хайон, — выдохнул в вокс Телемахон. Несмотря на изнеможение, ему все еще удавалось казаться веселящимся.

Невероятно, вопреки здравому смыслу и поэтичности, Телемахон держался против одного из самых могучих демонов, находившихся в моем распоряжении. Пусть даже существо было ранено, но стойкость мечника все равно ошеломляла меня.

А затем он нанес удар. Он действительно отбил клинок демона вбок на достаточное для удара время. Золотистые мечи Телемахона резанули сверху вниз. В ответ в него ударил выброс раскаленных внутренностей, и мне кажется, хотя я в этом и не уверен, что я услышал его крик боли. Если так и было, я не стал бы думать о нем хуже, но позвольте мне быть откровенным: я в любом случае едва ли мог думать о нем еще хуже.

Демон зашатался, его плоть расходилась. Из ширящихся ран в ужасе таращились человеческие глаза. В кровоточащих прорезях показались человеческие пальцы, зубы и языки, они пробирались на свободу.

Телемахон был повержен. Он скатился со стола на пол. Я увидел, как он цепляется за свой растворяющийся доспех, отрывая шипящие куски, а затем мне заслонил обзор демон.

— Хайон, — выдохнул он мое имя, не обращая внимания на беззащитного мечника и оборачиваясь ко мне. — Хватит.

Леор распознал угрозу раньше меня. Возможно, в тот миг он осознал долю родства с существом: некую связующую нить между ним и Оборванным Рыцарем как другим созданием, неразрывно соединенным с Богом Войны.

Или же, быть может, это высокомерие придало мне веры в то, что мой контроль не может так легко оказаться под угрозой и быть нарушен. Что бы из этого ни было правдой, Оборванный Рыцарь отвернулся от Телемахона, отказавшись от смертельного удара ради того, чтобы добыть мою жизнь в качестве следующей трапезы.

— Я стану свободен, — прорычал он. — Мой клинок закроет этот договор.

— Стой… — предостерег я. — Демон, ты остановишься.

Но мои слова не давали результата. Они были лишь пустой тратой воздуха. Мне следовало это предвидеть. Я это предвидел. Именно ненадежная и бунтарская натура существа и являлась основной причиной, по которой мне так не хотелось выпускать его.

Тяжелый болтер Леора начал стрелять без моего приказа. Оружие задергалось в руках воина, молотя потоком разрывных болтов по лодыжкам демона. Полетели толстые нити ихора, которые въедались в палубу при падении. Леор стрелял, чтобы обездвижить тварь, приняв характерную пригнувшуюся стойку тех, кто десятилетиями был в Легионе оператором пушки.

Леор стрелял понизу, а Гира метнулась вверх. Совершив прыжок, который посрамил бы раптора, моя волчица приземлилась на спину Оборванного Рыцаря, резко сомкнув челюсти на боковой стороне шеи существа. Бронзовые звенья кольчуги брызгами разлетались под когтями. С клыков Гиры, погруженных в шею демона, хлынул шипящий поток медной крови, которая раскаленной рекой стекала по руке.

Пламя варпа, которое я собирал на кончиках пальцев, исчезло. Я не мог поджечь существо, пока на дороге находилась моя волчица. Оборванный Рыцарь ревел, когда она вырывала куски его плоти, а ее ответ проявлялся как красное пятно безумной ярости, грозившей поразить мои чувства. Я позволил это. Я был ей рад.

Мой пистолет гудел, не создавая отдачи. Я давил на сегментированные спусковые крючки, и три режущих луча алого лазера входили в живот Оборванного Рыцаря, воспламеняя плоть вокруг ран. Мне приходилось постоянно делать паузы, чтобы не попасть по Гире.

Лодыжки и икры существа разнесло на части, остались только нити внутренностей, но оно продолжало стоять. Сожженная плоть лохмотьями свисала с мышц, но оно продолжало приближаться. Огромная рука сомкнулась на горле Гиры, резким рывком сдернув волчицу, в клыках которой остался кусок дымящейся красной плоти. Прежде, чем какое-либо из моих сердец успело ударить, демон швырнул мою волчицу на ближайшую стену.

Я помню с такой отчетливостью, что до сих пор чувствую запах дыма, как закричал: «Нет!» в сознании демона, самой комнате, всему миру вокруг нас. Гира ударилась о древнее железо и сползла на пол, дрожа от боли и взвизгивая, как настоящий волк. Она пыталась раствориться в тенях, но те обвивались вокруг нее ленивыми змеями и отвечали медленнее, чем мне когда-либо доводилось видеть прежде.

Я вновь призвал огонь, и его белый жар заструился с одной из моих рук, а археотехнический пистолет выплюнул три секущих луча.

Ничего. Все так же ничего. Демон горел, ревел, смеялся, и никак не умирал. Как бы мы ни взрывали, резали, рвали и жгли его тело, он регенерировал и заново отращивал утраченное.

От напряжения я инстинктивно опять прибег к легкой беззвучной речи. Стреляй ему по рукам, — передал я Леору. Половина болтов разлетелась на куски, ударившись о вертящийся и кружащийся клинок. Те, что попали по лапам демона, не дали результата, кроме ливня едкой жижи от брызг раскаленной крови. Удары, которые бы разорвали человеческую плоть на составляющие, едва пробивали кожу демона. Раны замедляли его, но ничто не могло убить.

Прежде я ни разу не пытался уничтожить Оборванного Рыцаря. Отчаяние придало мне храбрости: я потянулся к нему, простирая руки так, словно на кончике каждого из пальцев находилась петля нити марионетки. Почувствовал, как мои чувства вцепились и зафиксировались. А затем потянул.

Голова Оборванного Рыцаря дернулась вперед, всего на полсекунды.

Я потянул еще раз. Его левое запястье резко шевельнулось. Правое плечо содрогнулось, немного сильнее, чем при спазме.

Остальные почувствовали, как я сосредотачиваю концентрацию, и возобновили натиск. Гира метнулась с пола, возникла из пляшущих теней и погрузила клыки в плоть на бедре Оборванного Рыцаря. С твари полилась едкая кровь. Комнату заполнял дым душ и вопли мужчин и женщин, погибших за целую вечность до того.

Телекинетического контроля не хватало, мне необходимо было оказаться внутри того, что заменяло существу разум. Мои чувства нырнули в озеро удушливой ненависти, составлявшей сознание демона, и я увидел тот примитивный франкийский город десятки тысяч лет назад, который умирал в преисподней войны. Услышал крики того далекого дня, всю ту боль, что ныне служила существу кровью, костями, органами и плотью. Почувствовал, как пламя пылающего города лижет мою кожу, в точности как кожу многих сотен в Альбихойе, убитых трескучей лаской огня.

Я чувствовал все это, пронизывая собой сердце Оборванного Рыцаря. Видел лица мертвых и умирающих. Наблюдал, как их вырезают их же защитники. Вдыхал запах крови, дыма и поджаривающегося человеческого мяса.

Я приготовился. Свел скрюченные пальцы и снова потянул. Плоть демона начала расходиться и трескаться еще сильнее, обнажая вымазанные кровью лица под кожей. Они вопили сквозь расширяющиеся раны, усиливая истерзанный хор. Я снова и снова врывался в мысли твари, выдирая их из ее разума и борясь с болью, которую причиняла моя собственная вскипающая кровь.

Оборванный Рыцарь рухнул на пол, превратившись в бьющееся размытое пятно золотистой крови. Из его ран, напоминающих географическую карту, хлестал ихор. Он еще раз бросил мне вызов, когда поднялся на четвереньки и пополз, словно животное, с визгом подбираясь ко мне. Ни одно смертное создание не смогло бы двигаться таким образом. Даже его цепкий язык вывалился на пол, помогая когтистым рукам подтягивать тело поближе. Его физический облик разрушался, распадаясь на части из-за ран и перспективы изгнания, но он вновь соскальзывал в состояние бесформенной злобы, прежде чем позволить себе умереть.

Гира вновь приземлилась ему на спину, выдирая из плеч пряди мускулов. Леор бросил свой болтер, вытащил цепной топор и, с искрами активировав, метнул оружие в демона. Пилообразные зубья врезались в боковую сторону черепа создания и глубоко вгрызлись, издавая грубый вой забитого мертвечиной механизма.

Когда-то с ревом вышагивавший Оборванный Рыцарь подползал ближе, сгорбившись и вопя. Он не нанес удара, для этого он находился слишком далеко. Вместо этого он поднял свой меч, будто копье, намереваясь швырнуть клинок в меня прежде, чем я смогу полностью развоплотить его телесную форму.

Мои пальцы скрючились, словно когти. Рот перекрывала стена скрежещущих зубов. Мои мысли затерялись в хоре криков, визга и плача, изначально давших жизнь твари, что ползла передо мной. Вложив все, что оставалось в моем теле и разуме, я потянул.

Он умер не как смертный: со вздохом и замиранием конечностей. Он распался на части со звуком рвущейся кожи и последним скорбным воем. Меч выпал из растворяющихся пальцев, рассыпался в пепел и разлетелся на ветру, которого не чувствовал никто из нас. Хлынула металлическая кровь, застывающая медным озером прежде, чем она успевала прожечь палубу. В твердеющем металле проступило звероподобное лицо Оборванного Рыцаря, и оно прошептало с пола:

— Хай…он…

А затем, наконец, все кончилось.

Я стоял на одном колене, не понимая, когда опустился на него. Воздух со скрежетом входил и выходил из моего тела. Казалось, будто приходится бороться за каждый глоток, в противном случае рискуешь уже никогда его не вкусить. Гира подошла ко мне и упала рядом, издав волчье повизгивание. Каждый дюйм ее темной шкуры покрывала корка высохшей медной крови, но едкий ихор не оказал на ее физическое тело больше никакого эффекта. Я почесал ее за ушами.

— Это было поучительно, — произнес Леор. Он переводил дух, с почти уморительным спокойствием перезаряжая свой тяжелый болтер.

Я набирал воздуха, чтобы ответить, когда к моим чувствам вновь пробилось резкое шипение растворяющегося керамита.

Телемахон. Он стоял на коленях, руки дрожали из-за повреждения нервов, в одном кулаке все еще был сжат золотой клинок. От его оплавленной, испещренной оспинами брони и растворившейся плоти поднимался зловонный пар.

— Я про него и забыл, — раздался в воксе задыхающийся гортанный смешок Леора. — Теперь он не такой красавчик.

— Поддержи его, — сказал я. — Если можешь.

— Что? Нет.

— Делай, как я говорю, Леорвин, — я вдруг увидел в пленении его живым возможность. Нечто такое, что мне хотелось попробовать.

Пожиратель Миров не стал спорить. Ему этого хотелось, но он придержал язык. Сейчас я был для него единственным выходом с корабля, и равновесие сил между нами сместилось.

Когда мы приблизились, Телемахон поднял к нам то немногое, что осталось от его лица. Невозможно, однако его глаза были ясными и неповрежденными, обладающими потрясающей синевой. Он посмотрел прямо на меня, точно встретив мой взгляд, и наградил меня ухмылкой, напоминавшей оплавленный свечной воск.

— Насколько плохо?

Корабль вокруг нас содрогнулся, и я снова прорезал дыру в реальности.

— Иди, — обратился я к Леору. — Я буду держать проход открытым.

Я чувствовал его тревогу. Он не обладал даром скрывать подобное.

— Это ничем не отличается от телепортации.

Он не поблагодарил меня — пока мы были братьями, слова благодарности от Леора являлись такой редкостью, что ими можно было дорожить, будто сокровищем — однако я ощутил тайную признательность под месивом бурлящей ярости, из которой состоял нарушаемый имплантатами мыслительный процесс Пожирателя Миров.

Он развернулся, волоча за собой бесчувственное тело Телемахона, и шагнул внутрь.

Леорвин Огненный Кулак прошел, — раздался голос Ашур-Кая. Вместе с пленником.

Мой черед. Я стиснул Саэрн обеими руками и вместе с моей волчицей вошел в когтистое ничто, ожидающее по ту сторону реальности.


Во время Великого крестового похода Тысяча Сынов атаковала планету под названием Варайя — похоже, что это было искажение или разновидность имени древнего индуазийского бога-духа. Так ее назвали первые колонисты, и население сохранило имя на протяжении поколений. Мы именовали ее Пятьсот Сорок Восемь — Десять, поскольку это был десятый мир, приведенный к согласию с Империумом 548-м Экспедиционным флотом.

Тот мир значительно напоминал рассказы о Старой Земле, Былой Терре, в том плане, что его поверхность утопала в океанах и кишела подводной жизнью. Города Варайи защищали чрезвычайно мощные и беспощадный лазерные батареи, которые уничтожали большую часть десантных кораблей Имперской Армии и Легионес Астартес, пытавшихся высадиться. Чтобы пробиться сквозь сеть зенитного огня, мы воспользовались десантными капсулами, однако противовоздушная оборона была столь интенсивной, что даже десантные капсулы невозможно было запустить в атмосферу и быть сколько-нибудь уверенным, что они продержатся достаточно долго, чтобы достичь земли.

И все же, мы должны были захватить планету, не уничтожая ее. Орбитальная бомбардировка применялась против системы противовоздушной обороны крайне умеренно — не для ограничения потерь среди гражданского населения, которые тогда, как и во всех имперских завоеваниях, считались несущественными — но ради сохранения промышленной значимости города.

Наша десантная капсула шла в первой волне. Со мной были Мехари и Джедхор, оба живые, дышащие и верные настолько, насколько того мог от них требовать любой из братьев или командующих. Они были пристегнуты к ограничительным креслам по обе сторону от меня. Нашей целью являлся портовый район столицы, где первой волне предстояло вывести из строя противовоздушную оборону, чтобы пропустить подкрепления от флота.

Простая фраза, что нас сбили, прозвучит сухо, однако именно это и произошло. Десантная капсула вокруг нас взорвалась и развалилась в воздухе на части, впустив внутрь ревущий ветер, сопровождавший наше стремительное падение. Доспех покрыло вспыхнувшее топливо, и я был объят пламенем, даже падая. И это было долгое, очень долгое падение.

Мы рухнули в портовую гавань. Силы удара о воду хватило, чтобы сломать мне ногу в трех местах, раздробить локоть, пробить боковую часть черепа и вывихнуть из суставов левое бедро с левым плечом. Я должен был умереть. Так и произошло с пятью прочими.

Силовая броня неимоверно тяжела и совершенно не обладает плавучестью, в том числе и доспехи со встроенными гравитационными суспензорами. Я тонул, не имея никаких шансов удержаться на плаву, даже если бы не получил таких травм. Мой шлем слетел, замки сломались при ударе о поверхность. Из-за этого вместо воздуха я вдыхал воду. Вдобавок, когда я ушел под воду, прометий, который с неугасимой цепкостью прилип к моей броне, продолжал гореть.

Меня генетически сконструировали с тремя легкими и ограниченной способностью дышать ядовитым газом, чужеродной атмосферой и даже водой. Страха не было — по крайней мере, в человеческом понимании. Присутствовала доля шока, практически вызывающего смех облегчения от того, что я вообще выжил. Однако все это сопровождалось стыдом от неудачи, опасением не завершить задание и тревогой, что мои раны серьезнее, чем кажутся по ощущениям. Искалеченный, горящий и тонущий, поначалу я был слишком ошеломлен, чтобы призвать Искусство.

Вход в канал ощущался похожим образом. Замедленность движений конечностей под водой. Боль от огромного давления на кости и органы. Все звуки приглушаются, напрочь утратив осмысленность, однако каким-то образом напоминают крик. Чувствуешь, что тонешь, будучи объят пламенем. Что сгораешь, при этом втягивая в себя ледяную воду. Гадаешь, увидишь ли еще когда-нибудь солнце.

Я не удерживал проход открытым на другой стороне, и он был еще менее стабилен. Крики больше напоминали вой. Я шагал сквозь цепляющуюся и скребущуюся черноту, которая тянула меня за горло, запястья, лодыжки и…

…и налетел прямо на кулак Леора. Он с хрустом ударил меня в лицевой щиток с такой силой, что я пошатнулся, а бегущие по глазным линзам данные визуального отображения сбились. Мне пришлось стянуть с себя шлем и вдохнуть спертый рециркулированный воздух мостика «Тлалока», приправленный пряным запахом пота.

— Это за то, что солгал мне, — произнес Пожиратель Миров. — Это было совсем не как телепортация.

Отряд

Перо Тота все скребет и скребет, и я ловлю себя на мыслях о крови. Той крови, которая вскоре прольется в этой хронике, и той, что пролилась за десять тысяч лет сражений, прошедших с тех пор, как первые из нас встали рядом с Воителем в битве на борту боевого корабля «Прекрасный».

Кровь никогда не имела значения для Абаддона. Старые Легионы, старые роды, старые наследства… Эти вещи ничего не значили для него тогда и ничего не значат сейчас. На них патина незаслуженной гордости. Для Черного Легиона в остальных Восьми родах нет ничего, кроме поражения, которое маскируется под упорство.

И неважно, что вы слышали о его тирании — ему нет дела до беспрекословного подчинения приближенной элиты, равно как не ценит он и верность, которую можно купить. Для него, для его армий ценны братские узы. В изгнавшей нас империи, в ненавидевшем нас прибежище и в тени отцов, которые подвели нас, Абаддон предложил нечто новое. Нечто чистое.

Слишком многие из нашего рода видят в себе не более чем сыновей своих отцов. Они стали ущербными отражениями амбиций и идеалов их примархов и не считают никакой из прочих жизненных путей правильным. Но я задам вам тот же вопрос, что задавал им — разве вы не самостоятельные люди? Разве вы лишь отражения создавших вас мужчин и женщин в следующем поколении? Ответ прост, поскольку вопрос нелеп. Мы все — намного больше, чем копии тех, кто произвел нас на свет.

Абаддон усвоил эту истину на собственном жизненном опыте еще в те первые дни, даже до того, как мы убедили его вернуться и подобрать мантию Воителя. В конечном итоге ему предстояло объединить тысячи воинов, сотворенных по образу потерпевших неудачу отцов, и научить этих запутавшихся сыновей, как вместо этого стать братьями. Он заставил нас смотреть в будущее, а не сражаться за уже потерянное прошлое.

Именно тогда жизнь в Великом Оке перестала казаться чистилищем. Затронутая варпом пустота превратилась в убежище, и ее сила сулила перспективы.

Я говорил вам, что в варпе присутствует зло, и это так. Но это еще не вся правда.

Когда вы слышите, как мы, члены «Армий Проклятых», говорим о Богах и их Нерожденных детях, то слышите, как мы лжем сами себе. Не потому, что неведение приносит счастье, а потому, что оно необходимо. Мы воспринимаем вещи таким образом из милосердия к рассудку.

Поклявшиеся Богам — которых Империум считает не более чем немытыми ордами безумных культистов и обманутых еретиков — проповедуют о всемогуществе своих злобных повелителей. Эти жалкие толпы вопиют о «Хаосе» как о разумном зле, а также о силе, скрытой в его искажающем прикосновении.

Любому псайкеру, связан ли он духом с Золотым Троном, или же возвышается в рядах офицеров Адептус Астартес, известна простая истина: человеческая душа — свет во тьме. Душа — это маяк на том уровне, что лежит за пределами реальности, и демонов влечет к подобным огням душ вечный злой голод.

Душа псайкера, ценнейший из трофеев, горит стократно ярче.

Да, все так. И нет, все неверно.

Знаете, что на самом деле находится по ту сторону пелены? Можете представить, что такое на самом деле варп?

Мы.

Это мы. Правда в том, что в галактике нет ничего, кроме нас. Это наши эмоции, наши тени, наша ненависть, похоть и отвращение ожидают на другой стороне реальности. Вот и все. Каждая мысль, каждое воспоминание, каждая мечта, каждый кошмар, когда-либо посещавший любого из нас.

Боги существуют, поскольку мы породили их. Они — наша собственная низость, ярость и жестокость, наделенные формой и облеченные божественностью, так как мы не в силах представить ничего столь могущественного, не наделив его именем. Изначальная Истина. Пантеон Хаоса Неделимого. Гибел