Лунное граффити (fb2)

- Лунное граффити 700 Кб, 149с. (скачать fb2) - Кэт Кроули

Настройки текста:




АННОТАЦИЯ

Только бы успеть. Только бы встретить Тень. Он рисует ночью птиц, застрявших в кирпичной кладке, и людей, заблудившихся в лесах-призраках. Он рисует мальчишек, у которых из сердца растет трава, и девчонок с жужжащими газонокосилками.

Двенадцатый класс окончен. Люси хочет найти Тень, граффитчика, о котором гудит вся округа. Его работы видели все, а его самого - никто. Меньше всего Люси нужен сейчас Эд, но он говорит, что знает, где найти Тень. Он ведет Люси на ночную прогулку по местам, где образы в голове Тени о разбитом сердце эхом отражаются от городских стен. И лишь одного не замечает Люси - того, кто перед ней.

Это роман о тех, кто не выносит общественных оков, кто любит творить под луной и не боится показаться при свете дня таким, каков он есть. О тех, кого называют нон-конформистами и часто отвергают. О самых талантливых и свободных.

 

От автора


Клер Крейг, Брайан Коллинз и Симона Форд — большое спасибо! Я очень признательна за вашу кропотливую правку. Элизабет Эббот, Маркус Джоблинг, Дуро Йовович, Кирстен Мэтьюз и Карен Мерфи, спасибо за наши беседы об искусстве. Бетани Уиллер, спасибо, что уделили мне столько времени, посвящая в тайны стеклодувного ремесла. Все ошибки в книги ― мои. Все стоящее ― ваше. Отдельное спасибо всем молодым людям, поделившимся со мной своими историями. Я невероятно признательна моим племянницам и племянникам: сколько бы вопросов я ни задавала, они ни разу не вышли из себя. Спасибо Алисон Арнольд, сочинявшей сюжет в машине; Диане Франкавилла, чей объем знаний о литературе и кино для молодых приводит в трепет; Эмме Шварц за стилистические советы и Эндж Мейден ― за то, что всегда смеялась. И наконец, спасибо мои братьям, спасибо Кейт, Челле и Расу, и, конечно же, моим маме и папе.


Я стремительно кручу педали. Вперед, по Роуз-драйв, где дома расплываются в рыжем мареве фонарей, где разомлевшие люди ждут ветерка, сидя на верандах. Лишь бы успеть. Ну, пожалуйста, дай мне успеть!

«Я в мастерской. Здесь твои граффитчики, Тень и Поэт», — сказано в эсэмэске Ала, и я несусь и ночь, а закат выгорает и небо чернеет.

Папа, сидящий у своего сарая, кричит мне вслед:

― Я думал до встречи с Джезз еще далеко. Где пожар, Люси Дервиш?

Внутри. Огонь — это я.

Только бы успеть. Только бы встретить Тень.

И Поэта тоже, но главное — Тень, парня, рисую­щего ночью. Он рисует птиц, застрявших в кир­пичной кладке, и людей, заблудившихся в лесах-призраках. Он рисует мальчишек, у которых из сердца растет трава, и девчонок с жужжащими газонокосилками. В того, кто рисует такое, я могла бы влюбиться. Влюбиться по-настоящему.

До встречи совсем близко. Как же мне не тер­пится! Мама говорит, что, столкнувшись с желае­мым, прозреваешь. Пусть так и будет! Я хочу столк­нуться с Тенью, пусть даже от удара наши мысли разлетятся по Вселенной — мы подберем их и вер­нем друг другу, как груды сверкающих камешков.

С высоты Сингер-стрит виден город: небоскре­бы в неоново-синем блеске. Там молния рассека­ет небо, чтоб прорваться к земле сквозь жаркое ма­рево. Там слышится смех. Там рисунок Тени: на осыпающейся стене — сердце, расколотое землетрясением, и подпись «Шкалы Рихтера не хвати­ло». Это вам не сердечко с открыток на День свя­того Валентина. Здесь все по-настоящему — вены, предсердия, артерии — лес величиной с кулак у нас в груди.

Убираю руки с тормозов и лечу вперед. Деревья и заборы сливаются, бетонная полоса переходит в небо — а может, небо переходит в бетонную по­лосу, — и свет заводских огней рассеян, как в та­ющем сне.

Поворот, и я лечу по знакомой улице. К мастерской, к сидящему на пороге Алу, над которым в луче света кружат мотыльки. К отдаленной тени. К тени от Тени. Скоро мы столкнемся.

Разворачиваюсь и плавно подкатываю к порогу.

― Вот и я. Домчалась. Сносно выгляжу? Как я выгляжу?

Ал допивает кофе и ставит чашку на ступеньки.

― Как девчонка, которая разминулась с ними на пять минут.


Я стремительно распыляю небо. То и дело ози­раюсь. Копы мне ни к чему, посторонние тоже.

Краска течет, и мир, пульсирующий во мне, с кри­ком летит наружу. Увидьте, увидьте, увидьте. Увидь­те меня, на стене я весь, до последней капли.

На моем первом рисунке была девушка. На вто­ром — дверной проем в кирпичной стене. Потом пошли громадные проемы. Потом небеса. Нари­сованные небеса, распахнутые над нарисованными дверными проемами, и нарисованные птицы, сну­ющие по кирпичу в надежде упорхнуть. О чем ты, птаха? Ты же из баллончика.

Вот он, птенец, который весь день не давал мне покоя. Желторотик. Лежит себе на чудесной зеленой траве. Лапки кверху, грудка к небу. Может, спит. А может, умер. Желтый — то что надо. И зеленый. А вот небо ни к черту. Мне нужен такой оттенок синего, чтоб защемило в груди. В местных магазинах его нет.

Берт искал не переставая. Недели не проходило, чтоб он не предъявлял мне очередной баллон­чик, заказанный им по каталогу.

― Тепло, босс, — говорил я. — Тепло, но не горячо.

Так он и не успел его отыскать, а два месяца назад умер. Все остальные цвета — его заслуга. Зеленый, на котором лежит сейчас птенец, он отыскал пару лет назад.

― Первый рабочий день у тебя удался. Молодец, одним словом. — И он вручил мне баллончик.

Я прыснул краску на обрывок картона и понял, что не зря бросил школу и пошел работать к Берту.

― Классный оттенок, черт побери.

― Оттенок, черт побери, классный, только при моей жене не чертыхайся, — украдкой оглядываясь, предупредил Берт. Он всегда озирался, когда вворачивал выражение покрепче. Как школьник, честное слово. Я над ним подтрунивал, пока в один прекрасный день Валери, его жена, не услышала мою ругань. В тот день Берту не поздоровилось.

― Чему смеемся? — раздается у меня за спиной.

― Черт, Лео! Какого ты подкрадываешься?

К нарисованной траве течет голубая струйка.

— Да я всю дорогу с холма тебя зову, — воз­мущается он, доедая пирожок с мясом. — Для справки: граффити здесь разрешено. А мне кайф, когда вдохновение приходит там, где нас могут поймать.

— А по мне, кайф, когда вдохновение приходит.

— Тоже верно.

Какое-то время он молча наблюдает за мной.

— Я, кстати, звонил тебе на сотовый. Абонент недоступен.

— Ага. Деньги кончились.

Я протягиваю ему баллончик.

— Слова за тобой. Есть хочется.

Лео изучает рисунок: необъятное небо над жел­тым спящим птенцом. Тыкает в мальчишку на стене:

— Удачный прием.

Пока он думает, я смотрю по сторонам. Через дорогу, на ступеньках стеклодувной мастерской, сидит старикан и, поглядывая на нас, набивает эсэмэску. По крайней мере можно не опасаться, что копам звонит.

Лео выводит в облаках «Мир». А мне казалось, что сюжет скорее о моем будущем.

— Пойдет, — говорю я ему.

В нижней части рисунка Лео ставит наши име­на, мое под своим.

Поэт.

Тень.

Выбравшись из аллей и переулков, мы срезаем путь через старое депо. Я наблюдаю за ремонтниками. Смотреть, как при взгляде на вагоны у них отвисает челюсть, одно удовольствие. В такие мо­менты город принадлежит нам ничуть не меньше, чем всем остальным.

― Я Бет сегодня видел. Она спрашивала про те­ни, — говорит Лео, швыряя камни в отжившие свое поезда. — Похоже, хочет, чтоб ты вернулся.

Я останавливаюсь, достаю баллончик и быстро рисую дуло пистолета, наставленное на банальное сердечко.

― Между нами сто лет как все кончено.

― То есть, ты не против, если я начну с ней встречаться?

― А ты не против, если я следующий сюжет на­рисую на доме твоей бабушки?

Лео хмыкает:

― Ага, размечтался. Ладно, у вас все кончено.

― Она мне нравится, не больше. У нее была манера: склонится ко мне и целует, целует, а по­том шепчет прямо в ухо всякую смехоту — и снова­ целует. Я каждый раз вопил: «Да что с тобой? Ну же, шланг, влюбись в нее!»

― И она не удивлялась?

― Внутри. Я кричал внутри себя. Так и не влю­бился. Видимо, та часть мозга, что отвечает за любовь, не реагирует на обращение «шланг».

― От всей души надеюсь, что никакая часть твоего мозга не реагирует на это обращение.

— Тоже верно.

Лучше бы я не вспоминал, как Бет это делала, потому что снова чувствую ее теплое дыхание и нежную щекотку и слышу голос, похожий на не­уловимый оттенок синего.

— Ты любил Эмму?

— Я был тупо одержим, — не задумываясь го­ворит Лео. — Это не любовь.

— А в чем разница?

Он как раз собирается швырнуть камень в улич­ный фонарь, но опускает руку.

— Тюрьма, — отвечает Лео и прячет камень в карман.

Эмма отфутболила его год назад. Он тогда сов­сем сбрендил. Умолял меня нарисовать сюжет на стене ее дома, чтоб она увидела и растаяла. А у нее трехэтажный дом в хорошем районе. Граффити в этих местах так просто с рук не сходит.

Только Лео бесполезно отговаривать, и я сде­лал, как он просил: нарисовал парня, у которого грудная клетка искромсана словом «любовь», а ря­дом девчонку с ножницами в руках. Когда Эмма вышла и все увидела, Лео грохнулся перед ней на колени посередь улицы, умоляя дать ему шанс.

Она достала мобильник и вызвала копов.

Лео убегать не собирался, ну и я без него, по­нятное дело не стал, так что минут через десять нас заперли в полицейский фургон и повезли сни­мать отпечатки пальцев.

В участке мы дали показания, и Лео все рассказал: как Эмма его бортанула, как он не мог без нее жить. Копы, видать, решили, что у Эммы совсем нет сердца, потому что они вызвали мою маму и бабку Лео и отпустили нас восвояси. Стену, естественно, велели отскоблить. Не помню, чтоб баб­ка Лео когда-нибудь так кричала, как пока волокла его к машине. С тех самых пор он каждую субботу стрижет газоны всем ее знакомым.

А моя мама ни слова не проронила. Она никогда не упрекала меня за дружбу с Лео, разрешала ему ночевать у нас, если он являлся поздно вече­ром. «Он из хороших парней, — вот ее всегдашние слова, — просто иногда делает вид, что внедряется к плохим».

В тот вечер, заглушив мотор, мама долго смот­рена перед собой.

― Лео мне как сын, но хочет он этого или нет, а взрослеть надо. И будет страшно обидно, если твои с таким трудом накопленные деньги уйдут на залог.

Она вышла из машины, с треском хлопнув дверцей. Больше мы на эту тему не говорили.

Я передал Лео ее слова, когда мы, потея, оттирали ни краску. Эмма с друзьями как раз проходили мимо.

―В гробу я видал это «взрослеть», — отрезал Лео, глядя ей вслед.


***


Я включаю свет, а Лео шарит в холодильнике.

Только напрасно: еды нет. Включаю кондицио­нер — глухо. Бью по нему кулаком. Лео тоже бьет кулаком, чуть не сносит кондик со стены, но про­хлады как не было, так и нет.

— В октябре задыхаться от жары не положе­но, — говорю я, распахнув морозильник.

— А мама твоя где? — спрашивает Лео.

— Ушла на ночь абракадабра-чудес в казино. Де­ло страшной важности, ей предскажут там судьбу. До утра не вернется, потому что на рассвете слу­чаются «чудеса».

Брови у Лео ползут вверх.

— Чудеса, да не те.

Он стоит, прислонившись к кухонной стойке, а ноги почти упираются в стену напротив. Но тес­нота не главное. Гораздо больше меня тяготит се­рый цвет, въевшийся в стены. Раздражают пятна, оставшиеся на ковре от прежних жильцов. В свое время Берт обещал мне солидную скидку на кра­ску, но есть места, которые надо сжечь и отстро­ить заново — только тогда они засияют.

— Тут слишком жарко, — заявляет Лео. — И вообще, я двенадцатый класс сегодня закончил.

Пойдем куда-нибудь поедим, с девчонками позна­комимся.

Я захлопываю морозильник.

― У меня на все про все пятнадцать долларов.

Лео переводит взгляд на календарь, где обведен кружком день квартплаты.

― Шансов на новую работу нет?

― Ниже нуля. Мне даже не перезванивают.

― Если хочешь — я ночью помогаю Джейку в одном дельце. Можем срубить по пять сотен на брата за два часа. Там всего-то и надо: подогнать фургон, загрузить и пригнать назад.

― Ты что, плохо соображаешь? — говорю я.

― Мне это каждую четверть в характеристиках писали.

― Тут не до шуток. Еще не было случая, чтоб той брат не попался.

Начиная с того дня, как в пятнадцать лет уломал дилера дать ему пробную поездку на «ягуаре». Джейк ростом еще выше, чем Лео, — вот лопух из автосалона и поверил, что у парня есть права. К тому же надо отдать Джейку должное: он кого угодно уболтает.

Короче, вместо того чтоб, получив «ягуар», смыться туда, где его никто не знает, он прикатил в родной квартал, да еще и музыку врубил так, что окна в салоне дрожали. Бабка на глазах у всех вы­волокла его из машины за ухо.

Лео наклоняется и опять шарахает по кондицио­неру.

— У меня долг. Похоже, ему не по себе. Обычно Лео не паникует даже при виде громил, грозно идущих на него в темном переулке, и у меня возникает дурное предчувствие. Потому что есть только одно объ­яснение.

— Только не говори, что ты должен Мальколь­му Птаху.

Он смотрит перед собой невидящим взглядом ту­да, где в темноте за забором вопят невидимые коты.

— Черт подери, Лео! Ты рехнулся? Он же чок­нутый!

— Что есть «чокнутый»?

— Тот, кто ест таракана на спор.

Лео вздрагивает.

— Ладно, чокнутый. Тем важнее отдать ему деньги.

Я шарю в шкафу, не завалялась ли пачка чипсов, и прикидываю, насколько все серьезно. Малькольм ровесник Джейка, но они не в друзьях. У Маль­кольма нет приятелей, есть только подпевалы для разборок. Переплюнуть этого психа по чокнутости может лишь один человек — Чокнутый Дейв. Он-то и заключил пари, что съест на одного тара­кана больше, а потом съел пять, для прикола. Еще и ухмыльнулся: «Соленые».

— Чего тебе вдруг понадобились пятьсот бак­сов? — спрашиваю я. — Ты ведь каждую субботу стрижешь лужайки.

— Ну да, только старушки норовят еду всучить вместо денег. И Ба кое-что нужно было купить. Малькольм придет за деньгами сегодня вечером.

Он барабанит по столешнице.

— Платеж просрочен?

— На два месяца, — говорит он, глядя в пол.

Ради Лео я делаю вид, что спокоен.

— Слушай, мне бы только до трех ночи ему не попасться, а там уже деньги будут.

— А нельзя попросить у Джейка аванс?

— Ни к чему ему знать, что я должен Мальколь­му.

— Этот псих к вам заявлялся?

— Пока нет, но, надо думать, заявится к Ба, ес­ли не получит деньги вовремя. Я говорил с Дила­ном, он в деле. Мы встречаемся у школы, по пути в «Барриз». Сработаем без проблем и войдем в ме­сяц без долгов. Да если нас и поймают, так ведь это наше первое преступление, до кутузки не дойдет.

— Отличные перспективы.

Я смотрю на календарь за его спиной, на взятый в кружок день квартплаты. Вспоминаю, как мама складывает по вечерам скупые цифры, как ходит к ясновидящим и мечтает, что все кончится хорошо.

Шесть недель назад новый владелец магазина уволил меня со словами: «Моему сыну нужна ра­бота. Не принимай на свой счет». Только вот не­задача: хозяин квартиры, которому мы задолжали, принимает именно на свой счет.

Лео кто-то звонит, и пока он разговаривает, я пролистываю блокнот, доставшийся мне в наслед­ство от Берта. «Он хотел, чтобы блокнот остался у тебя», — сказала Валери после похорон. В обеден­ный перерыв, пока мы болтали, Берт обычно рисо­вал. Рисунок за рисунком, каждый на отдельной странице, почти точная копия друг друга. Берт все говорил, а дряблые руки сновали по листу, и к кон­цу ланча — нате вам, новая серия готова. Я тогда щелкал страницами, и рисунки оживали, будто те­лик смотришь. Вот и теперь я жду Лео и смотрю серию про самого себя: как болтаю с Бертом и ем сандвич, а над моей головой туда-сюда ходят тучи.

— Ну так как? — Лео закончил разговор и что- то записывает.

Всю жизнь я хотел иметь такой почерк, да что толку. В пятом классе мы, как положено, смотре­ли по телику «Воскресный футбол», а потом на­чиналось! Он до одури водил моей рукой по бу­маге, я бесился, порой даже ломал карандаш, а Лео хохотал и вынимал из кармана новый.

— Я с вами.

Страницы, где мы с Бертом смеемся в подсоб­ке, закончились. Я прячу блокнот в карман и ста­рательно запираю дверь, хотя красть у нас нечего.


***


В корпус старшеклассников мы идем напрямик, через железную дорогу. В день, когда я с концами ушел из десятого, я сделал набросок: школьные здания, оплетенные колючей проволокой, в кото­рой застрял парнишка. «Это он туда или отту­да?» — спросил Берт. Я замялся.

У школьной стены, на фоне метровых красных букв, нас ждет Дилан. Надпись за ним гласит: «Ди­лан любит Дэйзи». Лео изучает послание.

— Решил расписаться на месте преступления? Ты хоть окно в информационном центре открыл?

— Представь себе, да.

— Мы что, грабим информационный центр? — доходит до меня. — Это подло.

— Тебе-то что? Тебя же вышибли, — огрызает­ся Дилан.

— Заткнись, — обрывает его Лео. — Эд ушел, потому что сам так решил.

Они начинают спорить, может ли граффити считаться доказательством в суде.

Лео кипятится, размахивая руками, а я думаю, как нарисую парня, вжатого в стену мощным по­током долларовых купюр, которые вот-вот выши­бут из него дух.

Копам не будет никакого дела до того, как мы сюда попали, зато будет дело до того, что наш фур­гон набит чужим добром.

Лео и Дилан дерут глотки, а я хлещу краской по стене, чтоб на ней ни следа не осталось от ме­ня. Где-то неподалеку раздается гул сирены.

— У меня плохое предчувствие, — говорю я, но мой голос тонет в городском шуме.


Задание первое

Поэзия 101

Учащийся: Леопольд Грин


Там где я раньше жил


Раньше я жил у родителей

Где дом пропах сигаретами

И пропитался пивом даже на ощупь

Горькие волны ползли со стола

И липли к пальцам

От скандалов меня отделяли три двери

Вечером я плотно прикрывал каждую

Забирался в постель и отключал звук

Уносясь

В бесшумный полет

На несколько световых лет

Где слышно лишь дыхание

И ничего больше


Я бороздил космос

И падал сквозь сон

В ночную мглу


Иногда по ночам

Мы с братом выбирались из окна

Добегали до парка

И носились по лазалкам

Перед тем как отправиться к Ба


А она поджидала нас

В халате и шлепанцах

Высматривая наши тени


Она читала нам

Стихи и волшебные истории

Где на любого дракона всегда находился меч

И Джейк ни разу не сказал что это брехня

Зря я боялся

Но как-то ночью

Перед самым счастливым концом Ба

перестала читать

Она спросила: «Леопольд, Джейк,

хотите жить

У меня?»


В ее голосе звучали

И космос и ночная мгла

Но теперь у моих снов

Была крыша


Иду к стене через дорогу. Желтая птаха лежит лапками вверх, над ней синее небо, поперек кото­рого жирно написано: «Мир».

— Полагаю, с миром они опоздали, — говорит Ал со ступенек. — Этому бедолаге уже не помочь.

— Ничего подобного, — качаю я головой. — Он просто спит.

Чаще всего я вижу в работах Тени и Поэта не то, что сказано в подписях. Этим мне и нравится искусство: не столько видишь нарисованное, сколько узнаешь что-то о себе. Сейчас, например, мне приходит в голову, что у каждого из нас свой секрет, просто он дремлет внутри, как вот эта жел­тая птаха.

Гляжу, а внутри — дзынь! — разбегается радост­ная щекотка. Никакого отношения к сексу это «дзынь» не имеет, хотя моя лучшая подруга Джезз утверждает обратное. Ну пусть даже имеет, самую малость, но главное ведь в другом: в том, что где- то есть совершенно особенный, не такой, как все, парень.

По-прежнему глядя на стену, я требую:

— Мне нужны подробности.

— Да все как всегда: Тень делает рисунок, По­эт пишет слова.

— Но теперь вы лучше знаете, как они выглядят?

— Выглядят как обычно, — пожимает плечами Ал. — Юнцы небритые. Примерно одного с то­бой возраста.

— Симпатичные?

— Слушай, мне шестьдесят лет. Откуда я знаю!

— А в какую сторону они пошли?

— Люси, эта улица ведет в тупик. Они пошли в единственно возможную сторону.

Перехожу улицу и сажусь рядом с ним. Сосре­дотачиваюсь до мозга костей.

— Что ты делаешь?

— Хочу обойти закон времени и доехать сюда на пять минут раньше.

Ал понимающе кивает, и мы молча глядим, как грязноватый шелк заводского дыма стелется по небу.

Немного погодя Ал спрашивает:

— Ну как?

— Никак. Время не хочет идти вспять.

Он улыбается:

— Вы встретитесь, подожди немножко. Он ос­ваивает нашу заводь, тем более что место здесь те­перь разрешенное. А ты ведь сегодня двенадцатый класс закончила? Пойдете тусить с Джезз?

— Да, встречаемся полдесятого в «Барриз».

— Поздновато.

— Идея Джезз: приключение «с позднего вече­ра и на всю ночь».

— Успеешь подсобить мне со стеклом? — спра­шивает Ал. Я киваю, и мы идем в дом.

Не могу без этой мастерской. Без жара, идуще­го от печи. Без ноющих мышц, когда помогаю Алу выдувать изделие. Тело ноет от тяжеленной сте­кольной массы на конце трубки. Все во мне ноет от мысли, что в таком невзрачном месте из ржав­чины, пота и железа возникает нечто столь же ос­лепительное, как любовь.

За встречу с Алом я должна благодарить миссис Джей, нашу учительницу по изо. В десятом классе она привела нас сюда на экскурсию: мы стояли за предохранительной сеткой и смотрели, как Ал и его помощник вращали на трубке стекло, плавили его в печи и снова вращали. От печи шел страшный жар, но мне казалось, что это я обдаю всех огнем. Так сильно мне еще никогда ничего не хотелось.

Ал предложил взять одного из нас на шестине­дельный курс стеклодувного ремесла бесплатно. Миссис Джей выбрала меня. Когда курс закончил­ся, Ал посоветовал мне учиться дальше. Половину платы за обучение я отрабатывала, раз в неделю уби­раясь в мастерской, а вторую половину вносили ма­ма и папа. Так продолжается и сейчас. Благодаря Алу вчера я закончила проект по изобразительному ис­кусству для собеседования в университете.

— Не отвлекайся.

С помощью ухваток из смоченных газет Ал об­жимает светящийся ком, придавая расплавленно­му стеклу форму. По его кивку я дую в мундштук и тут же «запираю» воздух большим пальцем: ва­за наполняется моим дыханием. Для придания окончательной формы в ход опять идут газеты. Бу­мага дымится, вспыхивает, сыплет искрами.

Опытные руки отделяют вазу от трубки так лег­ко, будто сосуд смывает потоком воды. Теперь, когда ваза поставлена в печь для обжига, Ал пово­рачивается ко мне:

— По-моему, тебе пора идти на повышение. Ты наверняка сможешь совмещать учебу в универси­тете с работой здесь, а работать будешь за деньги, а не за уроки. Никакой уборки. Только стекольное дело.

— Ой, правда? Я буду вашим помощником?

— Как Джек и Лиз. Что скажешь?

Ал — лучший мастер по стеклу в городе. Я ки­ваю с такой скоростью, словно хочу победить на конкурсе кивал.

― Вот и славно, — говорит он, — вот и славно.

Мы еще немного сидим на ступеньках, и я втайне надеюсь, что Тень вернется. Как всегда, когда думаю о нем, меня куда-то затягивает. Это не явь, не сон, а какой-то туманный голубой тоннель между тем и другим.

— Как дома? — спрашивает Ал.

— Нормально. Лучше. Папа по-прежнему жи­вет в сарае, но в дом заходит гораздо чаще, не только чтобы помыться. Скоро, думаю, переедет обратно.

— Отличная новость.

— Ага. С самого начала было ясно, что это вре­менно. К тому же они больше не ругаются, так что...

Смотрю через дорогу на спящего птенца. Пред­ставляю, как Тень сгибает руку и заливает серый бетон желтой краской. Разливает солнечный свет.

Пока папа не перекочевал в сарай, они с мамой дико ругались по самым тупым поводам. У мамы две работы: она стоматологическая медсестра и писатель. А папа у меня актер и фокусник и еще подрабатывает таксистом. Каждый из родителей проявлял богатое воображение, придумывая, куда другой засунул пульт от телевизора.

И вдруг ссоры кончились. Как-то раз, возвра­щаясь из школы, я почувствовала, что по улице ползет тишина. Вошла во двор и увидела перед са­раем папу: он жарил сосиски и варил пюре из кар­тофельных хлопьев на походной плитке.

— Что происходит? — спросила я.

— Поживу немного в сарае. Мама пока закон­чит роман, а я допишу новое шоу. — Он помахал щипцами. — Приглашаю в свой дом на ужин.

— Твой дом — мой дом, пап.

Еда готовилась, мы сидели рядом, а я все пыта­лась уразуметь, что происходит. Пусть даже мама с папой в последнее время ругались, но они трид­цать лет прожили вместе! Папа всегда утверждал, что познакомиться, как они, в университетской столовой — очень романтично. Он попросил у ма­мы соль, а она у него — сахар. «Романтическая ис­тория — и что в остатке? Растворимые картофель­ные хлопья?» — бросила я маме.

«Люси, если романтическая история восстано­вима с помощью воды — тебе очень повезло», — ответила она.

Легче мне не стало.

А то, что мама, придя в тот вечер с работы, ужи­нала вместе с нами, совсем сбило с толку. Они больше не ругались. Мама даже похвалила карто­фель. «И не надо на меня так смотреть, — сказала она. — Нам обоим нужно свободное пространст­во, чтобы писать. Я не могу всю оставшуюся жизнь подавать слюноотсос, а папа — крутить баранку».

Это мне как раз понятно. Про моих родителей не скажешь «как все». На стене у мамы висит порт­рет кинорежиссера Орсона Уэллса, а когда ее вы­зывают в школу, она надевает футболку с надпи­сью: «Не хотите вырастить роботов — финанси­руйте искусство». А папа запросто достает цветы из ушей и жонглирует факелами.

Но любовь и брак они всегда понимали «как все». Вот уже полгода папа живет в сарае во дворе. В дом часто заходит. Со стороны у них все прекрасно, но я продолжаю считать, что это неправильно.

— Кто знает, что правильно, а что нет? — гово­рит мама всякий раз, когда я поднимаю эту тему.

— Я. Очень даже знаю, — уверяю я.

Она закатывает глаза.


***


Перед тем как уехать, я подкатываю велосипед к стене. Дотрагиваюсь до рисунка и уношу на ру­ках чистое голубое небо. Только теперь замечаю, что в уголке картины сидит озадаченный малыш и смотрит на птенца.

— Смотри-ка, тут еще малыш есть, — говорю Алу.

— Я видел, — откликается он.

Машу на прощание рукой и качу велосипед в гору. На полпути раздается звонок Джезз.

— Мы с Дэйзи уже пришли. Ты далеко еще?

— Близко. Я заезжала в мастерскую, потому что сюда приходили Тень и Поэт.

— Вы встретились?

— Разминулись. На пять минут. Зато теперь окончательно доказано, что Тень существует, и мы с ним одного возраста.

Я точно знаю, что она скажет дальше.

— Он классный художник, Люс, и я не отгова­риваю тебя от отношений с ним — если познако­митесь. Просто учти: в реальной жизни есть по крайней мере полтора парня, которые хотят с то­бой встречаться.

Ладно, выходит, я почти знала, что она скажет.

— «Полтора»? Какого-то парня прищемило дверью в автобусе?

— Саймон Мэтски, похоже, интересуется, но его беспокоит история с носом. Я сказала, что это городской фольклор.

— Я вешаю трубку.

— Просто учти, существование троглодитов тоже доказано с помощью наскальной живописи. Совсем не обязательно, что Тень окажется тем, ко­го ты так ждешь.

Поспешно отключаю телефон и неторопливо продолжаю восхождение. По мнению Джезз, у ме­ня скудный опыт общения с парнями. С местны­ми я общалась и точно знаю, что такого общения мне больше не надо. Джезз перешла в нашу шко­лу уже после истории с носом. К тому времени все порядком перепутали, возвели в квадрат и по­забыли, так что Джезз не в курсе, и меня это впол­не устраивает.

Парень был из так называемых сачков — любил прогулять школу и посачковать на заднем дворе. Стоило ему посмотреть в мою сторону, и я слов­но прикасалась языком к батарейке. На уроке изо­бразительного искусства он слушал мисс Джей, откинувшись на спинку стула, а у меня по телу разливался «дзынь!» и в ушах стоял звон. Вскоре тон перерос в электрический ток, и когда парень вдруг пригласил меня на свидание, я получила раз­ряд, означавший немедленную смерть по всем за­конам физики. Ничего общего у нас с «сачком» не было, но под действием электричества девушки ра­зумно не мыслят.

Мне нравились его волосы, росшие как попало. Улыбка, возникавшая ниоткуда и исчезавшая туда же. Что он высокий и в моих снах я смот­рю на него снизу вверх. Ужасно нравились его футболки. Когда он пригласил меня на свидание, на нем была футболка с псом, выгуливающим человека на поводке. И еще: пространство вокруг него всегда было закрыто. Типа туда надо очередь отстоять, чтобы попасть. Другие девчонки пыта­лись, я видела, но невидимый охранник их так и не пропустил.

Да что уж теперь. Вечер не удался, потому что я нечаянно сломала ему нос, после того как он по­ложил руку мне на задницу.

Папа тогда еще жил в доме, и перед свиданием и поведала ему, как представляю наш разговор. «Может, обсудим «Убить пересмешника», мы сейчас в школе проходим. А может, поговорим о художни­ке Ротко — миссис Джей показывала его работы».

«Похоже, намечается романтический вечер, — одобрил папа. — Как когда-то у нас с мамой. Она штудировала серьезную прозу, а я — комедии, но мы нашли компромисс: выбрали фильм Вуди Ал­лена. Фильм я, по правде сказать, забыл, а как от нее сладко пахло зеленым чаем — помню».

Папина история не выходила у меня из головы, когда я заявилась в ночное кафе «Барриз», люби­мое пристанище «сачков». Суперразговора, одна­ко, не получилось. За нашим столиком царил зву­ковой вакуум: астронавты, те, пожалуй, оценили бы. Наконец мы двинулись в кино. По дороге я завела-таки разговор про «Убить пересмешника», и тогда он перешел на звуковой вакуум в квадра­те и положил руку мне на задницу.

— Ч-черт, — завопил он, когда я с размаху за­ехала ему локтем в лицо. — Черт, ты же мне нос сломала!

— Нечего было меня лапать. На первом свида­нии так не поступают! Аттикус Финч никогда бы так не сделал!

— Ты пошла со мной, хотя встречаешься с дру­гим парнем? — продолжал вопить он.

— Нет!

— А кто тогда Аттикус Финч? — Герой книги, которую мы проходим в школе!

― Ты толкуешь про книги? Когда я залил кровью пол-улицы? Черт. Черт!

― И не чертыхайся тут при мне.

Надо и впрямь быть последней идиоткой, чтобы говорить про книги, когда кровь заливала ему рубашку — между прочим, по моей вине, — но все мои планы рухнули, а вида крови я не выношу, и меня жгла обида, что он оказался жалким любите­лем потискать, так что я развернулась и не огля­дываясь побежала домой.

Мама взглянула на меня и скомандовала: «К ра­ковине, живо!» Она придерживала мои волосы, пока меня выворачивало наизнанку. Я не призна­лась, что сломала ему нос; сообщила только, что он не тот, кем казался. Мама погладила меня по голове, утешая: «Бывают и такие. Бывает, что от них тошнит».

Легче мне не стало.

А вот от Тени меня не стошнит. Я уверена. Он не из тех, кто распускает руки, он тот, кто гово­рит об искусстве. Так что папа прав: ради любви и романтической истории стоит подождать.

Наконец я добираюсь до вершины холма и вскакиваю на велосипед. Вокруг дрожат и переливаются в огни ночного города, а я лечу в туманном тон­неле мыслей о Тени. О том, что он где-то тут, в прозрачной темноте. Брызжет красками. Разбрызгивает в ночной мгле птиц и голубое небо.


***


Вешаю на велосипед замок и иду в кафе.

В «Барриз» я бываю нечасто: учитывая, что мес­то моего первого свидания стало местом моего преступления, меня сюда особо не тянет. Мы с Джезз обычно тусуемся в кофейне на Кент-стрит: Джезз по субботам предсказывает там посетите­лям будущее.

Я бы давно махнула рукой на все клятвы Джезз о том, что она ясновидящая, но ее пророчества имеют тенденцию сбываться. Она предсказала, что у меня аллергия на сок гуавы, и научного прогрес­са ради я выпила целый литр. Папа несколько не­дель называл меня «Крупнолицая дочь моя».

Вот и Джезз, сидит в боевом прикиде на ди­ванчике у стенки, катает во рту леденец. Всякий раз, когда она приходит ко мне с ночевкой, мама раскладывает на видных местах фотопугалки от стоматолога. «Меня это не проймет, миссис Дер­виш, — улыбается Джезз. — Я видела свое буду­щее, с зубами у меня все в порядке». Мама зака­тывает глаза.

Длинные темные волосы Джезз заплетены в мелкие косички, усеяны цветами; на ней розовое платье и сапоги на мощной платформе, добыча из секонд-хенда на Делани-стрит. На ценнике значи­лось пятнадцать баксов, но Джезз уболтала хозяи­на лавки до десяти.

Рядом сидит Дэйзи в еще более боевом прикиде: и черное платье-комбинация, шелковые зеленые балетки. Наряд под стать глазам: они как два холодных моря, над которыми вздыбился смерч рес­ниц. Светлые волосы коротко острижены, и взгляд от этого еще пронзительнее. На таких девушек всегда засматриваются. Такие девушки это любят.

Интересно, на что похожа я. Смотрюсь в зеркало. Полинялые джинсы и футболка с концерта группы «Мэджик дерт» выглядят так, будто я в них спала. Не далеко от истины, если подумать. Соби­раю волосы в пучок, втыкаю крест-накрест рисовальные кисточки и направляюсь к девчонкам.

Вы опоздали, — говорю я.

Джезз наставляет на меня леденец и буравит взглядом.

―Ладно, опоздала я, какая разница? — Я утаскиваю у нее пару чипсов. — Мы ведь решили гу­лять всю ночь? Куда торопиться?

Дэйзи поясняет:

―У Джезз предчувствие, что мы будем встречаться с теми парнями, которые войдут сейчас в дверь.

―Ты вообще видела парней из округи? — об­ращаюсь я к Джезз.

―Верно, Люси, — поддерживает меня Дэйзи, — Красавчиков тут мало.

Дэйзи знает, что говорит. Она сама «сачок», поэтому часто здесь бывает. Мы сдружились около месяца назад, когда попали в одну группу по ли­тературе. Дэйзи всегда мне нравилась, просто пу­ти и компании у нас разные.

Наш совместный поход — дело случая. Не­сколько часов назад мы втроем прятались в кустах от Дилана — бойфренда Дэйзи — и его дружков. Они по-своему отмечали окончание школы: забра­сывали одноклассников яйцами.

«Наш роман в агонии, — прошипела Дэйзи, по лицу которой стекал желток. Видимо, мы с Джезз тоже хорошо смотрелись в омлетной смеси, пото­му что Дэйзи прибавила: — Прошу прощения за бойфренда-идиота. Я обязательно с ним порву. Только завтра. Иначе не с кем будет провести по­следний вечер двенадцатого класса».

«Идем с нами», — предложила Джезз.

Следующее яйцо чуть не выбило Дэйзи глаз. Больше аргументов не потребовалось.

Глядя, как она следит за дверью, я спрашиваю:

— Ты и вправду бросишь Дилана? Вы ведь с конца десятого класса вместе.

— Брошу. Понять не могу, отчего я этого рань­ше не сделала. Для временного помешательства — слишком долго.

— Люси непременно нужна романтическая ис­тория, — говорит Джезз таким тоном, словно вре­менным помешательством страдаю я. — А мне до­вольно просто приключения. Завтра родители вер­нутся из отпуска, так что это мой последний шанс. Потом начнется беспробудная подготовка к экза­менам. Нельзя же, чтоб все мои дневниковые за­писи за двенадцатый класс состояли из: «Смотре­ла телик. Смотрела телик. Почистила зубы. Перед сном поцеловала маму с папой. Тайком еще смот­рела телик». Завтра я напишу: «Всю ночь гуляла. Целовалась кое с кем».

На прошлой неделе Джезз пришло приглаше­ние на прослушивание в театральный колледж. А я уверена, что курсы актерского мастерства ей даром не нужны.

— Целовалась кое с кем, а не с кем попало, — подчеркиваю я.

— О ’кей. Целовалась кое с кем симпатичным. Например, с ним, — заявляет она, указывая на дверь.

— Ни за что, — протестуем мы с Дэйзи.

— Именно то, что надо. — Джезз окидывает се­бя взглядом в зеркале. — Лео Грин, учится в мо­ей группе по литературе. Мне нравится, как он пи­шет. А что это за парень с ним?

— Эд Скай. Люси, помнишь? — усмехается Дэйзи и смотрит на меня.

— Смутно.

— Чертовски хорош. То, что тебе надо, — го­ворит мне Джезз.

Усмешка на лице Дэйзи гаснет.

— Значит, мне остается Дилан. Благодарю по­корно.

— Присмотрим тебе кого-нибудь по пути, — обещает Джезз. — Готовы?

— Нет, — хором отвечаем мы с Дэйзи.

— Отлично. Пойдем в атаку и дадим развер­нуться событиям.

— Сегодня я хотела отсидеться в окопе, — го­ворю я.

— Не вариант, — отрезает Джезз и выдает нам по жевательной резинке. Я и не рассчитывала, что она согласится.

Иногда время стоит на месте. Когда высматри­ваешь автобус под дождем. Или делаешь эпиляцию после зимы. Или стоишь за билетами на концерт любимой группы. Или ждешь утром, пока сварит­ся кофе. Про марш-бросок к парням такого не ска­жешь.

Миг — и дошли. Я старательно смотрю вбок, на мост за окном. Он мигает огнями, словно сигна­лит: не задерживайся у стола! Беги! Поезжай к ма­стерской и жди на ступеньках, когда вернется Тень.

— Привет! — произносит Джезз, останавлива­ясь перед их столиком.

Лео глядит на нее и расплывается в улыбке:

— Привет!

И Дилан туда же:

— Привет!

— Заткнись, — срезает его Дэйзи и берет на се­бя официальную часть: — Эд, это Джезз Паркер. Хочу предупредить: она телепат, так что сделай приличные мысли. Люси ты знаешь. Лео, ты зна­ком с Джезз и Люси. Джезз и Люси, с Диланом вы знакомы. Он, придурок, швырял в нас яйца.

«Сгинь!» — написано в глазах Эда. Будь на то моя воля, я бы исполнила его желание: превратилась бы в дым и унеслась. С удовольствием пере­села бы на другую сторону — пусть знает, что да­ром мне не нужен, — но там все занято, так что я отодвигаюсь как можно дальше и решаю выйти в астрал.

Покинуть тело. Покинуть тело. Нет. Не выхо­дит, хоть убейся. Ни одной астральной проекции. Коллективный выход в астрал был бы, наверное, меньшей нелепицей.

— Пойдем подышим? — предлагает Лео, и они с Джезз идут на улицу. За ними встает Дэйзи, сле­дом — Дилан. Ладно, сдаюсь, коллективный вы­ход нелепее.

Забудь про Эда. Думай о Тени. Как вы встрети­тесь. Что ты ему скажешь. Как поведешь в мастер­скую Ала, где блестит и переливается после обжига розовая глазурь. Как ночь незаметно перейдет в утро, но Тень не исчезнет, и ты не исчезнешь вме­сте с ним.

Кошусь на Эда. Он отвернулся к окну, и пока­зывает Лео кулаки большими пальцами вниз. Я жду, когда он обернется, и показываю ему два пальца ладонью к себе. Он отвечает тем же. По­казываю средний палец. Отвечает тем же. Больше жестов я не знаю, поэтому фантазирую: три паль­ца. Что скажете, мистер? Он выставляет четыре. Принимаю и повышаю ставку до пяти. Он не ме­лочится и выдает все десять и хитрый жест боль­шим пальцем в придачу. Что бы такое придумать? Ага, как-то раз я видела по телику — отбиваю че­четку руками по коленке. Эд проделывает то же самое.

Джезз проскальзывает на диванчик.

— Отлично, вы разговариваете!

— Поверить не могу, что ты все еще на меня злишься, — неохотно замечает Эд.

— Ты лапал мне задницу.

— А ты сломала мне нос.

— Ты сломала ему нос? переспрашивает Джезз. — Ты лапал ей задницу?

— Мне было пятнадцать, я оступился, а она сломала мне нос.

— Минуточку, как можно оступиться о чью-то задницу? — не унимается Джезз.

— Я хотел сказать «ступил». Я ступил, а она сломала мне нос.

— Радуйся, что только нос, — огрызаюсь я.

— Радуйся, что я не вызвал полицию.

Возвращаются Лео, Дилан и Дэйзи.

— А вы знаете, что Люси сломала Эду нос? — немедленно спрашивает Джезз.

Эд закрывает глаза и молча бьется затылком о стену.

— А как же! Я отвозил его в больницу, — рас­плывается в улыбке Лео. — На него там напялили специальную распашонку, и он пять часов про­сидел, сияя задницей.

Еще раз услышу слово «задница» — левитирую.

— Просто не верится, что он хватал тебя за зад­ницу, — никак не придет в себя Джезз.

Я сосредоточена до мозга костей. Нет. Ни черта. Ни дюйма левитации.

— Мне надо помыть руки. — Я тяну за собой Джезз. — И у меня предчувствие, что тебе тоже.

— А мне? — улыбается Дэйзи.

— Конечно. Все идут в уборную.

Лео, ухмыляясь, встает.

— А ты — нет, — отрезаю я.

— Берегись, — говорит ему Эд. — Ее лучше не злить.

Я слышу его смех, пока не захлопываю дверь в туалет. Но перед тем я тоже не упускаю случая: в последний момент слегка виляю задницей. Видали, мистер? Посидите вот теперь, помечтайте о ле­витации.


— Многозначительно, — хохочет Лео. — Зна­ешь, а она мне нравится.

Пока дверь в туалет не закрылась, мы оба хохо­тали, но теперь я серьезен.

— А мне нет. Я ухожу.

— Даже не думай, — спокойно говорит Лео. — Я хочу провести вечер с Леди-джаз, а ей нужен кто-то для Люси.

— Я не кто-то для Люси.

— Джезз думает иначе.

— А еще она думает, что она телепат. А я ду­маю, что у нее глюки.

— Дэйзи не пойдет без девчонок, — встревает Дилан. — Днем я бросал в нее яйцами и угодил прямо в голову; теперь она злится.

Несколько секунд мы перевариваем услышанное.

― Ну да, забрасывать ее яйцами было глупо, — мямлит Дилан.

― Если что, цветы эффективнее. — Лео накло­няется ко мне через стол. — Подумай. До работы — шесть часов, до классных девчонок, жажду­щих приключений, — два шага. Где нестыковка?

— Мое приключение с этой классной девчонкой окончилось в больнице — вот и вся нестыковка.

— Не лапай ее задницу.

— Я учту, спасибо.

Первое граффити я сделал для нее. На рисунке ныла девчонка: ее кожа манила дорогами, текла ре­ками, жгла пустынями. Автострады начинались на шее и неслись по неведомой стране во все сторо­ны. А в нескольких шагах от девчонки у парня сдох автомобиль: из открытого капота валил дым.

Я работал глубокой ночью с крестами пласты­ря на носу и синячищами под глазами, и плевать мне было на копов. Я даже знал, что скажу, если они вдруг объявятся у меня за спиной. «Аресто­вывайте. Валяйте. Ну же, арестуйте меня».

Но копов не было, и я рисовал, пока не взошло солнце. Хотя даже рассвет в тот день не удался. За­водской дым поглотил все оттенки, и небо висело дымно-белесое.

Я несколько недель ждал случая ее пригласить. Ошивался возле ее шкафчика, подкарауливал до школы, в обед, после занятий. Я даже имя ее гуглил. Нашел на школьном сайте фотку с экскурсии в Национальную галерею. Она стоит перед полот­ном Ротко, и для нее ничего больше не существу­ет, а жалкая точка у нее за спиной — это я, уста­вился на нее, и для меня тоже больше ничего не существует. Я ходил посмотреть привезенного Вермеера, вышел из зала — а тут она. Сплошная жемчужина: глаза, кожа, губы.

Я и в школе с нее глаз не сводил. Она рисова­ла сплетенные человеческие тела. И я мечтал, чтоб наши тела сплелись так же. Мечтал о крошечной стране — веснушке на ее шее. Мне хотелось по­бывать в этой стране и нарисовать увиденное, на­рисовать карту ее кожи во всю стену.

Когда делали проект о Джеффри Смарте, мис­сис Джей посадила нас вместе, и я все смотрел на веснушку, а Люси вдруг оторвалась от книжки и заметила, как я прокладываю маршрут путешест­вия. «Ты чего?» — спросила она.

«Ничего, — пробормотал я. — Только это. Я тут подумал. Надо нам в кино сходить».

Она сидела и выбивала такт авторучкой, и я ды­шал в такт этой авторучке, и от отчаяния уже ни­чего не хотел, только убраться подальше — куда угодно, но подальше от страны на воображаемой карте. И тут она кивнула — и в груди стало пус­то. Так я и ходил всю неделю с дырой внутри. Ду­мал, что не доживу до вечера пятницы. Не может все так хорошо сложиться, произойдет какая-ни­будь гадость, хоть тот же ядерный взрыв — и унич­тожит место нашего свидания.

— Не слабо, — присвистнул Лео в телефонную трубку, узнав, что она оставила меня в канаве с разбитым носом. А она даже не перезвонила. Ей дела не было, жив я или нет. После такого свида­ния только о ядерном взрыве и мечтаешь. Жела­тельно прямо перед домом.

— Интересно, что они там обсуждают? — Ди­лан поглядывает на дверь туалета.

— Рискну предположить, что нас. — Лео смо­трит в потолок, откинувшись на диванчик. — Дев­чонки, деньжата — у меня хорошее предчувст­вие. — Словно невзначай, он в пятидесятый раз озирается по сторонам.

Им с Диланом весело, они треплются как ни в чем не бывало, словно им до лампочки, что через несколько часов нас могут застать с поличным. А я смотрю в окно и думаю про небо из альбома Берта. Одна видимость, что над головой у меня плывут облака. Ничего подобного. Это одна и та же туча все набегает, набегает, набегает...


Шутки в сторону, мы с Джезз, не сговариваясь, заходим в одну кабинку. К нам протискивается Дэйзи.

— Уголок для секретов Полишинеля? — шутит она, глядя, как Джезз запирает дверь.

— Скорее, кабинка признаний, — отвечает Джезз.

Все точь-в-точь как в тот день, когда я познако­милась с Джезз. Дело было в десятом классе. Я за­крывала кабинку, но тут вдруг влетела она, с тре­ском захлопнула дверь и приложила мне палец к губам: «Тсс!»

В ту же секунду раздались писклявые голоса Холли Доувер и Хизер Дэвидсон: они звали Джезз. «Ее здесь нет, — не дождавшись ответа, поняла Холли. — Поищем в библиотеке». И они ушли.

«Нелегко от них отделаться, — вздохнула Джезз. — Ходят за мной со столовой». «Мы зовем их «Долби», за объемный звук и высоту писка», — сообщила я. А она возразила: «Да они еще рта не открыли, а я уже знала, что не хочу с ними дру­жить. Я телепат. — Она заметила, как я нервно по­косилась на дверь, и повторила: — телепат. Не психопат. Меня зовут Джезз Паркер».

«Люси Дервиш», — ответила я.

С той минуты мы дружим. До Джезз я общалась то с одними, то с другими. Мне нравится, когда у друзей разные интересы. Иногда я проводила вре­мя с ребятами из литературного кружка. В другой раз — с творческими натурами. Иногда играла в шахматы, иногда красила ногти в черный цвет.

Как ни странно, в результате все легко ограни­чилось лучшей подругой. Джезз не тот человек, чтобы ждать приглашений или жить по раз и на­всегда установленному школой расписанию. Ей нравятся шахматы, и все сверхъестественное, и те­атральный кружок, и Шекспир, и спорт. «Я эклек­тик», — сказала она как-то «Долби». По глазам бы­ло видно, что бедняжки представили череп с кос­тями и надпись «высокое напряжение».

И вот теперь в «кабинке признаний» она смот­рит на меня в упор.

― Зачем ты врала?

— Я не врала.

— Мы обсуждали Эда, и ты даже не заикнулась, что сломала ему нос. Это называется врать, так? — ищет она поддержки у Дэйзи.

— Я бы сказала «недоговаривать», — выносит свой вердикт Дэйзи.

— Хорошо. Почему ты недоговаривала?

— Ну, ты же ясновидящая, я думала, ты и так знаешь, — парирую я.

Джезз наставляет на меня палец, как пистолет.

— Не отшучивайся!

— Хорошо. Я чувствовала себя последней ду­рой. Как только мы к ним подошли, я догадалась, что ты поднимешь эту тему, но ведь стоило тебе узнать, что Эд мне когда-то нравился, ты бы при­цепилась, что он и сейчас мне нравится, а он мне не нравится.

— Но ведь он такой симпатяга, и они друзья с Лео. — Она понижает голос: — Люс, когда мы выходили, Лео случайно задел мою руку. Меня словно током ударило. Там.

Я давлюсь от смеха.

— Ну так и ступайте себе! Завтра мне все рас­скажешь.

— Лучше, если ты в этот момент будешь рядом.

— Лео это не понравится.

— Я хочу, чтоб тебя тоже ударило током.

— Потрусь ногами о ковер, обещаю. Вот толь­ко домой приду.

Дэйзи вдруг говорит:

— Я знаю про ток. У нас с Диланом так раньше бывало. А теперь он даже не поедет со мной на экскурсию в Квинсленд — отметить окончание школы. Он весь год работал, копил деньги, а по­том взял и потратил их на игровую приставку. — Дэйзи поворачивается ко мне и спрашивает: — А ты не хочешь, почувствовать, как бежит ток?

— Хочу, только не с ним, — киваю я в сторо­ну кафе. — Мне нужен кто-то типа Тени. — (Что я говорю, какое «типа»?!) — Вернее, сам Тень, — поправляюсь я.

— И надежда на встречу с этим «кто-то типа» близка к нулю, — добавляет Джезз.

— Дилан его знает, — спокойно говорит Дэй­зи. — И его, и Поэта.

Я ищу Тень уже несколько лет. Ребятня сочиня­ет о нем всевозможные небылицы: то он умер, то уехал за океан, то он студент факультета изобра­зительных искусств. Если я что-нибудь понимаю, все это чушь.

— Ты хочешь сказать, что Дилан знает кого-то, кто знает еще кого-то, кто, может быть, знает их?

— Нет. Он на самом деле их знает. Только и твердит: «Я ходил с ними туда, они ходили со мной сюда». Послушать его, так он чаще видится с ними, чем со мной. И ведет себя так, словно он от этого круче. — Дэйзи задумывается и добавля­ет: — Может, так он и вправду немного круче.

Внутри меня с бешеной частотой что-то тика­ет, и я с той же частотой трясу Джезз.

— Я останусь, если мы отправимся на их поис­ки. Дилан должен знать, где они бывают. Давай ту­да пойдем! Ты получишь приключение с Лео, а я — Тень и романтическую историю.

— Моя тетушка Гленда обожает такие книж­ки, — смеется Джезз.

— Ну давай, пожалуйста, прошу тебя!

— Я тоже не прочь познакомиться с Поэтом, — поддерживает меня Дэйзи. — Он делает классные подписи.

— Ну же, — настаиваю я.

Джезз хитро улыбается:

— О’кей. Поохотимся за Тенью. — С этими словами она хочет открыть дверь, но замок не под­дается. — Что за шутки.

— Может, это знамение? — говорит Дэйзи.

Джезз снимает сапог и орудует им как молот­ком.

— Ничего это не знамение. — Бах! — Все. — Бах! — Будет отлично. — Бах! — У меня предчув­ствие. — Бах! — Она надевает сапог и бодро го­ворит: — О’кей. Придется перелезать.

Она встает на сиденье и лезет через перегород­ку на другую сторону. Слышен грохот от падения. Дэйзи болезненно морщится.

— Ничего страшного, — кричит нам Джезз. — Верьте мне, я ясновидящая!


***


Первый, кого я вижу, выходя из туалета, — Эд. Что ж, шансы, конечно, были невелики, но в глу­бине души я надеялась, что он растаял в воздухе. Он поворачивается, и меня почему-то бросает в дрожь — наверное, потому, что приземление из кабинки прошло не гладко. И еще из-за мысли, что я встречу Тень.

Я сажусь рядом, не глядя в его сторону. Мне не нужен Эд. Мне нужен мой юный небритый ху­дожник.

— Люси и Дэйзи хотят найти Тень и Поэта, — сообщает всем Джезз.

— Кого? — изумляется Эд.

— Граффитчиков, — объясняет ему Джезз. — Весь город пестрит их работами.

— Правильно говорить «райтеры», — вставля­ет Дилан.

— Не важно, — отмахивается Дэйзи. — Глав­ное, мы хотим с ними встретиться.

— Лично я хочу встретить только Тень, — уточ­няю я.

— Можно устроить, — улыбается Лео с доволь­ным видом. — Шикарная затея!

— Наоборот, затея бредовая! — бесится Эд. — Ничего бредовее я в жизни не слышал. Откуда нам знать, где они бывают?

— А Дилан говорил Дэйзи, что знаком с ни­ми, — объясняет Джезз.

— Ах вот как... — Эд так пристально смотрит на Дилана, что тот вот-вот даст деру.

— Значит, ты наврал? — понимает Дэйзи. — Я так и знала.

— Ничего я не наврал. Каждый день их вижу.

— Докажи, — требует она. — Пойдем туда, где они тусуются. Если встретим, ты нас познако­мишь.

— Дилан может, правда, Дилан? — подначива­ет Лео.

Я почти не дышу. Что там можно скрестить из­нутри, чтоб никто не видел? Легкие? Почки? Сер­дечные желудочки? Все, что угодно. Только бы Ди­лан не соврал. Дураку ясно, что между мальчиш­ками идет немой разговор, но я догадываюсь о подоплеке: Эду ведь легче раствориться в воздухе, чем провести вечер в моей компании.

Представляю себе Тень: одежда в краске, по гла­зам видно, что в голове роятся тысячи новых сю­жетов. Представляю, как от его прикосновения по мне бежит ток (и ногами по ковру возить не на­до). Только бы это случилось!

— Да пожалуйста. Как делать нечего, — медлен­но произносит Дилан.

— Так, теперь мне надо в туалет. — Эд в упор смотрит на парней. — И вам двоим, по-моему, тоже.

— Парни не ходят в туалет вместе. С какой ста­ти... — говорит Лео.

— Сегодня много чего некстати. — Эд подни­мает Дилана за воротник. — Двигай.

Я смотрю им вслед, пока дверь туалета не за­хлопывается.

— Как по-твоему, Дилан не врет?

Поглядев в зеркальце, Дэйзи передает его Джезз.

— Если хочешь, я проверю.

— Давайте не будем портить вечер обвинения­ми во лжи. — Джезз придирчиво рассматривает себя. — Ненавижу веснушки, — замечает она со вздохом и передает зеркальце мне.

— А мне веснушки нравятся, — говорит Дэй­зи. — И я ничего не испорчу. У меня есть хитрый способ вывести Дилана на чистую воду.

— Какой? — спрашиваю я.

— Дать по яйцам.

— Очень хитроумно, — соглашаюсь я, отдавая назад зеркальце.

Джезз по очереди наставляет на нас палец.

— Значит, так. Давайте не будем распускать ру­ки и впадать в паранойю. — Она понижает го­лос: — Дэйзи, скорее, пока они не вернулись, рас­скажи все, что знаешь про Лео.

— Запросто. Он безбашенный. С тех пор как живет с бабушкой, стал потише, но по-прежнему способен натворить дел.

— Например, собрать у парней рубашки, свить веревку и вылезти из окна, когда учитель отвер­нулся? Или еще хлеще?

— Нет, как раз в таком духе. Вот Джейк, его брат, не в ладах с полицией. Но конкретно я ни­чего не знаю.

— А Лео попадал за решетку?

— В полицию его однажды забирали, но обви­нение предъявлено не было. От Дилана я тогда ничего не добилась, а Эмма, бывшая девушка Лео, сказала, что увезли его за вандализм — граффити на стене ее дома.

— Эмма Форест? — переспрашивает Джезз. — Его бывшая — девчонка из одиннадцатого с таким пышным...

— Она самая, — кивает Дэйзи.

Джезз оглядывает свою грудную клетку.

— Брось, внутренний мир важен парням не меньше, — говорю я и глажу ее по плечу.

— Ага, и придумали эту басню такие, как я. — Она снова смотрит на Дэйзи: — А когда они рас­стались?

— Точно не знаю, но уже порядком. Девушки с тех пор у него не было.

— Ни одной? После такого затишья у меня, возможно, есть шанс.

— Ну, не то чтобы совсем ни одной. Были, ко­нечно. Целая куча. Табун. Гарем...

— Хорошо, хорошо, — прерывает Джезз. — Картина ясна. Перейдем к Эду. Так, на всякий слу­чай, вдруг Люси понадобится план Б.

— Не понадобится мне никакой план. Ай! Не лягайся!

— Да я его с тех пор почти не видела. Встре­чался с Бет Дарлинг из частной школы Святой Екатерины, кажется. Умница, красавица. Эд сейчас работает где-то в городе в магазине «Краски».

— Вот откуда они знают Тень! Эд, наверное, продает ему краски! — догадывается Джезз.

— Может, и так. Дилан не говорит.

— А почему он бросил школу?

— Из-за Люси.

— Что-о? Из-за меня? О Господи.

— Купилась, — усмехается Дэйзи. — Не знаю. По слухам, его запалили, когда списывал. Лео го­ворит — туфта.

Мне всегда не давало покоя, почему он ушел. Из-за того, что списал, или в какой-то степени из-за меня? Тогда на изо, когда мистер Феннел ото­брал у него эссе, я хотела поймать его взгляд, но он не отрываясь смотрел в окно.

Я скучала по нему. Да, он распустил руки, но «дзынь!» от этого не исчезло. Все следующие вы­ходные я представляла, как пронзаю его шарико­вой ручкой с пушистым наконечником, — и не сводила глаз с телефона в надежде, что он позво­нит. Свидания — это непросто.

— Видела бы ты себя сейчас, — говорит мне Джезз. — О чем ты думаешь?

— Ни о чем.

— Правда? Так бывает? — почему-то оживляет­ся Дэйзи. — Чтоб совсем ничего не думать? А то Дилана как ни спросишь, он всегда так отвечает. Сказал бы уж, что думает про мир во всем мире, или как спасти китов, ну, что-нибудь в этом роде.

— Исключено, — качает головой Джезз.

— Да ладно, он не круглый дурак.

— Я не о нем. Так не бывает, чтобы ни о чем не думать.

— Вот и я говорю. К тому же ты телепат, тебе виднее. Кстати, как это происходит? Ты слышишь людские мысли?

— Просто чувствую иногда. Но вообще, мне далеко до мамы. С ее шестым чувством ничего не стоит отслеживать, где я — что днем, что ночью. За семнадцать лет — я впервые вне зоны видимо­сти ее радара. Она за границей: видимо, часовые пояса накладываются.

— А твои родители? — спрашивает меня Дэй­зи. — Они в твою жизнь не лезут?

— Не-а. Они творческие люди. Познакомились в универе и по уши влюбились друг в друга.

На Джезз я не смотрю. С некоторых пор мы из­бегаем разговоров о моих родителях. Я как-то по­просила ее использовать свой дар и определить, не стоит ли за их новой формой проживания развод. Она вынула изо рта леденец и сказала: «Это же крупными буквами написано. Тут телепатом быть не надо».

Я притихла, и она притихла вслед за мной, и неловкое молчание висело до тех пор, пока Джезз не сказала: «Извини, Люс, глупая вышла шутка». Я пробормотала, что все в порядке. Все в пол­ном порядке. Просто она не знает их, а я знаю. Мама говорит, что развода не будет, а для нее говорить правду — закон, поэтому я ей верю. Однажды мы обе толклись в ванной перед сном, и я напрямую спросила: «Ты с папой разведешь­ся, да?»

Она обняла меня за плечи и, глядя в упор, ска­зала: «В сотый раз обещаю — нет. Я люблю твое­го отца. Но моя голова сейчас занята романом, в ней больше ничего не помещается. — Она про­тиснулась мимо меня за средством для снятия ма­кияжа. — Здесь же яблоку негде упасть. Во всем доме яблоку негде упасть».

«Выходит, яблоки виноваты, — съязвила я. — Жаль только, яблок у нас нет».

Мама закатила глаза: «Никто не виноват. О ви­не речи вообще нет. Наш брак никуда не делся. Просто не все живут так, как ты себе придумала».

Легче мне не стало.

Возвращаюсь к реальности.

— А у моей мамы включается десяток чувств, когда я ухожу с Диланом, — заявляет Дэйзи. — Стоит ему заговорить или подумать о сексе, как «бац!» — разряд статического электричества про­ходит там, где он больше всего об этом думал.

Дэйзи изображает, как вздрагивает Дилан, ког­да целуется, и мы хохочем.

— Ума не приложу, как мы раньше с тобой не подружились, — недоумевает Джезз. — Столько времени потеряли, пока случайно не оказались в одной группе.

— А я рада, что наша первая гулянка совпала с окончанием двенадцатого класса. Словно я остав­ляю Дилана в прошлом.

— Как вы думаете, о чем они там треплются? — спрашиваю я, поглядывая на дверь туалета. — Похоже, о нас, — улыбается Джезз.


— Мы что, самих себя всю ночь искать бу­дем? — напускаюсь я на Лео, едва он захлопнул дверь. — Зряшная трата времени.

— Брось, это весело, а развлечение — как раз то, что тебе сейчас нужно. Уже несколько месяцев ходишь вот с такой миной, — говорит он, корча гримасу.

— И ничего я не такой.

— Такой, такой.

— А я буду такой, когда Дэйзи меня бросит, — хнычет Дилан. — А она так и сделает, если решит, что я наврал.

— Ты швырял яйца ей в голову, она и так тебя бросит. — Я поворачиваюсь к Лео: — Мы же до говорились, что все останется между нами. Дого­ворились, что это искусство ради искусства. Дого­ворились, что чем больше людей знает, тем скорее нас сцапают копы. Договорились, что только я и ты, что команды не будет.

— По-моему, я говорил, что это способ кадрить девчонок. Помнишь?

До чего же это в духе Лео.

— Нет, не помню, — отвечаю я.

— Мы никого не закадрим, если не соврем, — ноет Дилан и прислоняется к выступу. — Ай, черт!

— В чем дело? — удивляется Лео.

— Током бьет. — Дилан поправляет джинсы.

— По шлангу? — хохочет Лео. — Как тебе уда­лось закадрить Дэйзи?

Дилан его не слушает.

— Эд, согласись, ну что тебе стоит. Умоляю.

Видишь, я готов встать перед тобой на колени.

— Ты готов справить нужду перед писсуаром.

— Не заставляй меня опускаться на колени, Эд. Ты же знаешь, в туалетах на полу микробы.

— Не-а, не знаю. — Меня разбирает смех, и Дилан понимает, что выиграл. — Ладно, два часа, не больше. Что бы ни случилось, мы не призна­емся. Заглянем в пару мест, сделаем вид, что ищем, а потом придумаем, как отмазаться.

Лео ухмыляется. Больно уж он доволен. Я слов­но вижу, как все будет. Стоит Джезз похвалить «классные тексты» — и он выдаст нашу тайну. Гля­жу на него в упор:

— Что бы ни случилось, мы не признаемся.

— Что бы ни случилось, — повторяет он за мной.

Так я ему и поверил. Но говорить Дэйзи, что Дилан наврал, я не стану. Потому что знаю, ка­ково это, когда так сильно запал на девчонку. Ког­да согласен волочиться за ней в пыли, на веревке, думая лишь об одном — только бы не расцепить руки.

Знаю по собственному опыту.

До Бет мне казалось, что где-то там течет жизнь, а вокруг меня все застыло. За окнами магазина, сме­ясь, бежали ребята с портфелями, а я глядел им вслед и чувствовал себя парнем с картины Джеффри Смарта. Тот парень стоит на витке автострады, во­круг — глухой бетон. Ори сколько влезет — слова отскочат от стен и вернутся назад, снова отскочат, и снова вернутся, и так — до конца жизни.

А потом в магазин зашла Бет с двумя парнями из ее школы. Парни, конечно, в белых рубашках, при галстуках, и я для них — ноль без палочки. Пока я укладывал в коробку выбранные ими кра­ски, один спросил, ухмыляясь: «Ты что, полный рабочий день здесь трудишься?» — «Ну да». — «Удачное начало для карьеры».

Они рассчитались, я передал им коробку и веж­ливо заметил: «Такое сочетание красок — полная безвкусица». И улыбнулся. Бет рассмеялась. Па­рень потребовал менеджера.

Я привел Берта, тот внимательно изучил куп­ленный товар и сказал: «Эд проявил тактичность. Такое сочетание — редкостная пакость».

Бет засмеялась еще громче, и от ее смеха я слов­но проснулся. Она не ушла с этими придурками в белых рубашечках, осталась и бродила по мага­зину, то и дело поглядывая в мою сторону.

«Пригласи ее на свидание, — толкнул меня Берт. — Не посеешь — не пожнешь».

«На последнем свидании мне подбили оба глаза. Так что в моем случае, не посеешь — нос целее».

Перед тем как уйти, Бет подошла к прилавку и сказала: «Пригласи меня на свидание».

Она словно сдвинула давившую мне на грудь плиту, дышать стало легче. По вечерам мы сидели на холме, неподалеку от ее дома, и разговаривали. А потом катили на велосипедах в океане ночного неба, и огни дурацких фабрик сияли звездами, и мир был морем, по которому можно плыть и плыть.

Я помню начало: моменты, краткие мгновения, когда мы лежали рядом, ее кожа пахла цветами, мои руки — скипидаром, и я слышал ее голос нервными окончаниями. Я слышал ее кожей, всем телом — и забывал обо всем. О том, что наступит день, когда она окончит двенадцатый класс и я ста­ну ее прошлым. О том, что по сравнению с ней я неуч. Все забывал, потому что она склонялась ко мне, и мир плавился и несся по кругу, и я плавил­ся и несся вместе с ним.

Кто же знал, что она станет писать мне письма, гадать, почему я не отвечаю, и в конце концов ре­шит, будто мне с ней неинтересно. Дело в том, что писанина для меня — темный лес, а когда я про­бую печатать, слова путаются. «Невнятица какая- то, — сказал Лео, прочитав одно из писем. — Хо­чешь, я за тебя напишу?»

«Нет, не хочу».

Письмо я выбросил, зато делал для нее граффи­ти — по всему городу стены для Бет. Я думал, они расскажут ей обо мне, и она нашепчет разгадан­ные тайны мне на ухо. Сюжет рядом со станцией «Гувер-стрит» — про нас. Мы разговариваем, а из сердца у меня растет трава. Через несколько меся­цев я нарисовал рядом последнюю стену для Бет. Где она включает газонокосилку.

Я сделал рисунок в ту ночь, когда мы расста­лись. Ее родители пригласили меня на ужин, ста­ли расспрашивать о дальнейших планах на жизнь. Повисла тишина. Провожая меня, Бет спросила: «У тебя же есть другие планы? Не связанные с тор­говлей красками?»

Да, промычал я, но даже не пытался натянуть па­рик на скелет, и она увидела правду. Да я и сам по­нял, что она достанется придурку в белой рубашеч­ке и с университетскими корочками, а у меня по-прежнему будут только рисунки на стене. И я ушел.


***


— Кому ты еще разболтал? — спрашиваю я Ди­лана перед тем, как выйти из туалета.

— Никому, только Дэйзи.

Я ставлю руку шлагбаумом поперек двери.

— Ну ладно, еще Рафу, и все.

Он пытается выйти, но я не убираю руку.

— Ну еще паре приятелей Рафа. Теперь прав­да все.

— Раф — самое большое трепло в городе. А ес­ли мы на него сегодня наткнемся?

— Не наткнемся. Он сегодня в казино, как и всегда. В наших местах он и близко не появится.

Я наклоняюсь к Дилану и тихо говорю:

— Сболтнешь еще хоть слово, и я всем расскажу, как ты хныкал в туалете, что Дэйзи тебя бросит.

— Да ладно, не расскажешь.

У Лео звонит телефон.

— Еще как расскажет, — подтверждает он, сме­ясь, и подносит мобильник к уху. Говорит он не­долго. — Надо заскочить на вечеринку, обговорить с Джейком детали. Много времени не займет.

— Вечеринка у Джейка — тяжелый случай. Что мы скажем девчонкам? — недоумеваю я.

— Вечеринка у Джейка — идеальный случай. Он не знает, что я — Поэт.

— А если девчонки услышат про работу?

— Не услышат.

— Нет, но все-таки?

Лео просит Дилана подождать нас за столиком. Мы остаемся одни.

— Слушай, идти на дело тебе не обязательно, — говорит он, — но сказать об этом нужно сейчас. После разговора с Джейком роли будут распреде­лены, отказываться будет поздно. У меня претен­зий не будет. У Джейка тоже.

— Знаю.

Лео не из тех, кто скандалит. Я напишу тебе эс­се, я подделаю родительскую записку, я накосты­ляю за тебя тому парню — вот это Лео. Но он не может костылять и подделывать вечно. Не может вносить за меня квартплату.

— Я в деле, — говорю я.

Он кивает. Разговор закончен. Больше Лео спрашивать не будет.

За столиком Дилан рассказывает девчонкам, что мы идем на вечеринку, где можно встретить Тень и Поэта. Джезз и Дэйзи все устраивает, но Люси не проведешь. Она щелкает браслетом и начинает допрос:

— На вечеринку к кому?

Лео отвечает вместо Дилана:

— К другу моего брата.

Она по-прежнему обращается к Дилану:

— Значит, Тень — не из нашей школы?

— По-моему, они с Поэтом окончили двенад­цатый, — вынужден ответить он.

— Так Тень оканчивал двенадцатый у нас?

— Не знаю, — мямлит он.

— Не знаешь? — с нажимом уточняет она.

— Ты что — коп? Ну не помню я.

Мне смешно. Мозги у нее что надо, как сказал бы Берт. Два месяца назад, за день до его смерти, мы обедали в подсобке. Валери позаботилась о хо­лодном пиве для каждого, поэтому язык у меня развязался, и я сказал: «Хватит мне западать на ум­ных пташек».

«Я тоже влюбился в умную пташку», — отве­тил Берт.

«Это точно, — согласился я, указывая на пи­во. — Как ты ее завоевал?»

«Пригласил. — Он сделал глоток. — Она ска­зала “да”».

«Пригласить — полдела. Все самое сложное на­чинается потом».

Мы допивали пиво, облокотившись на коробки с красками. Руки у Берта тряслись, но не больше обычного. Когда зазвенел колокольчик, сообщая о посетителе, он тяжело поднялся и зашаркал в тор­говый зал. Почти сразу послышался грохот, и по полу покатились баллончики. «Со мной все в по­рядке, — сообщил он, когда я прибежал на шум. — Не заметил вот их. К тебе пришли».

Бет с коробкой моих вещей стояла в дверях. Она могла бы выбрать время, когда меня нет и ос­тавить коробку у меня на пороге, или вовсе не воз­вращать, в отместку, — но она не из тех. Ей надо убедиться, что я в порядке, и вернуть то, чем я до­рожу. Альбом Джеффри Смарта — я давал ей по­смотреть. Футболку, которую я сделал в девятом классе на уроке по трафаретной печати. Компакт-диск группы «Рамоунз».

Когда она ушла, Берт посоветовал: «Скажи ей, что хочешь помириться». — «С какой стати? Я не хочу». — «Не посеешь — не пожнешь», — заявил Берт, допивая пиво.

Я стоял за прилавком, прокручивая всевозможные способы помириться, но все они кончались одина­ково: мой отказ что-либо менять и ее уход. В груди у меня стало тесно, будто там столпился весь мир.

Я попросил Берта отпустить меня пораньше, взял баллончик — и мозг отключился, руки ожи­ли, и я вырвался на стену: нарисованное привиде­ние, захлопнутое в банке. Я рассматривал готовый рисунок, зная, что беда не в нехватке воздуха. Бе­да в том, что воздуха крошечной склянки ему хва­лит на всю жизнь. Что же ты, привиденьице? По­чему дал себя загнать?

Джезз уговаривает Люси отстать от Дилана и хочет пихнуть ее под столом. Я в курсе, потому что пинок достается мне.

— Возьми левее, — советую я, и она пробует еще раз. — Еще левее.

Я удовлетворенно наблюдаю, как она дважды попадает в цель.

Начинается общий треп про предстоящий вечер. Лео заигрывает с Джезз. Дилан пытается заигры­вать с Дэйзи, но в ответ его щелкают по носу па­кетиками с сахаром. Выдержка у него что надо. Лю­си смотрит в окно, но видит что-то свое, как и два года назад, когда я наблюдал за ней в школе.

Она мало изменилась. По-прежнему скрепляет копну темных волос парой кисточек для рисова­ния. По-прежнему улыбается с таким выражени­ем лица, будто знает, что вы хотите услышать.

— Зачем он тебе так нужен? — помолчав, спра­шиваю я, но она далеко. Я наблюдаю за ней еще немного и спрашиваю снова: — Зачем он тебе так нужен?

Она моргает, возвращаясь в реальность. Щелка­ет браслетом и отвечает:

— Нужен, и все.


Получив от Джезз второй пинок, я затыкаюсь. Мне и так есть о чем подумать. Раз Тень окончил двенадцатый не в нашей школе, то понятно, по­чему мы не встречались. Встреть я его, сразу бы догадалась, что это он. Такого парня нельзя не за­метить.

Джезз ловит мой взгляд и барабанит по столу тремя пальцами. Три пальца означают «я болтаю с потрясающим парнем». Это совсем не то же, что барабанить четырьмя пальцами, то есть сигнали­зировать: «любым способом уведи меня от этого парня, даже если придется подпалить мне волосы».

А вот пять пальцев — это уже вопль души: «держите меня семеро, это он». Джезз как раз кладет на стол всю ладонь.

Лео и вправду нестерпимо хорош. Пять пальцев можно считать за десять. К тому же он высокий, Джезз такие нравятся. Однажды, увидев его изда­ли, я решила, что мне навстречу шагает дерево, вы­соченный дуб, только с бритой головой, бархатны­ми глазами и татуировкой. Лео — бедовый парень. Джезз это знает, но хочет забыть об этом сегодня вечером. Я пробовала так с Эдом — и получила вселенское молчание, хлопок по заду и дикий при­ступ рвоты. Он уж точно не мистер Дарси.

Мама однажды рассказала, как поняла, что ей нужен именно папа. «Он мог одновременно жон­глировать и говорить о последствиях глобализа­ции. Все остальные могли только что-то одно, да и то посредственно».

Порой она смотрит в окно на папину поход­ную плитку, и мне ясно, что она по нему скучает. А вчера я застала их в ванной: оба чистили зубы. Есть большая разница между просто чисткой зу­бов и красноречивой чисткой зубов. Они не спе­шили: пользовались зубной нитью, полоскали рты — и все время смеялись.

Порой мама уходит ужинать к папе. Он гото­вит на плитке к ее приходу, а потом они лежат на траве под грушевым деревом. Он умеет рассме­шить ее, как никто на свете. Показывает фокусы, вытаскивает монетки у нее из уха. «Вытащил бы ты оттуда ипотечный взнос, и все проблемы были бы решены», — вздыхает мама.

Время от времени я застаю папу на выходе из их спальни. Выглядит он тогда как вор, пойман­ный с поличным. «Это ведь твоя спальня, пап», — говорю я, проскальзываю в туалет и не выхожу, по­ка он не уйдет. Дико видеть, как родной отец кра­дется из спальни родной матери. Дико чувство­вать, как это дико.

Хороший знак: они по-прежнему занимаются любовью, а это красноречивее любой чистки зу­бов. Плохой знак: доставщик пиццы больше не звонит в нашу дверь, а сразу направляется к сараю. Хороший знак: у папы на молочном ящике, пере­деланном в прикроватную тумбочку, стоит наша с мамой фотография.

«Джейн Остен от такого в гробу бы переверну­лась», — порой говорю я маме.

«Джейн Остен — писательница. Она бы все по­няла», — отвечает мама, и я не могу не согласить­ся. Легче от этого не становится.

У меня в комнате висит репродукция с рисунка Майкла Завроса. Там лошадь кубарем летит с вы­соты, копытами в облака. Равновесие невосстано­вимо. Ей невдомек, как она сюда попала, где на­ходится и почему падает. Картина называется «По­ка не сдаст сердце», и от названия у меня мурашки по коже. Мне нравится, что лошадь такая живая, нравятся изящные очертания ног и головы. Но по ночам я смотрю на нее не поэтому. Точно не знаю почему. Это как-то связано с тем, как надо любить. Надо чувствовать в себе кувырком летящую ло­шадь. И нельзя засыпать, если тот, кого любишь, ночует в сарае.

Лео играет косичками Джезз. Она снова пока­зывает мне пять пальцев. Надеюсь, Джезз нравит­ся ему по-настоящему. Надеюсь, он заслуживает того, чтоб так нравиться, хотя верю в это мало. Мне нестерпимо хочется уволочь Джезз в кабин­ку признаний и запереть ее там. Хоть она и ясно­видящая, но не видит перекресток, где «больно» и «еще больнее» пересекаются. Попадешь в «слепую зону» — и тебе крышка. Вот если бы мы нашли Поэта, он бы ей, наверное, подошел. А Лео не­спроста ни с кем не встречался после Эммы.

— Зачем он тебе так нужен? — спрашивает ме­ня Эд и, повернувшись, я понимаю, что вопрос звучит не в первый раз.

Я щелкаю папиным браслетом-талисманом и отвечаю:

— Нужен, и все.


Задание второе

Поэзия 101

Учащийся: Леопольд Грин


Любовь в наручниках


Та которую я любил вызвала копов

И ждала пока меня арестуют

Она сказала это самый умный поступок

в ее жизни

Не считая того что она меня бросила

Увидев меня в наручниках

Она помахала «пока»

Ей было ужасно смешно

Что я пытался махать в ответ


От мужика в фургоне где везли нас

с Эдом

Несло прокисшим перегаром

Как от моего папаши

После долгой пивной ночи


И я снова подумал о ней

О том как удивился вначале

Что в ней нет ничего

Из того что я видел раньше


Лео смотрит на часы.

— Если поторопимся, успеем на электричку в десять пятнадцать.

Они с Джезз возглавляют шествие. Дэйзи идет в сторонке, за ней тенью следует Дилан, и в ре­зультате я иду рядом с Эдом. За два года он стал выше, а вот волосы по-прежнему растут как хотят. И пространство вокруг него по-прежнему закры­то. И на футболке — кролик, читающий книжку.

— Прекрати коситься в мою сторону, твоя зад­ница в безопасности, — говорит он. — Расслабь­ся. У меня есть девушка, и для справки, первое сви­дание с ней прошло блестяще.

— Видимо, наше свидание не прошло зря, — парирую я. Получите, мистер.

— У нас с тобой свидания не было. Свида­ние — это когда в конце поцелуй, а не фонтан крови и сломанный хрящ.

— Ну, если говорить о технической стороне де­ла — да, пожалуй.

Эд изумленно поднимает брови, а потом зака­тывает глаза.

— Для сведения: руку на задницу положила она мне.

— Как романтично! — Я подбираю палку, пред­ставляю, что это стеклодувная трубка и вращаю на ней расплавленные звезды.

— Именно что романтично, — утверждает Эд, наблюдая, как я подношу палку к губам. — Она не устраивала мне контрольных по тексту и не бросалась на меня с кулаками за неверный ответ.

Выдуваю океан из золотого стекла. Потом не­бо. Потом облака.

— Бет просто мечта, а не девушка.

Проклятие. Даже не глядя, я знаю, что он усме­хается.

— Я ни разу не сказал, что ее зовут Бет.

— Всех девчонок, что хватают парней за задни­цы, зовут Бет.

Изо всех сил делаю вид, что не сморозила глу­пость. Пробую и так и эдак. Нет. Ничего не вы­ходит. Приношу молчаливые извинения всем дев­чонкам по имени Бет.

— А всех девчонок, что разбивают носы, зовут Люси?

— Ты сегодня не в пример разговорчивее, чем два года назад. Не могу сказать, что я рада.

— Мне пригнуться?

Я молчу. Я не привыкла, что не нравлюсь. Как минимум против меня ничего не имеют. Хотя бу­дем справедливы к Эду: тех, на ком основана моя статистика, я в нос не била.

Сосредотачиваюсь на том, что вокруг: улицы полутемные, светофоры мигают — еще бы, элект­росеть не справляется с массовым включением кондиционеров. С помощью палки я рисую, чего в этом мире не хватает. Пару деревьев. Светляч­ков. Легкую тень.

— Что ты делаешь? — спрашивает Эд.

— Рисую.

Чтоб прочесть его мысли, телепатом быть не на­до. Опускаю палку. Глаза туманятся, и мне кажет­ся, что я бреду в неоновом сне. Адская духота дер­жится вторые сутки, и прошлой ночью я почти не спала. Может, теперь я сплю, и Эд — плод моего подсознания?

Из проезжающего мимо автомобиля какие-то парни демонстрируют свой высокий интеллект, сильно подрывая мое предположение. Лео ма­шет им.

— Общие знакомые? — спрашиваю я Эда.

— А ты против?

— Ни в коем случае. Парни, которые показы­вают людям ягодицы, невероятно умны.

Он только поднимает брови и похлопывает ла­донями по ногам.

— Ты в краске запачкался, — говорю.

— Я продаю краски в магазине.

— Ах да. Оттуда ты и знаешь Тень? Он у вас закупается?

— В магазин приходят почтенные старушки за краской, подходящей к пледу в цветочек. По-тво­ему, Тень болтает с ними, выбирая насадки? Ты во­обще понимаешь, о ком говоришь?

— Я понимаю в граффити, — отвечаю я, и впе­чатление такое, будто старушка сказала, что любит хип-хоп.

Эд веселится.

— Ладно, — соглашаюсь я. — Где он берет кра­ски, что к ним нужно, я не знаю. Но я знаю, что мне нравится его творчество. Иногда едешь на электричке мимо очередного пустыря, где один бурьян и промышленные отходы, и вдруг, как из-под земли — нарисованный океан. На заводской территории плещет море.

Сейчас Эд опять засмеется. Кошусь в его сто­рону. Он сосредоточенно смотрит перед собой, словно хочет одного — не слышать мой голос.

Сегодняшний вечер из разряда тех, что длятся вечно. Пожалуй, еще дольше, чем эпиляция после зимы. По улице разносится смех — это Джезз и Лео. Ну хотя бы для Джезз время движется иначе. Ту неделю, что я ждала свидания с Эдом, мир ка­зался мне шаром из раскаленного стекла, и мне бы­ло хорошо в такой ловушке.

Мы уже на станции, а Эд все молчит и похло­пывает ладонями по ногам. Дилан останавливает­ся и показывает наверх. Я не сразу понимаю, ку­да смотреть, но как только вижу, сразу хочу выре­зать и унести домой. Чтоб не расставаться.

— Тень рисовал, да? — спрашивает Джезз. — Здорово.

— Тексты Поэта тебе тоже понравятся, — го­ворит Лео. — Они обычно вместе работают.

Эд мрачно глядит на него исподлобья. Лео ши­роко улыбается. Лицо Дилана подрагивает. Меж­ду ними что-то происходит, мысленно кричу я, и Джезз, конечно, слышит мои мысли, многозначи­тельно смотрит и выдувает пузырь из жевательной резинки в мою сторону.

— Слушайте, вы все! Кончайте играть в непонятки, — возмущается Дэйзи. — Не выводите ме­ня из себя.

По радио объявляют, что поезд придет с пяти­минутным опозданием, и я не тороплюсь за ос­тальными. Свет прожектора падает на граффити Тени неподалеку от станции. Нарисованное ночное небо светлеет по краям настолько, что просту­пает стена. К границе, где из-под неба виден кир­пич, подлетают нарисованные птицы и поворачи­вают вспять. Перья у них светятся. Лунные пташ­ки, пойманные в кирпичном небе. К ним не липнет уличная грязь; отсюда они выглядят в сто раз красивее, чем снующие вокруг живые птицы.

Оборачиваюсь и вижу, как Эд смотрит, как я смотрю.

— Пошли, — говорит он. — Поезд идет.


Этих птиц я давно нарисовал. Однажды рано утром шел открывать магазин — и рискнул. Солн­це вставало над домами, прожигая ночную мглу. Лезть на верхотуру не пришлось, сел на забор с живыми птичками за компанию и рисовал на уров­не глаз. Сложнее всего было сохранять равнове­сие. Одна ворона все время надо мной потешалась, а когда я делал последний штрих, перелетела че­рез стену и взмыла ввысь. Еще над головой покру­жила, издеваясь: «Видал? Ничего сложного, если знаешь как».

Пожалуй, я знаю только одно «как» — как рисо­вать. Но слова, школа — я никогда не мог предста­вить их зрительно. Я сидел и думал, как не слышать скрип стульев и голоса других детей, как пустить учительский голос в тоннель, идущий прямо ко мне, — тогда бы я все понял. Обычно не выходи­ло. Я слышал все сразу, то есть ничего. Словно там, где я стоял, все звучало одинаково, не разберешь, какой звук откуда. Словно все двери в мире нарас­пашку и голоса из каждой сливаются в общий шум.

Я бы и до десятого класса не дошел, если б не Лео. Он помогал мне с чтением, а я устраивал его на ночлег, и мы не задавали друг другу лишних вопросов. В пятом классе я как-то зашел за ним. Когда он открыл дверь, из глубины квартиры нес­ся поток громкой музыки и брани. Вспоминая тот день, я слышу зверинец. Как обитатели клеток ле­зут на волю. Лео захлопнул дверь, обсуждать бы­ло нечего. Мы ушли.

В тот раз он заночевал у меня. Я уже засыпал, когда он заговорил. О том, как ему не нравится запах пива и как нравится, что у нас тихо. О том, что иногда не хочет засыпать, чтоб не видеть снов. Было темно, и я рассказал ему про открытые две­ри и что не справляюсь с домашними заданиями.

Утром, перед тем как уйти, он спросил, где моя домашка. Я показал, он подправил. Он ничего не менял, просто сделал написанное понятным. С то­го дня он проверял каждое задание.

Граффити у меня получается без черновиков. Исправлять ошибки не надо. Народ иногда делит­ся, как стремно рисовать в неразрешенных местах. По словам Лео, страх разбегается быстрыми вол­нами от сердца, мелко пульсируя под кожей. А для меня рисовать — способ избавиться от пульсиру­ющего страха. Единственный способ закрыть все эти двери.

Люси все смотрит на моих птиц. А я смотрю на нее и хочу понять, о чем она думает. Скорее всего мечтает о несуществующем парне. У него не толь­ко океан в баллончике, но еще и море слов, кото­рые она хочет услышать. Интересно, как она пред­ставляет себе Тень? Как он выглядит, что говорит. Она оборачивается и видит, что я за ней наблюдаю.

— Пошли, — говорю я. — Поезд идет.

Идет поезд, он отвезет тебя на вечеринку, где ты будешь искать парня, которого никогда не най­дешь. Парня, которого ты выдумала, а не того, кто нарисовал этих птиц. Не меня.


***


Электричка грохочет по путям, и мир, теряя очер­тания, несется за окнами. Джезз и Лео занимают два места слева, Дэйзи и Дилан — справа. Больше мест нет, и мы с Люси качаемся в такт движению поезда, от одного обрывка разговора к другому.

— А на камбервелльской линии электрички на­верняка с кондиционерами, — вздыхает Джезз. — Хоть бы уж окна открыли.

— Детишки начнут высовывать головы и — хлоп! Кровавое месиво, — живописует Лео.

— Какой же дурак высунет голову на таком хо­ду? — удивляется Джезз.

В этот момент Дилан говорит Дэйзи:

— Хоть бы башку в окно высунуть!

Дэйзи облизывает палец и пишет на стекле «идиот».

Люси смеется, я тоже не могу удержаться от смеха. Поезд переходит на другой путь, и нас ки­дает друг к другу. В небе за окном выбросы пла­мени с нефтезавода и только что взошедшая не­полная луна. У нас с Лео есть граффити: нарисо­ванную луну пересекают тени высоковольтных проводов. Лео написал: «Луна в плену».

Перед тем граффити я делал эскизы в альбоме.

Хотел добиться того же эффекта, что у Дали в фантастических пейзажах — мы с Бертом видели их в галерее. Текучие образы никак не шли у ме­ня из головы, а ночью приснилась луна, которую обступают тени.

Голос Люси врывается в мои мысли:

— С чего ты вдруг бросил школу?

— Боялся, ты опять меня изобьешь.

Остановка, в вагон заходят новые пассажиры. Пропускаю несколько человек между нами, по­скольку продолжать диалог на тему «почему ты бросил школу» у меня нет никакой охоты. Бет то­же об этом спрашивала. Я сказал, что мне предложили работу, что надо было помогать маме пла­тить за жилье. Сказал правду, вернее, лучшую ее часть. Часть похуже заключалась в том, что меня засекли, когда я вытаскивал эссе из-за пояса.

Мы первый раз писали эссе по искусству в клас­се. Раньше я бы напечатал что хочу сказать, а Лео просмотрел бы и исправил невнятицу. Но с десято­го класса начиналась подготовка к выпускным экза­менам в двенадцатом, и я понял, что мне крышка. «Ничего не крышка, — возразил Лео. — Я запишу, что ты хочешь сказать, а ты скатаешь по-тихому».

Ничего бы не случилось, если б урок в тот день вела миссис Джей, но она заболела, и ее заменял Феннел. Он увидел, как я тащу эссе из штанов, и разорался. Будто я ему лично что-то сделал. Клас­су он сказал: «Если у кого-то еще мозги спрятаны в брюках, выходите и садитесь рядом». Какой иди­от говорит «брюки»?

За весь урок я ни разу не посмотрел на Люси. Хотя очень хотел. Хотел дать ей знать, что не спи­сывал, но как объяснишь, если эссе было у меня в штанах?

Прозвенел звонок, и она ушла вместе с осталь­ными, а Феннел повел меня в свой кабинет. Пока мы шли по коридору, пацан за спиной Феннела состроил мне рожу, сунул руку в штаны и сделал вид, что дрочит. Я знал, что через пять минут ис­тория разойдется по всей школе. Вспоминая тот день, я вижу только дрочащих клоунов.

Промывку мозгов Феннел решил устроить в методкабинете. Велел мне сесть и написать «Это не мое эссе», чтоб сравнить почерки. Он вел у Лео столярное дело и почерк его сразу узнал. Но эссе было мое, и я предложил несколько мест, где он мог бы хранить отобранную работу «до возвраще­ния миссис Джей». Мои идеи ему не понравились, так что он и Лео решил втянуть.

«Не, почерк не мой, — заявил Лео. — Эдов по­черк». Ноги он выставил из-под парты, руки скре­стил на груди и даже сидя смотрел на Феннела сверху вниз. В общем, нас обоих отстранили от занятий, причем не столько за эссе, сколько за предложения, куда ему это эссе засунуть. Лео че­рез неделю вернулся.

Теперь в дневное время я рыскал по магазинам в поисках нужного оттенка синего, а ночами рисо­вал небо. Почти нужный оттенок нашелся в мага­зине Берта, только краска продавалась в жестяных банках, вот я и ходил к нему пополнять запасы.

Как-то раз, пробивая мне чек, Берт спросил: «Надеюсь, ты не из тех малолетних бездельников, что портят стену моего магазина?». — «Если и так, я бы вряд ли признался, верно?» — ответил я, пред­видя, что он выкинет меня за дверь. «Сразу вид­но, глаза тебе подбили за то, что язык хорошо под­вешен», — невозмутимо продолжил Берт. «А вот и нет. Глаза подбили как раз за то, что язык под­вешен плохо», — ответил я.

Он рассмеялся, и я вдруг рассказал ему о Лю­си. Берт смеялся, пока не пришла Валери — тог­да он предложил мне остаться на обед.

«Бомбить стену краской из банки не с руки, — объяснял я за едой. — Хотите уберечь магазин от граффити, не торгуйте краской в баллончиках». — «Я держу их для изостудии на нашей улице». Берт разглядывал меня молча, а потом спросил: «Ты по­чему не в школе?» — «Бросил». — «У “бросил” нет будущего». — «Мое будущее — в искусстве».

И я вытащил свою тетрадь с эскизами.

Он внимательно рассматривал каждый рисунок, иссохшими руками переворачивал страницу за страницей. Немного погодя достал свой альбом. К концу дня я уже имел статус подрывателя усто­ев, гарантированную карьеру продавца лакокра­сочных материалов и солидную скидку на краски.

Неделю или две спустя пришла миссис Джей, уз­нала от Лео, где меня найти. Побродила для виду по магазину, словно ее интересовали краски, а ког­да я поздоровался, сделала большие глаза: «Эд, ка­кая удача! Как хорошо, что я тебя встретила! Я про­чла твое эссе». Она-то сразу поняла, что эссе мое.

Берт предложил ей сесть, сделал чай, и мы по­говорили о том, как цвета на картинах Ротко пе­реносят тебя в иное пространство, где есть толь­ко мглистое небо. «Возвращайся в школу, — ска­зала она под конец. — Я помогу, и в школе есть служба, которая помогает в таких случаях».

«Спасибо, конечно, но у меня уже есть все, что надо».

«На сегодня», — ответила она. Я пожал плечами. Конечно, я понимал, что она имеет в виду. Серые будни уже потянулись, но Берт был отличным бос­сом, с ним можно было избежать неприятностей.

«Вам повезло», — сказала миссис Джей, проща­ясь с Бертом.

«Я и сам знаю», — ответил он.


***


Остановка, народ выходит. Люси стоит, где сто­яла. Между нами никого, но вопрос она не повто­ряет. Смотрит себе в окно, на тот же месяц, а мо­жет, на выбросы пламени и говорит вдруг:

— Мне нравится, что небу некуда деться. На том рисунке. Мне нравится, что птицы хотят и не могут вылететь. Мне нравится, что краска в тем­ноте мерцает.

Поезд трогается, и я вцепляюсь в поручень, что­бы не упасть от неожиданности.


***


От станции до Мейсон-стрит, где проходит ве­черинка, всего несколько шагов, но Лео идет в об­ход. Зачем — ежу понятно: хочет показать Джезз свое стихотворение «Дневная жизнь».

Девчонки читают, а я красноречиво вращаю гла­зами: «Чего ты добиваешься?» Лео шевелит губа­ми: «Все по плану», — но я понимаю, что он при­вел сюда Джезз не для того, чтоб она думала о дру­гом парне. Его план в том, чтоб рано или поздно открыть ей, что стихи написал он сам.

— Мне нравится, — говорит Джезз. — Ему не наплевать на мир, вот что мне нравится.

Лео сияет, потом делает задумчивое лицо и про­износит:

— Ага. Похоже, он неплохой парень.

Обычно он не пишет так длинно. И стихи эти я услышал до того, как они попали на стену. Я да­же спросил, когда он их написал.

«Сидел на заправке, ждал брата, и тут подвалил этот парень», — ответил он.

Джезз и Лео еще стоят перед стеной, а я иду дальше. В здешних местах лучше не задерживаться.


Задание третье

Поэзия 101

Учащийся: Леопольд Грин


Дневная жизнь


У парня на бензоколонке

В волосах львиный рык

Виснут патлы засаленные

К телу прилипла похабщина

Он не помнит как получилось

Что его дневная жизнь утрачена

Дневные ботинки на солнце сверкающие

Дневные галстуки дневные блузы

Дневные заботы плавно перетекающие

В порою пасмурные дневные блюзы

Дневные улыбки встречных

С солнцем спешащих домой

Дневное кино по ящику

Телефонные звонки в выходной


Теперь он слезы глотает

В горле комом полночь застряла

Надежда сникла

Виснут сальные львиные патлы

К телу прилипла похабщина

Кто знает где и когда

Но дневная жизнь его утрачена


Еще только без четверти одиннадцать, а вече­ринка уже выплеснулась на двор перед домом. Ми­мо идут приятели Джейка, Лео бьет с ними по ру­кам и ведет нас дальше.

На таких вечеринках двигаешься, как в беспо­койном сне. Люди проходят мимо, бормоча нечто бессвязное, потому что алкоголь из них уже со­чится. Дом вибрирует от жары и музыки, и те, кто завтра утром даже не вспомнит друг друга, сейчас знакомятся очень и очень тесно. Здесь все старше нас, и хотя со многими я знаком, варианты для от­ступления прикинуть не мешает. Зная, что выход есть, я чувствую себя спокойнее.

— Что за народ на этой вечеринке? — спраши­вает Люси, не сводя глаз с парней, словно вышед­ших из кадра сериала «Побег».

— Веселый, — отвечает Лео. — Повеселитесь немного, пока я переговорю с братом. Мы скоро вернемся.

— Веселый? — пытается перекричать музыку Люси. — Да я на что хочешь спорю, что вон то­го парня показывали на прошлой неделе в про­грамме «Останови преступника»!

Она права. Это он и есть.

— У тебя паранойя, — кричит в ответ Джезз и тянет Люси на танцпол. Дэйзи идет за ними, посы­лая воздушные поцелуи знакомым. Они ввинчива­ются в музыку, причем Люси танцует под сотню до­полнительных, слышных ей одной, ритмов. Пока Лео говорит с Джейком, я прикидываю, как через один из намеченных выходов доберусь до стены и нарисую девушку со снопом бешеных ритмов.

— Эд, — зовет Лео, и я иду поздороваться с Джейком, но почти сразу оставляю их вдвоем: пусть обсудят детали предстоящего дела. Возвра­щаюсь к Дилану и смотрю на танцующих девчо­нок. Толпа прибывает, кислород убывает, темень и запах пота сгущаются.

— Ты чего-то не в себе, — замечает Дилан. — Думаешь, у нас не выйдет?

— Да, думаю у нас не выйдет. Когда хоть одна извилина есть, в такие дела не лезут.

— У тебя есть извилина, — отвечает Дилан.

— Ты о чем?

— У тебя есть извилина. Почему ты полез в это дело?

— К твоему сведению, извилин у меня много. Но у меня счета не оплачены и нет работы.

— Мама с папой оплачивают счета, но поездку в Квинсленд они не оплатят, потому что я спус­тил деньги на игровую приставку.

— Подработай в «Макдаке», дубина!

— Я и работаю, только накопить не успею. А Дэйзи поедет и будет там без меня среди всех этих серферов. Ты же знаешь, им только одного надо.

— Словить волну? — говорю я, глядя на Люси.

— Можно и так сказать. Только пусть найдут свою.

Мы по-прежнему не отрываем глаз от танцпола.

— Серферы, наверное, в ее вкусе, — продолжа­ет Дилан.

— Тогда твое дело труба.

— Если постараться, я тоже могу стать серфером.

— Да? Серферы не носят рубашек в клетку. Они гладят джинсы и бреются дважды в день.

— Опрятный вид мне тоже нравится.

— И ради Бога. Но ты никогда не будешь прилизой.

— Дурацкое слово «прилиза».

— Верно, дурацкое, — соглашаюсь я. Мы опять смотрим на девчонок. Через некоторое время я говорю: — Не ввязывайся в это дело. Игра не сто­ит свеч.

— Стоит, — твердо говорит он. Его глаза на­правлены на Дэйзи, как два прожектора.

Последуй собственному совету, сказал бы Берт. Даже здесь, в грохоте ударных и клубах дискотеч­ного дыма, я отчетливо слышу его голос. Нет, Берт, ты ничем мне больше не поможешь. Ты умер, и мне крышка.

В тот день, когда он умер, я сделал граффити для него. Не на стене магазина, конечно, — это бы ему не понравилось. Рисовал в разрешенном месте, в конце Эдвард-стрит, рядом с доками. Ни­чего особенного не придумалось: обыкновенный портрет, и взгляд у Берта такой, как в те минуты, когда он пил пиво или объяснял мне что-нибудь. Только сам портрет — огромный: я хотел, чтоб его видели все пассажиры всех электричек.

Позже я привел туда Валери, и мы долго смот­рели Берту в глаза. Валери гладила его лицо и ко­сматые брови, а я отвернулся к реке. Вода за по­следнее время спала, потому что дождь выдохся, как история, которую рассказали.

— Дело мне придется продать, Эд, — заговори­ла наконец Валери, и я почувствовал, что мне жаль ее больше, чем себя. — Владелец хозяйственного магазина из пригорода уже несколько лет хотел выкупить у нас это место. Берт не соглашался. Хо­тел передать бизнес тебе.

— У меня бы все равно ничего не вышло, — сказал я, не отрывая глаз от реки.

— Вышло бы, и даже очень, — возразила она. — Но мне нужны деньги. Сделку оформят быстро, и они сразу переедут.

Я представил магазин без Берта и вдруг почув­ствовал, что во мне все засохло и внутренности скорчились в обезвоженном теле.

Вплоть до недавнего времени я часто приходил к портрету. Садился перед ним с банкой пива и рассказывал, куда послал резюме, какие картины посмотрел.

А потом стало ясно, что никакой работы мне не светит, и я перестал приходить. Кое-чего ста­рику Берту видеть не надо.


***


— Значит, так, — говорит Лео, вернувшись от Джейка. — В час ночи я беру фургон на Монте­гю-стрит. В три подъедем к школе. Обходы в два и четыре тридцать. Окно Дилан открыл, всего-то и надо, что перетаскать в фургон компы и все сто́я­щее из информационного центра и доставить Джейку.

— А сигнализация? — спрашиваю я.

— Все под контролем. — Лео вытаскивает из кармана клочок бумаги.

— Как ему удалось?

— Я не задаю лишних вопросов.

Если б я задавал вопросы, то спросил бы, как вышло, что мы идем грабить кабинет, где работа­ет единственный в школе учитель, относившийся ко мне хорошо. «Правильный вопрос», — слышу я голос Берта.

— Пойду подышу, — говорю я. Лавируя в тол­пе, добираюсь до задней двери. Поперек выхода стоит контейнер, до краев забитый напитками. Проталкиваюсь назад к главному входу, но тут как раз в проем входят парень и девушка, и мимо них не проскользнуть. На мои хлопки по плечу парень не реагирует; его разве что пожар сдвинет с мес­та. А может, он и тогда не сдвинется.

На крайний случай всегда есть окно, вспоминаю я и снова ввинчиваюсь в толпу, чтоб добраться до комнаты отдыха. Да, вот оно, как раз рядом с ди­ванчиком, где решила отдохнуть Люси. Рядом с ней парень по кличке «Горилла»: во-первых, он во­лосат сверх меры, а во-вторых, по слухам, некото­рые части его тела по-обезьяньи удлиняются. До­вольно ухмыляясь, он вплотную придвигается к ней. Уйти ей некуда, она в капкане людских тел. Смотрю на нее, на него. На окно. Вспоминаю на­ше свидание. Если он совсем разойдется, она сло­мает ему нос. Я выпрыгиваю из окна, но, коснув­шись земли, оборачиваюсь. Кого я обманываю? Мне ведь хочется посмотреть, как она это сделает!

Положив руки на подоконник, я с удовольстви­ем наблюдаю за их схваткой.

— Сколько тебе лет, детка? — спрашивает Го­рилла.

— Достаточно, чтоб не быть дурой, — отвеча­ет она, глядя на его удлиняющиеся ручищи.

— Впечатляю, да? — продолжает он и касается ее ноги. — Нам с тобой надо будет спариться.

— А эволюцию ты пропустил? — зло бросает она, вырываясь из его цепких лап. Одно удоволь­ствие смотреть, когда ее ярость направлена на дру­гих. Смеясь, я запрыгиваю назад в комнату, пока она не узнала, что у него еще удлиняется.

— Она со мной, Горилла.

— На ней не написано, — заявляет он.

Люси готова меня убить, Горилле нужен повод для драки, а вместе они мне не по зубам, так что я быстро кладу конец представлению.

— Поверь мне на слово, найди кого-нибудь посговорчивей. Помнишь, мне нос сломали? Так это она.

— Чтоб тебя! Да бери ее в вечное пользование!

Я плюхаюсь на диван.

— Слыхала? Ты в моем вечном пользовании.

Она щелкает браслетом.

— Там на кухне парень делает татуировки. Может, попросим, чтоб он наколол мне на руку твое имя?

— Мысль хорошая, но попозже.

— Ты что, влез через окно?

— Другие выходы перекрыты.

Что еще сказать, не знаю. В море простертых тел, увлеченно татуирующих друг друга с головы до ног, трудно придумать тему для светской бесе­ды. Люси не сводит с них глаз, а на такой вече­ринке это небезопасно.

— Не смотри, — предупреждаю я.

— Эффект солнечного затмения: должна уви­деть, даже если ослепну.

— Если будешь пялиться на ту девушку, она и впрямь тебя ослепит.

В этот момент девушка спрашивает Люси:

— Может, тебе фотоаппарат дать?

— Нет, мне бы брандспойт.

— Все в порядке. — Ладонью закрываю Люси глаза. — Больше никто не смотрит.

Девушка возвращается к прежнему занятию, но ладонь я на всякий случай не убираю. Руке при­ятно, она почти на ее губах.

Я смотрю на Люси, и ни малейшей охоты смо­треть на других у меня нет. Головой она покачи­вает в такт музыке, ногами отстукивает ритм.

— Тебе здесь нравится? — удивляюсь я.

— Теперь уже больше. Когда ничего не видно, все не так плохо.

Другой ладонью прикрываю глаза себе.

— Пожалуй, ты права.

— Ага. А это ты так часто дышишь?

— Да, пытаюсь выйти в астрал.

— Не бросай меня здесь, — жалобно хнычу я, и мы заливаемся смехом. В темноте она другая, и я тоже другой. И мы вдвоем можем плыть в нари­сованной музыке.

— О чем ты думаешь? — спрашивает она.

— Думаю, что мы на тошнотворной вечеринке.

— Ага, тут рядом кого-то тошнит. Тень не при­шел бы на такую вечеринку.

— Тень пришел бы именно на такую.

— Ты его знаешь?

— Ну, сталкиваюсь иногда.

— Я чуть не увидела его сегодня. Его и По­эта, — говорит она.

Мне хочется ответить: «Ты и видела, только он тебе даром не сдался». Но вместо этого спраши­ваю:

— Серьезно?

— Ага. У стеклодувной мастерской, где я рабо­таю. Босс прислал мне эсэмэску, и я сразу приеха­ла. Мы разминулись всего на пять минут.

Интересно, я столько раз видел старика-хозяи­на — и ни разу Люси. Я наблюдаю иногда, как он плавит стекло, добиваясь нужной формы.

— И что, твой босс хорошо их рассмотрел?

— Ну, говорит «юнцы небритые».

— Когда я последний раз видел Тень, он был бритый.

Да этот старикан небритее, чем мы с Лео, вме­сте взятые!

— Ты перестал на меня злиться? — спрашива­ет она.

— С чего ты взяла?

— Больше не затыкаешь мне нос.

— Место людное. Свидетелей много.

Задумываюсь. Надо же, с закрытыми глазами я вообще на нее не злюсь. Мы снова молчим, поз­воляя музыке опутывать нас. Спустя три песни я наконец говорю:

— Так дальше нельзя.

— Боишься двусмысленности?

— Боюсь, что кошельки стащат.

— Джезз считает, что тусовки очень важны. Она готовится в театральный и говорит, что для актера такая вечеринка — просто находка. Вот только учит она монолог из шекспировской тра­гедии, ума не приложу, что можно почерпнуть у местной публики.

Где-то рядом слышен звон разбитой бутылки.

— Ну, если тусоваться здесь долго, кого-нибудь убьют, — предполагаю я. Люси смеется, что нравит­ся мне еще больше. Нравится, что рассмешил ее я.

— Я, наверное, пойду домой, — говорит она. — Теперь, когда Лео увлечен, Джезз не будет против. Как ты думаешь, он правда увлечен?

Мы с ней сейчас на одной волне, и мне не хо­чется говорить, что после матча с Эммой Лео на скамейке запасных. Он вообще с тех пор не гово­рит о девчонках. Когда та, что вам нравится, вы­зывает копов, поневоле уйдешь с поля.

— Может и так, — отвечаю я. — В любом слу­чае у нее есть Дэйзи. Вот уж не знал, что вы трое дружите.

— С недавних пор. Ты прав, Джезз будет не од­на, так что я пойду.

Мы сидим на диванчике минут десять, но мы очень далеко отсюда, и за все это время я ни разу не вспомнил, что на мели, что потерял Бет, что скоро попаду в кутузку.

— Надо найти Тень, — слышу я собственный голос и закрываю глаза под ладонью. Что ты се­бе думаешь? Эта девчонка разбила тебе нос. Она молчит. Я лихорадочно соображаю, как бы взять слова назад, а потом делаю вид, что вообще ни­чего не говорил. Помолчав еще немного, она от­вечает:

— И куда мы пойдем?

«Не посеешь — не пожнешь», — слышу я стар­ческий голос Берта. Убираю ладонь с ее глаз и смо­трю, как она мигает с непривычки.

— Ну, пара идей у меня есть. — Стараясь не вы­дать своей радости, оттого что она рада, я расска­зываю о граффити в старом депо и скейт-парке.

Люси обещает вернуться через минуту. Пока она разговаривает с Джезз, я пытаюсь понять, что делаю. Что бы там ни было, назад пути нет. Про­биваюсь к ним, хватаю Люси за руку, пока она не передумала, и толпа выносит нас обратно, к окну.

Снаружи, едва успев отдышаться, я вижу, как пе­реднюю дверь, не обращая внимания на целующу­юся парочку, штурмует Раф с друзьями. Чтоб его...

— Подожди секунду, я забыл сказать Лео одну вещь, — говорю я Люси.

Перед тем как исчезнуть в окне, я снова гляжу на нее. Она рассматривает небо, словно разгова­ривает там с кем-то.

Не теряя ни секунды, нахожу Лео на танцполе.

— Здесь Раф. Не подпускай его к Джезз.

— Я прослежу, — кивает Лео. — Не беспо­койся.

— Одолжи мне десять баксов?

Он протягивает деньги и спрашивает:

— Ты вернешься сюда в два тридцать?

Музыка переходит на техно, толпу качает в тран­се. Или выходишь из игры сейчас, или ты в ней. Старина Берт подсказывает: «Скажи “нет”», — но я не могу.

— В два тридцать, заметано, — говорю я Лео. — Помни, что Раф здесь.

Пробравшись к окну, я напоследок оборачива­юсь взглянуть на Лео. Трудно сказать, нравится ли ему Джезз, но в случае чего я бы поставил на «да».


Задание четвертое

Поэзия 101

Учащийся: Леопольд Грин


Любовь: Памятка

Помни

Любовь не вращает Землю

Секс ускорит вращение лишь на пару

секунд

В лучшем случае

Так да здравствуют чипсы, пирожки

с мясом и девочки в мини-юбках

Помни

Любовь

Накрывает сердце ладонями

И топит его

Под водой

Помни это

Когда улыбнется другая девчонка


Жду, когда вернется Эд, и впервые за этот ве­чер вижу настоящие, а не воображаемые звезды. Крошечные огоньки, догорающие вдали. Обвожу их пальцем и добавляю парочку НЛО. Когда де­нег не хватает, мама, папа и я играем в игру «До­рисуй что хочешь». Представь желаемое, Люси, потому что купить, наверное, не получится. Да я и не против, ведь на главное — стеклодувное де­ло, например, — деньги всегда находят. Ал гово­рит, эта игра развила мои творческие способнос­ти. Только она не всегда помогает. За последнее время я столько раз рисовала папу в доме.

Эд задерживается, и я решаю подождать его, лежа на траве. Рисую в небе Тень. Он темноволосый — я так думаю — и небрит, но только слегка. Нарочитая небритость. Думаю, на нем старенькая футболка с группой «Рамоунз». Или даже футболка с его собственным оттиском. Ри­сую облачко для текста и пишу туда слова об ис­кусстве.

Рядом, чтобы скоротать время, рисую Эда. Не знаю почему, но с закрытыми глазами разговари­вать с ним было совсем не трудно. Наверное, во время нашего свидания ему стоило положить ру­ку мне на лицо, а не на задницу. Наверное, нам обоим стоило завязать глаза. Хоть и несуразно, но, может, все сложилось бы по-другому.

Моя любимая картина Рене Магритта — «Влюб­ленные». Там двое целуются. Голова у каждого обернута простыней. Все остальное на картине со­вершенно обычно: его костюм, ее платье, мягкий голубой фон за спинами. Единственная стран­ность, что они не видят друг друга и целуются сквозь ткань. Хотя, если подумать, может, и не странность. Может, поцелуй с завязанными глаза­ми — самое простое начало.

Я немного завидую Джезз — ей не надо кутать­ся в простыню, чтоб преодолеть неловкость на первом свидании. Она устроила такой вихрь дис­ко вокруг Лео, словно они сто лет знакомы. Я ви­дела, когда пробилась к ней сквозь толпу. «Я ухо­жу с Эдом», — прокричала я. «Что?» — «Эд! — заорала я громче. — Мы идем искать Тень».

Джезз увела меня с танцпола, подальше от ко­лонок, и там спросила: «Ты не против, если я ос­танусь?»

Я покачала головой: «А ты не против, если я уйду?»

«Не отключай мобильник, — сказала она. — Я эсэмэсну, как развиваются события». Помахала рукой и убежала назад. Зазвучал медленный танец, и она закружила вокруг Лео, секунду назад замер­шего в нерешительности. Ни тени сомнений у нее не было. Я могу ошибаться, но у Лео, по-моему, тень сомнения была.

Джезз как-то спросила: «А что, если после знаком­ства Тень в тебя не влюбится?» Я не раз об этом ду­мала. Одним мальчишкам я нравлюсь, другим — нет. Но у меня предчувствие, что Тень — из первых.

От мысли о скорой встрече по всему телу бе­жит «дзынь!». Мы найдем его за работой, за но­вым потрясающим рисунком. Представив нас, Эд махнет на вечеринку или пойдет к Бет, а я оста­нусь наедине с Тенью. Что же я скажу? Может, просто: «Я люблю искусство».

— Я тоже, — слышится в ответ.

Оборачиваюсь на голос и вижу парня. Он года на два старше меня, в костюме, но это не скучный костюм. Почти серебристый. Строгий костюм в сочетании с взъерошенными волосами произво­дит впечатление. Незаметно я растопыриваю на траве пять пальцев.

— Шумновато там. Ты не против, если я при­сяду? — спрашивает он.

Качаю головой.

— Мне тоже хотелось подышать.

Растянувшись на траве, он опирается на локоть. Прядь волос то и дело падает ему на лицо, и он то и дело откидывает ее назад. Поймав мой взгляд, он улыбается. И я улыбаюсь. Мы смотрим друг на друга, потом в сторону и снова друг на друга.

— Ты кого-то ждешь? — спрашивает он, и по его тону я понимаю, что он хочет узнать, не жду ли я парня.

— Приятеля. Его зовут Эд. Он просто друг, — повторяю я, но решаю добавить на всякий слу­чай: — Он не мой парень. Мы хотим найти граффитчика, который подписывается «Тень». Может, ты его знаешь?

— Нет. Зато я немного знаком с Эдом. Он дру­жит с Лео, да?

— Точно.

Мимо нас, не прекращая целоваться, бредут па­рочки.

— Прямо новый вид спорта, Олимпийские иг­ры можно устраивать, — говорит он. — Осталось нарисовать оценки и судить по десятибалльной системе.

— На этой вечеринке все в лидерах.

— Похоже на то.

Взглянув на меня, он водит по траве пальцем, медленно выписывая узоры.

— Люблю рисовать, — объясняет он, заметив мое любопытство. — А зачем вы ищете Тень?

— Мне нравятся его работы, — говорю я.

Он снова выводит узоры. Что-то происходит. Я не могу объяснить, но здесь что-то не так.

— Где будете искать?

— В старом депо и скейт-парке.

— Уходите прямо сейчас?

Киваю.

— Хочешь с нами? — спрашиваю я, не ощущая никакой неловкости. Чувствую, что все делаю пра­вильно.

— Я бы с удовольствием, но прямо сейчас не могу. Можно, присоединюсь к вам попозже?

— Ну конечно!

— Договорились. Где вы будете после скейт-парка?

— Скорее всего в кафе «Барриз».

— Отлично. Значит, либо в старом депо, либо в скейт-парке, либо в «Барриз».

Он встает и протягивает руку, помогая мне под­няться. Теперь мы совсем близко.

— Дай мне номер мобильного? А то мало ли что.

Диктую, и пока он записывает, по всему телу бежит радостная дрожь.

— Люси, — говорю я.

Он вносит мое имя в мобильник и представля­ется:

— Малькольм Птах.

Вот как, Птах, думаю я. Пойманные на стене птицы. Не исключено, что передо мной Тень.

— Очень приятно.

— И мне.

Он садится в машину и уезжает. Хорошо, что Эда еще нет: мне нужно время прийти в себя.


***


По дороге на станцию я спрашиваю у Эда:

— Тень стал бы носить костюм?

— Ни в жизнь, — отвечает он.

— Откуда тебе знать? Вы же почти не знакомы.

— Уж настолько-то я его знаю.

Сейчас разговаривать с Эдом не так легко, как с закрытыми глазами, но и не так сложно, как я думала. Что ж, средняя степень неловкости после того, как сломала парню нос, уже что-то.

— Чем сегодня занята Бет? — спрашиваю я.

— Ужинает с родителями, как всегда по пят­ницам.

— И ей все равно, что ты гуляешь со мной?

— Бет не выходит из себя по пустякам. Мы с тобой не на свидании.

— Ага. Верно. Само собой. — Гляжу на звез­ды, надеясь обнаружить, что мне все равно, и оце­нить ущерб, нанесенный моему самолюбию.

— Ну, что там видно? — спрашивает Эд.

Ничего утешительного.

— А знаешь, мы состоим из того же, что и звез­ды. Мы — сгусток атомной энергии.

— Тебе говорили, что ты не такая, как другие девчонки?

— Да, я в курсе, — огрызаюсь я. — Между про­чим, десять минут назад, когда твой лучший друг танцевал с девушкой, ты закрывал мне лицо ладо­нью. Ты тоже не очень-то такой, как другие парни.

— Справедливо.

— По-моему, непохожим быть лучше, — про­должаю я. — Тень точно не такой, как все.

— Почем ты знаешь? Ты же его даже не виде­ла, — сердится Эд.

— Зато я видела его картины, а в искусстве че­ловек раскрывается. У него есть стена, там девуш­ка как дорожная карта, а рядом у парня из маши­ны валит дым.

Эд молчит.

— Ты что, не понимаешь? Мотор заглох.

— Понимаю. Девчонка его бросила, и он льет слезы, бедняжка.

— Вряд ли он льет слезы, но даже если так, раз­ве быть ранимым — плохо?

Эд судорожно закатывает глаза.

— Осторожней. Сейчас ты напоминаешь мою маму.

Он закатывает глаза еще раз.

— Ну и что это значит? — интересуюсь я.

— С чего ты взяла, что он ранимый?

— А с чего ты взъелся?

— Я? Ничуть. Проехали. Тень ранимый. Давай сменим тему. От станции до депо можно пройти пешком.

Прекрасная мысль. Тема закрыта, мистер.

— У меня велосипед рядом с «Барриз». Можем доехать на нем.

— Гляжу на часы. Одиннадцать тридцать.

— Во сколько тебе надо быть дома? — спраши­вает он.

— Родители знают, что мы гуляем всю ночь. А тебе?

— Свободен до двух тридцати.

— А потом?

Он улыбается:

— Бет.

— Ах да. Конечно, — бормочу я и снова гля­жу на звезды. Нет. Ничего не выходит. Мне сов­сем не все равно.

Значит, слухи верны: подростки занимаются сексом. Если Тень окажется таким, как я думаю — а он, безусловно, окажется, — то, возможно, и я буду не только читать на эту тему. Мы встретим­ся и сразу поймем друг друга, и всю ночь не сомк­нем глаз, и капля за каплей мой мир станет его миром, а его мир — моим; ночь тем временем кончится, мир вокруг порозовеет, и в розовом све­те он меня поцелует. Открывая друг друга, мы дойдем до главного — и тогда это случится, но не будет ни страшно, ни странно.

— У меня это будет с Тенью, — произношу я, представляя, как целуюсь с Малькольмом Птахом. Еще не договорив, я изо всех сил пытаюсь повер­нуть время вспять. Но нет. Куда там. Самый иди­отский комментарий уже не стереть.

Брови Эда живут своей жизнью.

— Да ну, — говорит он, давясь от смеха.

— Что смешного?

— Ничего. Пусть будет с кем угодно.

Он все смеется, одновременно похлопывая се­бя по ногам. Руки чешутся сломать ему нос во вто­рой раз.

— Хорошо. Я сморозила глупость. Можно по­думать, ты ни разу не представлял, как у тебя это будет с девчонками.

— И не только представлял.

— Я хотела сказать, не представлял, как это будет с девушками, с которыми у тебя этого не было.

Секунду назад я была уверена, что уже сгорела от стыда, но, похоже, еще не предел.

— Я представлял, но со знакомыми девушками. А ты с Тенью даже не знакома.

— Ну давай, скажи, что ни разу не думал об Анджелине Джоли.

— Так я хотя бы ее видел.

— А я не видела Тень, и что с того? Я знакома с тем, кто его видел, а это почти одно и то же!

Эду опять смешно.

— И не исключено, что я его даже видела — там, на вечеринке.

— Ты о Горилле?

Я не знала, что брови могут взлетать так высоко.

— Нет, не о Горилле. О парне, которого встре­тила снаружи. Настоящий эстет, очень вниматель­ный и в стильном костюме.

— Я бы сказал, ничего общего с Тенью, — по­жимает он плечами.

Я демонстративно отворачиваюсь, давая понять, что его мнение меня не интересует. Зачем он де­лает из меня дуру? Можно подумать, я сказала, что у меня это будет с мистером Дарси. Вообще-то я такое говорила, но за давностью лет это не счита­ется, тогда я была совсем зеленой.

Джезз впервые пришла ко мне с ночевкой, и мы составляли списки, с кем у нас это будет.

Заглянув в мой перечень, она покачала головой.

«Здесь только книжные герои». — «Ну и что?» — «Ну и то. Впиши хотя бы одного реаль­ного человека. С кем реально у тебя бы могло это быть?» — «С Тенью». — «Граффитчик-невидимка — все равно что книжный герой». — «Он не невидимка. Просто я пока его не видела».

До станции Эд и я молчим. Пока ждем элект­ричку, почти не разговариваем. Он то и дело по­хохатывает, мне то и дело хочется сломать ему нос.

В поезде мы садимся напротив друг друга. Я вспоминаю про мистера Нерешительность-на-Танцполе.

— Скажи, Лео — надежный парень?

Эд водружает ноги на сиденье рядом со мной.

— Мы дружим с первого класса.

— Прекрасно. И все-таки, он надежный парень для своих девушек?

— У него не было девушки после Эммы.

— Эмма — это та, с большими... полушариями?

Он расплывается в улыбке.

— Точно. Девушка с ба-альшими полушариями. А еще с мозгами и юмором, кстати. И с характе­ром. Мне нравилась.

— Почему они порвали?

— Не знаю.

Он знает, но не скажет, что, в общем, правиль­но. Но я оставила Джезз в темном танцзале имен­но с Лео, и если ей следует что-то знать, я долж­на вовремя ее предупредить. Хоть Джезз и счита­ет себя сильной, но я видела, как она смотрела «Дневник Бриджит Джонс» и рыдала в три ручья.

— Так, значит, после разрыва с Эммой у Лео девушки только на ночь?

— Он ничего не скрывает. Прежде чем это про­изойдет, Джезз будет в курсе.

— Если что-нибудь вообще произойдет, — встав­ляю я, чтобы они не думали, будто для Джезз во­прос решен. Я и сама так не думаю, но как знать? Главное, чтоб Лео не считал, что победа в кармане.

— Пожалуйста, — говорит Эд. — Если что-ни­будь произойдет, она будет в курсе.

Я представляю, как это будет и каково будет Джезз. Как она переживает и волнуется. Рисует се­бе встречу с Лео завтра, и послезавтра, и потом. Дни ложатся под ноги, как плашки домино, — и тут он вводит ее в курс дела.

— Какой ужас, — бормочу я.

— Ужас — сказать ей правду?

— Ужас — сказать ей правду потом. Правду на­до было говорить с самого начала, когда начал уха­живать!

— «Привет, я Лео, если что, меня интересует только секс» — так, что ли?

— И это все, что его интересует?

— Я так не говорил. Я разыграл ситуацию. По-моему, Джезз ему нравится.

Достаю мобильник.

— Оставь их в покое. Лео куда лучше, чем о нем думают.

— Что-то непохоже, — говорю я, набирая номер.

— Люси! — слышится в трубке. — Здесь по­трясно! — Надо думать, Джезз поднимает телефон над головой, чтоб я сама убедилась, потому что трубка разрывается от музыки. — Наконец-то я живу! А как у вас с Эдом?

— Нормально. Джезз, послушай, будь осмотри­тельней. С Лео.

— Почему? Ты что-то знаешь?

— Нет. Просто я уехала, а мы собирались быть вместе.

— За меня не волнуйся. Веселись! — Кажется, она посылает в трубку воздушный поцелуй и да­ет отбой.

Эд выразительно двигает бровями.

— Опять ты злишься, — вздыхаю я.

— Ну, нос я тебе не затыкаю.

— Тебе не понять, каково будет Джезз. А я знаю. Когда наше... что бы там у нас ни было... закон­чилось кровью и перебитыми костями, мне было страшно обидно.

Его брови чрезвычайно красноречивы.

— Ладно, кровь шла у тебя. Наверное, тебе то­же было немного обидно.

— Да ну?

Поезд прибыл на станцию, мы стоим у дверей, но они не открываются. «Небольшие технические неполадки», — объявляет машинист. Обещает ско­ро все исправить. Я представляю, как он жмет на все кнопки в своей кабине, но те, что должны нас выпустить, не срабатывают. Мы с Эдом не отры­ваясь смотрим на двери. «Жми на другие кноп­ки», — думаю я. Чем дальше, тем нелепее.

Сквозь стекло виднеется кусочек неба, нарисо­ванный Тенью. — Вот ведь ирония, — замечаю я, не ожидая, впрочем, что Эд поймет.

— В чем? Что мы заперты в вагоне, а напротив, за стеклом, — нарисованное небо? Или в том, что мы там же, откуда начали?

— Ну, наверное, и в том и в другом.

— Из того, что я не знаю, кто такой Аттикус Финч, еще не следует, что я тупой.

— Я никогда этого не говорила.

— Я знаю, что такое ирония.

— Ну и ладно.

— Зачем было идти со мной в кино, если я ни капли тебе не нравился?

— Я нечаянно.

— Нечаянно пошла в кино?

— Да нет же. В кино я пошла сознательно. Не­чаянно — про другое.

— Ты даже такси для меня не вызвала. Знаешь, как больно, когда перебит нос?

— Ты до сих пор на меня злишься.

— Да, до сих пор злюсь. Ты даже не поинтере­совалась потом, что со мной. После таких «неча­янно» принято звонить и извиняться.

— С этим не поспоришь, — согласно киваю я. Почему я не догадалась позвонить? Почему не по­садила его в такси? Могла бы вызвать папу. — Мне даже в голову не пришло позвонить.

Его брови так яростно взмывают вверх, что я пячусь.

— Зато меня стошнило, — говорю я в свое оп­равдание. — Значит, угрызения совести у меня были.

Его брови резко опускаются.

— Тебя стошнило?

— Дома. Полную раковину. Одежду пришлось выбросить.

Воцаряется молчание, понятное, наверно, лишь тем, кто выходил в открытый космос. Потом Эд произносит:

— Досадно. Твоя футболка мне очень нравилась.

— Ты помнишь мою футболку?

— До анестезии я помню все.

— Извини, — говорю я. — Прости, что я сло­мала тебе нос. Прости, что не вызвала тебе такси.

— А за то, что не позвонила меня проведать, будешь прощения просить?

— И за это тоже прости.

Скрестив на груди руки, он прислоняется к стенке вагона.

— Прости, что я лапал тебе задницу.

Я не могу удержаться:

— Почему, мистер? С ней что-то не так?

Брови взлетают. Двери открываются.

— Порядок, — сообщает машинист.

— Если Джезз хоть вполовину такая, как ты, то волноваться надо за Лео. — С этими словами Эд пропускает меня вперед. И надо сказать, мне это по душе.


Танцпол

11:45


Как знать


Может ты и я

Может ты и я

Может ты и я

Ну а может нет

Может быть за этой встречей

будет много встреч

Может быть за этой встречей

будет много встреч

Может быть за этой встречей

будет много встреч

Ну а может нет


Может я ее забуду

Может я ее забуду

Может я ее забуду

Ну а может нет


— Меня стошнило, — говорит Люси, и я ли­кую, иначе и не скажешь. Это словечко Берта. Он нарисовал серию «Эд ликует», когда увидел меня после первого свидания с Бет. Мальчишка на щел­кающих страницах подпрыгивал, тараня воздух за­дранной пяткой.

«Когда я стал встречаться с Валери, чувствовал себя так же», — объяснил Берт.

Я чувствую, что хочу подпрыгнуть и пробить воздух ногой прямо сейчас: выходит, я нравился Люси, раз ее стошнило.

— Прости, что я лапал тебе задницу, — гово­рю я.

— Почему, мистер? С ней что-то не так? — Она залихватски улыбается, а я вижу только вес­нушку на ее шее и хочу лишь одного — дотро­нуться. Впрочем, у меня хватает ума не делать это­го: только кретины думают, что старые действия приведут к новым результатам.

Ликуешь и ликуй себе. Не требуй большего. Радуйся, что идешь с ней рядом. Радуйся, что по­казываешь ей свои работы и слышишь ее мнение. Радуйся, что попрощаешься перед тем, как пой­дешь грабить ее школу. От последней мысли мое ликование слегка убывает. Я вижу лицо Берта и слышу, как он говорит, что воры не достойны ли­ковать.

— Будем считать, что мы сравнялись, — гово­рит Люси по дороге к «Барриз».

— Мы никогда не сравняемся, — отвечаю я. — Но теперь мы равнее.

Поток людей на улице редеет, остаются лишь отдельные встречные. Время от времени мы наты­каемся на какого-нибудь бедолагу, со вчерашнего дня держащего путь в никуда с твердым намере­нием к вечеру достичь цели. Лео всегда подает пьянчужкам, даже если у него в кармане только ме­лочь. Он ни разу не зашел домой с тех пор, как перебрался к бабушке. Говорит: «Незачем возвра­щаться», — но я думаю, все не так просто. Бросая монеты пьяницам, он словно просит прощения, что не выдержал зверинца у себя дома.

— Ты замечала, как меняются очертания но­чи? — обращаюсь я к Люси. — Сначала она идет широкой полосой, шумно и людно, потом редеет, а в самый глухой час понимаешь: все, что осталось от ночи, — ты сам.

— И часто ты не спишь «в глухой час»?

— Не часто. У меня работа, поэтому я рано встаю. — Точнее, вставал. Весь месяц, что я без ра­боты, рисовать хочется нестерпимо, так что домой, бывает, возвращаюсь только под утро. До полудня сплю, а потом брожу по бесплатным галереям. Раньше мы ходили туда с Бертом по выходным. Мы брали с собой альбомы, отмечали, что понра­вилось, а после шли в парк, ели припасенные бу­терброды, и я возвращался домой. С Бертом мне никогда не было скучно, никогда не надоедало смотреть на старые руки, рисующие мир.

— Смотри-ка, велосипед на месте, — показыва­ет Люси. — Здесь никогда нет гарантий, что най­дешь оставленное.

Замо́к на ее велике размером с чихуахуа — бы­ла у меня такая собака, — и я вслух замечаю, что строительные клещи в кармане обычно не носят.

— Я люблю свой велосипед, — говорит она, за­стегивая голубой шлем с нарисованной молнией.

В голове у меня новый сюжет: по небу летит де­вушка-молния, а парень на земле ловит ее молние-приемником.

— Шлем ты тоже любишь? — спрашиваю я.

— Шлем как шлем, мистер, — отвечает она и указывает на два упора, приделанные к заднему колесу.

— Тренировочные... Что это?

— Подножки. Папа смастерил, чтобы я могла катать двоюродного братишку.

— Я тоже хочу красивый шлемик с блестящей молнией.

— Ничего, голова у тебя крепкая.

— Очень смешно. — Усаживаюсь на багажник, упираю подошвы в подножки. Главное — не при­коснуться к Люси.

— Итак, в депо, — объявляет она и жмет на пе­дали. Мы стоим.

— Время терпит, — утешительным тоном гово­рю я. — Сама знаешь: пока мы молоды и прекрас­ны, и все такое.

Она изо всех сил крутит педали.

— Ты весишь как гиппопотам.

— А может, тебе водитель нужен? Давай, я по­пробую.

— Все, что мне нужно, — набрать скорость. Слезай.

— Ты просто прелесть, но тебе, наверное, на каждом шагу это говорят.

— Слезай, — повторяет она. — Я разгонюсь, а ты беги следом и запрыгивай на ходу.

— Тебя многие парни зовут на второе свидание?

— Только те, у кого кишка не тонка.

Слезаю. Люси срывается с места, и я, как гон­чая, мчусь на свет задних фар.

— Быстрее! — вопит она. — Мне нельзя сни­жать скорость!

Бегу из последних сил, до велосипеда рукой подать.

— Я не Супермен, — кричу я на ходу.

Она чуточку сбрасывает скорость, я делаю огром­ный скачок — и хлопаюсь на бетон. Так повторяет­ся несколько раз: бег, прыжок, падение. Интересно, доказывает ли это, что кишка у меня не тонка?

— Ничего не выйдет, — ору я вдогонку.

— Попробуй еще раз, — кричит она.

«Еще раз — и все», — решаю я про себя. Теперь я не только бегу, но еще и кричу, словно так бежать быстрее. Люси немного сбавляет скорость, я прыгаю и попадаю ногой на подножку. Фантастика.

— Фантастика! — по инерции воплю я.

— Ну наконец-то, — спокойно отвечает она.

— Знаешь, брат Лео обещал раздобыть мне ма­шину, когда я сдам на права. Будешь запрыгивать в нее на ходу.

— И ты отвезешь меня, куда захочу?

— Если сможешь угодить в мое такси — не со­мневайся. Теперь налево. Нам на Фрейзер-стрит, знаешь, где это?

— За школой?

— Ага.

Закрываю глаза. Велосипед несет меня прочь, а сюжеты сыплются в голову, как бывает, когда вокруг по-настоящему просторно. Может, я нарисую темноту, стоящую под закрытыми глазами. Темно­ту, в которой слышится ночной город и дыхание Люси.

— Вообще-то неплохо, — признаю я. — Как будто в другом мире.

— Не расслабляйся. Если надо будет ехать в го­ру, слезешь и пойдешь пешком.

— В гору ехать не надо. Нехоженые тропы нам не грозят. — Все сто́ящее у меня хорошо спрята­но в доках и в развалинах старых заводов. — По­кажу тебе те работы Тени, которые легко найти.

Все, приехали.

Щелкает железный чихуахуа. Мы отправляем­ся бродить по вагонному кладбищу, меж вагонов, хранящих наши с Лео ночные мысли. Белые мед­веди подносят к ледникам зажженные спички — это Лео услышал выступление политика, утверж­давшего, что люди не виноваты в глобальном по­теплении. «Правильно. Это все животные». На земной шар натянут вязаный свитер и шерстяную шапку. «Так вот почему потеплело?» Какое-то время Лео был зациклен на окружающей среде, и я рисовал то, что он хотел, — а что, мне не трудно. Иногда я понимаю, о чем он пишет, иногда нет. Люси внимательно читает стихи «Ти­канье». У меня странное чувство, будто она гу­ляет по моим мыслям, будто мы во сне, который мне снится.

— Иногда он говорит как поэт, а другой раз — как социальный обозреватель, — замечает Люси.

— Пожалуй.

Мне такое в голову не приходило. Сейчас он пишет длиннее, потому, наверное, что хочет боль­ше сказать. Бывает, ему надо выговориться после урока философии, а бывает, сидит молча и ест пи­рожок с мясом.

— Ни разу здесь не была, — говорит Люси.

— А мне случается. Прихожу посмотреть на граффити. Есть классные работы.

— Тебе нравится граффити? — Не дожидаясь ответа, она идет к следующему вагону.

— Одно — да, другое — нет, — все-таки отве­чаю я.

Она не слушает — рассматривает рисунок, ко­торый я и Лео сделали для прикола. Он разбит на кадры: в первом парень голосует на шоссе, выста­вив кулак большим пальцем вверх; во втором дру­гой парень сажает его к себе в машину; в третьем машина уносится вдаль. На номерных знаках напи­сано: «Псих». Я фыркаю. Подпись — решение Лео. Я-то рисовал парня, которому удалось улизнуть.

— Вот видишь, — показывает она. — У него есть чувство юмора.

— А кто спорит? — Мы идем дальше. — Он тебе нравится за чувство юмора?

— Он нравится мне за то, что умный. К тому же мы оба — художники, и значит, у нас много об­щего. — Она щелкает браслетом. — Я уже два года учусь в мастерской на стеклодува. Ал помог мне сделать проект для собеседования в университете.

— Ну и как тебе?

— Здорово. Задумать что-то, а потом воплотить собственными руками. Представляешь?

Я отвечаю:

— Догадываюсь, — но на самом деле хочу ска­зать: «Еще бы!». Мне хорошо знакомо, как озарив­шая посреди ночи идея рвется наружу, и пока не оживет на стене — сон заказан.

— Ал делает такие подвески — они висят под потолком студии, как цветы, растущие с неба. Раз­мер и толщина стекла разные, поэтому, стукаясь друг о дружку, они звенят на разные лады. Пото­лок из поющих цветов.

А я, когда заглядывал в окно мастерской, решил, что они похожи на фанфары, выглядывающие из облаков. Оказывается, они звучат, чем нравятся мне еще больше. Снаружи было не слышно.

— Да, я видел, — брякаю я.

— Где? — тут же спрашивает она.

Я закашливаюсь, тяну время.

— Где-то в городе. Рядом с магазином, где я ра­ботаю, есть несколько салонов.

Люси кивает:

— Да, Ал выставляет работы почти во всех га­лереях.

Как это здорово — собственная выставка! Со­братья по настенному творчеству уверяют, что им галереи не нужны, а я не прочь увидеть свои работы на белых стенах музейных залов. Мы с Бертом как-то раз пошли на выставку Гоустпатрола — он одновременно уличный и галерей­ный художник. «Здесь могли бы висеть твои ра­боты», — заметил Берт. Я заявил, что он размеч­тался. А он сказал: «Не мечтая, ничего не добьешься».

— Так что у тебя за проект?

— Пять бутылок, называется «Паруса воспоми­наний». Название предложил Ал. В них то, что я люблю вспоминать. Видел бутылки с кораблями внутри? Мой бутылочный флот сделан по тому же принципу.

— И что же там?

— Что запомнилось. В одной, например, кро­шечный плащ и волшебная палочка — глядя на них, я вспоминаю себя в десять лет. Мама сшила мне и себе костюмы для участия в папином фоку­се. Вообще-то папа актер, но иногда, чтобы под­работать, выступает на детских праздниках. Мы с мамой залезали в ящик, папа постукивал волшеб­ной палочкой, и когда раздвигал занавески, нас уже не было. Потом он опять постукивал палоч­кой, и мы появлялись.

— Вылезали через потайную дверь, да?

— В том-то все и дело, — смеется она. — В мо­их воспоминаниях мы и вправду куда-то исчезали. То есть теперь мне понятно, что был какой-то секрет, но тогда его знала только мама. В моих вос­поминаниях чудеса происходили благодаря папе.

— Мой папаша тоже был фокусник. Сел в ма­шину и испарился.

— Вот как, — произносит Люси со странным выражением лица.

— Не переживай. Я тогда еще не родился. А ма­ма у меня классная.

Мы бредем между вагонами, останавливаясь там, где рисовали я и Лео.

Сейчас она смотрит на сюжет, который я пред­почел бы не показывать. Этот белый океан забав­ным не назовешь. В краске слышится ритм, слов­но море хочет отдышаться. «Море расстроено», — подписал Лео.

И тут она говорит:

— Ты когда-нибудь чувствуешь себя так? Раз­давленным?

Пожимаю плечами. Не хочу сейчас об этом.

— Меня расстраивает только то, что четвертого сезона «Вероники Марс» не будет. И что турецкие сладости не продают большими коробками.

— Теперь продают.

— Да? Отличная новость.

— А я хочу, чтоб выпускали супербольших шо­коладных лягушек «Фреддо» с мятной начинкой, но этому не бывать, — вздыхает Люси.

Я раньше не обращал внимания, а теперь и мне странно.

— Слушай, а ты права: с другими начинками супербольшие «Фреддо» есть, а с мятной нет.

— Загадка.

— Можно купить три штуки, растопить, а по­том заморозить, — предлагаю я.

— Выйдет бесформенная каша.

— Все равно шоколад. И вкус тот же.

— Да, но я хочу целую шоколадную лягушку и мятную начинку — внутри.

— Жесткий у тебя подход к категориям «внут­ри» и «снаружи».

— И не говори, — улыбается Люси.

Мне по душе, что она так свободно переходит от разговора об искусстве к шоколадкам «Фреддо». Мне по душе ее «паруса» и закупоренные, чтоб не уплыли, воспоминания в бутылках.

Мы идем обратно, туда, где она оставила вело­сипед.

— Никогда не мог понять, как корабль попада­ет в бутылку.

— Мне Ал объяснил, — говорит она. — Снача­ла выдуваешь бутылку, хотя можно и купить. По­том отдельно мастеришь корабль со складными мачтами. Заливаешь в бутылку «море» из умного пластилина, проталкиваешь корабль сквозь гор­лышко и за ниточки снаружи поднимаешь паруса. То же самое я сделала с воспоминаниями. Умень­шила и свернула. Только раньше корабли в бутыл­ках мне нравились больше — в них была тайна.

В переднем зубе у Люси маленькая выщербин­ка, и я представляю, как веду пальцем по неров­ной поверхности. И тут же представляю, как она узнает, что я — Тень. Представляю ее разочарова­ние, что вместо ранимого, умного парня с юмо­ром перед ней я — парень, которому некуда по­даться. Представляю, как она учится в универси­тете, выдувает стекло, а я распрыскиваю краску и наскребаю на жилье.

— Я и тебя могу научить, — говорит она. — Как вложить корабль в бутылку. Если хочешь.

— Даже и не знаю. Чересчур хлопотно для ко­рабля, которому некуда плыть.


Задание пятое

Поэзия 101

Учащийся: Леопольд Грин


Тиканье


Изнутри он опутан железной

сеткой

За которой пес

А за псом ворье

За ворьем

Конвой плохих снов

А за снами

Если пройдешь сквозь них

То что в нем тикает

Тик, тик, тик


Мы с Эдом бродим среди вагонов по миру, ко­торый придумал Тень. А я и не подозревала, что есть такой мир. Я представляю, как он приходит сюда один и рисует в отсветах фонарей с сосед­ней улицы, — и еще сильнее хочу его найти. Вре­менами мне кажется, что он здесь, потому что в темноте Эд похож на тень, отброшенную кем-то другим.

Я рассказываю Эду то, что хотела бы рассказать Тени. Рассказываю про «Паруса воспоминаний» — мой проект для поступления в университет. Там много всего о маме и папе до того, как в их жиз­ни возник непонятный сарай.

В бутылке номер два плавает глиняная рыбка. Она маленькая и пролезает в горлышко: не делать же складных рыбок. Она угодила в воспоминания из наших частых походов в национальном парке Уилсонз-Промонтори. Мама делала вид, что гото­вит рыбешек, пойманных папой, но из такой ме­лочи ничего бы не вышло, и она покупала обыч­ные порции рыбы с картошкой в фаст-фуде, а за ужином мы втроем делали вид, что перед нами да­ры океана. Лучше всех притворялся папа, я так и не поняла, знал ли он правду.

В бутылке номер три ко дну из умного пласти­лина прилеплены страница маминой рукописи, крошечный сосудик из стекла и смешная реприза из папиного скетча. «Искусство важнее денег, Лю­си, — сказала мама, когда я примчалась с извести­ем, что Ал берет меня в ученики. — Деньги мы как-нибудь найдем, не переживай».

Я рассказываю Эду про студию Ала и свисаю­щие с потолка цветы. Я их тоже делала: вращала трубку, пока Ал тихонько дул в мундштук, и мы вместе смотрели, как из расплавленного стекла по­лучаются лепестки.

Иногда я не хочу уходить из мастерской. Хочу остаться поближе к цветам, потому что льющийся сквозь них свет превращает студию в пастельное небо, а сарай, где живет папа, — убогая развали­на. Папа заклеивает окна пластиковыми пакетами, чтоб дождь и насекомые не попали внутрь.

— Мой папаша тоже был фокусник, — говорит Эд с таким видом, словно это его не касается. — Сел в машину и испарился.

Мы бредем меж разрисованных вагонов все дальше и дальше, пока никакого дальше уже нет, есть только последняя картина. «Море расстрое­но», так назвал ее Поэт. И так же чувствую себя я, когда вижу по утрам папу выходящим из сарая в халате и тапочках с пакетом туалетных принад­лежностей в руках.

— Ты когда-нибудь чувствуешь себя так? — спрашиваю. — Раздавленным?

Не знаю, какого ответа я ждала, но никак не пе­рехода к «Веронике Марс», турецким сладостям и шоколадкам «Фреддо». Мне по душе, что он гово­рит об искусстве, шоколаде и сериалах, мне по ду­ше, что неловкости больше нет. А потом я пред­лагаю научить его прятать корабль в бутылку, и он отмахивается: мол, зряшная трата времени. Я ведь говорю об искусстве, а оно зряшной тратой вре­мени быть не может. «Не потеряв времени, ниче­го не добьешься», — любит повторять Ал.

Вот Тень наверняка это знает. Тень наверняка бы согласился, и мы уже мчались бы в мастер­скую смотреть мой проект и делать складные ко­рабли, плывущие по морю из умного пластилина. Я представляю, как парень в серебристом костю­ме склонился над корабликом и осторожно ставит паруса.

Мы возвращаемся к моему велику, и я говорю, застегивая шлем:

— Ты вовсе не обязан искать со мной Тень. Ступай, если хочешь. Могу, кстати, подвезти тебя к дому Бет.

Эд смотрит на меня дольше обыкновенного, и мне опять неловко. Он пожимает плечами и гово­рит:

— Если хочешь, я сойду на вокзале. — Он при­нимает позу бегуна на старте. — Ну, я готов.

— Издеваешься?

— Что ты! Я в восторге от предстоящего испы­тания.

Вид у него такой дурацкий, что в этом плане мы, пожалуй, квиты. Не могу отказать себе в удо­вольствии — стартую, он бежит и на третий раз заскакивает на подножку.

— Видишь, уже проще, — одобрительно заме­чаю я.

— В следующий раз ты побежишь. Тогда и срав­ним, что значит «просто».

Мама советует обходить парней, которые все превращают в шутку. Папа говорит, что здоровое чувство юмора помогает парням в любовных пе­редрягах. А по мнению Джезз, папе, живущему в сарае, без чувства юмора в любовных передря­гах — каюк.

— Кстати, кому еще ты успела сломать нос? — кричит Эд мне в ухо.

Я прикидываюсь, что подсчитываю. Не жажду сообщать, что после него свиданий у меня не бы­ло. Я искала Тень. Если верить Джезз, у некото­рых это вызывает жалость.

— Что, так много? — хмыкает Эд.

— Ну, к примеру, Дэвид Грэхем приглашал ме­ня, и я согласилась, но потом на уроке мисс Джей он заявил, что хрень, которую он видел на выстав­ке Пикассо, может нарисовать кто угодно, — и я его послала. Всякий, кто так думает, — придурок.

— Придурок и есть. «Женщину с вороном» не каждый нарисует.

Мимо катится ночь: огни, дороги, деревья.

— Тебе нравится эта картина? — удивляюсь я. — Ты ее видел?

— Вот только не надо так удивляться.

— Я не удивляюсь, просто я думала...

— Что в тайном обществе «Искусство» состоят только двое: ты и Тень? — заканчивает вместо ме­ня Эд.

— Да нет же. — А может, и да. Не знаю. Я дей­ствительно удивлена. Если он по-настоящему лю­бит искусство, почему ни слова не сказал тогда, на свидании? Почему бросил школу в разгаре нашей работы над проектом по Джеффри Смарту? Поче­му оставил меня доделывать задание в одиночку?

— Ты был на той выставке? — спрашиваю я.

— Мы с Бертом специально ходили смотреть эту картину. Берту нравилось, что женщина на ней будто влюблена в недобрую птицу. Он говорил: «Влюблена в суровые времена».

— Кто это — Берт?

— Бывший хозяин магазина «Краски», где я ра­ботаю. Два месяца назад он умер. Сердечный при­ступ в третьем ряду.

— Какой ужас.

— Но это лучше, чем сердечный приступ в чет­вертом ряду, где лежат обои в цветочек. Самый прибыльный ряд, но Берт терпеть его не мог. Он умер, глядя на огненно-красные оттенки.

— Если уход неизбежен, уйти, остановив взгляд на чем-то прекрасном, наверное, лучшее.

— Наверное.

— Тебе его не хватает?

— Он был очень хороший. Платил мне боль­ше, чем мог себе позволить, а я узнал об этом только на похоронах. Научил меня уйме всего. И рисовал потрясающие вещи. Останови на ми­нутку.

— Тебе же снова придется запрыгивать.

— Знаю. Останови.

Торможу. Он достает из кармана блокнот с по­темневшими загнутыми уголками. Мы встаем у ближайшей ограды, и Эд наклоняется ко мне.

— Смотри.

Он щелкает страницами, и нарисованный маль­чишка весело подскакивает, дрыгая в воздухе но­гами.

— Это самая классная серия, — говорит Эд и щелкает дальше.

Вот двое пьют пиво. Вот пес катается по траве и выполняет команду «Умри!». Мальчишка за контор­кой обслуживает покупательницу. Мужчина, встав на одно колено, делает предложение избраннице.

— Это Берт нарисовал, как просил Валери вый­ти за него замуж, — смущенно улыбаясь, объяс­няет Эд, и мне нравится такая улыбка. Нравится, как он прижимает к себе блокнот. Как если бы эти рисунки стоили больше любых денег.

На последних картинках паренек за рулем ма­шет из окна автомобиля, уезжая вдаль. Эд мнется, а потом говорит:

— Он нарисовал эту серию в день смерти. Она про меня. Как я получу права.

— Откуда ты знаешь, что про тебя?

Он приставляет страничку к лицу, чтоб можно было сравнить. Что-то общее, безусловно, есть. Во всяком случае, брови.

— К тому же Берт гонял меня по вопросам, чтоб я сдал тест, — добавляет Эд, снова щелкая страницами. Парень смеется из окна и размахива­ет правами. — В первый раз я завалил экзамен, но Берт рассчитывал, что я пересдам и смогу водить фургон.

— Хотя бы раз все заваливают.

— Ну да, — кивает он, и мы опять смотрим блокнот. Дойдя до картинки, где Берт солнечным днем пьет пиво, Эд щелкает страницами, и Берт несколько раз поднимает стакан. — Как ты дума­ешь, что там, в другом мире?

— Не знаю. Джезз говорит, мы возвращаемся, чтоб исправить то, что не вышло.

Он смотрит вокруг.

— Надеюсь, сюда я не вернусь.

— Тебе здесь не нравится?

— А тебе?

— Я люблю, как все меняется ночью. Люблю мост, люблю, как автомобильные огни бегут во тьме. Раньше мы с папой и мамой ездили кататься по мосту, потому что папе нравится вид с него.

— Как-то странно, — удивляется Эд.

Я киваю. В нашей семье еще не то бывает. По­следнее время мы не ездим по мосту втроем, толь­ко я с папой. Как в тот раз, когда мы отправились в Южный Мельбурн за мороженым. Перед тем я застала его прибивающим табличку к сараю. «Что еще за 132А? — вырвалось у меня. — Мы все жи­вем просто в 132». — И я показала на номер дома.

«Ну да, — протянул он, — только паренек, до­ставляющий пиццу, никак не запомнит, куда не­сти. Перестань хмуриться, Люс». Мы решили про­катиться по мосту, и мир, весь день казавшийся пыльным и грязным, разбежался огнями в поли­рованной водной глади.

«Когда ты переедешь назад?» — спросила я. «Скоро». — «Джезз говорит, вы разведетесь». —«Джезз ошибается. Я бы предупредил ее, реши мы развестись. Стал бы я жить здесь и каждый день проводить с твоей мамой, если бы мы хотели раз­вода?» «Не стал бы», — кивнула я, глядя на рек­ламные щиты, исчезавшие так быстро, что не бы­ло никакой возможности их прочесть.

На обратном пути я попросила высадить меня у студии Ала. Так в «Парусах воспоминаний» по­явилась четвертая бутылка. В ход пошли спички и зубочистки. Я накрошила в черный пластилин тол­ченое стекло для эффекта ночных огней. Купила игрушечную машинку и сделала трех крошечных человечков, посадила их в машину. Эту бутылку я делала дольше всех. Ал глазам не верил, когда я за­кончила. Сказал: «Ты словно уменьшила мир и спрятала под стекло».


***


Эд прячет блокнот, и перед нами снова ночная улица.

— Твой отец дает о себе знать? — спрашиваю я.

— Не-а. Мама говорила, он устроил страшный скандал напоследок. Ей было шестнадцать. Она сообщила ему, что буду я, — только отцовскую тень и видели.

Я хихикаю, но тут же обрываю смех.

— Вообще-то ничего смешного.

— Мама, похоже, не расстроилась. Говорит, она этого ожидала.

— Я бы расстроилась. Если б любила парня на­столько, чтоб с ним спать, а он бы взял и бросил меня, узнав о беременности.

— Чтоб заниматься сексом, любить не обяза­тельно.

— Я в курсе, — огрызаюсь я и чувствую, что лицо вспыхивает, как сверхновая звезда. — Но ведь здорово было бы. Чтоб все случалось по люб­ви. И чтоб люди потом не расставались.

— Загляни на днях к родителям Лео. Они не расстались, но это не здорово.

— Дэйзи говорила, он живет у бабушки.

— Я смотрю, вы многое успели обсудить в туа­лете.

— Можно подумать, вы не говорили о нас, ког­да пошли туда же.

— Говорили. Что встречаться с вами небезопас­но. — Его слова звучат довольно правдоподобно.

— Не поверишь, но мы говорили практически о том же, — парирую я, и мои слова звучат не ме­нее правдоподобно. — Дэйзи сказала, что у Лео были неприятности с полицией.

— Обвинение не предъявили. И вообще, Лео хороший парень.

— Но с плохими родителями?

— Пьют они изрядно. Он уже несколько лет с ними не живет. — И все. Надо понимать, боль­ше Эд ничего не скажет. И правильно. Пусть я считаю, что родители у меня с причудами, но па­пу я вижу каждый день. И каждый день хочу ви­деть. Однажды пришлось прочесть ему лекцию о нормах гигиены в общественных местах, чтоб не путал по утрам лужайку с ванной комнатой, но это простительный недостаток.

Недолгое молчание прерывает нежданный, как порыв ветра, смех Эда.

— Ты чего?

— Ничего. До меня вдруг дошло. Ты ударила меня за то, что я оказался не мистером Дарси!

— Ты знаешь, кто такой мистер Дарси?

— Я существую, следовательно, знаю о мисте­ре Дарси. В этом году Бет проходила «Гордость и предубеждение». Пришлось сто раз смотреть с ней фильм. И роман она знала от корки до корки, как, впрочем, и другие книжки.

— Должно быть, она умная.

Нелепость какая-то: хочу говорить в будничном тоне, но любая фраза о Бет выходит облаченной в длинное бальное платье.

Взгляд Эда красноречиво доказывает, что неес­тественность в моем голосе он заметил, но не зна­ет, чему ее приписать.

— Она действительно умная. — Эд опять щел­кает страничками в блокноте, то подгоняя, то за­держивая нарисованных персонажей. — Умнее меня.

Я смотрю на щелкающие страничками руки.

— Ты умный.

Его брови опять ползут вверх.

— Ты-то откуда знаешь?

Задумываюсь. Я почему-то точно знаю, что он умный.

— Вот видишь, — опережает меня Эд. — Не знаешь.

— У тебя есть чувство юмора, а у глупых его не бывает. Папа говорит, что рассмешить людей сложнее, чем довести до слез.

— Конечно. Чтоб довести до слез, надо лишь звездануть хорошенько.

— В том-то и дело.

— Слушай, может, я бывал на выступлениях твоего отца?

— Вряд ли. Если только ты не завсегдатай ноч­ных клубов, где проводят вечера в формате «сво­бодный микрофон». — Я смотрю на его старые джинсы, на рабочие ботинки с металлической вставкой, вспоминаю, как Эд с другими «сачками» пропускал школу. — Или ты как раз тамошний завсегдатай?

— Я рано ложусь. Магазин открывается к семи тридцати, когда рабочие приезжают за материала­ми и поставщики доставляют товар. Берт раньше половины девятого обычно не приходил, так что вся ответственность лежала на мне. — Он похло­пывает руками по блокноту. — И я ни разу не опоздал, — прибавляет он вполголоса, словно го­ворит не со мной.

Я помалкиваю. Мы стоим у забора, глядя по сторонам.

— Который час? — спрашивает Эд.

— Половина первого.

Все так, как он описывал: ночь редеет. Несколь­ко человек на трамвайной остановке, случайные такси. Эд и я.

— А родителей Бет не волнует, что вы так позд­но встречаетесь? Вернее, так рано?

— Знаешь, я не звоню в парадную дверь, — хмыкает он. — В глубине сада у нас есть свой уго­лок. За густой листвой его из дома не видно. Толь­ко и надо, что перемахнуть через забор в том ме­сте, где она меня ждет.

— Как романтично.

— Ну да, пока ее отец нас не застукает. Пути отступления я продумал, так что никто не по­страдает.

— Кроме Бет, — возражаю я. — Ты, понятное дело, сиганешь через забор, но она-то останется.

— Бет может за себя постоять.

При мысли, как он махнет через забор, я вспо­минаю, что ему скоро уходить, и теперь гадаю, когда наступит неловкое молчание. Пусть идет, ес­ли хочет, мне все равно. Чтобы показать это, я рас­хаживаю из стороны в сторону.

— Браслет, которым ты все время щелкаешь, — от парня? — неожиданно спрашивает Эд.

— Точно. От парня. — Я щелкаю опять. — Это папин талисман. Всем, кто его надевает, везет.

— Да? А если талисман у тебя, как же его удача?

Представляю папу на шезлонге у сарая.

— С удачей у него все в порядке. Знаешь, ты иди. Если хочешь.

— Ты уже говорила. А если я не хочу уходить?

От фаст-фуда, торгующего навынос, струится атласный от жара воздух; наверное, его даже мож­но потрогать. Я сосредотачиваюсь на этой мысли, чтоб не смотреть на Эда. Сказать: «Я не против, оставайся» — язык не поворачивается, поэтому я спрашиваю:

— Как ты думаешь, где сейчас Тень?

— Ждет, когда ты придешь и у вас с ним бу­дет. — По голосу слышно, как он ухмыляется.

Я сажусь за руль и говорю:

— К твоему сведению, я ищу не Санту и не зубную фею! Тень существует. Я не утверждаю, что понравлюсь ему, но мне нужно встретить пар­ня, хотя бы одного парня, который считает, что ис­кусство — это классно. Я что, много прошу? Чтоб человек рисовал, разговаривал и имел мозги?

Эд отвечает привычной игрой бровей.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Ты будешь считать его таким до тех пор, по­ка не встретишь. А потом он превратится в само­го обыкновенного парня. Кстати, парней с мозга­ми не так уж мало.

— Приготовьтесь лучше, мистер. Что-то мне подсказывает, что вас ждет пробежка.

— Не-а. Больше я за тобой не бегаю. — Он са­дится на багажник, отталкивается одной ногой. — Теперь жми на педали. Давай! До сих пор мы все делали не так.

Разгоняясь все больше и больше, мы летим по улочкам. Эд кладет мне руки на плечи, и по телу бежит «дзынь», в ушах шумит, и свет фары на до­роге отливает перламутром. Вспоминаю, как мис­сис Джей показывала нам фотографии Билла Хен­сона: подростки в ночи. Я смотрела на них, удив­ляясь, что кто-то понял, кто-то смог передать, как мерцает в темноте обнаженное тело.

— Между прочим, — говорит Эд, — я считаю, что искусство — это классно.


Я держу Люси за плечи, хотя от одного при­косновения к ее коже по рукам бежит огонь. Ну и пусть. Дорога несется под колесами, с той же скоростью в голове несутся мысли. Они бегут от головы к рукам, и потом руки будут похлопывать, до тех пор, пока я не вытащу мысли наружу — в рисунки.

— Я считаю, что искусство — это классно.

Это мысль первая.

Мысль вторая — о моих планах махнуть через забор, если б нас с Бет застукали в саду. Я веселел, зная, что объяснения с ее отцом мне не грозят. Я никогда не думал, каково ей придется.

Мысль третья — о Люси, как она щелкает брас­летом и ходит туда-сюда. Все время суетится, слов­но ей пора уходить. Я хочу, чтоб она хоть минут­ку постояла на месте. Постояла спокойно и поде­лилась неожиданными идеями, которые приходят ей в голову.

Мысль четвертая — про то, как она сказала, что у нее это будет с Тенью. Я, понятное дело, за, но вряд ли такое случится: как только она узнает, что я Тень, предложение утратит силу. Любой вариант проигрышный: пока я честно не расскажу ей все как есть, между нами ничего быть не может, но ес­ли я честно расскажу все как есть, рассчитывать мне не на что.

Однажды мы разгружали краску, и вдруг Берт сказал: «С женщиной надо быть бережным». «Я хорошо отношусь к Бет», — не понял я.

Он взглянул из-под косматых бровей, которые никогда не переставали двигаться, и продолжил: «Честным нужно быть. Валери говорит, все, что ей нужно, — это немного тепла и правда». — «Если я признаюсь Бет, что я Тень, она взбесит­ся. Решит, что я слишком рискую». «Ты молчишь не поэтому. Ты молчишь, потому что картины на стене скажут ей то, что у тебя здесь», — сказал Берт, стукнув пальцем по моей голове.


***


— Теперь налево, — командую я. — Там есть рисунок.

Я нарисовал его, когда Бет вернула мне вещи. Привидение в банке. Люси озирается в поисках рисующих теней, и только потом глядит на стену. Я стою позади и смотрю, как она смотрит. Кажет­ся, что с меня сползает кожа. Обернись Люси сей­час, я буду перед ней как на ладони... и она сразу все поймет.

Ничего такого не происходит. Едва взглянув на меня, она смотрит на стену, и говорит:

— У тебя бывает такое чувство?

Я молчу, потому что любое слово выдаст меня с головой.

— Будто ты попался и крышка наружу крепко завинчена? — продолжает она.

Крышка завинчена крепко-накрепко, но дело не в этом. Банку нельзя открыть. Ее можно лишь раз­бить вдребезги. Расставшись с Бет, я чувствовал себя запертым в магазине. Мне хотелось одного — рисовать. Магазина не стало после смерти Берта, а я угодил в ловушку похуже — безденежье. Ука­зываю Люси на отверстия в крышке.

— У него хотя бы есть воздух.

— Это самое горькое. — Она разворачивает ве­лосипед, свет фары бьет мне в лицо.

— Почему в его рисунках никогда нет надежды, а?

— Ну, может, в тот день ему не повезло.

Не припомню, чтоб когда-нибудь приступал к работе с надеждой. Что-то бешено пинает меня внутри, потом разливается мировым океаном — и я снова свободен. Может, это и есть надежда?

Смотрю через дорогу на очертания города. Но­чи здесь неинтересные, заводской смог съедает звезды.

— Да и кто здесь надеется?

— Я, — говорит Люси. — Ал берет меня на ра­боту. На следующий год я поступлю в универ.

— Может, Тени не светит универ. Может, у не­го и работы нет.

— У него есть главное, — горячится она. — Са­мое главное. Он делает жизнь лучше. Просто тем, что рисует! Я как-то прибежала на остановку, а ав­тобус помахал мне хвостом — ну, я села на ска­мейку, жду следующего, злюсь. И вдруг на стене напротив вижу клочок, нарисованный Тенью. Си­дит букашка с вот такими глазищами, и в них чи­тается: «Представляешь, полчаса здесь проторчал!» Никаких слов под картинкой не было, да и зачем? По глазам все было ясно.

— Раз слов не было, откуда ты знаешь, что Тень?

— Знаю, — говорит она таким голосом, что я смотрю только на ее руки. — Вот такого цвета у него небо... — Она поворачивает руки, показы­вая след от голубой краски. — Я коснулась его работы. Тот, кто так рисует, — работает. Он за­нят делом.

Однажды я уже чувствовал подобное. Когда Берт рассказывал, кем я стану через десять лет. «Знаменитым художником», — сказал он, и я по­нял, что должен бежать, немедленно, сейчас же — но не мог выскочить из собственной шкуры. Ме­ня так и подмывало запустить в витрину баллон­чиком с краской, чтоб звон стекла возвестил о по­беге.

— Пора ехать, — обращаюсь я к Люси. — Но­чью оставаться на одном месте небезопасно.

Она словно застыла.

— Как он выглядит? Хотя бы мельком ты его видел?

— Знаешь, парням по барабану, как выглядят другие парни. Кажется, высокий. Волосы темные. Груда мышц. Мускулатура будь здоров.

— Ты же говорил, что не присматривался? — останавливает меня Люси.

— Ну, такого качка трудно не заметить.

Она не отступает:

— Как он все-таки выглядит?

Я качаю головой:

— Не знаю.

Она смотрит в упор, и я отчаянно ищу слово, которое помогло бы перевести разговор на другую тему, и хватаюсь за первое, что приходит на ум.

— Потерянным, — выскакивает из меня до то­го, как я сообразил, что говорю. — Кажется. Да не знаю я!

Похоже, на первое время информации ей хва­тит, и она наконец седлает велосипед. Я отталки­ваюсь, но серьезно подумываю о смене маршрута. Не хочу углубляться в парк. Одно дело, когда мы разгуливаем в темноте с Лео — он великан, драть­ся ему не привыкать. С граффитчиками из окрест­ных компаний я тоже знаком, ребята они что на­до, но не все прохожие ночью миролюбивы.

Только Люси не станет меня слушать. Извили­стыми тропами, по которым ей лучше не ездить, мы несемся в глубь парка, и мне на ум приходят дороги, ведущие в небо и кончающиеся там же. С подножки не разглядеть, куда мы едем, но я не понаслышке знаю, что наша тропка может обо­рваться, а сами мы — грохнуться невесть куда. Как раз здесь мы однажды сорвались с Лео.

— Пожалуй, нам лучше развернуться. У этой дорожки не везде есть ограждения, а тут где-то рядом чертовски крутой обрыв, — убеждаю я Лю­си. Я хочу поехать в «Барриз» и поесть. Хочу ту­да, где светло и людно. Подальше от собственных рисунков.

— Если с тропы съедем, то щебенку под коле­сами почувствуем.

— Наверное.

— Тогда перестань волноваться.

— Легко сказать.

— А ты думай о другом, — советует она. — Представь, что ты там, где хочешь. Когда надо выходить к доске или писать контрольную, я пред­ставляю, что работаю со стеклом в мастерской. Вращаю трубку, выдуваю воздух и своим дыхание создаю новое.

Мне достаточно услышать ее голос, чтобы мыс­ленно оказаться у стены, когда вокруг меня ночь и темнота, а передо мной — мир, который я со­здал. Теперь ни один из нас не волнуется.

Тут-то мы и летим в кювет.


Проклятие на мне, что ли? Либо на мне, либо на Эде. С этой мыслью я перелетаю бордюр и несусь на велосипеде вниз по склону, на ходу чувствуя, как Эд срывается с багажника. Держись он крепче, бы­ло бы лучше для нас обоих, потому что скинувший пассажира велосипед набирает дикую скорость, и я понимаю, что конец близок. «А-а-а-а!» — кричу я, что есть сил, вцепившись в руль. Лицо, руки, ноги застыли в судороге. Горе-ездок, сносящий все на своем пути. Наскакиваю на что-то и несусь дальше. Господи, только бы это «что-то» был не Эд!

В какой-то момент сумасшедшей гонки на ме­ня вдруг находит озарение: Дилан знаком с Тенью, при этом Дилан и Эд — закадычные друзья, почему же Эд знает про Тень так мало? Но тут едва вспыхнувшее озарение гаснет, потому что, врезав­шись непроглядной ночью в дерево, погружаешь­ся в полную тьму.

Снимаю шлем и пытаюсь восстановить дыхание.

— Эд? Ты жив?

— Жив, — доносится откуда-то рядом. — Сам тому удивляюсь. По пути с холма ты меня пере­ехала. Свидания с тобой — дело опасное.

— У нас не свидание.

— Повезло мне. А то был бы на том свете. Ты цела?

Наскоро проверяю.

— Вроде бы да. Камни смягчили падение. А ты? — Я поднимаюсь и направляю на него свет от фары велосипеда.

— По лицу колесо проехало, а в остальном все хорошо, — отвечает он.

Шок дает себя знать, и я, позабыв обо всем, фыркаю от смеха.

— Не верь слухам, — раздается из темноты. — Фыркающие девчонки, наезжающие на парней ве­лосипедами, — самые сексапильные.

Не могу удержаться и снова фыркаю.

— Не переживай, я в полном порядке.

Отдышавшись и придя в себя, мы разглядываем склон, оцениваем ситуацию. Мистер Крутой Па­рень считает, что надо лезть наверх, и он в общем-то прав, хотя я предпочла бы вызвать полицию или пожарных.

— Нельзя вызывать полицию ради того, чтоб вскарабкаться на холм, — смеется он.

Интересно, мог бы папа съехать за нами на сво­ем такси? Если бы знал, что я с парнем, наверное, смог бы.

— Ладно, пешком так пешком. Только я позво­ню Джезз, чтоб хоть кто-то знал, где мы.

Фара по-прежнему включена, и по освещенному участку Эд хромает к валуну. Он вряд ли услышит оттуда телефонный разговор, но на всякий случай я отхожу еще дальше. Джезз наконец берет трубку.

— Ты жвачку, что ли, жуешь? — спрашиваю я.

— Угу. Постой-ка.

— Вот как.

Я вспоминаю чавканье на вечеринке, и склады­ваю два плюс два. Трудно объяснить, но, кажется, я даже чуточку завидую.

— Все, я здесь, — слышится в трубке. — А где ты?

— У подножия холма во тьме с молодым чело­веком.

Пару секунд трубка молчит. Потом слышится озадаченное:

— Это метафора?

— Да нет же. Я действительно во тьме у под­ножия холма. Мы с Эдом здорово прокатились на моем велике.

— Ты цела?

— На ногах стою неуверенно, а так все в по­рядке. — Я быстро оглядываюсь на Эда и шепо­том добавляю: — Эд классно шутит.

— Закрутилось, да? — Забыв на секунду о те­лефоне, она кричит в толпу: — Дэйзи, Лео, у Эда с Люси закрутилось!

— О Боже.

— Все, я здесь, — раздается в трубке.

— Как ты могла? Теперь Лео скажет Эду, что я сказала, что у нас закрутилось. А это не так. Он с Бет, — шепчу я.

— Да ну? Представляешь, она здесь. Разговари­вает с Лео.

— Она там? А ты орешь ей в ухо, что у меня с ее бойфрендом «закрутилось»?

— Об этом я не подумала. Подожди, сейчас все исправлю.

— Стой! Не надо!

Поздно, она не слушает, и до меня долетает только ее крик:

— Отбой, это Люси хочет, чтоб у них закрути­лось, а на самом деле у Эда есть девушка, так что все по-прежнему.

От этого мне не легче.

Голос в трубке докладывает:

— Я все уладила.

— Уладила? Теперь все решат, что у меня с го­ловой не в порядке. Ладно, я пошла.

Мне нужно найти способ отделить сознание от подсознания и стереть произошедшее из памяти. На успех я рассчитываю слабо.

— Постой, — останавливает меня Джезз. — Дай рассказать о Лео. Мы с ним танцуем — и это все.

— А что за звуки я слышала, когда ты взяла трубку?

— Я же сказала: жвачку.

— А я решила, что поцелуй, только ты стесня­ешься.

— Люс, я гналась за парнем пол-улицы, чтоб спросить номер телефона. Я не из стеснительных.

Что верно, то верно. И жевательную резинку она любит.

— Но ты давала понять?

— Я разве что флагом не размахивала! Он дума­ет о чем-то другом. И все время поглядывает на ча­сы. Спрашиваю: «Ты торопишься?» — он отвечает: «В час мне надо быть в другом месте. Потом я вер­нусь тебя проводить». Я говорю: «Я с тобой». А он: «Нет, нельзя». Ну, думаю, ему нет до меня дела. Но потом он подхватывает мою косичку и закручива­ет ее, понимаешь, Люс? Он накручивает ее на па­лец, и у меня там все тоже закручивается. Может, у него Эмма на уме? Может, это с ней у него встре­ча? Я уже совсем голову потеряла. Попрошу Дэй­зи, пусть врежет Дилану куда следует, зато я узнаю правду.

— Не порть им вечер.

— Хуже этой парочке уже не будет. Дилан хо­чет ее пригласить, но Дэйзи танцует с парнем по прозвищу Горилла. По-моему, дело не только в том, что Дилан швырял в нас яйца. Дэйзи злится на что-то еще. Смотреть больно. Дилан сидит в углу и не сводит с них глаз. Погоди минутку. Бет хочет что-то сказать.

— Бет? — О Боже.

— Так, слушай новости, — снова звучит голос Джезз. — Бет сказала, что они с Эдом уже три ме­сяца как расстались.

Я задумываюсь.

— Плохо, очень плохо.

— В каком смысле? Он же свободен, и если ты хотела...

— Он свободен, но не хочет, чтоб я об этом знала, потому что не хочет, чтоб я думала, что между нами что-то возможно.

— Ты расстроена? У тебя шепот какой-то писк­лявый.

— Все в порядке. И вообще, не настолько уж он мне нравится.

— Не забывай, ты разговариваешь со мной.

— Ладно, может и настолько. Не знаю. Я запу­талась. Я переехала его великом, когда летела вниз с холма.

— Если он тебе нравится, смени гнев на милость.

— Нет. Я хочу найти Тень. Продолжу поиски.

— Может, Эд просто разыгрывает неприступ­ность? Это романтично.

— Моей романтической истории вранье не нужно.

— Твоей романтической истории нужен корсет и машина времени. Хоть раз будь попроще. По­стой-ка. Лео хочет поговорить с Эдом.

Рассказать, что́ я вызнала про Лео, я уже не ус­певаю. Иду к Эду, передаю ему телефон. Он идет на мой переговорный пункт, а я сажусь на его ва­лун. Изо всех сил пытаюсь услышать, что он го­ворит. Хоть слово. Хоть полслова. Нет. До лету­чих мышей мне далеко.

Джезз говорит, что Вселенная дает ответы. Я всегда считала, что это глупость, но когда сове­товаться больше не с кем, все средства хороши.

Вынимаю из кармана монетку, подбрасываю. Если «орел», значит, Эд скрыл разрыв с Бет, чтоб казаться неприступным. Ну и ладно. Сыграем «кто больше за три раза». Лучше за четыре. Ну хоть за пять!.. Подумаешь, зато остается Тень.

Вдоволь насмотревшись на «решку», я берусь за фокусы, которым учил меня папа. Зажимаю монет­ку между пальцами, то выводя ее наружу, то сно­ва пряча. «Важно, в чем ты хочешь уверить публи­ку, — учит папа. — Но не менее важно, во что публика сама хочет поверить. Люди хотят, чтобы ты как по волшебству достала монету из уха. Бу­дешь достаточно проворна и ловка, они поверят».

Не свожу с монетки глаз. «Решка» — и мама с папой не разведутся. «Решка» — и папа просто взял тайм-аут, а сарай — временная мера. Затаив дыхание, подкидываю...


Я смотрю, как Люси говорит по телефону, как ходит туда-сюда, рассматриваю веснушку на шее — смотрю, смотрю, смотрю. Может, в скейт-парке, перед моей стеной, я скажу ей правду? Или луч­ше показать ей стену с Бертом? Вроде как позна­комить их.

А еще можно отвести ее в доки, где у меня на­рисованы весы. Как те, что я видел у Вермеера, на картине «Женщина, занятая весами». Миссис Джей когда-то говорила мне, что те весы — мера чего-то важного, типа поступков или души. Мы с Бертом пошли на выставку Вермеера, и когда сто­яли у картины, я спросил: «Что нужно, чтоб ду­ша не оказалась легкой?» «Про душу не знаю, но жить человек должен правильно. Если живешь не­правильно, то и смысла нет».

Люси поглядывает на меня во время разговора, но, кроме восклицаний «О Боже», «не надо» и «нет», я ничего не слышу.

Лео, что ты ей рассказываешь? Я судорожно пы­таюсь придумать, почему не сказал правду. Нако­нец она подходит и протягивает мне трубку.

— Все в порядке? — спрашиваю я.

— Отлично, — отвечает она улыбаясь.

Я перевожу дух. «Пронесло», — мелькает у ме­ня в голове, пока я меняю дислокацию, чтоб по­говорить с Лео по телефону. Его смех я слышу еще до того, как поднес трубку к уху.

— Вы что, свалились с холма? — веселится он. — Вот умора!

— Конечно, умора, — шепчу я. — Тьма хоть глаз выколи, а вызывать полицию, собираясь на грабеж, как-то не с руки. Если копы меня заметут, они мо­гут решить, что Люси тоже как-то замешана.

Лео больше не хохочет.

— Точняк, полицейских вызывать не надо. Слу­шай, мы с Диланом скоро сваливаем за фургоном. Потом вернемся за девчонками, а к половине вто­рого можем заехать в парк — к тому времени вы как раз закончите восхождение.

С шепота я перехожу на шелест:

— Нельзя раскатывать с ними в фургоне для побега!

— Может, не будем называть его «фургон для побега»? Мало ли что придет людям в голову.

— А как прикажешь его называть?

— Может, ограничимся просто «фургоном»?

— Сути дела это не меняет, как и того, что де­ло — дрянь. Девчонок могут увидеть. — Я огля­дываюсь на Люси, которая сидит в пятне электри­ческого света и подкидывает монетку. — Не втя­гивай ее.

— Между вами что-то происходит?

— Ничего не происходит. Ты только Джезз не заикнись про «что-то происходит».

— То же самое ты говорил в пятом классе, ког­да миссис Пери учуяла, что мы затеяли неладное. Она чуть пеной не изошла, пытаясь выведать, в чем дело, а ты стоял и бубнил: «Ничего не про­исходит».

— И что?

— И то. В штанах у тебя лежала рыбка из школьного аквариума. Все уже произошло.

— Только попробуй сказать Джезз, что у меня в штанах лежала рыбка!

Напряженная тишина, а потом Лео спрашивает:

— А как тебе Леди-джазз? У нее столько то­неньких косичек, симпатичных таких! И еще она все время тыкает пальцем. И знает хорошие сти­хи. Я читал ей свои, ей понравилось.

— Ты читал ей тексты со стен?

— Успокойся. Не со стен. Другие.

— Какие другие?

— Другие, и все. Не переживай.

— Никто и не переживает. Просто я не знал, что ты не только для наших работ стихи пи­шешь. — Я вдруг вспомнил слова Люси. — Кста­ти, ты кто больше: поэт или социальный обозре­ватель?

— Не знаю. — Он давится от смеха. — А ты кто больше: дурак или кретин?

— Понял, больше вопросов не задаю.

— Так что ты думаешь о Джезз?

— Думаю, что она тебе серьезно нравится, так что постарайся ничего не испортить. Проводи ее до дому пешком, потом ступай за фургоном для побега и молись, чтоб тебя сегодня не сцапали.

— Точности ради, пока мы ничего не соверши­ли, фургон нельзя назвать фургоном для побега. А до кражи еще часа два. Давай, мы заедем за ва­ми в скейт-парк, заглянем куда-нибудь перекусить, посмеемся все вместе, развезем девчонок, а по­том — сам знаешь.

Пока я раздумываю, он добавляет:

— Кстати, тут тебя Бет ищет. Ей вроде как на­до что-то тебе сказать. Не смогла до тебя дозво­ниться. Я объяснил, что мобильник отключен за неуплату.

— Вот спасибо.

— На это ей наплевать. Она хочет к тебе вер­нуться. Привезти ее?

— Не впутывай ее! Скажи, я позвоню из авто­мата. Кстати, Люси считает, что мы с Бет встреча­емся, так что держи язык за зубами.

Гробовое молчание не сулит мне ничего хоро­шего.

— Лео?

— Такое дело. Джезз передала мне, что между тобой и Люси что-то начинается, потому что Лю­си на что-то такое намекнула, а Бет была рядом и услышала. Потом Джезз стала уверять, что ничего не началось, поскольку ты встречаешься с Бет, и тогда Бет сказала, что вы уже три месяца как рас­стались.

— Отлично.

— Все не так плохо, — уверяет Лео, но я не даю ему договорить и вешаю трубку.

Иду к Люси. Перехватываю монетку, которую она только что подкинула. Кладу на тыльную сто­рону руки и спрашиваю:

— Чем ты занимаешься?

— Задаю вопросы Вселенной.

— Вселенная только что сбросила тебя с круто­го холма — и ты с ней советуешься?

Люси не смеется, и я инстинктивно прикры­ваю нос.

— Не тебя же спрашивать, — говорит она. — Ты врун.

— Допустим, а теперь локти по швам и успо­коились.

— Не смешно, мистер.

— Какая тебе разница, встречаюсь я с Бет или нет? Бороздишь же ты ночной город в поисках Те­ни, надеясь, что у тебя с ним будет!

— Ложись, — требует она. — Сейчас разгоню велосипед и довершу начатое.

— Очень мило.

Мы молчим, и я не могу придумать, что сказать.

Наконец я показываю ей монетку и говорю:

— Хочешь узнать ответ Вселенной?

Она не глядя сует ее в карман.

— Монетка папина. Папа честный человек, он не врет.

Она несколько раз наматывает ремешок шлема на руль, затягивает потуже и щелкает застежкой; по-моему, она представляет, что руль — моя шея.

— Я и не говорил, что твой папа врет, — ог­рызаюсь я и взваливаю на себя велосипед.

— Брось его, — орет она, увидев, что я иду в гору. — Он тяжелый.

— Ничего не тяжелый, — ору я. — Нормаль­но. Лео заедет за нами в парк на фургоне, заки­нем велик туда.

— Блестяще, — отрезает она.

— Блестяще, — повторяю я, и мы бредем даль­ше, спотыкаясь на каждом шагу.

Рядом, задыхаясь, карабкается Берт. Твердит, что я должен извиниться. «Ведешь себя как по­следний плут», — так он сказал, когда Бет приходила в магазин вернуть мои вещи. «Слово «плут» уже никто не помнит», — отшутился я. — «Смей­ся сколько влезет. Моя-то девчонка до сих пор со мной».

Пристраиваю велосипед поудобнее. Он и вправду чересчур тяжелый, но со своим транспор­том для побега мне наверху будет спокойнее. К то­му же я чувствую себя плутом и хочу загладить вину перед Люси.

— Кати его рядом с собой, — сердится она. — Не хватало только разминуться с Лео и Джезз.

Не очень я преуспел.

— Понимаешь, я соврал про Бет, потому что не мог забыть, как ты на меня смотрела в кафе. Как на ничтожество, которое только руки распускать умеет.

— Но потом мы поладили, а ты все равно врал.

— Ты только что переехала меня великом — это называется «поладили»? — Я и сам знаю, что мы поладили, разговорились, и надо было сказать правду. — Прости, пожалуйста.

— Что еще ты наврал?

Сейчас или никогда. Я — Тень. У меня нет ра­боты, и я собираюсь ограбить твою школу, чтоб заплатить за квартиру и помочь Лео вернуть долг Малькольму Птаху.

— Ничего. Я порвал со своей девушкой и не хотел об этом распространяться, вот и все. «Слабак», — заключает Берт.

— А почему вы порвали? — спрашивает Люси.

— Уже не важно. Дело прошлое.

Обсуждать Бет с Люси, я не имею ни малейше­го желания. Я и так влип, потому что мне вроде как нравятся обе, что само по себе паршиво. Спасает только одно: ни с той, ни с другой мне не светит. Бет только кажется, что я ей нужен. На самом де­ле это не так. Она просто не все обо мне знает.

Она дала мне прочесть книжку, которую прохо­дила по литературе. «Про Вермеера, ты же его лю­бишь». Каждую ночь я как проклятый пытался одо­леть страницу-другую. Но слова у меня в голове не держатся. Начну читать новую строчку, а предыду­щая ускользает из памяти. Я ведь не глупее Лео, по­чему же он запоминает содержание, а я нет?

Короче, он прочел за меня и обрисовал, о чем там. Картины, о которых он говорил, я и так знал все до одной; и про «Девушку с жемчужной се­режкой» знал, и как Вермеер использовал камеру, где все выглядело иначе. Миссис Джей рассказы­вала мне, когда я еще не бросил школу. При по­мощи камеры-обскуры Вермеер наблюдал предме­ты в определенном смещении и рисовал то, чего простым глазом просто не увидишь. Занятный прием. Я потом и документальный фильм про Вермеера посмотрел. Я много чего еще знал, толь­ко книжку эту дурацкую прочесть не мог.

У меня духа не хватило рассказать Бет правду: она так обрадовалась, что я якобы прочел... Мы долго говорили, и мне все казалось, что она видит меня сквозь ту самую камеру-обскуру: вроде бы все верно, но в обратной проекции.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Люси.

— Думаю, что на вечеринке стоило чего-нибудь съесть.

— У меня есть пакетик мятных леденцов, — от­вечает она, и я понимаю, что почти прощен.

— Подойдет.

На полпути к вершине мы садимся, и она де­лит содержимое пакетика на две части.

— Люблю следить, как они исчезают потихонь­ку, — говорит она, и до меня не сразу доходит, что речь о леденцах.

— Я тоже.

— А Джезз всю пачку слопает меньше чем за минуту.

— Ну тогда они с Лео под стать друг другу. Ему тридцати секунд хватит, чтоб умять пирожок с мясом.

— Думаешь, у них сложится?

— Не знаю. Наверное. Лео спросил, что я о ней думаю. Я сказал, что она славная.

— Славная — слишком скучно для Джезз. Она однажды гналась за парнем по всей улице, чтоб спросить номер телефона.

— Догнала?

— Угу.

— Тогда они с Лео просто созданы друг для друга.


Танцпол

00:45


Почти


Ты шутишь и мне пожалуй смешно

Твои косички можно сказать милы

Да и улыбка ничуть не хуже надо

признать

Знаешь, мне почти-почти нравишься

Ты

Да мини-платьице смотрится хорошо

Да сапоги иа шпильке крутой прикид

Нет ты меня не сводишь меня с ума

нет

Ты мне всего лишь нравишься ―

ну почти

Да в танце твоем решительно что-то

есть

Я мог бы привыкнуть к движеньям

такой частоты

Конечно я Ничего еще не решил

Но... мне почти-почти нравишься ты


Последний мятный леденец растаял, и мы вновь карабкаемся наверх.

— Давай, я велик понесу, — говорит Люси. — Мышцы у меня отличные, как у всех стеклодувов.

Я вскидываю велосипед повыше на плечи. Эта железяка оправдывает мою одышку, особенно на фоне шагающих рядом «отличных мышц».

— Ты что думаешь, то и говоришь, да?

— Все же лучше, чем ничего не говорить, как ты, к примеру, на нашем свидании. Мне так хоте­лось общения.

— Да, ты доходчиво объяснила. — Но теперь я не возражаю против слова «свидание».

— У меня все было продумано. Как мы будем говорить про искусство. Про Ротко. Или про кни­ги. Или даже о погоде. На севере в тот день про­несся ураган.

До чего ж она чудна́я, в жизни никого подоб­ного не встречал. И когда в десятом приглашал ее на свидание, понятия не имел, что она такая. Мо­жет, и не пригласил бы, если б знал.

— И что же мы там говорили? В придуманном диалоге?

Я представляла, как скажу: «А та картина Ротко в галерее — замечательная, да?»

— Очень естественное начало.

— Неестественным оно кажется сейчас, когда мы свалились с холма.

— Согласен. И что я ответил?

— Твои реплики я пропускала.

— Предусмотрительно.

— Так что?

— Что? Да, картина Ротко в галерее — замеча­тельная.

— Ты хоть помнишь, о какой картине речь?

— А я на допросе? «Номер 301. Красный и фио­летовый поверх красного, или Красный и синий поверх красного».

Похоже, я произвел на нее впечатление.

— И чем она замечательная?

Я не тороплюсь с ответом — в прошлый раз не­верный шаг привел к разбитому носу.

— В тот миг, когда на нее смотришь, картина и есть мир, и ты не можешь не быть в ней. — Хочу выразить ощущение от картины в словах — и не могу. — Такому искусству слова не нужны. Кар­тина рассказывает что-то, втягивает в себя и вы­талкивает назад, и без слов понимаешь, о чем она... Ты такого от меня ждала? — говорю я, опуская ве­лосипед на землю.

— Нет, — качает она головой. — Но это хоро­шо. Лучше.

Я взваливаю велик на плечи и продолжаю вос­хождение.

— Что там по плану дальше?

— Какое произведение искусства впервые тебя «зацепило»?

— Наверное «Ио» с выставки Сэма Лича «Тро­феи». Я вспоминал картину совсем недавно — по­сле смерти Берта.

— Мертвые птицы, прильнувшие друг к дружке?

— На грудке у той, что слева, — лучший в ми­ре оттенок синего. Я думал об «Ио», когда Вале­ри читала вслух соболезнования после похорон. Все эти прилизанные словечки не имели никако­го отношения к Берту и его смерти. А эта карти­на имела.

Крохотные белые тельца, их тени и тонкие, вверх торчащие лапки. Они уместились бы у ме­ня в руке — а накануне летали...

— На ней — что я чувствовал, когда нашел Бер­та в третьем ряду.

Как же тихо стало после моих слов. Пересох­шее русло внутри меня вдруг ожило: пока я вспо­минаю лежащего навзничь Берта, его навсегда пе­реставшие рисовать старые руки, вода стремитель­но прибывает, и мне нужны все силы, чтоб не захлебнуться.

Кроме миссис Джей, он один верил, что я не про­сто неудачник, марающий стену его магазина. «Все­гда можно начать сначала», — говорил он, если я совершал ошибку. И никогда не напоминал о ней, как другие. Просто указывал — и мы шли дальше.

— Чего тебе больше всего не хватает с его ухо­дом? — спрашивает Люси.

Ответ прост.

— Выражения его лица, когда он озирался, вы­ругавшись, — проверял, не услышала ли Валери.

Мы наконец добрались до вершины холма и те­перь отдыхаем.

— Славный человек, судя по всему. Чем-то по­хож на Ала, по-моему, — заключает Люси.

С тех пор как она знает правду про меня и Бет, пропасть между нами сократилась. Теперь между нами не два человека, а только один. Тень. А он — это я, значит мы практически вдвоем.

— Ты ушел из школы в тот момент, когда мы работали над проектом по Джеффри Смарту. Те­бе никакого дела до него не было, да?

Я прекрасно понимаю, к чему она клонит, но не имею ни малейшего желания отвечать на во­прос, почему я бросил учебу. Соврать на этот раз не выйдет.

— Неудачное совпадение. Берт предложил мне работу, а маме нужны были деньги. Я хотел закон­чить проект.

— Тебе нравится Смарт?

— Он и Вермеер. Их я люблю больше всего.

— Но они такие разные.

— Да, но впечатление, что жизнь останови­лась, — у обоих.

Она молчит, и чтоб увести ее от вопроса, по­чему я бросил школу, я говорю первое, что при­ходит в голову:

— Октябрь — и такая жара, ты подумай!

— Аномалия. Хотя я не против. Мы будто в воздушном пузырьке декабря, занесенном не в то время года.

— Такое сравнение мне нравится.

— Мне тоже, — раздается позади нас.

— Привет, Малькольм! — оборачивается Люси.

Черт. Черт!

— Откуда ты его знаешь? — удивляюсь я.

— Это парень с вечеринки.

Я смотрю на его костюм.

— Ты думала, что он — Тень?!

— Мы с Люси премило поболтали о том, где тебя можно застать, — вмешивается Малькольм.

— Ты сказала ему, куда мы идем?!

— Ну да, — смущенно отвечает она.

Я быстро ввожу ее в курс дела.

— Он псих. — Я кошусь на велосипед, но Малькольм водит пальцем из стороны в сторону: «не вздумай». За его спиной, мрачно скрестив ру­ки на груди, стоят плохие парни. Переминаются и ждут, ждут и переминаются. Плохие парни — неподходящая компания ночью. Плохие парни и днем компания неподходящая.

— Итак. Лео должен мне деньги.

— Завтра ты их получишь.

— Они нужны мне сейчас.

— Ты меня обманул! — возмущенно перебива­ет его Люси. Ее недоумение быстро переросло в гнев. Мне бы стоило прикрыть ей рот рукой, да времени в обрез. — Ты просто притворялся, что я тебе нравлюсь, а сам выведал, где мы будем. Ты не хороший!

И хотя трудно представить слова глупее, пото­му что мы «влипли», как сказал бы Берт, от изум­ления на ее лице меня разбирает смех. Надо же: первый встречный парень оказался не таким, как она думала. Надо же, парень в стильном костю­ме — и не хороший.

— Верно. Зато вы — просто «хорошие дру­зья», — щерится он.

Я беру Люси за руку, чтобы она не врезала ему.

— Не реагируй на него, — быстро вставляю я. — Он ест тараканов.

Малькольм ухмыляется:

— Всего одного.

— Тараканов? Как я не заметила? — отвечает она, раздосадованная, что так ошиблась в человеке.

— Не кори себя. При знакомстве об этом как- то не думаешь.

— Довольно! — Малькольм больше не усмеха­ется, и мы замолкаем.

— Я хочу, чтоб Лео кое-что знал.

— И все? Хочешь передать с нами весточку? — спрашиваю я.

— И все.

— Ладно. — Я радуюсь, что мы легко отдела­лись, пока он и плохие парни не обступают меня, и тогда я понимаю, что весточка будет в форме кровоподтека на моем лице. Невольно кошусь на лежащий под ногами велосипед.

— Попробуешь смыться, я передам весточку с ней, — перехватывает мой взгляд Малькольм.

Мне нравится смотреть на Люси, в редеющем мраке ее лицо нравится мне все больше и больше. Поэтому я стою, а он подходит все ближе, и вну­три у меня все несется со скоростью света, а сна­ружи мир окаменел.

— А передать весточку самому Лео тебе сла­бо? — зло спрашивает Люси, но Малькольм не ре­агирует. Что ж, пусть не с первого раза, но она его раскусила. Он выбрал меня, потому что Лео ото­варил бы и его, и его плохих парней. Во всяком случае, задал бы им жару. Надо будет, Малькольм и до Лео доберется, но зачем брезговать легкой добычей? К тому же, это как с тараканами — ди­кие поступки Птаху нравятся.

Со стыдом признаю, что когда меня хватают плохие парни, колени мои клацают. Чего уж там, выбивают барабанную дробь. Малькольм достает из кармана циркуль и эффектно вертит его меж пальцев.

— Получишь от меня кольцо для соска.

О чем он? Что еще за подарки? Нет, речь не о подарках. Внутри меня смерч и цунами. Где Лео? Обычно в таких переделках мы всегда вместе, и нам прикольно. Прикольно, когда мы смываемся. Не прикольно, когда смыться не выходит. В по­следнем случае все погано.

— Задери-ка рубашку, — командует Малькольм. В глупой ухмылке проступает оскал сумасшедше­го. Он подносит циркуль к моей груди. Я зажму­риваюсь и чувствую острое прикосновение. Будет больно, очень больно. Люси берет меня за руку, что, конечно, приятно, только момент не совсем подходящий.

Вдруг Малькольм останавливается.

— Так и быть, сделаю тебе одолжение. Что ска­жешь?

— Отлично, — говорю я. — Просто отлично.

— Проколю тебе ухо для начала.

— Надо решить, что мы понимаем под... А-а- а-а! — Крик рвется из меня, потому что Птах вса­живает циркуль мне в мочку уха.— Ты полный дебил! — Я отталкиваю его прочь, а он заходится от смеха еще больше, чем когда съел таракана.

Тогда-то все и происходит. Люси с размаху бьет его в лицо. Я невольно отворачиваюсь, но только на секунду. Нельзя пропустить такое зрелище. Кровь, визг — от сознания, что я не визжал, ког­да она мне врезала, мне уже не так больно.

— Не подумайте, что я случайно, мистер, — до­бавляет Люси — и белеет как полотно.

Пользуясь тем, что плохие парни столпились вокруг Малькольма, я вскакиваю на велосипед, кричу «залезай!» — и мы уносимся под стук при­крученного к рулю шлема.

Ноги гудят от напряжения, сердце выпрыгива­ет, радость заполняет грудь. Мы не сдались! Ка­кой-то лузер вздумал диктовать нам условия, по­тому что решил, что припер нас к стенке, и побег, казалось, невозможен. Нет, побег возможен. Мы сбежали. Мы вырвались и летим, а впереди, в скейт-парке, над той самой стеной, которую я хо­чу показать Люси, брезжит свет.

— Ну как там? — кричу я на ходу.

— Меня сейчас стошнит.

— Печально, моя спина совсем близко, но я имел в виду, оторвались ли мы?

Она, видимо, оглядывается.

— Все хорошо. Их даже не видно. Как твое ухо?

— В нем дырка от циркуля, ты же знаешь. Горит.

Она обхватывает меня руками, мы летим сквозь парк, летим на нашем велосипеде, позволившем нам сбежать. Все как когда-то с Бет: я дышу пол­ной грудью, и дорога для меня открыта, открыта. Вот и скейт-парк. Я торможу, бок о бок мы ва­лимся на траву, смешивая жар дыхания с ночной жарой.

— Здорово ты ему врезала.

— Надеюсь, у него все обошлось.

— Надеюсь, он в больнице.

— Думаешь, мы в безопасности? Он нас не до­гонит?

— Поверь мне, я был на его месте. Ему не до нас. В любом случае, когда они сюда доберутся, Лео уже приедет.

Она достает бумажный носовой платок, доволь­но мятый и не слишком чистый, но даже если я получу заражение крови, мне все равно. Плевать, потому что она близко-близко, и веснушка на шее близко, и я снова у той стены, рисую пути на за­гадочном лице, которое так хочу разгадать. Только теперь мой автомобиль не дымится, потому что ей не все равно. Кажется.

Осторожно трогая мое ухо, она глядит через мое плечо на мою же картину. Шквальный шторм, чудовищный. Волны высотой с небоскреб. Я по­тратил всю ночь, чтобы потоки синего и зелено­го накатывали друг на друга, чтобы клочья желто­ватого неба клубились над темной водой и двумя фигурками на берегу. Парнишка с доской для сер­финга и рыбка с ним рядом. Я и Бет в начале от­ношений. Я и Берт. Я и Лео.

Люси переводит взгляд со стены на мое ухо, и я теряюсь в догадках: поняла ли она, что там, на стене, я? Ведь это я, неужели не видно? Больше обо мне сказать нечего — парень на берегу ищет, как проплыть сквозь стену волн.

— Ну как?

Она снова смотрит на мое ухо.

— Знаешь, оно не насквозь проколото. Подо­жди, пока заживет, или доведи начатое до конца.

Я бегу глазами по новым дорогам — они сов­сем близко; я касаюсь ее дыханием, и она замира­ет. Застывает.

— Я за то, чтоб довести до конца, — говорю я, как полный идиот, но идиот или нет — не имеет никакого значения. Она подается ко мне, и я вот- вот ее поцелую. После всего я наконец-то ее по­целую. Мои губы уже почти... почти коснулись ее. И тут она мертвенно бледнеет, и я откатываюсь в сторону, потому что — сомнений нет — ее сей­час вывернет.


Дыханием Эд касается моей кожи, его взгляд прикован к веснушке на моей шее, и в нестерпи­мой ночной жаре мне чудится, что мы свисаем с неба — или с потолка. Раскачиваемся друг вокруг друга, не доставая до земли. Я не удивилась бы, если б от нашего соприкосновения раздался звон. Когда я прикладываю к его уху салфетку, по паль­цам бежит огонь. Он спрашивает: «Ну как?» — и я говорю, что можно дать уху зажить, а можно довести начатое до конца. Он за то, чтоб довести до конца.

Его голос звучит так, словно я потрясающая девчонка, а не кромешная дура, но у его фразы может быть только одно — самое рискованное — завершение. Я ни в чем не уверена. Не уверена, имеет ли он в виду то, что, мне кажется, он име­ет в виду. Не уверена, что адреналин тут ни при чем. Я даже не уверена, кто именно мне нравит­ся: он или Тень. Может, и оба. Но точно не Маль­кольм Птах.

Я уже говорила, что под действием электриче­ства девушки разумно не мыслят. В нашем случае если Эд — включенный тостер, то я — девушка, сующая в него нож. Я как раз собираюсь отреаги­ровать — то ли спросить, что он имел в виду, то ли молча согласиться на поцелуй (к этому, по-мо­ему, все идет), как вдруг перед глазами мелькает разбитый нос Малькольма, а через мгновение — как он глотает таракана, и — сомнений нет — ме­ня сейчас стошнит.

Любой здравомыслящий человек согласится: когда парень хочет вас поцеловать, приступ тош­ноты не сулит ничего хорошего. Надо быть очень пылко влюбленным, чтоб не испытать отвращения. У меня нет уверенности в том, что Эд пылко влюб­лен. Изо всех сил пытаюсь не думать об окровав­ленном Малькольме — и в результате думаю толь­ко о нем.

— Это из-за малькольмовского носа. И из-за таракана, — торопливо говорю я, боясь, что Эд все не так истолкует. Только бы не решил, что меня тошнит от мысли о его поцелуе.

— Наклонись, — советует он. — Думай о другом.

— О чем, например?

— О хорошем. Расскажи о чем-нибудь хорошем.То есть не о том, что происходит.

— Стекло! — вспоминаю я. — Мне нравится выдувать стекло.

— Отлично, рассказывай про мастерскую. Дав­но ты там работаешь?

— С десятого класса. — Опускаю голову ниже и глубоко дышу. — Полностью оплатить обучение родители не могли, поэтому я еще мыла полы в обмен на уроки.

— Не прибыльное, стало быть, дело — книжки писать и фокусы показывать?

— Не прибыльное. Но у них есть вторая рабо­та, и когда-нибудь папа прославится, а маму напе­чатают. В любом случае деньги не главное.

— Только они нужны, чтоб платить за квартиру.

— Но не чтобы быть счастливым.

— Ты счастлива, выдувая стекло. Не будь у те­бя денег, ты не смогла бы этим заниматься.

Я выпрямляюсь.

— Верно, но есть разные способы. Выход най­ти можно. Уборка, например.

— Думаешь, тебе понравится уборка как способ заработка?

— Ну да. Если при этом я смогу выдувать стекло.

— Ну и то. Рано или поздно тебе захочется работать над стеклом весь день. Скажи, твои ро­дители счастливы, занимаясь любимым делом урывками, а какой-то мутью — все остальное время?

— Мутью они не занимаются. — Продолжаю глубоко дышать. — Да, у них есть другая работа, но они счастливы. Последнее время мама пишет много, роман почти закончила.

С тех пор как папа переехал в сарай, мама не жалуется, что нет сил писать. После работы она готовит ужин, и за едой мы болтаем. Она любит мои рассказы про стекло, про то, чему я научилась у Ала. Что остужать изделия нужно правильно, иначе от внутреннего давления они лопнут.

После ужина я делаю уроки, а мама безостано­вочно печатает. Иногда мы засиживаемся до полу­ночи, и если делаем перерывы на чашку чая, то они проходят молча, потому что голова у худож­ника должна быть свободна от посторонних мыс­лей, как говорит мама. То же самое говорят мис­сис Джей и Ал. И папа.

— Маме важнее всего, что у них с папой есть творчество, пусть даже из-за этого денег у нас не­много. «Что бы ни случилось, не бросай искус­ство», — так они говорят.

— Помолчи чуть-чуть, — советует Эд. — Дыши.

И я опять сижу головой вниз, вспоминая ма­мины слова, что любимое дело для человека — главное, а деньги — второстепенное. Нет, они ругались не из-за денег, и папа не поэтому пе­ребрался в сарай. Такой повод понять было бы проще.

Постепенно я прихожу в себя. Меня успокаи­вает дыхание Эда и шорох шин на съезде с шос­се. Наконец я выпрямляюсь и вижу на стене пе­ред собой гигантские волны.

— Так, наверное, выглядит цунами, да?

— На самом деле волны цунами далеко не все­гда выше обычных, — отвечает Эд. — Если плыть в лодке по глубокой воде, цунами вообще можно не заметить. Его волны растут только приближа­ясь к берегу.

— А я и не знала. Получается, беда рядом, а че­ловеку невдомек.

— Угу.

Я вспоминаю, как Эд говорил о деньгах. Вдруг мама и папа ругались из-за них, а до меня так и не дошло?

— Интересно, кем работает Тень?

— А если он вообще безработный и устроить­ся не может?

— Ну, краски же он покупает.

— Может, он ворует.

— Он не стал бы. Он не такой.

— Разве ты думала, что Малькольм такой?

— Значит, по-твоему, Тень из плохих парней?

Эд чешет в затылке.

— Пора нам прекратить болтовню, а то, чего доброго, вспомнишь про кровь, разбитую перено­сицу и тараканов.

Когда наша компания подъезжает, я опять сижу головой вниз и глубоко дышу.

— Смотрю, у вас все в полном порядке, — ком­ментирует Лео.

Джезз опускается на колени и отводит мне во­лосы назад.

— Твоя вина? — спрашивает она у Эда.

— Не совсем, — отвечает он. — По моей ви­не на нее напал Малькольм Птах. Если быть точ­ным, Малькольм напал на меня, а Люси — на Малькольма. И сломала ему нос.

Услышав такое, Лео хохочет и с размаху хлопа­ет меня по плечу. И очень зря.

— Мне нужно умыться, — выговариваю я.

Джезз и Дэйзи помогают мне дойти до колон­ки. Когда приступ проходит, мы идем к рампе для скейтбордистов и, устроившись в бетонном изги­бе, наблюдаем за парнями.

— Что они там обсуждают? Чересчур бурно, по-моему, — хмурится Джезз.

— Наверное, сумму, которую Лео должен Малькольму, — предполагаю я.

Обхватив колени, Дэйзи задумчиво говорит:

— Дилан про него рассказывал, но мне всегда казалось, что он привирает.

— Он грозится проколоть Эду сосок, если Лео не отдаст долг. — Я смотрю на стену с волнами. — До чего же странная ночь.

— Да, у меня фонтан идей для прослушива­ния, — кивает Джезз.

— Везет. У меня фонтан изо рта, — вздыхаю я.

Джезз делится со мной жвачкой и мятными кон­фетами, в обмен я делюсь историей о несостоявшемся поцелуе.

Джезз присвистывает.

— Если б тебя почти не стошнило, я бы сказа­ла, что ты своего добилась.

— Думаешь, теперь ему противно, да?

— Скидывать такой вариант со счетов я бы не стала. Но с другой стороны, ты сломала ему нос, а он не отступил. Дэйзи, как по-твоему?

— Мальчишки тошноты не боятся. У меня в де­сятом классе был страшный грипп, так Дилан про­гуливал уроки, чтоб сидеть рядом — с платками и ведром. Никогда его больше таким не видела.

— Иногда ты говоришь о нем так, словно он все еще тебе нравится. — Джезз предлагает жвач­ку Дэйзи.

— Ага, нравится, — отвечает она. — У него учебники в шкафчике стоят по алфавиту, представ­ляете?

Я отрицательно качаю головой. Есть вещи, о ко­торых нельзя догадаться.

— Но он забыл про мой день рождения. А это сегодня.

— Выходит, и мы тоже, — спохватываюсь я.

Дейзи смеется:

— Вы и не знали! А теперь знаете и поздрави­те меня в следующий раз.

— Все равно, зря ты молчала, — говорит Джезз. — Могли бы отпраздновать.

— Я хотела, чтоб Дилан сам вспомнил. Пони­маете, в прошлом году он тоже забыл. Когда он сегодня начал: «У меня для тебе что-то есть...» — я решила, что у него подарок. А он дюжину яиц в меня запустил. Кому нужен такой бойфренд?

Джезз гладит ее по плечу.

— Знаешь, желтки очень полезны для волос. И волосы у тебя сегодня потрясающие.

— Спасибо. — Дэйзи растягивает жвачку, пока та не рвется. — Только я бы предпочла тусклые во­лосы и подарок.

Мы молчим.

— А Эду, по-моему, все еще нравится Бет, — вздыхаю я. — Я спрашивала, почему они расста­лись, а он ушел от ответа.

— Парни на такие темы обычно не распро­страняются, — ободряет меня Джезз. — Так что не переживай раньше времени.

— Бет искала его на вечеринке, — поддержива­ет Дэйзи. — Он в курсе, но не перезвонил ей.

— У него мобильника нет.

Джезз раздумывает.

— У тебя есть преимущество. Бет — далеко, а ты здесь, и вы почти поцеловались.

— А я думала, ты в Тень влюблена, — говорит Дэйзи.

— Тень — это миф. Давно пора выкинуть его из головы. Вон стоит реальный Эд с почти про­колотым ухом.

Наверное, Джезз права. Я по-прежнему на рас­путье, выбирая между Тенью и Эдом. В сторону Эда меня тянет больше.

— Что же мне делать?

Джезз что-то прикидывает в уме.

— Значит, так. Не вспоминай про почти поце­луй. Он убивает надежду на новые поцелуи. Лю­дям вашего с Эдом склада нужно заключать друг друга в объятья не раздумывая.

— Нашего с Эдом склада?

— То есть зажатым, — поясняет она.

— Со мной все так плохо?

— Да. А Бет Дарлинг, на твою беду, раскована, как певичка из группы «Блидинг Хартс».

— О Боже.

— Не переживай, ты интересна по-своему, — утешает Дэйзи.

Вот именно. Будь Бет сто раз как эта вокалист­ка, я тоже кое-чего стою.

— А я на Кортни Лав похожа, когда она не под кайфом, правда? Колкая. Не дающая волю чувст­вам.

— На бревно ты похожа, когда перед тобой конкретный парень, — не церемонится Джезз. — Только не пойми меня неправильно.

То есть его бывшая — чувственная гранж-дива, а я — бревно, как только перестаю грезить?

— Подыграть моему сравнению с Кортни Лав — выше твоих сил, да?

— Бревно — это не так уж страшно.

— Например, если им придавило.

— Послушай меня — и все будет хорошо. Не рефлексируй, не мечтай о Тени — его не найти. Иди и флиртуй с Эдом.

— Тогда Эду нужен лицохранитель. Я флир­тую, как нож от мясорубки.

— А ты не пори горячку.

— Флиртуй в щадящем режиме, — советует Дэйзи с серьезным видом, надувая из жвачки пу­зырь, почти скрывающий ее лицо.

— Ну а что у тебя с Лео? — спрашиваю я Джезз.

— Он оставил тебя на вечеринке, чтобы пригнать фургон?

— Он точно хотел, чтоб я с ним пошла, про­сто сказать не решался — ну, я и обошлась без приглашения.

— Отговорки навязчивой поклонницы.

— Слушай, он всю ночь со мной танцевал, чи­тал мне стихи. Да он просто напрашивался на то, чтоб за ним увязались! Не суть. Мы с Дэйзи быст­ро их нагнали; часть дороги прошли вместе, а по­том Лео велел нам ждать на углу. Почему — так и не объяснил.

— Может, фургон и его долг Малькольму как- то связаны? — Я поворачиваюсь к Дэйзи. — Как по-твоему?

Она пожимает плечами:

— По-моему, Эд и Лео — хорошие ребята. Ди­лан, конечно, идиот, но тоже хороший парень. Брат Лео водится с опасными людьми, это факт. Похоже, Лео не хотел, чтоб мы запаниковали, уви­дав, у кого он берет фургон.

— Убедительно, — соглашается Джезз. — Зна­чит, Эммы там не было?

— Эмма не из тех, кто разгуливает по ночам. Лео скорее привел бы ее домой, познакомить с ба­бушкой.

— А почему он живет с бабушкой? С его ро­дителями что-то случилось?

— Эд говорит, они пьют, — отвечаю я.

Джезз резко выпрямляется.

— Я два часа танцевала с парнем, а знаю о нем куда меньше, чем ты! Собственно, я только и знаю, что он любит поэзию. Интересно, зачем ему во­обще понадобился фургон?

— Мальчики любят машинки, — со знающим видом говорит Дэйзи. — Тут загадки нет. Но я те­бя понимаю: из Дилана тоже слова лишнего не вы­тащишь. Прямо зло берет!

Мы смотрим на три совещающиеся фигуры.

— Что-то здесь не так, — беспокоится Джезз. — Они смахивают на заговорщиков. Вам разве не ка­жется, что они что-то замышляют?

— Может, пора врезать Дилану? — предлагает Дэйзи.

— Может, — соглашается Джезз, и мы продол­жаем наблюдение.


Когда Люси уводят к колонке, я перехожу к делу.

— Если ты не отдашь деньги, Малькольм про­колет мне сосок.

— Не люблю слово «сосок», — морщится Лео.

— И я не больше твоего, особенно рядом со словами «циркуль» и «Эд».

— Дай мне до него добраться, и больше он ниче­го не проколет. Держись рядом, и все будет хорошо.

— Если ты не отдашь ему деньги, мне придет­ся ходить с тобой за ручку всю жизнь. И Люси тоже. Лео, с ним куча отморозков. Нужно звонить Джейку, пусть высылает подмогу.

— Как только я верну деньги, Малькольм уй­мется.

Вспоминаю, как кровь лилась у Птаха из носа, как он вопил.

— Это вряд ли. Попроси хотя бы у Джейка деньги авансом, отдашь долг сейчас же.

— Не хочу я, чтоб Джейк знал о долге.

Вид у Лео такой, словно он чего-то недоговари­вает. Сколько его знаю, никогда такого не видел.

— С чего тебе так понадобились пятьсот дол­ларов?

— Не твое дело.

Я показываю на прокол.

— Как видишь, уже мое.

Дилан рассматривает ухо.

— Слушай, а он простерилизовал циркуль? Ес­ли нет, может быть заражение.

— Мое здоровье его мало волнует.

— Так, эти отморозки все еще могут быть в пар­ке. Надо уезжать, — меняет тему Лео. — Хорошо, что фургон для побега с нами. Теперь я имею пол­ное право так его назвать, потому что на нем мы скроемся от Малькольма.

— Я усек, Лео. — Как усек и то, что он уходит от разговора о пятистах долларах, отчего любо­пытство разбирает меня еще больше, и я повторяю свой вопрос.

— Я же говорил, деньги для Ба.

— Ополаскиватель для седых волос подоро­жал? — хихикает Дилан.

— Ба тебя вздует, так что заткнись.

Что правда, то правда. Дилан послушно умолкает.

Лео поворачивается ко мне:

— Бет просила передать, что ждет тебя в услов­ленном месте в пять утра. Она хотела раньше, но я сказал, что ты занят.

— Отлично. Она решит, что я либо с девуш­кой, либо участвую в грабеже.

— Ты с девушкой и ты участвуешь в грабе­же. — Он крутит на пальце ключи от машины. — Я вот что думаю. Сейчас половина второго. Раз­возить девчонок еще рано, время есть. Как зовут ту фокус-покус леди в казино, к которой отпра­вилась твоя мама? Леди-джаз любит все сверхъе­стественное.

— Ну да, секретов у нас полные штаны, давай­те сходим к ясновидящей.

— Говори за себя, у меня в штанах нет сек­ретов.

— Зато полно кое-чего другого, — бросаю я, и Дилан на всякий случай отступает.

— Ладно. — Лео смотрит на меня. — Выкла­дывай, в чем дело?

Дело в том, что из-за него на меня напали. Из- за него чуть не напали на Люси, а он не желает говорить, зачем ему так потребовались пятьсот баксов. Только вот миллион раз все было ровно наоборот, и Лео не задавал мне вопросов.

— Ни в чем, — отвечаю. — Ухо болит. И де­нег на билет в казино у меня нет.

Он вытаскивает из кармана пятьдесят долларов.

— На.

— Откуда?

— Джейк дал. На бензин.

Но я не беру. Если я возьму хоть часть из де­нег за работу, у меня уже не будет другого выхо­да. А я надеюсь, что он есть. В голову приходит сюжет для граффити: с листьев дерева стекают деньги, а парнишка их подбирает. Рядом девчон­ка, смахивает на Люси. А парень похож на меня.

И они целуются под денежным дождем.

Лео засовывает купюру мне в карман.

— Расслабься. Ты же не веришь в ясновидящих. Мы только заглянем в казино. Малькольм туда не придет. Перекусим и отвезем девчонок домой.

— Кому-то надо домой? — спрашивает Джезз, подходя к нам вместе с девчонками.

— Эд хотел заскочить за свитером, — ухмыля­ется Лео.

— В тридцатиградусную жару?

— Вот и я говорю, что обойдется.

Джезз наставляет на него указательный палец.

— Выкладывайте. Что вы замышляете?

— Успокойся, — отвечает Лео. — Ничего мы не замышляем.

Джезз тычет указательными пальцами обеих рук в меня и Дилана.

— Если нужно кого-то пнуть, чтоб узнать прав­ду, Дэйзи так и сделает.

Дэйзи выжидающе постукивает ногой, а я заго­раживаю Дилана. Видел я, как она действует: удар — и Дилан несет правду со скоростью света.

— Мы замышляли сюрприз, — спасает положе­ние Лео. — Мать Эда пошла сегодня в казино на ночь прорицаний к одной ясновидящей — мы ду­мали, вам тоже будет интересно.

Он смотрит на меня. Вот теперь другого выхо­да нет.

— Ее зовут Мария Контесса, — подтверждаю я.

— Мария Контесса? Да она лучшая прорица­тельница на свете! К ней даже копы обращают­ся, чтоб раскрыть преступления. Моя мама тоже к ней ходила. Она в Австралии бывает раз в пять лет...

Джезз щебечет без умолку о великом мастерст­ве Марии, и я понимаю, что нас неминуемо ждет встреча с ясновидящей, помогающей копам.

Лео расплывается в улыбке:

— Прошу в фургон для побега.

И, обхватив за плечи нашу ясновидящую, идет к автостраде.

— А может, у тебя на уме еще что-то было? — допытывается Джезз.

— У меня — ничего.

— Пообещай, — требует она.

Я жду, что он ответит, но в это время Люси за­дает мне тот же вопрос: — Вы с Лео и Диланом что-то замышляете?

Когда-то лежащий на полу Лео открыл мне, что не любит спать, потому что не хочет видеть сны. Открыл, потому что в темноте все иначе: непонят­но, наяву ли мы говорим, да и есть ли мы на са­мом деле.

— Обещаю, — говорит Лео.

— Мне ты можешь сказать, — уверяет Люси.

Мы подходим к дороге, где фары пронзают ночь потоками солнечного света, и я чуть не говорю: «Ты ищешь меня — как тебе такой поворот? Ска­жешь теперь, что у тебя это будет с Тенью?» Но тут Лео заводит мотор, и я забываю обо всем.

Под рык двигателя я наклоняюсь к окошку во­дителя и тихо прошу:

— Скажи, что это не фургон для побега.

— Не дрейфь, он лучше, чем кажется, — ухмы­ляется Лео.

Меня уже не волнует, что нас могут услышать.

— Мне кажется, это розовый «фольксваген», у которого сбоку огромными буквами написано «Свободная любовь».

— И что?

— То, что на нас обратят внимание.

— Поли­ция точно обратит.

— На нас уже обращают внимание. — Лео вы­разительно показывает глазами на девчонок. — За­лезай. Разговоры потом.

История джейковского «ягуара» повторяется. Только на сей раз поймают Лео, Дилана и меня. Легко мы не отделаемся, потому что за ухо нас по­волочет не бабушка Джейка, а копы.

Стою как приклеенный. Лео беззвучно, одними губами шепчет:

— Залезай.

Люси заглядывает в фургон.

— Он обит розовым ковролином, — сообщает она. — И сидений нет.

— А ты садись на пол и держись за стенки. Вот так, — показывает Дэйзи.

Кивая, Люси лезет в фургон свободной любви и вцепляется в розовый ворс на стенах. Рядом с ней сидят Дилан и Дэйзи, так что я забрасываю вело­сипед на противоположную сторону. Застываю на тротуаре, лихорадочно решая, что делать. Будь я стоящим парнем, я не пустил бы ее в этот фургон. И Берт бы сказал: «Не пускай ее в этот фургон». Если ее арестуют, плакал ее университет. Плакали ее планы учиться на стеклодува. Скажи, чтоб она вылезала из фургона и отправлялась домой.

— Эд? — окликает она. «Отправляйся домой, — думаю я. — Отправляй­ся домой и забудь про меня и про Тень. Отправ­ляйся домой и смотри телевизор, просыпайся по утрам и запечатывай в бутылки воспоминания, го­товься к экзаменам и поступай в университет».

Она улыбается, и я думаю только о том, как бу­ду сидеть с ней рядом. Втискиваюсь в фургон и захлопываю дверь.

— Чей это фургон? — спрашивает она, пропу­ская пушистый ворс сквозь пальцы.

— Чокнутого Дэйва, — ляпает Дилан, как все­гда, не успев подумать.

— Вы пошли к Чокнутому Дэйву и взяли дев­чонок с собой? — изумляюсь я.

— Лео не дал нам подойти к дому, так что мы ждали на углу, — уточняет Джезз.

То есть одна извилина у Лео все же есть. Но... Постойте...

— Мы едем в фургоне Чокнутого Дэйва? — Я хочу говорить спокойно, но спокойствию взять­ся неоткуда.

— А кто такой этот Чокнутый Дэйв? — спра­шивает Джезз.

— Так, парень один. Ничего особенного. При­ятель моего брата, — вмешивается Лео. Он смо­трит на меня в водительское зеркальце, и взгляд его красноречиво говорит: «Заткнись!» Люси то­же на меня смотрит... Самое время сказать Лео, чтоб он остановил фургон, и сойти. Но, сделав это, я уже не прикоснусь к веснушке у нее на шее. Никогда.

— Его зовут Чокнутым, потому что однажды он съел пять тараканов, — спокойно говорю я.

Все хохочут, и разговор сворачивает на город­ской фольклор. Что и требовалось доказать. Я чув­ствую взгляд Люси и поэтому не смотрю на нее, иначе расскажу правду.

На повороте нас подбрасывает, и ее нога каса­ется моей. Я упираюсь затылком в стенку фурго­на, ухо пылает, встречные огни в ветровом стекле слепят, в голове мешанина, и мне хочется выйти — но мы на скоростной автостраде, и пока Лео с нее не свернет, побег невозможен. Да и когда свер­нет — тоже вряд ли.

Закрываю глаза и мысленно жму на баллончик: на стене появляется тень парня, а перед ним — тень дороги. Люси рядом, я чувствую ее, и хочу все-все рассказать прямо сейчас. Но теням на сте­не смешно: чего ты добьешься? Что возомнил? Что можно вернуться к подножию холма и там с ней остаться? Рано или поздно вы вскарабкаетесь наверх, а там всегда поджидает кто-нибудь типа Малькольма.

Был жив Берт — и у меня была надежда. Каж­дый день мне было куда идти. Была Бет, и тени при ней отступали. А теперь я один, слоняюсь по галереям, пишу заявления о приеме на работу с кучей ошибок. Заявления туда, где все равно не хочу работать.

Дэйзи кричит Дилану, чтоб он проваливал, и я открываю глаза. Как раз в этот момент он запус­кает в Дэйзи подушкой, но попадает в Люси.

— Упс, — извиняется Дилан, но тут на него бросается Дэйзи, и они что есть силы колошматят друг друга. Картина ясна: любви между ними — как раз чтоб один другого укокошил.

Оба пытаются привлечь Люси на свою сторону, но она смотрит на них, вздрагивая, и водит голо­вой — туда-сюда, туда-сюда, как на теннисном матче.

— Ты же мог ее зашибить, — злится Дэйзи.

— Чем? Плюшевым сердечком? Им зашибить нельзя.

— Как и куриными яйцами, да?

— Так вот, значит, в чем дело? В яйцах?

— Не делай из меня дуру! Ты швырял их мне в голову. Целую упаковку!

— Вот именно. Целую упаковку на тебя истра­тил. Все, что в холодильнике оставалось, на тебя извел. — Дилан скрещивает руки на груди. — Праздновал.

— Знаешь что? В мой день рождения держись от меня подальше!

— Не сомневайся. И знаешь что? Все кончено. К-О-Н-Ч-И-Н-О, — произносит он по буквам.

Дэйзи заливается смехом.

— Ты даже сказать правильно не можешь, при­дурок. Пишется К-О-Н-Ч-Е-Н-О.

— Я так и сказал.

— Нет, не так, правда, Люси?

— Не знаю, не уверена. А окно здесь не откры­вается? Меня укачивает.

— Ты придурок, — продолжает Дэйзи, обраща­ясь к Дилану. — Я столько времени встречалась с придурком.

— Лео! — ору я. — Открой окно. Быстрее!

— Нечего обзывать меня придурком, раз мы больше не встречаемся. Чувство собственного до­стоинства у меня тоже есть.

— Какая высокая точка отсчета! Называть тебя придурком позволительно лишь твоим девушкам?

— Что ты взъелась на меня? Еще на той неде­ле мы целовались за сараями! — Он поворачива­ется к Люси:

— Ты не знаешь, чего она завелась?

— Люси-то откуда знать? — перебивает его Дэйзи. — Слабо у меня спросить?

С каждой их репликой Люси белеет все боль­ше, но им ни до чего нет дела, и прекращать они не собираются.

— Да заткнетесь вы когда-нибудь? — рявкаю я. — Ей плохо!

— Выпустите меня. Вытащите меня, — просит Люси.

— Лео, останови! — ору я.

Дэйзи оглядывает Люси.

— Ее сейчас вывернет. Останови фургон.

— Я же на автостраде! — Ос-та-но-ви! — кричим мы.

Я беру Люси за плечи и прижимаю к себе, чтоб ее не так трясло. Мне нравится ее держать, что, учитывая ситуацию, почти трогательно.

— Приготовьтесь, — командует Лео, и фургон бросает в сторону, а я еще крепче обнимаю Лю­си. Лео тормозит. Она выбирается из фургона и падает на колени. Ее не тошнит. Она стоит на ко­ленях, но ее не тошнит.

— Хрупкая она, да? — удивляется Дэйзи.

Я отвожу волосы с лица Люси, вижу веснушку на шее и хочу только одного — прижаться к ней. «Для этого надо измениться», — говорят мне те­ни. Может, у меня получится. Может, я найду спо­соб измениться. «Какой еще способ?» — смеются тени. И ответить мне нечего.


***


Вся компания отправляется перекусить на авто­заправке через дорогу, а я лихорадочно соображаю, куда бы увести Люси от места, где ее чуть не стош­нило.

— Есть идея, — говорю я и лезу на забор, ря­дом с которым стоит фургон. Поравнявшись с крышей фургона, я понимаю, что не дотянусь и надо лезть выше и прыгать с верхушки забора. Еще я понимаю, что крик во время падения сильно подпортит мой героический образ.

— Так только Супермен залезет, — улыбается снизу Люси.

— А я кто, по-твоему?

Она усмехается и приоткрывает дверцу водителя.

Забирается на забор, ступает на дверцу, а с нее — на крышу фургона.

Я следую ее примеру.

— А вот некоторые девчонки дают парням по­красоваться.

— Это кто, например?

Ответить мне нечего.

— Не такая уж я крутая, — говорит она, ложась на спину. — С моей вечной тошнотой.

Я растягиваюсь рядом и как можно смешнее рассказываю о том, как в девять лет меня стошни­ло в машине сразу после обеда. Я стараюсь при­помнить все убийственные подробности, вплоть до собравшейся толпы любопытных школьниц.

— Они до смерти меня напугали.

— Как и ты их, надо думать. — Люси щелкает браслетом. — Меня не укачало.

— Значит, опять вспомнила про кровь? — спра­шиваю я, поворачиваясь к ней. Мы так близко, что коснуться друг друга ничего не стоит, но мы это­го не делаем.

— Тоже нет.

Я не отрываясь смотрю на нее, а она — на не­бо, хотя на самом деле видит что-то свое.

— Так ругались мама и папа. Точь-в-точь как Дилан с Дэйзи. То и дело из-за самых диких ве­щей. Мама однажды крикнула, чтоб он заткнул пульт от телевизора себе в увулу.

— Звучит грубо.

— Увула — это такой маленький язычок в горле.

— Ну тогда не так грубо, как я подумал.

— А папа сказал, пусть вставит пульт в кульми­национный момент своего романа.

— Необычные, надо признать, у тебя родите­ли, — признаюсь я.

— Да, учудить могут. Хотя в остальное время они замечательные. Скандалы длились пару меся­цев, но теперь все. Они не ругаются. Глядя на Ди­лана и Дэйзи, я просто вспомнила, как все было.

— Хорошо, что у меня никто не скандалит. Пусть даже оттого, что мы с мамой живем одни.

— Джезз говорит, мои родители разведутся.

— А как по-твоему?

Она раздумывает, потом говорит:

— Наверное, Джезз права.

Я хочу взять ее за руку, но не уверен, что мож­но, да и нужно ли — тоже не уверен. Я будто на неустойчивой лесенке в картинах сюрреалистов. Сегодняшняя ночь вынырнула ниоткуда и, неза­конченная, висит в воздухе.

Через дорогу от нас Дэйзи кричит на Дилан.

— Правда, на что она взъелась? — спрашиваю я.

— Он забыл, что сегодня ее день рождения.

— Так вот в чем дело! Я напомню ему, чтоб ку­пил открытку.

— Думаю, все не так просто. — Она поднима­ет руки к небу и тянется к звездам.


— Думаю, все не так просто, — говорю я Эду.

Обращайся со стеклом правильно, и оно не треснет. Знай его свойства, и добьешься нужного оттенка: у изделия будет цвет заката, или ночи, или любви. Но люди не подчиняются таким зако­нам, а мне очень бы хотелось, чтоб подчинялись. Почему мир — не стекло?

Я поняла, что папа не вернется в дом, в тот са­мый момент, как увидела его пьющим лимонад у сарая. Я поняла это по тишине, наступившей с его уходом. Не знаю, почему они разводятся. Ведь лю­бят друг друга они по-прежнему. Похоже, лю­бовь — нечто вроде пастилы, разогретой в микро­волновке на высокой температуре. От взрыва па­стила не перестанет быть пастилой, но есть ее те­перь затруднительно. А взрывов за те два месяца, что мама с папой ругались, было достаточно.

Вот за что я люблю картину Ротко, так за то — как сказал Эд, — что не надо выражать чувства сло­вами. Я просто смотрю. А пока смотрю — пони­маю что-то про любовь. В ней нет розового. В ней разные оттенки красного истекают друг в друга кровью. Мама и папа — тоже в этих оттенках. Ког­да ругались — ближе к багровому, когда папа пе­реехал, мамин оттенок стал спокойнее. Она почти закончила книгу, и по пустякам больше не заводит­ся, но иногда лежит на кровати, раскинувшись, как морская звезда, и вздыхает. А папа в это время при­колачивает на дверь сарая номер своего «дома». Почему же они не примут все как есть и не раз­ведутся? Может, они вместе ради меня?

От этой мысли меня и замутило. В фургоне я пыталась выйти в астрал, но безрезультатно. От правды не левитируешь. Даже если удастся, рано или поздно все равно рухнешь в мир, ка­ков он есть.

А мои мама и папа — такие, какие есть, разве­дены они или нет — хорошие. Конечно, они не­много чудные, и их большая любовь закончилась картофельным порошком, который не растворяет­ся, но ко мне-то их любовь не прошла. Меня ни­когда не переселят в сарай.

Я вытягиваю руки к небу и рисую желаемое. Ри­сую папу в доме с красивым видом из окна, с хо­рошей кофейней на углу улицы и не очень дале­ко от меня. Рисую сарай, где он больше не живет. Рисую письменный стол в сарае, чтоб у мамы был свой кабинет. А потом, после сложных подробных рисунков, рисую кое-что попроще.

Рисую поцелуй с Эдом.

— Длинная была ночь, — говорит он. — Мы почти подошли к той стадии, когда она редеет.

— И нам еще предстоит поездка в розовом фур­гоне и поход в казино.

— А ты так и не встретила Тень.

— Знаешь, — признаюсь я, — он мне почти не интересен.

Поворачиваюсь к Эду, и мы чуть не сталкива­емся носами. У него уши в брызгах белой краски.

— И ты больше не хочешь, чтоб у тебя это бы­ло с парнем, любящим искусство?

От того, как он произносит «это», у меня по телу бежит ток.

— Искусство нравится и другим. Тебе, напри­мер.

Ну же, думаю я, ну же, поцелуй меня.

— Люси, мне надо кое-что тебе сказать.

Что ты до смерти хочешь меня поцеловать, я знаю.

— Что?

— Это про Тень. Про меня и Тень.

Хватит разговоров, мистер. Положи руку мне на задницу.

— Я действительно его знаю. В смысле, мы встречались. Я не говорил, чтоб тебя не разочаро­вывать. Он неплохой, просто недавно потерял ра­боту, и его маме не всегда удается оплачивать сче­та. Ты хотела романтической истории, идеального парня. Он не такой.

— Не нужен мне никакой идеальный парень.

Дура я, что так думала.

Я говорю сейчас не про Тень. Я боюсь, как бы Эд не решил, что мне он не нужен, потому что идеального первого свидания у нас не получи­лось. Я снова думаю о влюбленных, что целуют­ся с укутанными головами. Кто знает, что идеаль­но, а что — нет? Я с удовольствием поцеловала бы Эда сквозь полотняный мешок. Судя по все­му, то, что рассказывают про гормональный взрыв у подростков, правда. Я теряю над собой кон­троль. Совсем не по-джейностински, но такое классное чувство!

Беда, что по-джейностински ведет себя Эд, и говорит он теперь без умолку. Да замолчи же, чуть не вырывается у меня. Разговоры без действий приводят меня в отчаяние.

— Да он рядом не стоял с тем парнем, которо­го ты себе нарисовала, — продолжает Эд и садит­ся для убедительности.

— Хорошо, хорошо, я поняла. Тень — плохой.

Эд — хороший. Люси — глупая. Все настоль­ко проще, чем я думала. А теперь снова ложись рядом.

— Нет, ты не поняла. — Он вытягивает руки вдоль колен и похлопывает ладонями по ботин­кам.

— Ближе к утру Тень отправится грабить твою школу. Информационный центр.

— Класс миссис Джей? Он что, ворует у дру­гих художников? — Я тоже сажусь. Думаю. — Он ворует? Но он же преступник.

— Ну, ты и раньше это знала. Он же граффитчик.

— Это не то же самое, что вор.

— Не то же самое. — Эд медленно кивает, про­вожая взглядом каждую проезжающую машину. Теперь и я слежу за машинами. Мы смотрим на них целую вечность. Два человека, застрявших на обочине и влезших на крышу фургона свободной любви. Не знаю, о чем думает Эд, сама я думаю, как сильно мы порой ошибаемся.

— А люди едут куда-то, — наконец произно­сит он. — Вон та синяя, как считаешь, куда на­правилась?

Знакомая игра.

— В пустыню. Где красный песок и неподвиж­ная жара.

— Пустыня уродлива. Там нет ничего живо­го, — возражает Эд.

— Есть, надо лишь знать, куда смотреть. — Щелкаю три раза браслетом — на счастье и чтоб собраться с духом — и говорю что думаю: — Ну и ладно. Что ты молчал про Тень. — Щелкаю брас­летом еще раз. — Я знаю почему. Как бы там ни было, все изменилось.

Я двигаюсь, и теперь мы сидим рука к руке. Он тоже двигается.

Мы сидим наяву, и мне больше не нужно искать утешения в воображаемых сюжетах. Пусть Тень грабит школу, пусть рисует океаны. Пусть что хо­чет, то и делает. Я сижу, касаясь Эда.

Скребу ногтем по фургону, и краска в несколь­ких местах сходит.

— Знаешь, — показываю я, — в другой жизни этот фургон был синим.


Я смотрю только на нее. Стоит наклонить го­лову — и я прильну к ее веснушке, а если при­льну, меня уже не остановить.

— Люси, мне надо кое-что сказать тебе. — Она спрашивает «что?», и я говорю, что это про Тень. — Про меня и Тень.

Слова наконец-то вырвались наружу. Я рисую, как Тень возвращается к своему создателю и обре­тает тело. На словах, правда, все выходит не так быстро, и стройные очертания разговору придает Люси, а я от напряжения даже не замечаю, что сел, вместо того чтобы лежать рядом с ней.

— Он же преступник, — говорит она.

Так оно и есть, хотя я не преступник — дайте мне время, я нарисовал бы стену, и все стало бы ясно. Стена возникла много лет назад и не конча­ется. Мальчишка, чьи мысли мечутся в голове, а наружу выбраться не могут. Паренек, мысленно распахнувший все двери навстречу миру, но ему самому в них не выйти. Парень, глядящий с обо­чины, как синий автомобиль уносится вдаль.

Она говорит, что автомобиль едет в пустыню. Что пустыня не безобразна, что если присмотреть­ся, там тоже есть жизнь. Но я устал присматри­ваться. Я хочу простой жизни, без сложностей. Хочу сесть в одну из этих машин и уехать туда, где можно рисовать в воздухе, где мои мысли бу­дут видны без слов.

Люси придвигается ко мне, а я к ней. Думаю о стене с закупоренным привидением и едва каса­юсь Люси. Она улыбается мне, и я больше ниче­го не знаю. Она говорит, что фургон, на котором мы сидим, в другой жизни был синим. Я хочу в это верить.


***


Лео с компанией возвращаются, и мы снова втискиваемся в фургон. Лео стартует, а я завожу разговор, просто чтоб слышать ее ответы.

— Розовый омерзителен.

— Не всегда, — возражает Люси. — Миссис Джей водила нас в прошлом году на выставку од­ной художницы, Анжелы Бреннан. Там была уй­ма картин в самых насыщенных цветах: розовом, зеленом, красном. Тебе бы понравилось.

— Я не поклонник розового.

— Тебе бы понравилось название картины: «Все такое, какое есть, а не иное».

— Называй мы вещи своими именами, все бы­ло бы проще.

— Что бы ты делал, если бы не работал в ма­газине?

— Работал бы в «Макдоналдсе», что еще.

— Нет, ты не стал бы, — уверенно говорит она.

— Не стал бы. Я бы изучал искусство. Но у ме­ня даже двенадцати классов нет.

— В университете Монаша есть курс, заменя­ющий одиннадцатый класс, но если закончить его успешно, сразу принимают в универ. Когда я училась в десятом, Ал предложил мне такой ва­риант.

— И там только практические занятия?

— Какие-то эссе нужно сдавать, но в основном курс практический. Может, подашь документы?

— Денег на обучение все равно нет.

— Можно получить грант, и потом, ты можешь работать на полставки в том же магазине.

— Посмотрим, — соглашаюсь я, замечая, что Лео смотрит на нас в водительское зеркало.

Та художница права: все такое, какое есть, а не другое. Эссе я писать не умею, и в магазине кра­сок больше не работаю, так что выбирать не при­ходится. Хотя... Знай я об этом курсе, когда Берт был жив, все было бы по-другому. Он сказал бы: «Не посеешь — не пожнешь», — и сделал бы все, чтоб я там учился.

Лео заезжает на парковку при казино. Ночь здесь все еще шумная и людная, хотя время идет к двум. Мы огибаем здание и наблюдаем, как на­род валит к ярко освещенному входу.

Вдоль стоянки такси тянется очередь на Марию. Надо полагать, людей, жаждущих чуда, в городе хватает. Мама последние пять баксов отдаст за про­блеск надежды, а когда человек уповает на тебя так сильно, неправильно брать с него деньги.

— Плохое у меня предчувствие, — говорю я, когда девчонки отправились в туалет. — Не хочу заходить.

— Слушай, ты всю жизнь доказывал маме, как глупо во все это верить, а теперь сам туда же? — дивится Лео. — Не станет Мария Контесса раска­лывать нас при девчонках.

— Не знаю почему, но не хочу туда заходить.

— А я хочу. Мне нужно узнать, за что Дэйзи на меня взъелась.

— Ты забыл, что у нее день рождения, — сооб­щаю я.

У Дилана даже зрачки расширяются.

— Я так и знал, что неспроста швырял в нее яй­цами. Не заходите без меня! Скажите девчонкам, что я в туалете или еще что.

Он стремглав бежит к казино и исчезает за дверь­ми. Мы остаемся, и я опять гну свое:

— Лео, я не шучу. Не пойду я туда. Предложу Люси перекусить вместе где-нибудь. В половине третьего встретимся здесь же. Полчаса — больше чем достаточно, чтоб развезти девчонок и доехать до школы.

— Ты на меня злишься, я знаю. И знаю поче­му, — отвечает Лео.

— Брось. Просто дергаюсь, что меня поймают, и все.

— Я не знал, что это фургон Чокнутого Дэй­ва. Джейк дал мне адрес — улица Монтегю, а ког­да до меня дошло, поворачивать было поздно. Но я сказал Джезз, что дальше со мной нельзя.

— Я помню.

— Я не полный придурок. Я знаю, что делаю.

— Она всерьез тебе нравится, верно?

— Видел бы ты, сколько она ест леденцов, — улыбается он. — Больше, чем я пирожков с мясом.

— Сильно!

— Сильно, — повторяет за мной Лео, а сам гля­дит, не выходит ли Джезз. — И зачем только я взял в долг! Будь хоть один шанс добыть деньги ина­че, не трогая школу...

— Придумаем что-нибудь. Договоримся с Малькольмом, найдем способ.

— Нет никакого способа, — отрезает он. — Я всю ночь думал, пока она кружилась вокруг меня. Ничего другого не выдумал. Но ты со мной не ходи. Это мои проблемы.

— Идешь ты, иду и я.

Вот уже целую вечность мы смотрим на эти две­ри, словно ждем, что все, что нам нужно, появит­ся оттуда. Неоновая вывеска, под которой мы сто­им, то и дело мигает, превращая нас в дрожащие тени. Немного погодя Лео говорит:

— Я хочу признаться, что Поэт — это я. Не чтобы закадрить. Просто чтоб она знала.

— Безвыходная ситуация, — напоминаю я. — Как только скажешь, закадрить уже не получится.

— Верно, — кивает он. — И все равно.

Я киваю в ответ.

— И как скажешь? Напрямик, без подготовки?

— Именно так.

Наконец они выходят из казино, и Лео говорит:

— Плохо дело.

— Угу. «Все так, как есть, и не иначе», — мелькает у ме­ня в голове, когда к нам направляются Раф, Дилан и девчонки. Много бы я отдал, чтоб было иначе.


В казино царит тот же радостный «дзынь», что во мне. Мы идем в дамскую комнату и забиваем­ся в кабинку признаний.

— Эд — тот, кто мне нужен. Эд, а не Тень! У него чудные волосы, он слушал меня, когда я го­ворила про маму с папой, и его не отпугнула моя тошнота.

— Это, безусловно, важные качества, — согла­шается Джезз, — но самое главное?

— Ток. Меня точно бьет током.

Джезз сияет.

— Я знала. Я предвидела.

— А обо мне ты ничего не предвидишь? — спрашивает Дэйзи. — О моих токах?

— Предвижу, — уверенно отвечает Джезз. — По-моему, ты встретишь того, чей электрический разряд сильнее, чем у Дилана.

— Точно?

— Железно. Ты только выпиши в столбик, чего хочешь, и расскажи об этом Вселенной — и все будет.

— А Вселенная — это кто? — вопрошает Дэй­зи. — Конечно, люди все время говорят о ней, но неужели ей делать больше нечего, как подслуши­вать трех девчонок в кабинке признаний?

— Главное в теории Вселенной — не перемуд­рить, — учит Джезз.

— Ну ладно.

Дэйзи вытаскивает помаду и пишет на стене.

— Итак, ты с Эдом, я с Лео, — заключает Джезз. — Все даже лучше, чем я думала.

— Я чувствую себя такой дурой, что искала Тень. Глупо, да?

— Ничего не поделаешь. Люди не знают, чего хотят, пока желаемое не окажется у них на виду.

— Мне нравится, когда Эд у меня на виду.

— Ему самому, похоже, нравится быть у тебя на виду.

— Готово. — Дэйзи окидывает взглядом свой список. — Вот парень моей мечты.

Я читаю.

— Необычный список. Никогда не встречала парня, который будет выпрямлять мне волосы плойкой, когда по телику идет футбол.

— А хорошо было бы, — говорит Джезз. — До волос на затылке так трудно дотянуться.

— Это точно. И страшно удобно, когда парень делает вкусные сандвичи с запеченным сыром и помидорами, — продолжаю я зачитывать вслух. — И когда по субботам он беспрекословно помога­ет в овощной лавке твоих родителей — несмотря на то что побаивается твоей мамы.

Джезз перехватывает инициативу:

— А парень, который не отступает даже тогда, когда ты назвала его придурком в розовом фурго­не на автостраде, — ну просто находка.

— Ничуть не меньшая, чем парень, который це­луется, как тебе нравится, потому что ты сама его научила. Да, это, безусловно, важные качества, — суммирую я.

— Безусловно, — подтверждает Дэйзи.

— Дэйзи! — зовет Дилан и колотит в дверь дамской комнаты кулаком. — Я знаю, что ты там! Выходи, у меня для тебя подарок.

Джезз приоткрывает кабинку признаний.

— Ты только не волнуйся, но, по-моему, вопло­щение грез, перечисленных в туалетной кабинке, стучится в дверь.

— Что-то Вселенная сегодня не торопится, — вздыхает Дэйзи.

Мы выходим, и Дилан протягивает ей букет цветов.

— С днем рождения!

Дэйзи улыбается. Про наводку Эда ей знать не обязательно.

— У меня хорошее предчувствие, — говорит Джезз.

— И у меня. — С днем рождения, Дэйзи, — говорит какой- то парень рядом с Диланом.

— Спасибо, Раф. — Дэйзи знакомит нас: — Люси, Джезз, это Раф, а это Пит и Тим. Ребята, это Люси и Джезз.

Мы выходим из казино и направляемся к Эду и Лео. Дэйзи спрашивает Дилана, как он вспомнил про день рождения.

— Твой вопль: «Держись от меня подальше в мой день рождения» — не шел у меня из головы. Все гадал, к чему бы это.

— А вы, значит, одноклассницы Дэйзи? — спрашивает Раф.

— Ага. Отмечаем окончание двенадцатого клас­са. С нами Эд и Лео, они на улице, — рассказы­ваю я.

— Мы с Питом и Тимом делаем то же самое, — говорит он.

— А вы из какой школы? — спрашивает Джезз, и мне ясен ее замысел: выудить из мальчишек по­больше про Лео. Джезз читает мои мысли и улы­бается.

— Из Делаверской, — отвечает Раф.

— А Дилана откуда знаете? — продолжает Джезз.

— Он с Лео и Эдом играют в нашей футболь­ной команде.

Лео и Эд пристально смотрят на нас из очере­ди. Они стоят под мигающей рекламой, то на пол­ном свету, то едва различимые в темноте. Из-за это­го все и происходит. Из-за того, что Эд то на све­ту, то в тени. Из-за того, как тревожно и грустно он на меня смотрит, сникнув, уйдя головой в пле­чи — как расстроенное море. Из-за того, что он весь в отблесках синего. И вид у него загнанный, потерянный, раздавленный. Он машет мне, и в мер­цающем свете его ладонь трепещет, как птаха.

— А ты знал, что Эд — Тень? — спрашиваю я Рафа, надеясь, что меня высмеют и на виду у ме­ня снова будет только Эд.

— Вообще-то да, — тянет он. — Только я думал, что, кроме меня и Дилана, больше никто не знает. У Эда и Лео самые классные работы в окру́ге.

Свет над Эдом и Лео все мигает и мигает.

Теперь и Джезз пристально смотрит вперед.

— У меня только один вопрос: мы самые по­следние дуры на свете?

— Не исключено, — отвечаю я. Мы уже близ­ко, и я вижу, что Эд нервничает.


Я знаю, когда Раф говорит им. На какую-то до­лю секунды нога у Люси зависает в воздухе, но потом она опускает ее и идет дальше. Она не от­рываясь смотрит на меня.

На расстоянии вытянутой руки она произносит:

— Тень.

Я и не думаю отпираться.

Лео тихонько отступает. Все дальше и дальше.

— Ни с места, Поэт, — приказывает Джезз.

Лео улыбается, как в тот день, когда бабушка застала его с расстегнутыми штанами перед кус­тами роз.

Дэйзи догоняет не сразу, но вот и она поняла.

— Враль! — Она с размаху швыряет букет на землю.

Я гляжу на Люси, она — на меня.

— А я-то рассказывала тебе о Тени. Забавно бы­ло, да?

— Мне не было забавно, — говорю я, делая шаг навстречу.

— Но ведь ты же смеялся. Все время. Нашел в моих рассказах массу смешного.

— Эд тут ни при чем, — вмешивается Лео. — Это моя идея. Я решил, что будет прикольно.

С минуту Джезз обдумывает его слова и потом говорит:

— Ты решил, что всю ночь водить нас за нос — прикольно? — Она еще что-то обдумывает. — Все то время, что мы говорили о поэзии и ты читал мне стихи, тебе на самом деле было прикольно? Все то время, что мы танцевали, ты прикалывался?

Вид у Лео сейчас такой же, как возле Эммино­го дома. Он глядит Джезз в глаза, почти дотраги­вается до ее волос, но вдруг отдергивает руку и делает то, от чего обалдеваем мы все.

Бежит.

Бежит, оборачиваясь на ходу, расталкивая лю­дей, спотыкаясь и чуть не падая. Длинная каланча под метр девяносто. Совершенно ясно, что для криминального мира он не годится. Равно как и Дилан, потому что, взглянув на Дэйзи, он тоже бе­жит. Недолго думая Раф с приятелями стартуют в том же направлении. И наконец в погоню пуска­ются Джезз и Дэйзи.

Я стою. Люси не двигается с места. Вот она, вся передо мной, как на ладони. Глаза. Губы.

— Теперь, надо думать, мы квиты, — произно­сит она.

— Я поступил так не для того, чтоб вернуть те­бя. — Пропади оно пропадом, вовсе не для то­го. — Может, в самом начале. Еще до вечеринки. Не знаю. Но потом.

В моих словах мало смысла. Пригвожденный ее взглядом, я продолжаю бормотать.

Теперь ей известно, что он — это я, что рабо­ты у меня нет, что сегодня я пойду грабить шко­лу. Она знает все, но не причину.

— Тень в твоем воображении был потрясаю­щим, а я никто. — Ее взгляд по-прежнему не от­пускает. — Я и читать-то едва умею.

Все годы, что я внутренне бежал и не мог ни за кем угнаться, снова ожили. Я снова, как тот па­рень с картины, на витке автострады, снова заперт в глухом бетонном кольце, и докричаться до лю­дей не получится — они не услышат и не поймут, пока не проникнут в мою голову.

Люси больше не смотрит на меня. Она молчит, отвернувшись, а я думаю про злополучное эссе, кривляку в коридоре, про Феннела, про моих птиц, бьющихся в кирпиче. Про привидение, за­купоренное в банке. Про то, как подаренная Бертом надежда умерла вместе с ним в третьем ряду, где он упал на спину: пальцы скрючены, старое лицо погасло, старое сердце не бьется. Думаю о Лео и тех снах, что он боится увидеть. И еще ду­маю, как хочу, чтобы Люси нашла слова, после ко­торых я буду думать о себе иначе. Я хоть сейчас нарисую, как она их говорит, но что это за слова, я не знаю.

Лео въезжает на стоянку такси и кричит из фур­гона:

— Если ты с нами, залезай! Нам пора. Нам дав­но пора!

— Ты что, ничего не скажешь? — обращаюсь я к ней, но она глуха, как стена. Лео сигналит и кри­чит, но не могу я уйти, пока она не ответит. — Или это так важно?

Губы ее приоткрываются, а Лео все сигналит, но если она скажет то, что я хочу, чтоб она сказа­ла, ни в какой фургон я не полезу.

— Важно, — говорит она.

И все птицы с моей стены падают наземь. Я ви­жу, как они валятся с неба и лежат лапками вверх.

Земля усыпана ими как снегом. Скоро я нарисую опустевшее небо и попадавших птиц. Рисуя, я бу­ду знать, что есть вещи похуже, чем быть захлоп­нутым в банке. Не быть нигде.


— Тень, — бросаю я, и по глазам вижу, что это он и есть. Я смотрю на него, и ночные события сходятся один к одному. Краска у него на руках, на одежде, на ботинках. Как он знал, где искать стены с рисунками. Как Лео, Дилан и он обмени­вались взглядами. Как я сказала, что у меня это бу­дет с Тенью, а он рассмеялся. Как я сказала, что у меня это будет с Тенью, а он рассмеялся... Послед­ний эпизод вертится в голове снова и снова.

— А я-то рассказывала тебе о Тени. Что, забав­но было, да?

Он говорит, что забавно ему не было, но я же помню, как он смеялся — надо мной, над моими представлениями о любви и романтической ис­тории.

Он все смотрит на меня, а я хочу увидеть в нем Тень, парня, рисующего ночью. Я вижу, как он бредет в темноте один, и вокруг появляется все, о чем думает: нарисованные птицы, нарисованные дверные проемы, чудовищные волны. Привиде­ние, запертое в банке.

Теперь и Джезз все сложила. Всю ночь она раз­говаривала с Поэтом. Парень, встреченный ею на­яву, оказался фантазией. Парень из моих фанта­зий — явью. Такси на стоянке то въезжают, то вы­езжают, и я думаю о папе. О том, что все не то, чем кажется. О том, что любовь — головоломка, и разгадать ее труднее, чем «пятнашки».

Я с первой минуты знала, что Дилан недогова­ривает, знала, но не хотела знать. Я хотела найти Тень. Хотела найти то, чего не хватает дома с тех самых пор, как папа переехал в сарай. Хотела цве­тов, свисающих с потолка. Я хотела, чтоб у меня это было с Тенью. Господи, как только будет время, обя­зательно запихну сегодняшнюю ночь в бутыль вос­поминаний, отыщу самый большой молоток и ра­зобью вдребезги. Теперь во мне «дзынь» наоборот. Словно меня облили жидкой пластмассой и присы­пали землей. Ватно-шерстяная глухота.

Джезз кричит на Лео, а у самой вид, как тогда, когда она смотрела «Дневник Бриджит Джонс». Надо полагать, теперь она в курсе дела, и будущее рушится, как плашки домино. А Лео даже не пы­тается ничего объяснять. Он убегает. Вот какой у него курс. От Лео осталось пустое место. Дилан, как последний трус, бежит за Лео. Он тоже пус­тое место: не помнит, когда у Дэйзи день рожде­ния, швыряет в нее яйца и врет ей «для прикола». Джезз и Дэйзи пускаются за ними.

— Вот теперь, надо думать, мы квиты, — гово­рю я Эду, когда мы остаемся одни. Какие-то слова он из себя выдавливает, но в них совсем нет смыс­ла, и я никак не могу понять, это с ним что-то не так, или я плохо слышу из-под налипшей земли.

Я не свожу с него глаз, хочу увидеть суть, а не фрагменты, мелькнувшие ночью. Но образ не скла­дывается. Тень, Эд, ограбление школы, с Бет, не с Бет, работает, безработный — это все не главное.

— Я и читать-то едва умею, — говорит он. Вот оно, главное. Теперь все сходится, и я его вижу. Перекошенное лицо, словно от неимоверных уси­лий остаться прежним, сохранить маску, которую до сих пор показывал миру, — но маска трещит по швам, и тайное становится явным. Я отворачи­ваюсь: легче смотреть на огни, чем на него.

Розовый фургон въезжает на стоянку такси, и Лео кричит:

— Если ты с нами, залезай! Нам пора. Нам дав­но пора!

— Ты что, ничего не скажешь? — спрашивает Эд. — Или это так важно?

И я слышу, как все его рисунки обрели голос. И человек с пляжа, глядящий на волны. И сердца, гудящие от землетрясений, и расстроенные моря. Я заставляю себя взглянуть на него, потому что ему нужно, чтоб на него смотрели, нужно, чтоб его ви­дели. Мне нестерпимо знать, что все это время он был один, рисовал лунные граффити и застрявших в кирпичах птиц, скрывая, какой он на самом деле.

— Важно, — говорю я ему.

Он бросается к фургону, и они уезжают.

— Я не договорила! — кричу я вслед фурго­ну. — Для тебя! Я хотела сказать, что это важно для тебя! — Мне все равно, как ты читаешь. Но мне не все равно, что ты врешь и собираешься гра­бить школу. Мне все равно, есть ли у тебя работа.

Розовый фургон быстро удаляется, как закат в ускоренной перемотке, под стать моему «дзынь» наоборот. Когда фургон исчезает, я вспоминаю, как мой первый стеклянный сосуд разбился из-за неправильного обращения. Я уже второй раз уда­рила Эда прямо в лицо. За третьей оплеухой вряд ли кто возвращается.


***


Я сижу на скамейке у казино, жду девчонок и болтаю ногами от нетерпения. Огни над мостом сигналят: «Беги в школу. Найди Эда. Объясни, что он не расслышал ключевые слова; не дай со­вершить ограбление. Скажи, что он слишком хо­рош, чтоб быть преступником. Слишком умен. Слишком талантлив. Отвези его в мастерскую Ала, покажи, сколько всего может выйти из стекла, ес­ли нагревать его правильно. И если остужать пра­вильно».

С каждой минутой потребность догнать его все сильнее. Будь со мной велосипед, я бы не раздумы­вая рванула к школе, но велик остался в фургоне.

Джезз, Дэйзи, где вы? Ну пожалуйста, пусть я успею. Пусть прежде, чем его арестуют, Эд узна­ет, что мне все равно, есть ли у него работа. Пусть узнает, что чувство юмора осталось при нем и он все такой же умный. Пусть узнает, что даже в луч­ших моих работах бывают трещинки, но зато са­ми изделия такого цвета, что их невозможно не любить.

Джезз, Дэйзи, поторопитесь! Нам надо успеть. Ну пожалуйста, пусть я успею.

Спустя целую вечность из-за угла появляются Джезз и Дэйзи.

— Мы их потеряли, — сообщает Дэйзи. — Ско­рее всего они в «Барриз», там всю ночь открыто. Насколько сильно мы хотим отомстить?

— Гамбургер с картошкой я хочу сильнее, — за­ключает Джезз.

— Они не в «Барриз». Они поехали грабить школу. Мне Эд рассказал.

— Не понимаю, как же я этого не увидела? По­ра завязывать с предсказаниями в кафе. Не могу брать с людей деньги, — огорчается Джезз.

— Такое трудно увидеть, — отвечаю я.

— С закрытыми глазами все трудно увидеть. Люс, прости, что я тебя втянула. Я мечтала о при­ключении, но не думала, что их будет столько.

— Я хочу поехать в школу. — На стоянке оста­лось только одно такси, и я не спускаю с него глаз.

— У вас есть деньги? У меня только пятнад­цать долларов.

— Послушай, Люс, если нас поймают вместе с ними на территории школы...

— То прощай универ, привет кутузка, — закан­чивает Дэйзи. — И зачем только Дилану деньги? Ему родители все оплачивают. — Она задумыва­ется, и лицо ее вдруг светлеет. — Кроме нашей поездки. Он не хочет, чтоб я встречалась с серфе­ром.

— А я не хочу, чтоб Эда арестовали, — гово­рю я, следя за прохожими. В любую минуту так­си могут занять, придется ждать следующего, и тогда мы не успеем. — Вы не обязаны со мной ехать.

Только, пожалуйста, поедем вместе.

— Давай, я попробую набрать Лео? — предла­гает Джезз.

— А я Дилана, — подхватывает Дэйзи.

Они звонят. Пожалуйста, дозвонитесь...

— Лео либо отключен, либо не берет трубку.

— Аналогично, — кивает Дэйзи.

Я стремительно иду к такси, чтоб не переду­мать. Не знаю, как буду смотреть в глаза миссис Джей, если меня арестуют по подозрению в кра­же из ее кабинета.

Дэйзи на переднем сиденье показывает, куда ехать, мы с Джезз устроились сзади.

— Люс, — говорит она, — я не хочу писать за­втра в дневнике: «Всю ночь гуляла. Угодила за ре­шетку». Мне хочется домой, смотреть телик с ро­дителями и умирать от скуки.

— Мне хочется того же, — признаюсь я и вдруг выкладываю как на духу: — Только я не хочу смо­треть с родителями телик. Я хочу, чтоб мы сели вместе и я сказала, что развод — не конец света. По-моему, папа живет в сарае-развалюхе только потому, что я подсознательно не разрешаю ему ме­ня бросить.

— Не говори глупостей, — уверенно говорит Джезз. — Твой папа не пляшет под твою дудку. Он сам решает, что делать.

— Тогда почему они не доведут дело до конца? Что за странности у моих родителей, а?

Джезз протягивает мне леденец на палочке.

— Да, они немного со странностями, но моя мама поклоняется луне в ночь на пятницу. Я те­бе так скажу: все родители немного со странно­стями.

— А вдруг мы тоже такими будем? — ужасаюсь я.

— Чтоб я поклонялась луне по пятницам? Ис­ключено. Люси, попроси родителей все объяс­нить. Тебе станет легче.

Дэйзи поворачивается к нам:

— А для меня леденца не найдется?

— Что, и твой папа живет в сарае? — удивля­ется Джезз.

— Нет, мой живет дома. И они с мамой каж­дое утро целуются у меня на глазах.

Джезз протягивает Дэйзи целый веер леденцов:

— Бери какой хочешь.

У школы мы расплачиваемся и выходим. Как хо­рошо, что со мной Джезз! Я обнимаю ее.

— Спасибо, — понимающе кивает она. — Мне пригодится, когда будут снимать отпечатки паль­цев. Ну и темень. Который час?

— Два сорок пять, — откликается Дэйзи. — Светать начнет не раньше пяти. Потому они и вы­брали такое время.

— Какие же они идиоты, — говорит Джезз ше­потом. — Ну почему мне нравится идиот?

— Каждое утро спрашиваю себя о том же, — подхватывает Дэйзи. — Вообще-то, если честно, Дилан не идиот. И оценки у него по всем кон­трольным выше, чем у меня.

— Сказать по правде, Лео тоже не идиот. Он читал мне сегодня свои стихи. И знаете что? Их опубликуют.

— Да ладно? — удивляется Дэйзи. — Он и впрямь Поэт.

— А Эд умный, — заявляю я.

— Эд суперумный, — подтверждает Дэйзи. — Все «сачки» на ушах стояли, когда он бросил шко­лу. Мы подумали, что он и Лео натворили что-то серьезное, раз он решил не возвращаться.

— Мы должны их спасти. — Джезз расправля­ет платье. — Помните: держаться вместе, при ви­де копов — бежать.

Хоть я и не ясновидящая, но это мне ясно.


В казино

02:15 утра


Теряя


Бегу от своей девчонки,

Мимо огней казино

Мимо очереди к банкомату

Мимо отражения в витрине

Ну и жалкий вид

Мимо знака «Тупик. Беги назад»

Мимо молний дырявящих небо

Назад мимо огней казино

Назад мимо очереди к банкомату

Назад мимо отражения в витрине

Опять испуганный вид

Назад мимо знака «Тупик. Беги назад»

Мимо молний дырявящих Небо

Пока я не потерял ее


Я запрыгиваю в фургон, Лео жмет на газ, и в считанные секунды от Люси остается только точ­ка. Ничем, кроме точки, наши отношения закон­читься не могли.

— Дилан, отключи свой мобильный, — коман­дует Лео, одновременно передавая ему свой теле­фон. — И мой отключи. Еще не хватало погореть на ерунде.

— Значит, план все тот же? — У меня дикое же­лание перепрыгнуть из фургона свободной любви в любую из встречных машин.

— Тебя высадить? — спрашивает Лео. В голосе ни капли злости, только вопрос. Он остановит по первому моему слову.

Мир — клубок слепящих огней за лобовым стеклом; подрагивая, они проносятся мимо.

— Ты хочешь на дело не больше моего. Ты сам считаешь, что это глупость. Это и есть глупость.

— Знаю, что глупость. Такая же глупость, как Малькольм Птах, влезающий ко мне в дом, чтоб отыграться на Ба. А потом и на нас с тобой.

— Рано или поздно с глупостями надо кончать. Чтоб разобраться со старыми, не твори новых. Их ведь тоже придется расхлебывать.

Фургон замедляет ход — неужели Лео внял мо­им словам?

— Мотор заглох, — сообщает он, снова и сно­ва нажимая на газ под оглушительные гудки со всех сторон.

Водитель из машины за нами орет:

— Проваливай с перекрестка!

— От меня не зависит, кретин! — кричит в от­вет Лео.

— Может, что с прокладкой? — подает голос Дилан.

— Не мог я пробить прокладку.

— Может, с коробкой передач? — продолжает Дилан.

— С ней все в порядке.

— Масло?

— Нет.

— Лео, те деньги от Джейка, на бензин. Ты ведь заправил бак перед тем, как отдал мне пятьдесят баксов? — Лео молчит, и меня разбирает смех. — Гений преступного мира дает мастер-класс. Ты не заправил фургон для побега.

— Дилан, перебирайся за руль. Мы с Эдом бу­дем толкать.

Я выпрыгиваю из фургона и упираюсь спиной в кузов.

— Какая удача, что машинка у нас непримеча­тельная.

— Ты толкай, а?

— После объявления в розыск нас припомнит полгорода, не меньше.

— Ты будешь толкать или нет?

— Да я толкаю, не двигается ни черта.

— Все двигается, просто нужно время, эта гро­мадина весит тонну.

Объезжающие фургон водители осыпают нас проклятиями.

— Общество единодушно в своем мнении: мы лузеры.

— А вот и не лузеры. Невероятно, почему ни­кто не предлагает помочь?

— Город плавится от тридцатиградусной жары. Ты бы на их месте помог двум парням толкать ро­зовый фургон?

— Помог бы.

— Верно, ты бы помог, — соглашаюсь я. — Хо­роший ты парень, Лео.

— Интересное ты выбрал время для похвал, ну да ладно. Толкай к островку безопасности.

Нам удается дотолкать фургон до островка, и, бездыханные, мы стоим, прислонившись к багаж­нику.

— Я все испортил с Люси.

— Мы друзья по несчастью. Я все испортил с Джезз. Не дадут мне больше леденцов. Я хотел из­виниться, даже слова придумал, и тут ноги вдруг сами меня понесли. — Он крутит руками в воз­духе: — Вот так.

— Девчонки вас догнали?

— Нет, мы с Диланом потеряли их в толпе.

— После Эммы ты ни с кем не встречался; на­верное, запаниковал.

— У старушки, которую я сбил по пути, все мо­нетки разлетелись. «Запаниковал» — самое малое, что можно сказать.

— Ну так ступай к Джезз и попроси прощения. Расскажи, как бывшая девушка сдала тебя копам. — На моих глазах он сползает на землю и упирает­ся в кузов затылком. — Лео?

— Я тебе врал. Десять последних суббот я не стриг лужайки. Пятьсот долларов я одолжил на курсы поэзии. Ба хотела, чтоб я ходил на курсы дополнительного образования.

Я молчу, потому что сказать нечего. Я удивлен, хотя, с другой стороны, ничего удивительного здесь нет.

— Все это время я писал стихи. Я должен Маль­кольму, потому что хочу писать стихи. На тебя напали из-за стихов, понимаешь? — Так всегда: стоит коснуться поэзии, и Лео не может остано­виться. — В основном я пишу верлибром, но на прошлой неделе сочинил хайку: «Я в беде — Дол­жен много-премного денег — Малькольм прикон­чит меня».

Ничего не могу поделать — от слов Лео и его хайку про пацана, который нас прикончит, меня разбирает дикий смех.

— Преподавательница сказала: «слишком приземленно», — говорит Лео, копируя учительский голос. — Почти все дамы в моей группе — ровес­ницы Ба. Они мне нравятся. — Он оглядывает ме­ня. — Хватит ржать.

— Ну а мне ты почему не сказал? — спраши­ваю я, но ответ уже ясен. — Не хотел, чтоб я чув­ствовал себя кретином: мол, ты можешь читать, а я нет?

— Ты просто помешан на этом, — сердится он. — Умеешь ты читать, просто тебе надо боль­ше времени. Я слышал, как Люси говорила тебе про курс в университете Монаша.

— Не пойду я туда. — Знаю, что не пойдешь. Не умри Берт, ты бы так с ним и остался: до смерти скучно, зато без неожиданностей.

— Мне нравилось работать у Берта.

— Тебе нравился Берт, — возражает Лео.

Я мог бы вспылить, но что толку? Мы оба зна­ем, что он прав. Я достаю блокнот и тихо щелкаю страницами. Берт улыбается и машет мне рукой, будто соглашаясь с Лео.

— Он был хороший.

— Он был потрясающий, и он бы первый тебе сказал: «Не валяй дурака, иди учиться».

Мы молча смотрим на машины, как они появ­ляются и исчезают. Мысли о Люси, об универси­тете, про который она сказала, появляются и исче­зают. Мысли о Лео и его курсе поэзии появляют­ся и тоже исчезают.

— Так почему ты не сказал мне про свои кур­сы? — спрашиваю я.

— Потому что по субботам сочинял хайку со старушками. Потому что это не то же самое, что писать стихи на вагонах. Потому что чувствовал себя малохольным придурком.

— Ты не малохольный придурок.

Он пожимает плечами.

— Теперь уже все равно. Я люблю поэзию. Кто против, пусть катятся ко всем чертям.

— А в случае чего, ты у нас большой мальчик, поможешь им найти дорогу.

— Именно.

Мы опять смотрим на машины, слушаем массу интересного в свой адрес, а потом Лео говорит:

— Берт посоветовал бы тебе пойти к Бет.

— Я сегодня рассказал Люси правду. Безработ­ный граффитчик, не закончивший десятый класс. Она еле дождалась, пока я сяду в фургон. С Бет будет то же самое.

Он отвечает не сразу.

— Бет все знает. От меня. Ей плевать.

Вот как. Я вспоминаю, как она принесла короб­ку с моими вещами и ждала, не скажу ли я чего. Она ждала несколько месяцев. И сегодня будет ждать под нашим деревом. Каково же ей будет, ес­ли я не приду. Прямо перед нами останавливает­ся такси.

— Вас подвезти? — спрашивает таксист.

— Мы еще можем успеть к школе, — говорит мне Лео.

Можем, но нужно когда-то перестать делать глу­пости.

— Не стану я это делать, — решаю я.

Лео машет таксисту, чтоб проезжал.

— Умный ты парень, Эд. Знаешь, почему Эм­ма меня бортанула? Все из-за того случая, когда я спустился из окна по веревке. Она сказала, чтоб я повзрослел, не то все будет кончено. А я отве­тил, что повзрослею, когда сочту нужным. Эмма порвала со мной, потому что я не хотел взрос­леть. — Он качает головой. — И тогда, чтоб вер­нуть ее, я пошел уродовать стену дома, в котором она живет.

— Если быть точным, стену уродовал я, ты лишь давал ценные указания.

Он довольно хмыкает.

— Знаешь, на курсах я кое-что понял. Мозгов, чтоб здесь не оставаться, у нас достаточно. Нам только ума не хватает, чтоб придумать, как это сде­лать.

— Да ты и впрямь не зря заплатил пятьсот дол­ларов.

Он опять хмыкает.

— Ограбление школы — идея не из лучших.

— Так ты тоже не поедешь?

— Завтра устроимся в «Макдак». Я признаюсь во всем Джейку и попрошу помочь на первых порах.

Дилан вылезает из кабины и садится рядом.

— Мы хотим устроиться в «Макдак», — сооб­щаю я.

— Замолвлю за вас словечко. А сейчас нужно заправить эту махину и отогнать Чокнутому Дэй­ву. Не то он заставит нас есть тараканов.

Ни один из нас не двигается с места.

— Поверить не могу, что в день рождения Дэй­зи ты додумался швырять в нее яйцами, — гово­рю я.

— Вы встречаетесь с десятого класса. Ты ходил с ней в одну начальную школу. Как ты мог забыть, когда у нее день рождения? — подхватывает Лео.

— Я стараюсь не слишком обращать на нее вни­мание. А то она потеряет ко мне интерес.

— В жизни ничего глупее не слышал, — обал­девает Лео, и учит Дилана уму разуму: — Никогда в них ничем не бросай. Время от времени рассказывай, о чем думаешь, неважно о чем, хоть о том, что дождь идет. Посвящай стихи. И по­взрослей.

— Да не пишу я стихов.

— Ну, я дам тебе свои.

Прислонившись к розовому фургону свобод­ной любви, я слушаю стихи и чувствую, что все будет хорошо. У меня есть друзья — Дилан и Лео. Был Берт. О том, что могла бы быть Люси, я ста­раюсь не думать. Что ж, хоть Бет не держит на ме­ня зла. Уже немало.

— Надо бы позвонить Джейку. Скажу, что мы все запороли. Спрошу, не привезет ли он нам бен­зин. — Лео включает свой телефон, проверяет почту. — Черт, Джейк завалил меня эсэмэсками. «Убирайся из школы. Не делай этого. Это сделает Малькольм. Я дал ему код. Где ты, дубина?» Да у меня почта переполнена.

Лео набирает Джейка.

— Это я.

Дальше он слушает зажмурившись.

— Извини, Джейки. Я тебе все верну. Да ты что? Нет, не надо. Не передавай ей трубку! Не... Привет, Ба... — Тут он снова жмурится. — Мне надо было заплатить за курсы по стихосложению. У тебя же нет денег, ты живешь на пенсию. Лад­но, ты права, надо было тебя спросить. Нет, я еще не иду домой. Приду, когда смогу. Ладно, приду, когда ты скажешь, что могу. А это когда? Ладно, сгодится. Я тебя тоже люблю, Ба. Передашь Джей­ку, чтоб привез бензин на угол Флиндерс-стрит и Свонсен, ладно? Ну, он увидит. Нас трудно не за­метить.

— Хорошие новости? — спрашиваю я, когда Лео дает отбой.

— Не то чтобы да, не то чтобы нет. За соски можешь больше не беспокоиться. Представляешь, Малькольм таки явился к Ба. Она застукала его с дружками в доме и огрела палкой. По носу! Его вопли разбудили Джейка с приятелями. Ну, Маль­кольм поведал им про пять сотен, про мой долг, а Джейк сказал ему про работу, чтоб доказать, что я заплачу.

— А хорошие новости когда? — не выдержи­ваю я.

— Джейк повез Ба к ближайшему банкомату, и она заплатила Малькольму пятьсот баксов. Когда Ба не слышала, Джейк сказал Малькольму про код, чтоб все было без дураков. Так что мой долг уплачен сполна. Здорово, что у нас бензин кончился, да?

— Аренду мне все же платить нечем.

— Это верно, но впереди у нас светлое макдакное будущее, а идти ты все равно не хотел.

— Не хотел, — киваю я, и меня снова охваты­вает чувство, что все будет хорошо.

— Какого черта ты с самого начала не попро­сил денег у Ба? — спрашивает Дилан.

— Откуда мне было знать, что у нее на счету есть пятьсот баксов? Да если б я и знал, я не за­хотел бы у нее брать.

— Ты все вернешь, — успокаиваю его я.

Он кивает.

— Сейчас Джейк привезет бензин, и мы заедем в «Барриз» перекусить, а потом отгоним фургон.

Я изучаю окрестности. Мы еще немного болта­ем. До прибытия Джейка мы достойно отвечаем проезжающим. В бар Лео и Дилан отправляются без меня. Я выхожу возле дома Бет.

— Еще рано, — отмечает Лео.

— Подожду, если надо.

Но ждать не надо. Перепрыгнув забор, я на­правляюсь к дереву. Бет уже там. Еще не рассвело, но рассвет близко. Мир истончился до тишины. Я прислоняюсь к дереву, и оттуда во все стороны разлетаются птицы.

— Я их распугал.

— Ничего, вернутся.

— Мне надо рассказать тебе кое-что. Знаю, ты уже слышала от Лео, но мне надо сказать само­му. — Иначе было бы слишком просто, а я уже ус­тал от этого. — Я никогда не читал твою книжку про Вермеера. Я знаю о нем так много, потому что ходил на выставки и смотрел документальные фильмы, но я ничего о нем не читал. Школу я бросил, потому что стало очень трудно. Работы у меня нет. Денег тоже. Я Тень. И мне очень жаль, что мы с тобой так расстались.

Она прижимается ко мне и шепчет, что ей все известно, что она скучала по мне, что ей все рав­но, есть у меня деньги или нет. Она гладит мои руки, там, где остались следы от синей краски, сле­ды от моего неба.


Дэйзи, Джезз и я лежим в кустах рядом с ин­формационным центром.

— Сколько времени?

— Четыре часа, — отвечает Дэйзи, не открывая глаз. — С тех пор как ты меня последний раз спра­шивала, прошла минута.

— Мы ждем уже больше часа. Они не при­дут. — Джезз встает, потягиваясь.

В этот момент у нее за спиной останавливает­ся фургон, и я вижу, как из него выбираются те­ни и крадутся по лужайке к окну.

— Приехали.

Пока мы подбираемся, внутри у меня все дро­жит, хотя нарушение закона тут ни при чем. Про­сто я думаю про Эда. Джезз заглядывает в откры­тое окно и шепотом зовет:

— Лео, иди сюда.

Он не отвечает.

— Лео, — зовет она чуть громче.

И снова молчание.

— Они, наверное, отключают технику в ком­пьютерном классе. Не хотелось бы туда лезть, ес­ли уж совсем не припечет. Попробую опять по­звонить.

Она набирает номер, а я настороженно ози­раюсь.

— Лео, — шепчет вдруг она. — Ты ответил.

Джезз вытягивает руку с телефоном, так чтоб нам было слышно:

— Ну да, ответил. Прости, что я убежал. И про­сти, что не сказал правду.

— Об этом позже. Сматывайся из информаци­онного центра, пока полиция не приехала.

— Я не в информационном центре, — слышит­ся из трубки. — Я ем гамбургер в «Барриз».

— Но если ты в «Барриз», то кто же тогда в ин­формационном центре?

— Джезз, — слышится торопливый голос. — Сматывайся оттуда. Мы сейчас подъедем, только уходи, не теряя ни секунды.

— Привет, Люси, — из окна высовывается Маль­кольм. Его темные зрачки направлены на меня.

— Бежим! — взвизгиваю я.

Мы бежим кратчайшим путем, за женский туа­лет, мимо учительской. Быстрее всех бегу я, пото­му что по собственному опыту знаю, кто такой Малькольм, а заглянув ему в глаза, не поручусь, что он меня не убьет.

— Мы оторвались? — кричит Джезз на ходу, и я отвечаю, что не знаю: оглядываться некогда.

— Вперед, вперед, — обгоняя меня, не своим голосом кричит Дэйзи. — Они где-то рядом.

Она оглядывается на бегу — и с размаху вреза­ется в охранника.

— Ничего себе, — трясет она головой. — Кто бы мог подумать.

Охранник оглядывает нас, мы — его, и мое бу­дущее тает на глазах, и тут Джезз невиннейшим тоном заявляет:

— Какое счастье, что мы вас встретили. Мы хо­тели срезать, пошли через школу — и вдруг ви­дим, какие-то типы грабят информационный центр. Мы пригрозили, что вызовем полицию, а они погнались за нами.

На премию «Золотой глобус» Джезз не тянет, но охранник верит.

— Стойте здесь, — говорит он. — Могут по­требоваться ваши показания.

Как только он исчезает, мы пускаемся бежать дальше. Встреч с Малькольмом Птахом мне до конца жизни хватит. Через две улицы от школы мы решаемся перевести дух.

— Ну, зато они не пошли грабить. — Голос Джезз еще дрожит от бега. — Все могло быть го­раздо хуже.

— И приключений ты получила, — тяжело ды­шит Дэйзи, прислонившись к забору. — С лихвой.

— Неплохо бы еще капельку романтической истории.

Едва Джезз произносит эти слова, как в конце улицы появляется розовая точка и мчится сквозь ночь, как рассвет в ускоренной перемотке. Вот и они, думаю я. Вот и Эд.

Вот и Эд, и у меня наконец-то будет возмож­ность все исправить. Сказать ему, что он умный, и наверняка есть какая-то причина, почему он не уме­ет читать. Да если и нет причины — мне все рав­но. Я скажу ему, что лучшей ночи, чем сегодняш­няя, когда мы смеялись и разговаривали, закрыв ли­ца руками, в моей жизни не было. Я скажу ему, что хочу провести с ним сегодняшний день, и завтраш­ний, и послезавтрашний; и в один из них я обяза­тельно поведу его в мастерскую Ала и покажу все свои работы. Покажу свойства стекла, как оно ме­няется от нагрева. Покажу, как оно остывает, пре­вращаясь в чудо, сделанное твоими руками.

— Чуете? — ликует Джезз. — Погода меняется.

— Слава Богу, — отзывается Дэйзи. — До смер­ти надоело потеть.

Я вытягиваю руки вверх, всей кожей ощущаю перемены. Под конец не бывает грома и молний. Только легкий бриз. Я чувствую себя как «Ника Самофракийская, крылатая богиня победы», кото­рую показывала мне миссис Джей. Мраморная ста­туя хранится в Париже, в Лувре. Ей снесло голо­ву, но вид у нее все равно торжествующий. Полуангел, получеловек с широко распростертыми крыльями.

Поворачиваюсь к Джезз и решительно заявляю:

Я поцелую Эда.

Джезз улыбается.

Фургон тормозит, из него выпрыгивают Лео и Дилан. Лео идет к Джезз. Он расплывается в улыб­ке, и в этой улыбке то, чего раньше я не видела: Джезз ему нравится. Она сурово наставляет на не­го палец:

— Я не встречаюсь с уголовниками.

Смотрю, как он берет одну из бесчисленных ко­сичек и медленно наматывает на палец.

— Не пойду я в уголовники. Пора взрослеть.

Я открываю заднюю дверь фургона, и во мне снова «дзынь» наоборот:

— Здесь пусто.

— Так мы же решили не грабить школу, — не переставая накручивать косичку на палец, говорит Лео.

— А где Эд?

Рука Лео замирает, он поворачивается ко мне. И я без слов понимаю, что Эд сейчас с Бет.

— Тем лучше для него.

Сажусь на бордюр.

— Тем лучше для него.

Ложусь на тротуар.

— Тем лучше для него.

Джезз ложится рядом.

— Я смотрю на звезды, — предупреждаю я.

— Ты хочешь уменьшиться, чтобы твои пробле­мы потеряли всякое значение?

— Не-а. Смотрю, потому что сейчас небо не за­стилает смог. Мне нужно, чтобы ярко светили звезды.

— Нервы сдают, да?

— Мне грустно. Зато теперь я знаю правду про Тень. Почти уверена, что знаю правду про роди­телей. Или буду знать, когда утром спрошу у них про развод.

— Извини, что ввязала тебя в сегодняшнюю ис­торию. Я бесцеремонная подруга. Вечно норовлю высказаться о твоих маме и папе, а сама даже не знаю их толком.

— Как ни странно, ты права: реальность — луч­ше. Правда — лучше. Больнее, но лучше.

— Как она? — спрашивает Лео.

— Все в порядке, — отвечает Джезз. — Иди сю­да, на тротуаре всем места хватит. Мы проверяем, все ли звезды на месте.

Теперь мы лежим бок о бок и слушаем, как Ди­лан и Дэйзи выясняют отношения.

— Прости, что я швырял в тебя яйца на твой день рождения.

— Ты лучше число запиши, чтоб не забыть на следующий год.

— Ладно. А какое вчера было число?

И мы хором кричим:

— Девятнадцатое октября!

— То есть мы будем вместе и в следующем го­ду? — веселеет Дилан.

— Надежда есть. Но врать мне больше не смей.

— Хорошо, мне нельзя врать, а тебе нельзя об­зывать меня придурком.

— Логично.

Дилан достает из кармана клочок бумаги и чи­тает вслух.

— Если б мое чувство к тебе было толпой фут­больных фанатов, ты оглохла бы от дикого рева. Если б мое чувство к тебе было боксером, то со­перник лежал бы на ринге мертвым. Если б мое чувство к тебе было сладостями, в двадцать ты бы стала беззубой. Если б мое чувство к тебе было деньгами, ты гребла бы их лопатой.

— Это не твои стихи, так? — спрашивает Дэйзи.

— Мысли мои. Лео только придал им форму.

— Сойдет, — говорит Дэйзи и засовывает ли­сточек в карман.

Полежав еще немного, я встаю и иду за вело­сипедом. Ему порядком досталось, но ехать мож­но. Отматываю от руля шлем. Надеваю. Медлен­но, ощущая кожей прохладный ветер, качу по ули­цам. Эффект темного стекла скоро пройдет, нач­нет светать. Птицы шумно хозяйничают в мире, принадлежащем пока только им. И мне. Я петляю из стороны в сторону. Прошедшая ночь не будет для меня ночью, когда меня бросили ради Бет. Или ночью, когда я чуть не поцеловала Тень. Это ночь-приключение. Начало чего-то настоящего.


5:30


Уже


Она говорит что прощает

Она говорит так и быть в этот раз

Она говорит поцелуй же меня что ты

медлишь

Она говорит поиграй косичками

Она говорит я для того их и заплетала

Она говорит здорово что веет прохладой

Я говорю до завтра

Она глядит на часы и говорит

Уже завтра


Птицы кружат над нашими головами. Я беру Бет за руку. Она перестает шептать мне на ухо, по­нимая, как и я, что все кончено. Что я пришел из­виниться и расстаться по-настоящему. Я не могу быть с ней, раз думаю о Люси.

— Ну вот мы с тобой и попрощаемся. Ты ужас­но поступил, когда исчез, не сказав ни слова.

— Рано или поздно ты выбрала бы парня из своей школы.

— Я хотела выбрать тебя.

В ее голосе такая печаль, что жить не хочется.

Мы еще немного сидим под деревом, а потом она говорит:

— Тебе пора. — И отпускает мою руку.

Поскольку она необыкновенная девушка, она дает мне свой велосипед и две банки пива из от­цовских запасов. «Чертовски необыкновенная», — сказал бы Берт, и я чуть не фыркаю, представив, с каким бы выражением лица он это говорил.

— Эд, — останавливает меня Бет. — Не повто­ряй с ней ничего нашего.

Доехав до поворота, я оборачиваюсь помахать.

Но ее уже нет.


***


Я беру курс на доки и нахожу Берта там же, где оставил в последний раз. Открываю банки с пи­вом, и мы болтаем о событиях этой ночи. О том, куда я могу податься. «У тебя есть еще одно де­ло», — говорит Берт, и я знаю какое. Возможно, Люси не хочет со мной встречаться, но я должен все выяснить. Хотя бы попытаться. Не посеешь — не пожнешь.

По пути я заезжаю домой за краской. Мама си­дит за столом, выписывая тощие цифры.

— Ну, что сказала Мария? — целуя ее в щеку, спрашиваю я.

— Полную чушь, — улыбается она в ответ. — Где ты был?

— Гулял по городу. Отмечали последний школьный день Лео. — Я откусываю от мамино­го тоста. — А ты знаешь, что он ходил на курсы по стихосложению?

— Нет, но неудивительно. У меня талантливые мальчики. — Она ерошит мне волосы.

— А что предсказывают числа?

Она пробегает авторучкой по колонкам цифр.

— Аренду мы осилим. Серый волк под горой пропускает нас домой в этом месяце.

Перед тем как снова уехать, я наливаю маме чашку чая. Серый волк еще околачивается возле наших дверей, но так будет не всегда. Новый сю­жет у меня уже в голове: одетый в макдоналдскую униформу, я гоню прочь свору диких собак. Луч­ше уж в униформу, чем в знаменитый оранжевый комбинезон.


Я вкатываю велосипед в калитку. Мама с папой сидят в шезлонгах перед сараем, пьют кофе и бол­тают.

— Шесть утра. Вы что, меня поджидаете?

— Мы радуемся прохладе, — отвечает мама. — И поздравляем себя сразу по нескольким поводам. Во-первых, наша дочь закончила вчера двенадцать классов.

— Поздравляем, Люси Дервиш, — подхватыва­ет папа. — Ты справилась.

— У меня еще экзамены впереди и собеседова­ние на факультет изобразительных искусств.

— У тебя все получится, — улыбается мама. — Вчера вечером мы были в мастерской. Ал предло­жил нам взглянуть на твой проект, прежде чем он передаст его в школу.

— И как вам? — Я сажусь между ними на землю.

— Глаз не оторвать, я в жизни ничего подоб­ного не видела, — заявляет мама. — Дочь-худож­ник, вот ты кто у меня.

— Ты упрятала меня в бутылку. Как тебе уда­лось? — удивляется папа.

— Для начала сделала тебя складным, потом про­толкнула внутрь, дернула за веревочки, расправила и укрепила на умном пластилине, чтоб не убежал.

— Хо-хо, доставил я тебе хлопот.

— Я дорожу тобой, пап. А что еще вы празд­нуете?

— Не поверишь: я закончила книжку.

— Вот это да! Здорово, мам.

— А твой отец почти закончил работу над но­вым номером и вчера показал его мне. Выдавать ничего не буду, но мне понравилось. Смешно и грустно.

Папа улыбается:

— Если в юморе нет грусти, это не больше чем заехать тортом в лицо.

Меня бы устроил торт в лицо, означай это сча­стье для нас троих.

— Жутко хочется посмотреть, пап.

— За нас, — говорит мама, поднимая чашку кофе.

— Вы кое о чем забыли. Вы хотели сказать мне, что разводитесь. Это ничего, — успокаиваю я ма­му, которая отрицательно машет головой. — Мне почти восемнадцать, я пойму.

— Люси, мы не разводимся. Я тебе тысячу раз говорила. Я люблю твоего отца, а он любит меня.

— Но живет при этом в сарае.

— Ну, может, для следующей книжки в сарай перееду я, а папа будет жить в доме. А может, я уеду на пару месяцев. Ты теперь большая, спра­вишься. Справишься?

― Н у да. — И вдруг я больше не могу сдержи­вать изводящие меня мысли: — Вы непонятные. Все непонятно. Вы женаты. Вы должны все время хотеть быть вместе.

Мама смеется:

— Мы воспитали очень консервативную дочку. Перегнули с «Гордостью и предубеждением».

— Ничего, — отвечает папа. — Еще не поздно перевести ее на Маргарет Этвуд.

— Очень смешно. До колик. Я вступаю в мир взрослых отношений. Лучше бы дали хороший совет.

— Отношения должны быть на пользу — вот все, что я могу посоветовать. Мне необходимо пи­сать. Твоему папе тоже. — Мама пожимает плеча­ми. — Ты же знаешь, как мы ругаемся, если не на­ходим для этого времени. Но мы любим тебя. Это ты понимаешь, Люс?

— Это я понимаю. — Я много чего не пони­маю, но это понимала всегда. — А остальное все равно непонятно.

— За семью Дервишей, — провозглашает мама, снова поднимая чашку кофе. — Замечательную и немножечко непонятную.

Видимо, здесь как с искусством. То, что я виде­ла в маме с папой, больше говорило обо мне, чем о них. Я смотрю, как они болтают и смеются, — кто сказал, что их романтическая история закон­чилась? Да нет же. Просто она перебралась в са­рай. От такого поворота меня разбирает смех.

— Может, разведете огонь в походной плитке и сделаете мне оладьи?

— Волшебно, — улыбается мама.

Снимаю браслет и отдаю папе:

— Пусть принесет удачу новому номеру. Хотя надо сказать, после сегодняшней ночи я сильно со­мневаюсь в свойствах этого браслета.

Папа готовит оладьи. Мой мобильник начина­ет гудеть и вибрировать. Это Ал. «Тень здесь. Пря­мо сейчас». Представляю Эда за работой и наде­юсь, что рисунок не будет похож на те, что мы ви­дели в городе. Но даже если теперь, благодаря Бет, там есть надежда, маленький уголок стены все еще остается за мной. Уголок, на котором мне якобы важно, что он не умеет читать, что он без гроша, что у него нет работы. Не хочу, чтоб он рисовал меня такой.

Напяливаю шлем, хватаю велосипед.

— Я скоро вернусь.

— Где пожар, Люси Дервиш? — кричит папа.

Внутри. Огонь — это я. Огня во мне достаточ­но, не грех поделиться с Эдом. Я выезжаю в тот момент, когда темное небо светлеет и загорается алым. Я осталась должна Эду пару слов. Для тебя. Это важно для тебя.

Я мчусь по Роуз-драйв, где мусоровозы забира­ют мусорные баки, и в воздухе плывет запах жас­мина от парфюмированных мешков. Одурманен­ные им дома грузно опираются на сплетенные кроны деревьев. Только бы успеть. Ну пожалуйста. Только бы мне успеть к Эду прежде, чем ночь офи­циально кончится, прежде, чем появится уголок стены, где я его недооцениваю.

Созвездия заводских огней блекнут. На гори­зонте встает город: серые здания, устремленные ввысь. Я люблю это место при свете дня не мень­ше, чем ночью. Люблю груды ящиков в корабель­ных доках и старые постройки. Люблю улицу Ала, где собраны всевозможные ремесла. Люблю, что среди этой неразберихи мастерская Ала и граффи­ти Тени всегда застают меня врасплох. На верши­не холма я убираю руки с тормозов и лечу вперед.


Я стремительно распыляю небо. То и дело ози­раюсь. Краска течет по стене, и все, что кроется в моей голове, перетекает из баллончика на кирпич. Смотри, Люси. Смотри, это мы с тобой, выпущен­ные на стену. Смотри, мы такие огромные, что раз­минуться невозможно, когда бы ты ни приехала.

Со ступенек мастерской босс Люси следит за моими действиями и шлет эсэмэску. То и дело оборачиваюсь, не едет ли она, но вижу пока толь­ко его.

Закончив, я отхожу подальше, оценить картину целиком, и понимаю, что это лучшая из всех мо­их стен. За спиной кто-то прихлебывает. Обора­чиваюсь, и старикан протягивает мне кофе.

— Хорошие у тебя работы, — говорит он. — Тень, правильно?

— Правильно. Вообще-то меня Эдом зовут.

— Ал.

Мы жмем друг другу руки.

— Не похоже на остальные рисунки, — кивает он на стену.

— Меняю стиль.

— Мне нравится.

— Ваши работы мне тоже нравятся. Потолоч­ные цветы. Я сначала думал, это фанфары, но Лю­си мне объяснила. Вы послали ей эсэмэску?

На долю секунды в его глазах мелькает удив­ление.

— Даже несколько. — Он снова отправляет со­общение. — Думаю, она появится с минуты на ми­нуту. Рано ты сегодня вышел на работу.

Я еще не ложился. Вообще-то я работаю по ночам.

— А я всегда спозаранку приступаю. Стекло лучше всего делать на рассвете. В другое время су­ток таких чистых красок не бывает.

Теперь я понимаю, почему Люси так тепло го­ворит об Але. Он напоминает мне Берта. Я рас­спрашиваю про университет, о котором она рас­сказывала, признаюсь, что с чтением у меня не очень, а он в ответ говорит, что в университетах предусмотрена помощь на такие случаи.

— Можно ходатайствовать о назначении секре­таря — того, кто будет излагать твои мысли пись­менно. Ты никогда так не пробовал?

— В школе за меня обычно писал Лео, но я ушел из десятого класса. И творческого проекта у меня нет.

Ал делает глоток кофе и смотрит на стену.

— А может, и есть. Люси хорошо фотографи­рует. Одолжу вам свой фотоаппарат. Сделай сним­ки рисунков.

— И что, из этого выйдет проект?

— Наверняка сказать не могу, но у меня есть знакомая, Карен Джозефа. Надо узнать у нее.

— Миссис Джей.

— Мисс Джей вообще-то. Она преподавала изо у Люси в двенадцатом классе.

— Я ее знаю. Она просто супер.

— Да, — соглашается Ал, — она супер.

Мы глядим на спуск, откуда должна появиться Люси. Как сказал бы Берт, она «тянет кота за хвост».

Помолчав немного, я говорю:

— Я люблю Вермеера. А вы?

— Тоже, — отвечает Ал. — Был на выставке, ко­торую привозили в начале года?

— Да, ходил туда с другом, владельцем магази­на «Краски», где я работал. Теперь он умер, и ра­боту я потерял.

— А мне как раз нужен уборщик. Рекоменда­ции у тебя есть?

— Ага. Рекомендации есть.

И вот так, за пару минут, я получаю работу. Мы идем в мастерскую, он объясняет, что к чему. Я даю ему номер Валери.

— А еще вы можете спросить у миссис... то есть у мисс Джей. Она подтвердит, что я умею рабо­тать.

— Да я и не сомневаюсь.

Я брожу по мастерской, рассматривая стеклян­ные изделия. «Паруса воспоминаний», — говорю я вслух, беря со стола одну из бутылок. Блестящая работа. Воспоминания, закрепленные в умном пла­стилине. Словно все ее мысли перед тобой как на ладони. В последней бутылке — крошечная стена с рисунком Тени. Тем самым, где у меня на кир­пичах синее небо.

— Такой оттенок синего во всей округе не най­ти, — показываю я Алу. — В самую точку.

Короче, я оставляю Люси записку — и еду на­зад. Доезжаю до конца улицы и тут вижу, как она несется на всех парах в знакомом шлеме с молни­ей на боку. Стою и жду, пока она подъедет.

— Привет, — говорит она.

— Привет, — отвечаю. — А я с твоим боссом познакомился. Он работу мне предложил — уби­рать мастерскую.

Я хочу, чтоб она сразу поняла, что я не тот, что был ночью. Я еще не знаю, какой я теперь, но точ­но другой.

— Здорово, до чего же здорово, — повторяет она, снимая шлем и приматывая его к рулю.

— Что-то выражение лица у тебя на «здорово» не тянет. Выглядишь ты вот так, — показываю я.

— Серьезно? Но я правда рада за тебя, — оп­равдывается она. — Что, неужели прямо так?

— Ага.

— Наверное, будет проще, если ты снова закро­ешь мне лицо.

— Ты неисправимый романтик, как я погляжу.

Тогда она сама закрывает себе лицо рукой.

— Там, у казино, перед тем как ты уехал, я хо­тела сказать, что это важно для тебя. Это ты при­даешь значение тому, что бросил школу, потерял работу, читаешь не так, как хотел бы. Ты, но не я.

Я чувствую что-то внутри. Там больше не пусто.

— Я не пошел грабить школу.

— Знаю. Я ездила тебя спасать.

Мой взгляд прикован к веснушке на шее Люси, и у меня масса новых дорожных маршрутов.

— Как считаешь, теперь всю жизнь придется бе­гать от Малькольма? — спрашивает она.

— Вот еще. Брат Лео принял меры. Но по тем­ным паркам гулять все же не советую.

— Не стоило врать мне всю ночь. Я чувствую себя последней дурой после всего, что наговори­ла про Тень. Зря ты не сказал мне правду. Вот это действительно важно.

— Знаю. — Не могу оторваться от веснушки у нее на шее. После сегодняшней ночи я в долгу у Люси. Все думаю о той картине Вермеера, с ве­сами. В конце концов, за душой нужно что-то иметь, что-то весомое. Хотя бы немного. — Ты мне нравишься. Я врал, потому что не хотел выглядеть в твоих глазах идиотом. Там, на шоссе, когда мы остановились, я пробовал сказать тебе правду.

Она молчит целую вечность.

— Самое время сказать, что я не идиот, — пре­рываю я молчание.

— Если я тебе нравлюсь, почему ты вернулся к Бет? — наконец говорит она.

— Я не вернулся к Бет.

— Правда?

— Слушай, давай ты все же снимешь руку с ли­ца? Жутко неестественно так разговаривать.

Она убирает ладонь и улыбается, и у меня в го­лове проносятся одна за другой сотни будущих стен. Петляющие зеленые лабиринты и два блуж­дающих по ним человека. Дверные проемы, за ко­торыми отрываются дороги. Небо точь-в-точь то­го оттенка, что я искал.


Я слушаю Эда, закрыв глаза. Что-то новое зву­чит в его голосе, то, чего раньше не было. Может, так звучит правда. Я ему нравлюсь. Три столкнув­шихся слова. Он не вернулся к Бет.

— Правда?

— Слушай, давай ты все же снимешь руку с ли­ца? Жутко неестественно так разговаривать.

Снимаю, и мы, улыбаясь, смотрим друг на дру­га, и неловкости нет. Эд не вернулся к Бет. Мои родители любят друг друга, но не хотят постоян­но жить вместе. Дилан с Дэйзи скандалят, но не расстанутся, по крайней мере до ее следующего дня рождения. Лео — поэт, и ему нравится Джезз, вот и весь курс.

О любви я ровным счетом ничего не знаю. За­то знаю, что хочу поцеловать Эда. Хочу, чтоб он был счастлив. Сейчас он счастливее, чем раньше: я вижу, потому что сняла руку с лица.

— Я ходил к ней, — рассказывает он. — Полу­чилось, что ходил попрощаться. — Он снова улы­бается. Улыбаюсь и я. — У тебя потрясающая улыб­ка, — говорит он.

— Папа остается жить в сарае, но разводиться мои родители не собираются.

— Понятно.

— Хотелось тебе сказать. Видимо, приступ от­кровения.

— Понятно, — говорит он, наклоняясь все ближе, и по всему телу бежит «дзынь», и я вол­нуюсь, я страшно волнуюсь. — Тебе плохо? — спрашивает он.

— Мне хорошо. Ну давай же, давай.

Он прижимается губами к веснушке у меня на шее. Солнце, спасибо тебе. Спасибо, спасибо, спа­сибо! Он прокладывает губами дорогу к моим гу­бам и кровь в моих жилах превращается в расплав­ленное стекло, блестящее, цвета карамели, текущее от его дыхания. Не прикладывая ни малейших усилий, я левитирую, и еще, и еще.

— Больше не ври мне, — говорю я.

Он отвечает:

— Заметано.

— Ты ушел из школы, потому что не мог чи­тать, — догадываюсь я.

— Да, и еще потому, что одна девчонка слома­ла мне нос.

— Больше всего в нашем городе я люблю твои работы, — признаюсь я.

— Я посвятил тебе стену, — говорит он. — Как знать, может, она последняя.

— Почему последняя?

— Может, я поступлю в университет, про кото­рый ты рассказывала. Может, начну рисовать на бумаге.

— Разве такие, как ты, живут не ради адреналина?

— Это про Лео. Хочешь посмотреть?

Мы подкатываем велосипеды к мастерской и смотрим на стену.

— Вот это да.

— Спасибо, — улыбается он.

Это солнце. Раскаленный комок стекла, побеж­дающий ночь. Эд не подписал рисунок, но я знаю, кто он. И знаю, кто я. Правда, пока не знаю, кто мы вместе. Он достает баллончик и рисует желто­го птенца. Только этот птенец не спит грудкой кверху.

Он проснулся.