Признания шпиона (fb2)

- Признания шпиона (пер. М. Малыгина, ...) (и.с. Секретные миссии) 3.89 Мб, 452с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Пит Эрли

Настройки текста:



Пит Эрли Признания шпиона



ПРОЛОГ. ДРАМА НАЧИНАЕТСЯ

Как попасть в тюрьму?

Олдрич Хейзен Эймс в начале 1994 года сознался, что работал на КГБ, и я намеревался взять у него интервью с глазу на глаз для настоящей книги. Но как это сделать? Его держали под строгой охраной в центре заключения Александрия, многоэтажной тюрьме к югу от Вашингтона, федеральный округ Колумбия. Департамент юстиции уже негодовал по поводу контактов Эймса и прессы. Вскоре после ареста у меня было короткое свидание с Эймсом, когда умница Плато Качерис, назначенный ему судом в защитники, устроил встречу с ним группы телевизионных деятелей и литераторов. Тогда для короткой, «не для печати», беседы встретились я и трое других авторов. Каждый из нас добивался исключительного права на интервью с ним. Денег ему никто не мог предложить, правительство конфисковало бы любые платежи, а предлагать право на редакцию книги у меня и в мыслях не было. Тем не менее я знал, что у Эймса было достаточно причин, чтобы разговориться. Его бесила манера обращения властей с женой. Он считал, что ЦРУ несправедливо представляет его как пьяницу и авантюриста. К тому же известность тешила тщеславие.

7 июля 1994 г. В разделе слухов и сплетен газеты «Вашингтон пост» прошло сообщение о том, что Эймс принимает в тюрьме журналистов, готовых его интервьюировать. Федеральная прокуратура пришла в ярость. Ответственный за судебное преследование супругов Эймс помощник прокурора США Марк Дж. Халкоуэр направил Качерису сердитое послание.

«Узнав о нашествии в последние дни представителей средств информации в тюрьму, — негодовал он», — считаю, что пришло время… согласовать детали… будущих контактов вашего клиента со СМИ». Напомнив Качерису, что разглашение Эймсом закрытой информации остаётся противозаконным актом, Халкоуэр предупредил его: «правительство, а не господин Эймс решает, что составляет государственную тайну». Впредь, объявил Халкоуэр далее, Эймсу не будет дозволено встречать кого-либо из прессы без разрешения ЦРУ и присутствия кого-либо из его цензоров.

— У меня для вас хорошие и плохие новости сразу, — позвонил Качерис. — Хорошая — согласие Эймса работать над книгой с вами, и только с вами.

— Ну а плохая? — поинтересовался я.

— Не представляю, как вы теперь сможете встречаться с ним в тюрьме без контроля ЦРУ над каждым его словом.

Я знал, что в связи с Эймсом у правительства были серьёзные причины для беспокойства. 31 год он проработал в Оперативном директорате ЦРУ, известном как ОД. Эймс знал многие из наиболее деликатных секретов ЦРУ и в рамках холодной войны участвовал во многих его рискованных шпионских играх. Специальностью Эймса был КГБ, та самая организация, которая позже стала его хозяином. Но я подозревал, что помимо соображений государственной безопасности у правительства были и другие причины желать молчания Эймса. С момента его ареста 21 февраля 1994 г. ЦРУ и ФБР обрабатывали общественное мнение по двум направлениям. Отставные работники ЦРУ анонимно аттестовали Эймса как мелкого неумелого чиновника, которого часто можно было видеть дрыхнувшим за рабочим столом после обеда. Тем временем ФБР искушало средства массовой информации чередой целенаправленных брифингов. Нью-йоркскому журналисту Питеру маасу Бюро даже открыло исключительный доступ к своим специальным агентам, чтобы его версия поскорее попала в печать. И маас на первых же страницах своей книги «Шпион-убийца» громогласно объявил, что подлинная «суть дела» не в Эймсе и его шпионских делах, а в том, «как Эймс был выслежен и схвачен ФБР».

Подобный поступавший из официальных источников вздор доверия у меня не вызывал. Если Эймс на самом деле был некомпетентным простаком, как могло ЦРУ доверять ему свои важнейшие секреты? И если ФБР действительно отличилось в этом деле, то как объяснить тот факт, что для поимки Эймса понадобилось девять лет. В этой истории явно было скрыто больше, чем вышло на поверхность.

Обычно не так уж трудно изучать известную личность, но не такую, как Эймс. Поскольку большую часть своей чиновничьей карьеры он провёл на секретной работе, информацию о нем ЦРУ могло утаивать от публики на законном основании. У меня был только один способ узнать, кем в действительности был Эймс и почему он стал изменником: нужно было побыть с ним наедине. Необходимо было понять, чем он живёт, каким видит себя и окружающий мир.

Но как? Как попасть в тюрьму, особенно после новых правил Халкоуэра, ограничивших доступ прессы к Эймсу? И главное — как эти правила будут действовать?

Большая часть моей журналистской карьеры прошла в Вашингтоне (округ Колумбия), и один из первых усвоенных мной уроков состоял в том, что федеральные чиновники любят отдавать распоряжения без консультации с людьми, которым предстоит их выполнять. Я предполагал, что Халкоуэр известил о своих новых правилах ЦРУ и ФБР. Но, спрашивал я себя, потрудился ли он информировать о них кого-либо из тюремного персонала?

Я приехал в тюрьму Александрия, попросил о встрече с шерифом. Последний оказался занят, его секретарь посоветовал обратиться к заместителю шерифа Ричарду Р. Раскэку, администратору деловому и строгому. Он встретил меня холодно. Я объяснил, что Эймс согласился работать только со мной над книгой и я хотел бы взять у него интервью. На Раскэка мои слова не произвели впечатления. «Допусти вас к Эймсу, — сказал он, — придётся каждому журналисту, который попросит, разрешать встретиться с ним. Мы не готовы к подобному повороту дел», — решительно отрезал он.

Я отметил, что Раскэк ничего не сказал об инструкции Халкоэура, и решил не отступать.

— Но вам вовсе не придется пускать в тюрьму всех, — настаивал я. — Эймс не хочет разговаривать с другими журналистами, он будет говорить только со мной.

Раскэк промолчал, но по выражению его лица было видно, что мои доводы его не поколебали. И вдруг мне повезло.

— Вам не следует беспокоиться, — сказал я, — со мной у вас не будет никаких проблем. Собирая материал для своей последней книги, я целый год провёл в тюрьме строгого режима в Ливенуорте (Канзас). Так что мне не привыкать иметь дело с заключёнными и общаться с охраной. — Тут я вручил ему экземпляр своей книги в мягком переплёте «Горячий дом: жизнь за стенами ливенуортской тюрьмы».

— О, я только что ею прочитал! — оживился Раскэк. Книгу рекомендовал ему один из приятелей, и она ему понравилась. Мы немного поговорили о главных персонажах, о трудностях работы в тюрьме.

— Когда вы вошли, я был готов сказать: «Не видать вам Эймса!» — признался Раскэк. — Теперь готов, пожалуй, дать добро, если только сам Эймс подтвердит, что желает вас видеть, а его адвокат не будет возражать.

Мы пожали друг другу руки, и я пошёл к выходу, но остановился: «Если это возможно, я бы предпочёл говорить с Эймсом не в комнате для свиданий, а в адвокатской приёмной, где защитники принимают своих подопечных». Мне было известно, что обычно заключённым приходится разговаривать с посетителями по телефону, в специальном помещении, через перегородку из толстого стекла, и чувствовал, что Эймс по телефону говорить не захочет из-за опасения, что его запишут.

— К сожалению, та комната переназначена только для адвокатов, — отказал Раскат.

Я пожелал начать работу в тот же вечер. Раскэк обещал предупредить дежурного. Не хотелось встречаться с Эймсом в дневные часы: ФБР и ЦРУ продолжали его допрашивать (виновным, как я упоминал, он уже себя признал) и можно было нарваться на кого-нибудь, кто мог бы донести Халкоуэру. Около восьми вечера я вошел в пустой вестибюль тюрьмы. Сдерживая волнение, подошел к проходной — кабине из пуленепробиваемого стекла, напоминавшей окошко банка, работающего с клиентами в автомобилях. Что, если Раскэк звонил Халкоуэру или получил копию прокурорского распоряжения с новыми правилами насчет контактов Эймса с прессой?

— Чем могу быть полезен? — спросил охранник по внутреннему телефону.

— Я пришел для встречи с Олдричем Эймсом. Разрешение заместителя шерифа Раскэка имеется.

Охранник порылся в куче бумаг на столе. «Сожалею, но у меня на ваш счет нет никаких указаний», — был его ответ.

Меня бросило в жар.

— Придется позвать дежурного начальника, — добавил он.

Время остановилось. Я смотрел на часы в вестибюле, следя за тем, как маленькая красная стрелка ползет по циферблату. Через несколько минут послышался громкий щелчок, тяжелая задвижка шумно повернулась в замке, стальная дверь слева от меня открылась из нее вышла миниатюрная женщина в белоснежной накрахмаленной блузке и голубых брюках с отутюженной складкой. Это и был дежурный начальник, на попечении которого находилась в тот вечер тюрьма.

— Мне нужно взять интервью у Олдрича Эймса, — обратился я к ней, — разрешение Раскэка получено сегодня днем.

— Знаю об этом, — ответила она, — но есть одна загвоздка.

Проклятие! Должно быть, стало известно о циркуляре Халкоуэра.

— Ничего об этом нигде не написано, — продолжала начальница, — но с г-ном Раскэком я сегодня говорила, он предупредил о разрешении. Будем считать, что все в порядке.

Она перемолвилась с охранником на проходной, затем повернулась ко мне:

— Где бы вы хотели говорить с ним?

— Некоторое время назад вместе с Качерисом я здесь уже встречался с Эймсом. Это было в адвокатской комнате наверху — место как нельзя более подходящее.

Она приказала охраннику:

— Распорядитесь, чтобы г-на Эймса препроводили в адвокатскую. Сейчас там никого нет, так что все в порядке.

Через несколько минут я уже стоял в адвокатской комнате, поджидая Эймса. Никто из нас ни словом не обмолвился, когда конвоир его ввел, но как только офицер вышел, мы обменялись рукопожатием и оба улыбнулись.

— Как, вас впустили без цензора? — удивился Эймс. — Не думал, что такое возможно! Поразительно, просто не верится!

В этот самый момент конвоир вернулся: «Извините, г-н Эрли, небольшая формальность».

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу. Стало известно распоряжение Халкоуэра, гадал я. Или Раскэк передумал. Лицо Эймса оставалось невозмутимым.

Страж протянул мне бланк и ручку: «Правила требуют, чтобы это было вами подписано до встречи». Я поставил подпись, охранник ушел.

Эймс разразился смехом. «Любопытно, — сказал он, — если бы это были не вы, а парни, говорящие с русским акцентом, их тоже пустили бы сюда, чтобы встретиться со мной?»

В последующие несколько недель мы виделись почти каждый вечер. Никто ни разу не поинтересовался моими приходами и уходами. Нас оставляли в адвокатской комнате наедине. Как-то вечером Эймса показался мне рассеянным. На вопрос, в чем дело, он прижал палец к губам, показывая, что говорить не следует. Нагнувшись, осмотрел снизу наш стол, разыскивая спрятанные микрофоны, затем проверил оба наших стула, осмотрел стены. Явных микрофонов не было. «Простите, но просто не верится, что ЦРУ вечер за вечером позволяет вам запросто приходить сюда, — сказал он. — Это безумие. Ни в какие ворота не лезет. Я бы мог рассказать вам все! — Он посмотрел на меня. — вчера вечером я было подумал: а что, если вы один из них, пытаетесь выяснить, ну, вы понимаете, не говорю ли я вам нечто такое, что ЦРУ — ФБР не слышат на допросах?»

«Ничего подобного, — возмутился я. — Ни один порядочный журналист не станет работать на правительственную организацию, особенно на ЦРУ». Эймс рассмеялся: «вы действительно так думаете?» в его вопросе звучал намёк на мою наивность.

В ходе наших ежевечерних встреч Эймс ответил на каждый из вопросов, заданных мной. Запретных тем не было, включая закрытую информацию. Более 50 часов разговоров с ним записаны на плёнке. В один из вечеров, когда я приехал к нему в тюрьму, Эймс объявил: «Они знают о наших встречах. Эфбеэровец мне сказал, что один из их агентов наткнулся на ваше имя в списке посетителей. Надеюсь, что пленки у вас надежно хранятся?»

Они были спрятаны надежно.

— Только не говорите мне, где именно, — сказал он. — Не хочу, чтобы они меня об этом спрашивали.

— Почему? Не можете хранить секретов?

Моя шутка его вроде бы успокоила его. «Если бы за это дело отвечал я, — сказал он, — вы сегодня же были бы арестованы на пороге этой тюрьмы, а плёнки ваши были конфискованы».

Я не был уверен, что он шутит. «Не думаю, что ФБР станет связываться с писателем, — ответил я. — Помните, что говорится в первой поправке к конституции?» — «Поверьте мне, — отвечал он, — если бы только ФБР ведало, что содержится на ваших пленках, оно постаралось бы их уничтожить».

Мне стало не по себе. В ответ на мою просьбу о сотрудничестве Эймс поставил условие. Я пообещал ему сразу же по завершении интервью отправиться в Россию. «Если вы побываете в Москве, ФБР и ЦРУ не смогут с уверенностью определить, я говорил вам нечто такое, что не подлежало огласке, или вы узнали об этом от русских, — пояснил он. — Тогда никто не сможет ничего приписать мне».

Лифт в тот вечер, казалось, еле полз с этажа, где находилась адвокатская, до вестибюля. Не поджидают ли меня там агенты ФБР с наручниками наготове? Я осторожно выглянул: кроме охраны на проходной — никого. То и дело оборачиваясь, поспешил к машине. Никто меня не преследовал, не было ФБР и дома.

На следующее утро раздался телефонный звонок.

— Говорит Марк Халкоуэр. Я являюсь помощником прокурора США и веду обвинение по делу Олдрича Эймса. Мне доложили, что вы брали у него интервью в тюрьме, приходили по вечерам, встречались наедине.

— Да, — согласился я.

— Этого не должно было случиться. Вас не имели права к нему допускать, — проворчал Халкоуэр.

Я молчал, молчала и трубка.

— Обещаю, г-н Эрли, вам больше никогда не разрешат бывать у него без свидетеля в комнате. Никому не позволено беседовать с ним наедине.

Несколькими днями позже Эймса перевели в федеральную тюрьму особо строгого режима в Пенсильвании, где изолировали от других заключенных. Насколько мне известно, больше ему ни разу не позволили встретиться в тюрьме с кем-либо из журналистов без цензора ЦРУ.

Слово, данное Эймсу, я сдержал. На самолете «Бритиш эйруэйз» я в скором времени летел в Лондон — место моей первой остановки на пути в Москву. В Англии я намеревался взять интервью у Олега Гордиевского, высокопоставленного работника КГБ в прошлом, который 11 лет работа на секретную службу Великобритании, известную как МИ-6, пока при таинственных обстоятельствах не был отозван в Москву и уличён в измене. Эймса обвиняли в том, что это он выдал Гордиевского КГБ. И если бы в 1985 году МИ-6 не поспособствовала побегу Гордиевского из Москвы в ходе дерзкой операции среди бела дня, он был бы расстрелян.

Мы встретились с Гордиевским в английском пабе, где, потягивая тёмный эль, говорили о его шпионских делах. «КГБ продолжает пользоваться медикаментами для того, чтобы развязывать языки людям, — предупреждал он меня. — Так что, когда будете в Москве, бдите, особенно получив приглашение на обед».

На следующее утро я улетел в Россию. Никогда раньше там не бывал. Русского не знаю. Понятия не имел, что меня там ждёт. Эймс снабдил меня рекомендательным письмом. В нем содержалась настоятельная просьба к возможным русским источникам помочь в написании книги. Эймс предупреждал, что в КГБ к моему приезду отнесутся с подозрением, возможно, примут за агента ЦРУ. «вам нужно будет убедить их, что это не так», — наставлял Эймс.

Уже на пути в Москву, в воздухе, до меня вдруг дошла вся степень сумасбродства затеянного. Подумать только, после 50 с лишним часов наедине с «кротом», внедрённым в ЦРУ шпионом КГБ, все ещё раскручиваемым ЦРУ и ФБР, я, писатель, направляюсь в Москву. Чем это все обернётся?

Немецкий корреспондент, мой знакомый, дал мне домашний телефон в Москве Бориса Александровича Соломатина, отставного генерала КГБ. В течение 20 без малого лет, в разгар холодной войны, Соломатин направлял многие разведывательные операции КГБ против США. Он был резидентом КГБ в Вашингтоне, когда в 1967 году морской офицер Соединённых Штатов Джон А-Уокер-младший по своей воле стал агентом КГБ. Снова мне сопутствовала удача. Я лично знал Уокера. Он был героем моей первой документальной книги «Семья шпионов». Я рассчитывал воспользоваться знакомством с ним, чтобы заинтересовать Соломатина во встрече со мной.

«Скажите, пожалуйста, как поживает мой друг Джон Уокер?» — спросил Соломатин, как только я представился по телефону. Голос звучал дружелюбно. Я начал было объяснять цель своего приезда в Москву, но, услышав имя Рика Эймса, Соломатин меня оборвал: «Давайте о таких делах не будем говорить по телефону». На следующий день мы встретились в вестибюле известной московской гостиницы. Невысокому, широкоплечему, с низким от многих лет беспрестанного курения голосом Соломатину было уже 70 лет, но это был все ещё красивый мужчина с крепким, до боли в пальцах, рукопожатием, проницательными глазами и живым умом. Я сказал ему о намерении взять интервью у человека, который «вел» Эймса. Он усмехнулся.

— Мое правительство никогда не говорило, что г-н Эймс на нас работал. Политика нашей разведывательной службы не позволяет комментировать такие случаи. Да и что такого рода признания могут дать? Ровным счётом ничего! Поэтому думаю, что в Москве вы никого не найдете, кто стал бы говорить на эту тему.

— Генерал, — продолжал я, перейдя на шепот, — в прошлом месяце я в течение 50 часов с глазу на глаз говорил с Олдричем Эймсом в тюрьме: только он и я. Эймс попросил меня связаться с вашим руководством и поговорить о его деле. Он дал мне это письмо.

Я протянул ему конверт. Соломатин не спеша развернул письмо и внимательно прочитал. Это было переданное Эймсом послание с просьбой о сотрудничестве со мной.

— ФБР и ЦРУ позволили вам в тюрьме встречаться с этим человеком? — спросил он.

Я рассказал, как мне удалось пробиться к Эймс, но, судя по его реакции, он мне не поверил.

— С вами свяжутся, — произнёс генерал, пряча письмо в карман своего зимнего шерстяного пальто. — Желаю хорошо провести время в Москве.

Была полночь, когда в квартире, где я остановился, зазвонил телефон. «Завтра в 10 утра за вами придёт машина, — сказал голос в трубке, — ждите у дома, пожалуйста».

Это было сказано на отличном английском, без намека на русский акцент. В ту ночь я не сомкнул глаз.

На следующее утро, в 10 ровно, к дому подъехала белая «волга». Ее водитель, человек без малого двух метров роста и под 140 килограммов весом, распахнул заднюю дверцу. Я нагнулся, заглянул вовнутрь.

— Приветствую вас, г-н Эрли, садитесь.

Я узнал голос говорившего со мной по телефону человека, сел в машину. «Зовите меня Юрием, — сказал мой хозяин на заднем сиденье, протягивая правую руку. — Американцы без особого труда выговаривают это имя». Потом Юрий добавил: «в машине лучше не разговаривать».

Минут 20 «волга» ехала по заснеженным улицам, пока не остановилась у большого многоквартирного дома. «Генерал Соломатин пригласил нас в гости», — пояснил человек, назвавшийся Юрием.

Мы вышли из лифта в тот момент, когда супруга генерала, приятная женщина в зимнем пальто оливкового цвета, прощаясь, целовала Соломатина в щеку. Соломатин пригласил нас войти, проводил в гостиную, где на столе стояли две бутылки кока-колы и яблочный пирог. Юрий сел напротив и, не прерывая, слушал, как мне удалось проникнуть в тюрьму и взять интервью у Эймса. Когда я закончил, Юрий несколько минут взволнованно переговаривался с Соломатиным на русском. «Простите нашу бестактность, — сказал он, — но история, рассказанная вами, никак не укладывается в сознании».

Юрий стал задавать вопросы, выискивая в моих ответах какую-либо ошибку, оговорку, которая изобличила бы во мне обманщика. Через несколько минут он снова заговорил с Соломатиным по-русски. Постепенно их разговор становился все громче и оживлённее: казалось, они спорили.

Обращаясь ко мне по-английски, Соломатин сказал: «То, что вы смогли повидать этого человека, в нашей стране сделать попросту невозможно. Мой товарищ считает, что этого не могло случиться и в вашей стране».

Оба смотрели на меня в упор. «Но случилось же, — ответил я несколько раздражённо. — И если бы вы представляли себе механику Вашингтонской бюрократии, то поняли, что это — сущая правда».

«Могу ли я задать вам несколько вопросов об Эймсе?» — вежливо спросил Юрий. Не дожидаясь ответа, он начал спрашивать. Стало ясно, что Юрий или когда-то встречался с Эймсом или непосредственно занимался им в КГБ. Он знал слишком много подробностей об Эймсе, чтобы их можно было выудить из газет. Очевидно, его проверку я прошёл: вопросы с пристрастием об Эймсе прекратились. «Чего вы хотите от нашего руководства?» — спросил он. «Я хотел бы встретиться с людьми, занимавшимися Имсом непосредственно, с сотрудниками КГБ, которые работали с ним. Я хотел бы взять у них интервью для своей книги. Мне нужна информация об агентах, раскрытых Эймсом, о людях, которые были казнены».

Теперь уже Соломатин несколько минут говорил что-то Юрию по-русски. Я ждал, понятия не имея, о чём шла речь.

«Через два дня я свяжусь с вами. Мы вместе пообедаем и поговорим о ваших просьбах», — сказал Юрий.

Его водитель отвёз меня назад, на квартиру.

Два дня спустя ровно в 10 пришла та же самая «волга» с Юрием на заднем сиденье. На этот раз машина долго петляла по городу, то вливаясь в автомобильные реки на улицах, то вырываясь из них, проскочила несколько переулков вверх, вниз и обратно. Так мы в полном молчании ехали около часа, пока не остановились у мрачноватого многоквартирного дома из бетонных панелей. Я полагал, что обедать предстоит в ресторане, но Юрий возразил: нежелательно, чтобы нас видели вместе. Подъезд дома, к которому мы подъехали, не был освещён, только три маленькие лампочки горели в вестибюле, близ подъезда на улицу не выходило ни одно окно. Несмотря на утреннее время, день был пасмурным, тусклым.

Мы вошли в кабину лифта, и Юрий нажал кнопку седьмого этажа. С натужным скрипом лифт пополз вверх. Юрий подвёл меня к квартире без номера. Дверь открыла худенькая привлекательная блондинка. Она была молода, одета в чёрную юбку и темно-голубую блузку. Обручального кольца, которое замужние женщины в России по традиции носят на пальце правой руки, у неё не было. Юрий расцеловал женщину в обе щеки. Та покраснела. Мне она пожала руку и пригласила в комнату, где был накрыт обеденный стол. Когда я садился на предложенный ею стул, то заметил, что мы с Юрием расположены не точно напротив друг друга.

Он устроился сантиметров на 15 левее. Тогда я обратил внимание, что в центре антикварного орехового буфета за его спиной, на уровне моих глаз, было зеркало. Я посмотрел на собственное отражение и заподозрил, что за зеркалом скрывается видеокамера. Наш обед, судя по всему, снимали.

Женщина налила водки. Я отказался. Юрий, однако, настоял на тосте — за мир во всём мире. Хозяйка протянула мне хрустальную рюмку. Я поднёс ею было к губам, но, вспомнив предостережение Олега Гордиевского, воздержался. Женщина подала закуски, я их попробовал вслед за Юрием. Он достал из кармана карточку с пометками.

— Скажите, пожалуйста, что Эймс думает о причинах своего провала? — начал он, заглядывая в карточку.

— Он обвиняет в нем вас, — ответил я, — я имею в виду КГБ.

— Почему?

— Потому что, как только он называл вам имена сотрудников КГБ, которые работали на ЦРУ, вы их арестовывали и расстреливали.

По его словам, это выглядело так, как если бы над зданием ЦРУ в Лэнгли повесили огромный транспарант с неоновыми буквами: «крот».

— Но, друг мой, — сказал на это Юрий, — не надо забывать, что, по информации, идущей от вашего правительства, шпионская активность г-на Эймса началась в 1985 году. Большая часть казней приходится на тот же или на следующий год. Если вина за появление неонового транспаранта в Лэнгли лежит на нас, как считает Эймс, то чем объяснить, что для его ареста ЦРУ и ФБР понадобилось целых девять лет'?

— Думаю, что ЦРУ было не так легко признать, что в его рядах действует изменник. К тому же я не столь высокого мнения о талантах ФБР, как вы.

— Если говорить серьёзно, Пит, могло ли это быть подлинной причиной? — продолжал Юрий с доброжелательной интонацией. — Подумайте сами, с чем вы предлагаете согласиться. Разведывательные службы всего мира учитывают возможность враждебного проникновения. Они следят за первыми признаками измены кого-либо из своих сотрудников, малейшими намёками на неё. И в ЦРУ работают не такие уж простаки, чтобы не заметить ту большую неоновую вывеску. Нег, друг мой, нет. У внезапного ареста г-на Эймса в 1994 году причина скорее всего иная.

— Например?

Помолчав, Юрий спросил:

— Не упоминал ли Эймс кого-нибудь в нашей стране, возможно, здесь, в Москве, кто мог бы его выдать, раскрыть ЦРУ?

Такой оборот беседы начинал меня беспокоить.

— Нет, — ответил я, — на этот счёт Эймс мне ничего не говорил. К тому же он как будто раскрыл на вашей стороне всех, кто работал на ЦРУ. Хотя Эймс, естественно, сознавал опасность разоблачения его кем-либо в Москве.

— Этим человеком, друг мой, мог быть и не агент, — сказал Юрий. — Эймс мог быть выдан кем-либо из чиновников на государственной службе. И если предположить, что именно это и произошло, то Эймс узнал бы об этом человеке только после своего ареста. Его ведь все ещё допрашивают? На этот счёт на допросах ничего не всплывало?

— Я просто не знаю. Если в Москве такой человек есть, то Эймс мне его не называл. Так вы считаете, что Эймса мог выдать кто-либо из государственных служащих?

Юрий от прямого ответа уклонился: «в политике, как и в разведке, вероломства хватает».

Он перешёл к следующему вопросу, заглянув в карточку. 30 минут и дюжину вопросов спустя все они были исчерпаны. В тот же момент наша хозяйка подала главное блюдо. «Давайте поедим сначала, потом я расскажу о том, что вас интересует», — сказал Юрий. Наконец обед был окончен.

Юрий достал из кармана другую карточку.

— Вы готовы?

— Да, — ответил я нетерпеливо.

— Моё правительство не будет делать официальных заявлений насчёт того, работал ли Эймс на КГБ. Мне, однако, поручено передать вам в неофициальном порядке, что, по нашему мнению, имеется достаточно доказательств того, что г-н Эймс не несёт ответственности за разоблачение изменников, которые были арестованы в 1985 году и позже казнены. В каждом отдельном случае эти люди попались в результате собственных ошибок или промахов ЦРУ и иных учреждений США, из-за чего ими и заинтересовались в КГБ. Я готов рассказать вам, как был разоблачён каждый из этих шпионов. Начнём с изменника Олега Гордиевского.

Юрий излагал тщательно отработанный текст и в течение последующих 20 минут дал подробные объяснения, которые полностью реабилитировали Эймса. Я не мог скрыть разочарования. Эймс сам мне признавался, что выдал КГБ имена более 20 агентов, которые были завербованы ЦРУ или ФБР. А Юрий доказывал, что Эймс не помогал ни КГБ, ни советской военной разведке, известной как ГРУ — Главное разведывательное управление, раскрыть кого бы то ни было из этих агентов. И тут до меня дошло, насколько наивно с моей стороны было думать, будто КГБ пожелает обсуждать со мной дело Эймса. В заключение Юрий поинтересовался, имеются ли у меня ещё какие-либо вопросы. Я отвёл глаза и уставился прямо в зеркало в шкафу напротив.

— Только один, — ответил я. — Если Олдрич Эймс не передал КГБ и ГРУ ни крохи стоящей информации, за что же тогда ему заплатили более двух миллионов долларов — больше, чем когда-либо платили американскому изменнику?

Юрий не дрогнул.

— А где доказательство того, что бывший Советский Союз платил Эймсу вообще? — спросил он. — Нет абсолютно никаких документов на этот счёт, которые вели бы к КГБ или ГРУ. ФБР, понятно, заявляло, что после ареста на квартире у Эймса были обнаружены бумаги, наводившие на подозрения в его причастности к шпионажу на КГБ, но как можно быть уверенным в их Подлинности?

Продолжать спор не имело смысла, однако я не устоял и, уже спрятав записную книжку, сделал последний выпад:

— То, что вы говорите, может быть, и правда, но я так не думаю. Я уверен, что г-н Эймс на вас работал, и основанием так думать служат собственные признания Эймса, сделанные мне лично.

Юрий пожал плечами.

— Ещё какие-либо вопросы имеются? — спросил он.

— Нет.

Вернулась хозяйка. Юрий стал расхваливать обед: «Пит, правда ведь, обед был замечательным?» Я кивнул в ответ. «А как вам русские женщины? — спросил он. — встретишь ли женщин, красивее русских?» Блондинка улыбнулась.

Поджидая лифт, мы молчали. Я был раздосадован. Лифт едва полз вниз. Тут Юрий снова заговорил чуть слышным шёпотом: «Ну поймите, друг мой, неужто вы вправду дума" ли, что Москва может признать, что Эймс на нас работал?

Не помните разве, как реагировали президент и конгресс на арест Эймса? Как возмущены они были? Чему послужило бы такое признание? Как бы нам это помогло? Не считайте же нас полными простаками».

Говоря это, он смотрел прямо перед собой, потом повернулся ко мне: «вы нравитесь мне, Пит. Видно, что вы честный человек. Может быть, я смогу сделать что-нибудь для вас, как это вы в Вашингтоне говорите, не для печати». «Неофициально, — поправил я. — Никто никогда не узнает вашего имени».

Двери лифта открылись. На улице похолодало, и я был рад, что водитель дожидался нас, не выключая мотора. В машине было тепло. Юрий распорядился по-русски. «волга» тронулась под хруст снега под шинами, маневрируя по прилегающей к дому огромной площадке для парковки автомашин. Машины стояли на ней без видимого порядка. Не рядами, бампер к бамперу, а как попало, как если бы их хозяева ехали-ехали и вдруг встали. Одни машины покрывала корка льда, другие стояли, забрызганные грязью. На некоторых, видно, давно не ездили вообще. Вся площадка была подобна лабиринту, по которому мы теперь петляли.

Ехали молча. Я думал об Олдриче Эймсе, об одной из последних встреч с ним. Тогда я посетовал вслух насчёт других авторов, торопившихся с выпуском книг о нем. Мне было известно, что в стремлении обскакать один другого они передвигали сроки своих публикаций. А мне не хотелось участвовать в этой рыночной гонке. Хотя Эймс сотрудничал только со мной, я не собирался слепо брать на веру все, что он говорил. Требовалось время, чтобы проверить рассказанное, поговорить с его друзьями, встретиться с его критиками. Эймс посмеялся над моими страхами: «Не волнуйтесь, без меня и без КГБ полной картины никто не получит». Потом он проехался на мой счёт: «вас хватило, чтобы достать меня в тюрьме, а вот сможете ли вы поладить с КГБ?»

«А что, русская сторона дела действительно так необходима?» — помнится, поинтересовался я. Он даже расстроился: «Очень нужна! Некоторые вещи так и остались в тени. Есть ещё секреты, о которых мало кто знает». Я туг же спросил, что именно он имеет в виду, но Эймс уточнять не стал.

После того вечера в тюрьме осталось какое-то тревожное чувство. Эймс драматизировал ситуацию, как только мог.

«Вещи, оставшиеся в тени… Есть секреты, о которых мало кто знает…» Его голос звучал в моих ушах. Тогда я был готов объяснить это склонностью Эймса к театральщине, но, сидя рядом с Юрием на заднем сиденье «волги», которая в эти мгновения выезжала на главную магистраль Москвы, и глядя на появившиеся в отдалении величественные контуры Кремля, я подумал, что Олдрич Эймс не преувеличивал. Совсем нет.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СЕМЕНА

Вы нас учите гнусности, — я ее исполню.

Уж поверьте, что я превзойду учителей.

ВИЛЬЯМ ШЕКСПИР, "Венецианский купец»

Почему он изменил?

Измена?

Он повторяет это слово вслух, словно в шоке. «И слово-то звучит зловеще, не так ли?» — спрашивает он. Ему больше нравится, когда говорят «шпионаж». Это благозвучнее, даже экзотично и гораздо современнее. Он усмехается. Игра в слова — не было ли это одной из хитростей, которые он осваивал на Ферме — знаменитой разведшколе ЦРУ, что в нескольких часах езды на юг от Вашингтона? Его работа специалиста-оперативника в ЦРУ как раз в том и состояла, чтобы невероятное звучало обыденным, чтобы убедить «объект» в том, что ничего нет зловещего в передаче самых охраняемых секретов его страны иностранной сверхдержаве. Подобные "песни" звучат, естественно, лучше, если вербовщик искренне верит в то, что проповедует, и сам он выглядит искренним, распространяясь о «торжестве демократии» и «деле мира во всём мире». Когда-то верил и Эймс. Но потом? О нет! много было всего, слишком много. И он стал иначе смотреть на противоборство разведок. «Чаще всего это глупая игра, — поясняет он. — взрослые люди надевают игрушечные маски, пытаются подсмотреть друг у друга карты, мухлюют, как школьники при игре в детский покер.

Глава 1

Для чего это делается? Чьим интересам это служит?» Он делает паузу, собираясь с мыслями.

«Кого считать большим глупцом? — спрашивает он с азартом. — Человека, верящего в свою собственную ложь и ночи напролёт пытающегося понять очевидные противоречия в его жизни? Или того, кто знает, осознает, что имеет дело с фальшью, но использует ею в собственных интересах? Он засмеялся, но тут же закашлялся. Бесконечные сигареты, а он их курит одну за другой, сказываются. Он курит с мальчишеских лег и теперь, на середине шестого десятка, в тюрьме, бросать не собирается. За решёткой и так слишком мало удовольствий.

Измена. Почему Рик Эймс изменил своей стране?

Его занимает этот вопрос. Он подходит к нему как бы с позиции третьего лица, как будто ему самому интересно найти на него ответ. Толкнул ли Эймса на измену случай, а может быть ею семена всегда находились в его крови, дремали в каких-то ущербных ДНК, ожидая своего часа? Такая постановка вопроса его забавляет. А не была ли его измена изначально предопределена? И какие из поступков человека он сам полностью контролирует, спрашивает он, а какие из них предопределены до его появления на свет? Есть ли вина родителей в его поступке? Или это, может быть, последствие пережитой в детстве травмы, давно забытой?

Измена.

Он закрывает глаза. «Полагаю, что вам хотелось бы узнать о моем прошлом. Это то, с чего каждый начинает, не так ли? Автор должен найти объяснение преступного поведения своего героя, какой-то скрытый в нем дефект, дающий понять, как он превратился в чудовище. Публика этого ждёт, нет — публика этого требует, не так ли? — говорит он. — Требуется социальная аутопсия. Кто-то должен изречь: «вот почему Рик Эймс сделал то, что он сделал!» Его недостатки должны быть сильно увеличены, выставлены на всеобщее обозрение, категорически осуждены. А то читатель может задуматься: "А я не мог бы сделать то, что сделал он?».

Измена.

Снова кашель. Через пространство лег он мысленно возвращается в детство. С чего начать? Ему хочется курить, но последняя сигарета была выкурена час назад. Он кашляет снова, потом начинает.

У Долли был только один здоровый глаз. Рику было четыре года, когда он подошёл к лошади со стороны слепого глаза. Накануне он видел, как отец запрягал Долли, и теперь хотел сделать это сам. Испугавшись, Долли лягнула, ее копыто угодило Рику в грудь. Он отлетел на несколько футов и упал на землю без сознания. Его нашёл отец. Мать подумала, что он умер, но через несколько минут Рик пришёл в себя. Доктор позже нашёл, что инцидент большого вреда не нанёс, хотя, по его словам, если бы удар пришёлся чуточку повыше, мальчик погиб бы. Таково самое раннее воспоминание Рика.

В годы второй мировой войны семья Эймсов арендовала ферму на окраине Ривер Фоллз (штат Висконсин). Тогда этот город, примерно в 26 милях от городов-близнецов — Миннеаполис и Сент-Пол (штат Миннесота), начитывал четыре тысячи жителей. Родители Рика Карлтон и Рашель выкармливали цыплят, сажали овощи для себя и на продажу. Заработанные таким образом деньги служили дополнением к тем 37 долларам 50 центам в неделю, которые Карлтон получал, преподавая историю в учительском колледже в Ривер Фоллз. Сразу же по окончании войны Картон бросил ферму и перебрался в дом на Ист-Каскеш-авеню, 423. Место находилось всего в нескольких кварталах от колледжа и от роскошного дома на Сквирел Ноб-стрит, в котором жили родители Карлтона Джес Хейзен Эймс и его жена Луиза. Джес нисколько не удивился, когда его сын бросил фермерство. Он расценил это как очередную дурацкую выходку Карлтона.

Всем было известно, что Джесу трудно угодить. К концу войны истекал 28-й год, как Джес занимал пост президента учительского колледжа. Придёт время, и городские летописцы высоко оценят его роль в превращении ничем не примечательной школы в процветающий, всей стране известный институт с четырёхлетним обучением. В Ривер Фоллз это было самое заметное учреждение. Еще до того, как в 1917 году стать президентом колледжа, Джес прославился в качестве соавтора, вместе с братом Мерлом, серии популярных учебников по американской истории. Джес был, вероятно, самым авторитетным гражданином своего города и отлично играл эту роль. Своих распоряжений он никогда не делал дважды, исполнения требовал безукоризненного. Так он управлял колледжем, так же, по всеобщему мнению, вёл себя и в собственном доме.

Супруга Джеса Луиза была по крайней мере на фут меньше ростом, чем ее долговязый муж, и столь же общительна, сколь неприступен был он. Дочь канадского проповедника-конгрегационалиста, Луиза была превосходным музыкантом: ещё не окончив школы, она пела в профессиональной опере. У супругов было два сына и две дочери. Карлтон всегда считался наиболее одарённым из них. В 1922 году ему доверили прощальное выступление на выпуске в школе Ривер Фоллз. Никого не удивило, когда он объявил о намерении стать учителем, как отец. Три года спустя Карлтон окончил колледж с дипломом преподавателя. И вдруг случилось нечто совершенно неожиданное. Он объявил, что в поисках приключений едет на Запад. Через несколько дней уехал, практически не представляя даже, куда и зачем. Время от времени родные получали от него письма, но Джес был так зол на него, что писем этих не читал. Луиза берегла их…

Через 12 лет, без денег и работы, Карлтон возвратился домой. Джес устроил его преподавать в колледже. В свой первый день работы преподавателем он познакомился с 20-летней студенткой Рашель Олдрич, поразительно уравновешенной и красивой девушкой. Ее отец, Джон Олдрич, выпускник Гарварда, перебрался в Висконсин, чтобы заняться молочной фермой. Мать ее, Мейбл Лакмен, была ненасытным книгочеем и отличалась свободным образом мыслей, который явно опережал распространённые в обществе понятия. С первой их встречи Мейбл невзлюбила Карлтона Эймса. Не из-за того, что он был на 13 лет старше ее дочери: Мейбл разглядела в нем неудачника. Однако, несмотря на материнское предостережение, в 1938 году Карлтон и Рашель поженились. 26 мая 1941 г. на свет появился Олдрич Эймс. Примерно в то же время его мать окончила колледж с омом учителя. Все звали его Рики. Второй ребёнок — Нэнси — появился через год после Рика. В 1945-м родилась ещё одна девочка — Алисон.

В своих воспоминаниях Рик рассказывал о детстве столь идиллическом, будто оно пришло прямо из сказок — телевизионных сценариев 50-х годов. Практически каждую субботу Рик ходил в местный кинотеатр смотреть «Супермена» и мультики «Багз Банни», после которых показывали какой-либо вестерн. Билет стоил 27 центов — около половины недельной суммы Рика на карманные расходы. Остальное уходило на сладости. В девять лет Рик с приятелем стали самостоятельно выбираться на ночёвки в палатках на берега Пит- ручья, который петлял по территории колледжа. В Ривер Фоллз все знали друг друга. В случае каких-либо неприятностей ребята могли бы искать защиты в ближайшем доме.

Вспоминая детство, Рик не мог припомнить ни единого случая, когда бы его родители спорили, ссорились, сплетничали или употребляли бранные слова. Обычно Карлтон и Рашель садились после обеда в гостиной, читали под классическую музыку или джаз по радио. Как правило, Рик с сестрой были там же, каждый со своей книгой. К десяти годам Рик прочитывал по три-четыре книжки в неделю. А Алисон не раз приводила в изумление своих нянек, читая им сказки на сон грядущий. Это в три-то года!

Лето 1949 года Карлтон проводит в университете в Мадисоне, работая над докторской диссертацией. Так был сделан шаг, повлёкший в конечном счёте драматические перемены в его жизни и жизни всей семьи. В диссертации, которую он защитил в 1951 году, давался анализ борьбы за независимость Бирмы от Великобритании. Понимание Карлтоном бирманской политики произвело на его научного руководителя Пола Нэпланда впечатление столь сильное, что тот отравил потихоньку экземпляр диссертации своему приятелю из ЦРУ. Бирма тогда очень интересовала Управление. Оно развернуло там секретную операцию, которая в конечном счёте потерпела полный провал. Операция «Пайпер» была начата в 1949 году, вскоре после того, как Мао Цзэдун вышвырнул из Китая националистических сторонников Чан Кайши, что означало конец кровавой гражданской войны. Основная часть отрядов Чан Кайши скрылась на Тайване, но 50 тысяч его солдат бежали через границу Китая в Бирму. Там среди горных отрогов дальнего бирманского севера они нашли своё пристанище. Этими войсками командовал генерал Ли ми, и ЦРУ немедленно организовало снабжение его деньгами, снаряжением, оружием, рассчитывая повернуть генерала против Китая, чтобы сбросить Мао. Между 1949 и 1951 годами отряды Ли Ми дважды вторгались в Китай, но коммунисты были им не по зубам. В декабре 1951 года Китай обвинил Соединённые Штаты в том, что они пытаются свергнуть китайское правительство. Тайно поддерживая войска генерала, государственный секретарь США Дин Ачесон темпераментно опроверг обвинение, но несколькими днями позже газета «Нью-Йорк таймс» опубликовала доказательства того, что генерал Ми находится на содержании ЦРУ. Ачесону пришлось взять назад своё опровержение, что вызвало замешательство в Белом доме. ЦРУ приказали прекратить финансирование секретной войны. Заволновалось бирманское правительство. Премьер-министр У Ну, опасаясь, как бы Китай не воспользовался разоблачениями в качестве предлога для вторжения, объявил о запрете на все виды американской помощи Бирме. Как только ЦРУ прекратило поддерживать генерала, он тут же отказался от планов возвращения в Китай. Взамен он использовал свои войска, чтобы установить контроль над весьма прибыльной контрабандой героина в регионе. Так с помощью полученного от ЦРУ оружия генерал в одночасье стал одним из самых опасных наркобаронов Юго-Восточной Азии.

В начале 1952 года на территории колледжа в Ривер Фоллз появился неизвестный, который спрашивал Карлтона. Он прибыл с предложением. Хотя американская помощь оставалась в Бирме под запретом, ее правительство не препятствовало учёным приезжать для исследовательской работы. Незнакомец посоветовал Карлтону взять в колледже академический отпуск, а ЦРУ посодействует ему с получением гранта от частного Катервудского фонда для научной работы в Бирме. Для посторонних Карлтон будет заниматься написанием учебника для колледжа, что было бы логичным развитием темы его докторской диссертации. На самом деле ему предстоит работа в качестве сотрудника ЦРУ. Управление передаст ему имена бирманских политических деятелей и военных, в контакте с которыми заинтересовано ЦРУ. На него также будет возложена задача передачи денег издателям в Рангуне, чьи газеты ЦРУ секретно финансирует.

Карлтон был в восторге. Управление открывало перед ним возможность послужить своей стране, неплохо заработать и посмотреть мир. Рашель также считала, что предложение открывает замечательные перспективы. И хотя им не следовало распространяться об этом, Карлтон и Рашель посвятили родителей в свои планы. Мать Рашель пришла в ужас. «Не может быть достойной работа, если человек должен скрывать, чем он занимается», — парировала она. Джес Эймс поддержал жену: «Чем его не устраивает работа в колледже Ривер Фоллз, почему он не желает быть учителем, как отец?»

17 мая 1952 г. Карлтон официально попросил об отпуске. «мне предложили некоторое время поработать на государственной службе, — хвастался он. — Это будет разведывательная работа, возможно, на Дальнем востоке». Через несколько недель семья Эймсов перебралась в Вашингтон, где Карлтона обучили искусству вербовки. В начале сентября 1952 года они отравились в Бирму. Рику было тогда 12 лет, Нэнси — 11, Алисон — 8. Никто из них понятия не имел, что их ждёт.

Поскольку по легенде Карлтон в частном порядке занимался научной работой, он не стал жить в американском посольском городке, а снял в одном из самых богатых районов Рангуна великолепный особняк. В этом доме, отгороженном от мира высоким забором, во время войны размещался штаб японского каВалерийского полка. Двухэтажная вилла сдавалась с прислугой, среди которой были весьма экзотические личности.

Приезд Эймсов в Рангун совпал с фестивалем огней — местным праздником. Под вечер на праздник пришла группа исполнителей бирманской драмы, имеющей ту особенность, что готового сценария у спектакля не было, каждый артист выступал экспромтом и до самого конца представления никто не знал, чем оно завершится.

В соответствии с планом, согласованным с Управлением, Карлтон стал членом модного — «только для европейцев» — водного клуба в Рангуне, вступил в престижный английский яхт-клуб и еще в один элитарный мужской клуб. Рашель стала устраивать изысканные обеды, на которые приглашались самые влиятельные в стране политические деятели, герои освободительной войны, работники американского посольства, а также представители бирманского авангарда и среди них — известный актёр кино Маунг Маунг Тау. По воскресеньям Картон отправлял детей в яхт-клуб, а сам конфиденциально встречался с коллегой из ЦРУ. Последний иногда оставлял ему деньги для вручения кому-либо из опекаемых Управлением бирманцев, но чаще расспрашивал о болтовне на приёмах и об интервью, которые устраивал Карлтон. Во время одной из таких воскресных встреч Карлтон упомянул о русском по имени Виктор Лесиовский[1], с которым он познакомился на одном из коктейлей.

Босс Карлтона в ЦРУ был крайне удивлён. Чаще всего советские остерегались сближаться с представителями западных стран, боялись, что в Москве их заподозрят и придётся срочно собираться домой. Лесиовский был известен как сотрудник КГБ, встреча с ним Карлтона наводила на размышления. А не пытается ли Лесиовский завербовать Эймса? Карлтону было поручено сойтись с Лесиовским как можно ближе, и в последующие недели он не раз делал эти попытки, но успеха не имел. В личном деле Эймса появился отзыв босса: Карлтон Эймс не годится для вербовки. Придёт время, и точно такой же ярлык получит его сын.

В 1955 году двухлетняя командировка в Бирму закончилась. Рашель собрала детей. «мы не вернемся в Ривер Фоллз, — объяснила она. — Будем жить в Вашингтоне». Чем такое решение вызвано, не сказала. Всех троих такая весть напугала. «Нечего бояться нового места, — успокаивал детей Карлтон. — Вы Эймсы. Вы особенные, не как все. У каждого из вас на плечах умная голова. Все будет хорошо».

Через много лег в тюрьме Александрия Эймс вспомнит зги слова ободрения так отчётливо, как если бы их повторила материализовавшаяся тень самого Картона Эймса. Высокомерия в словах отца не было. Его следовало понимать так, что принадлежность к роду Эймсов была не привилегией, а скорее обязательством, даже бременем, если хотите. И Рик был полностью согласен с отцом. Он и его сестры были не такими, как все, — он искренне в это верил. Лидером был его дед Джес Эймс. На него равнялся весь город. Своего отца Рик видел в окружении бирманских генералов и звёзд кино. Каждый мог убедиться, каким значительным человеком он был. Следовало ли из этого, что и его, Рика Эймса, ждёт большое будущее? Безусловно! Он оставит свой след на земле.

Говорит Рик Эймс

Мой отец курил «Честерфилд», временами трубку. Помню, что от него всегда пахло табаком. Он много читал нам и в одном из наиболее ярких воспоминаний видится читающим мне «волшебника Изумрудного города», сидя в гостиной, в кресле, со мной, примостившимся у него на коленях или на скамейке для ног, рядышком. Его домашняя куртка источала запах табачного дыма, а рядом с креслом был шкафчик с увлажнительной камерой для табака. Никогда не забудется чудесное ощущение безопасности, которое я испытывал, сидя у него на коленях и слушая о сказочных приключениях.

Мои родители, казалось, были всегда очень заняты и счастливы. Не припоминаю никаких недоразумений между ними. В выходные дни по утрам мы забирались в их кровать, и папа читал комиксы. От нас требовали хороших манер. Абсолютно исключалась дерзость в любой форме, не разрешалось хлопанье дверьми, и мы знали, что отец не станет покупать каждую модную игрушку.

Не забуду горькой обиды от того, что отец как-то не купил голубую пилотку времён гражданской войны, которую «все дети» тогда носили. «Это не повод, — возразил тогда он, — нечего стремиться быть, как все».

Говорили, что я рос хорошим ребёнком, но, естественно, не без проказ. Я, например, попался на краже конфет в популярном среди взрослых кафе О'Брайена на Главной улице. Отец тогда сам проводил меня до кафе, чтобы я вернул конфеты и извинился перед г-ном О'Брайеном. Никогда больше я ничего не пытался стащить. В другой раз в машине директора начальной школы я выбил боковые стекла, все четыре.

Произошло это событие в мой день рождения, когда я решил испробовать новенький воздушный пистолет. Больше я его, естественно, не видел.

Все в доме вращалось вокруг нас, детей, вокруг семьи вообще. Повсюду у нас были родственники. Праздники становились семейными событиями. Летом обширный клан Эймсов выезжал на пикники, на ферму дяди Кена неподалёку от Ривер Фоллз. Осенью и зимой устраивались большие обеды, главным образом в нашем доме. Летом мы выбирались навестить прабабушку и прадедушку в их коттедже на Сэнд-Лейк. Там у прадедушки была лодочная мастерская. Он изобрёл устройство для снятия коры с древесных стволов. Помнится также, что, несмотря на свой почтенный возраст, он с большим энтузиазмом и темпераментом играл на скрипке.

Дедушка и бабушка жили поблизости. По утрам в выходные дни, а на неделе после школы я проводил с ними много времени. Дедушка Эймс всегда держался с достоинством и был строг даже со мной, зато бабушка была очень сердечным человеком и, помнится, большой выдумщицей. Раскроет, бывало, карточный столик и скажет, что это канцелярия шерифа, или банк, или киоск прохладительных напитков. Как-то она решила, что это вообще страховая контора, и мне пришлось выписывать страховой полис на дедушкин мундштук. Он курил «Олд гоулдз» через мундштук, как Франклин Делано Рузвельт. Хотя дедушка был слишком важен, чтобы ползать со мной по полу на коленях, он рассказывал мне разные эпизоды из американской истории.

Странно, но у меня почти ничего не осталось в памяти об отношениях моего отца с дедом. Распространяться о чувствах у нас было не принято, категорически не допускались пересуды. Понимаю, что звучит это довольно банально, но, восстанавливая в памяти прошлое, прихожу к выводу, что мы все-таки были не такие, как другие семьи. Мама и отец постоянно напоминали, как важно уметь себя вести, следовать идеалам, быть честным, цельным человеком. Они водили дружбу с единственной в городе еврейской семьёй, помнится, отец говорил со мной о евреях, объяснял явление антисемитизма, предрассудки называл злом. Когда в Сент-Поле я впервые увидел черного человека, отец рассказал о рабстве и дискриминации. Нас учили, что мы не лучше других, однако следуем иным, несомненно более высоким принципам и нормам. Теперь это мне представляется чуть ли не классовым признаком, однако ни у матери, ни у отца не было и тени того, что называется снобизмом, свое происхождение они облагораживать никогда не пытались. Личная порядочность, достоинство понимались как главная добродетель наряду с независимостью, нетерпимостью — во всяком случае я так это усвоил — к нытью, нескромности, бахвальству, рвачеству. К добродетелям относились мужество, умение полагаться на собственные силы, довольствоваться достигнутым. Похвалы, хотя они нам доставались, и мы знали, как сильно родители нами гордятся, сами по себе не многого стоят и ради них не стоит стараться.

Много времени я проводил с отцом. Он знал все об инструментах, о ремонте вещей, имел мастерскую, где всегда что-нибудь создавалось. В подвальном этаже мы с отцом соорудили огромную модель железной дороги. Но страстью его были все-таки книги. Вспоминается рецензия в «Историческом обозрении Висконсина». В ней он в пух и прах раскритиковал книгу о Поле Баниане. В 30-е годы американских героев широко рекламировали, детей пичкали историями о большом Джоне Хенри, Пекосе Билле, Поле Баниане и им подобным. Отец расценил это явление так, как оно того заслуживаю: коммерциализация и своего рода политизация «Нового курса» — американский популизм. Отец показал, что Баниан был изобретением агента по рекламе из лесопромышленной фирмы Отец встретился с дедом этого самого агента, с другими старыми лесорубами и доказал, что в лагерях лесорубов никто никогда не слышал народных сказок о Поле Баниане и ничего не знает о них. Меня поразила страсть, с которой он отстаивал правду, большое значение, которое ей придавал.

Трудно передать чувство комфорта и безопасности, которое породила жизнь в Ривер Фоллз. Колледж, родственники, родной дом — все было близким, своим, таким далёким от остального мира. Став старше, я пришёл к мысли, что то время было словно из другой эпохи, как будто родители мои вышли из другого, более раннего поколения, лет на 20 отстали от дня сегодняшнего. Слов нет, Бирма стала серьёзными этапом, оставившим след в каждом из нас. Жизнь в Рангуне укрепила осевшее в сознании чувство исключительности. Мы не посещали американскую школу, не жили в американском доме, мать и отец очень мало вращались среди посольских.

Крайне увлекательно проходили выходные дни. По субботам мы шли купаться или уходили в море на яхте, иногда успевали то и другое. Ещё более насыщенно проходил воскресный отдых. Сначала — водный клуб, где я играл в поло центрфорвардом в мужской команде, успев до этого позабавиться в детское поло. Был я высок ростом, быстро плавал так что устраивал и тех, и других. Потом шёл в яхт-клуб, где был членом взрослой команды, выступавшей в гонках по классу «А». Потом в разряде «Б» управлял в гонке одиночек.

Я быстро познакомился с городом, стал осваивать местную экзотику. Жевал стебель сахарного тростника и пил сок, выжатый из него, изредка курил «черут», больше фасона ради, чем для удовольствия. Раскатывал повсюду на велосипеде, ездил на местных автобусах — старых грузовиках с хлипкими деревянными кабинами вместо кузова, добирался до библиотеки и военного поста. Обычно отправлялся один. самым любимым местом в городе была пагода Шведагон, которая находилась в 15 минутах ходьбы от дома. Это было фантастическое место, особенно ночью. Крытые лестницы, ведущие в пагоду с улицы, были полны очарования. По обеим сторонам лепились киоски, лавки, лотки, с которых бесконечному сонмищу людей продавалась всякая всячина. свет голых, без абажуров, электрических лампочек усиливал сказочность происходившего. Не раз и не два я часов в 10–11 вечера тайком выбирался из дома и бродил по лестницам вверх-вниз, впитывая волнующие звуки, запахи, зрелища, не переставая жевать ни на мгновение.

Открою постыдную свою тайну, никогда до этого в ней не признавался — дома я ел, как конь, но всегда было мало, чувство голода не покидало. На еду уходила значительная часть карманных денег, постоянно я перекусывал на улице, в водном клубе, в яхт-клубе. Не проходящее чувство голода и большое пристрастие к китайской кухне пару-тройку раз находили рискованный выход из положения. Мне было известно, где отец хранил деньги. Испытывая адские угрызения совести, я «заимствовал» пару долларов в кьятах. Садился в автобус, идущий в центр, шёл в большой популярный китайский ресторан, который находился в одной из боковых улочек близ пагоды Суле. Там в одиночестве обжирался. Через несколько часов с чувством сытости и вины возвращался домой ужинать. Встречаются люди, чаще всего женщины, которые не терпят есть в одиночестве. Мне это никогда не мешало.

Время от времени отец ходил с нами в китайский ресторан Нам Сина. Домашний повар готовил индийские, англо-индийские и бирманские блюда. Китайской кухни он не знал, так что наши вылазки к Нам Сину приносили много радости и удовольствия. По сей день вспоминаю его яства. Вероятно, это было самое лучшее из китайской кухни, что я пробовал когда-либо. В ресторане нас обслуживали в отдельном зале за большим китайским столом. Отец за едой рассказывал о мировых событиях. Он любил говорить о борьбе не на жизнь, а на смерть между свободным миром и коммунизмом. В один из вечеров он ошеломил меня практическим выводом из этого противостояния. Подавление свобод и жизненные тяготы в условиях коммунистического режима настолько жестоки и бесчеловечны, что он (говорилось это нам с Нэнси, так как в тот вечер мы были в ресторане втроем) скорее согласился бы принять нашу смерть, чем нашу жизнь под коммунизмом. Нашу смерть! можете себе это представить? Поражённый такой альтернативой, не согласный с ним, но беспомощный, я промолчал, однако многие годы потом размышлял над его словами. Поражала их жестокость, и, несмотря на то что идеалы отца я разделял, скрывавшееся в словах отца отрицание человеческих качеств у сотен миллионов людей просто не воспринималось.

Этого я принять не мог, а также не поверил, что отец даже гипотетически мог желать нашей с Нэнси смерти.

В последующие годы я время от времени вспоминал тот разговор в Рангуне и потрясение, им вызванное. Несогласие с мнением отца подтолкнуло меня на ряд выводов. Окрепла уверенность в том, что, независимо от того, каким ужасным является конкретное правительство и как оно измывается над народом, ни одно человеческое существо не может быть просто отбраковано. Невзирая на масштабы жестокости и зверств при коммунизме, все мы, угнетатели и угнетённые, принадлежим к единой общности людей.

Тот разговор даже теперь не выходит из головы, наверное, потому, что тогда впервые в жизни я решительно разошёлся с отцом. Конечно, тогда я не стал с ним спорить. Был слишком молод. Я просто доел и встал из-за стола.

Говорят другие

У него нет достоинств, которые возмещали бы его недостатки. Не питаю никакой надежды на то, что он когда-либо изменится к лучшему. За его появление здесь я больше виню руководство, чем самого Эймса.

Характеристика Карлтона Эймса, данная резидентом ЦРУ в Бирме


Когда я познакомилась с личным делом его отца, меня поразила аналогия. Мы имеем дело с человеком из города Ривер Фоллз (Висконсин), иными словами, речь идёт не о Чикаго или о чем-то похожем. Человек этот преподаёт в местной школе и вот, имея троих детей и жену, решает переехать в Вашингтон, то есть берет на себя весьма серьёзную ответственность. В середине своего пятого десятка он вдруг меняет профессию, бросает хорошую работу, чтобы ехать на край света и работать шпионом в Бирме. Этот парень явно надеялся достать звезду с неба. Не достал. Думается, Рик пошёл по его стопам.

Сэнди Граймс, ЦРУ


Рик Эймс буквально упивался серией книг английской писательницы Лесли Чартерис, посвящённых легендарному головорезу Саймону Темплеру по кличке Святой. Этим «святым» был Джеймс Бонд того времени — неотразимый, отважный, весёлый английский авантюрист, который колесил по свету, спасая попавших в беду милашек, покуривая сигареты, распивая диски с содовой и раскрывая тайны. Находясь в Бирме, Рик как-то подписался: «Саймон Темплер».

Дэвид Уайз, автор «Странника в ночи» — одной из книг об Эймсе, вышедших вскоре после его ареста


Шпионаж — это страшное дело. Вы предаёте родную страну, мать и отца, изменяете всему, чем школа, вся жизнь учили вас дорожить. Можно понять, почему кто-то идёт на это в условиях полицейского режима, — но Рик Эймс? взгляните на его прошлое. Что толкнуло его на это?

Жанна Вертефей, ЦРУ


Мама и папа считали нас счастливчиками. Все было у нас — здоровье, ум, привлекательность. Мы выросли в крепкой, любящей семье. Перед нами открыты, говорили они, неограниченные возможности. Мы с Риком часто размышляли над этими словами. Высокомерия в них не было. Нам скорее внушали, что большие возможности налагают высокую ответственность. От нас ожидали чего-то особенного.

Нэнси Эймс Эверли, сестра Рика


Эймс должен был точно знать, что он делает. Он приговаривал свои жертвы к смерти. Он знал, что каждый источник, преданный им русским, будет расстрелян. У него на руках была бы и моя кровь, если бы мне не удалось бежать.

Олег Гордиевский, сотрудник КГБ, работавший на Англию.

Утверждает, что был выдан Эймсом.

Глава 2

Весной 1957 года Карлтон Эймс сказал сыну правду: "Я работаю в ЦРУ". Управление занималось в то время программой обеспечения рабочих мест для детей своих служащих на летний период, и Карлтон хотел, чтобы его 16-летний сын подал заявление. Рик полагал, что отец был чиновником Государственного департамента, и эти слова потрясли его. Карлтон предупредил Рика, что он не должен никому об этом говорить. Впоследствии Эймс вспомнил, как отец внушал ему: "И ты и я знаем, что лгать плохо, но если это служит чему. — то хорошему, тогда это нормально.

Можно вводить в заблуждение людей, если ты это делаешь в интересах служения своей стране, но никогда нельзя лгать или обманывать для собственной выгоды".

Тем летом Рик стал работать клерком в старом государственном здании в Вашингтоне, где он проводил большую часть времени, делая условные деньги, которые использовались во время учебных занятий на Ферме. На стене своей спальни он повесил карту мира и отмечал булавками те страны на карте, где были конфликты. Пройдёт какое-то время, и он станет офицером ЦРУ, точно так же, как и его отец, думал он.

Рик не знал, что дела у отца шли плохо. Резидент ЦРУ в Рангуне дал негативный отзыв о его работе, и Управление установило ему 6-месячный испытательный период после возвращения домой. Он успешно выдержал это испытание, но за рубеж его уже никогда больше не посылали. Карлтон временами удостаивался похвалы за его знание коммунистической партии Индонезии и умение готовить "чёрную пропаганду" — сообщения, которые казались вполне правдоподобными, но на самом деле сочинялись в ЦРУ и размещались в иностранной прессе, как правило для подогревания антикоммунистических настроений.

Но поскольку Карлтону приходилось в основном работать "за столом", его, казалось, совсем забыли. Ещё в Рангуне он начал много пить, и по возвращении домой семья стала очевидцем его деградации — следствия хронического алкоголизма. По вечерам он приходил с упаковкой пива, закрывался в кабинете, пил и читал. Когда слухи о пьянстве Карлтона распространились в Ривер Фоллз, мало кто удивился. Из четверых детей Джеса и Луизы Эймс трое были алкоголиками.

В отличие от Карлтона, у Рашель Эймс дела пошли хорошо, после того как она получила работу преподавателя английского в новой пригородной школе в Маклине, штат Вирджиния. "Рашель была для нас как маяк, — вспоминал позднее один из ею бывших учеников, — мы обожали ею. Она была самым лучшим учителем из тех, которых мы когда-либо встречали". Рашель и учитель истории в этой же школе решили преподавать американскую историю вместе, как один курс, и их коллективный метод обучения получил признание по всей стране. Однако Рик не мог посещать уроки матери, поскольку она вела курсы по подготовке школьников для поступления в колледж, а он учился по обычной школьной программе. Позднее Эймс попытался рассеять чувство досады, познакомив сына с ребятами из двух различных групп: теми, кто собирался поступать в колледж, и теми, кто нет. Лучшие друзья Рика были из среды "золотой молодёжи" — Уес Сандерс и Джон Седерс, оба выходцы из семей, принадлежавших к клану ЦРУ. Ребята получили кличку "триумвират", поскольку повсюду ходили вместе и каждый исполнял какую-то роль в клубном спектакле "Юлий Цезарь". У Рика завязалась также тесная дружба с Маргарет (Пегги) Андерсон, в которую он влюбился во время учёбы в школе. "мы считали себя вполне взрослыми, — вспоминала позднее Андерсон, ныне профессор истории Калифорнийского университет в Беркли, — и для нашего возраста мы действительно были такими. Мы все курили и вели бесконечные споры о политике. Мы не были битниками, но смотрели на себя как на интеллектуалов кафетериев".

В августе 1959 года Рик поступил в Университет Чикаго. Почти каждую неделю он писал письма Пегги Андерсон в вирджинский колледж, где она училась. 40 лег спустя у неё ещё будут храниться эти письма. В них Рик с увлечением писал, какое удовольствие ему доставляет быть членом "Блэкфрайерс" — студенческой драматической труппы — и как он проводит все свое время в театре. Рику с трудом удалось перейти на второй курс, откуда он был исключён за неуспеваемость. "Я знал, что дело идёт к тому, что меня исключат, но только скрежетал зубами и отказывался что-либо предпринять. Мне слишком нравилось работать в театре. Карлтон и Рашель были расстроены. Они винили меня за то, что я не имел стипендии, а это ложилось финансовым бременем на семью, — вспоминал Эймс. — Хуже того, впервые член нашей семьи не справился с учёбой. Мои родители были профессиональными учителями, и они не могли поверить, что я был исключён".

Рик остался в Чикаго, по вечерам играя небольшие роли в нескольких пьесах, а днём получал работу в службе временной занятости. Он стал пользоваться именем Эл, начал сильно пить, не брился, переселился в дешёвый дом, где жилье сдаётся внаём, в одном из худших районов Чикаго, а один из торговцев марихуаной стал его лучшим приятелем. Пришедшие в ужас родители просили его возвратиться домой. В ядовитой записке Рик заявил им, чтобы его оставили в покое. Вскоре после этого его продержали всю ночь в тюрьме по обвинению в угоне машины, но когда полиция выяснила, что машина принадлежала одному из его друзей, он был освобождён. Однажды Рик проснулся поздно утром в подавленном состоянии, с головной болью и мыслью о необходимости внести плату за жильё. Он не ел уже три дня, а в свою прохудившуюся обувь вставлял картонные стельки.

Он поехал на автобусе домой. Карлтон ожидал Рика, так же как ожидал его отец Джес, когда он вернулся в Ривер Фоллз после 12 лет скитаний. Карлтон сказал Рику, чтобы он не беспокоился. Он поможет ему получить место в ЦРУ.

Глава 3

Рик переехал в Вашингтон, где вместе со своим приятелем по школе Бобом Данкэном, который изучал в колледже химию и покуривал марихуану, снял дешёвую квартиру. Рик пристрастился к пиву. Во время обычной проверки биографических данных в ЦРУ выяснилось, что однажды Рик вместе с приятелем напились и поехали повеселиться на украденном велосипеде. Рика взяли на работу в качестве клерка в архив Оперативного директората (ОД). Он печатал и помогал регистрировать и подшивать телеграммы, которые сдавались на хранение. Большая часть из них была из зарубежных резидентур ЦРУ, и Рик каждую свободную минуту проводил за их чтением. Другие клерки работали в этом отделе лишь временно, дожидаясь, когда откроются вакансии в программе подготовки младших офицеров (ПМО), но у Рика не было таких шансов, поскольку он не имел диплома об окончании колледжа. Он поступил в Университет Джорджа Вашингтона, но уже следующим летом бросил учёбу, когда один из его чикагских друзей предложил ему место технического директора в летнем театре. Рик сообщил в отдел кадров ЦРУ, что ему необходим отпуск для поступления на курсы иностранных языков, которые существуют только в Университете Чикаго. В ЦРУ удовлетворили его просьбу, не проверив, сказал ли он правду.

Рик весело проводил время, но театр потерял свою былую притягательность: теперь он хотел стать офицером ЦРУ. Когда Рик осенью вернулся на работу, то за столом, за которым обычно работал он, обнаружил блондинку. Рик поразился, увидев ею лицо. Она выглядела как близнец его сестры Нэнси. У них даже имена были одинаковые. Нэнси Джейн Сегебарт, родом из Орчад Парка — пригорода Буффало, Нью-Йорк, только что закончила колледж в штате Огайо, ею отец был ответственным работником банка. Она ждала вакансии по программе ПМО. Рик занял соседний стол, они стали вместе ходить на ленч и подружились. "У нас с ней не было свиданий по меньшей мере полтора года, они начались незадолго до того, как Нэнси уехала для занятий по программе ПМО".

В 1964 году младшая сестра Рика Алисон впала в такую депрессию, что Карлтон и Рашель опасались, что она может наложить на себя руки. Психиатры высказали предположение, что 20-летняя девушка страдает шизофренией, однако Рашель винила себя. Она решила, что слишком многого требовала от своих детей. Это и стало одной из причин исключения Рика из колледжа и депрессии Алисон. Все в семье, за исключением Рика, навещали Алисон в больнице так часто, как это позволял больничный режим. Рик побывал в больнице только один раз. "Я просто не умею вести себя с больными", — сказал он матери.

В тот же год американская школа в Карачи, Пакистан, связалась с Рашель и предложила ей место учителя английского языка на два года. Карлтон решил остаться дома, чтобы заботиться об Алисон. Ему не хотелось подавать прошение об отставке из ЦРУ, к тому же он потерял всякий интерес к жизни за рубежом. Рашель получила предложенное ей место, а Рик переехал к отцу, чтобы составить ему компанию. Карлтон пил как никогда много. На работе его часто заставали спящим за столом. "в 50-е годы в Ривер Фоллз все казалось таким идиллическим, — вспоминал Эймс. — Что произошло?" Однажды в послеобеденное время, когда Рик копался в старых коробках на чердаке, он обнаружил любовное письмо, написанное Карлтоном Рашель до женитьбы. Карлтон описывал, какой прекрасной будет их жизнь вместе: они будут путешествовать, ездить за границу и узнают там так много нового, что другие жители Ривер Фоллз могут об этом только мечтать. Рик положил письмо обратно в коробку для обуви. Он никогда не говорил о своей находке отцу.

У Рика отобрали водительские права после того, как его три раза арестовывали за нарушения в состоянии алкогольного опьянения. Вечерами он пил очень много. Без машины было трудно совершать регулярные поездки из пригорода Вирджинии до ЦРУ и колледжа, поэтому он вновь переехал к Данкэну в город и повсюду ездил на велосипеде. В сентябре 1967 года Рик закончил Университет Джорджа Вашингтона с твёрдой средней оценкой (в) и без промедления подал заявление на учёбу по программе ПМО. В том же месяце, когда Рик был принят, Карлтон ушел в отставку, прослужив в ЦРУ 15 лег. В классе подготовки младших офицеров, где занимался Рик, насчитывалось более 70 человек: это был один из самых больших классов за все времена, причём почти все были белыми. Вьетнамская война быстро пожирала офицеров разведки.

На Ферме студентов разделили на две группы после того, как они прошли двухнедельный базовый инструктаж. Те, кто хотел работать в качестве аналитиков в Информационно-аналитическом директорате (ИД), отравлялись назад в Лэнгли для специальной подготовки. Те же, кто пришел в школу, чтобы стать оперативным офицером, получали полувоенную подготовку и обучались работе разведчиков-вербовщиков. Как и в других бюрократических государственных учреждениях, в ЦРУ была выработана постепенная процедура обучения сотрудников. Предполагалось, что действия Рика во время вербовки шпиона таковы: стадия "оценки", состоявшая из: 1) принятия решения, какого рода информацию ЦРУ нужно получить; 2) выяснения того, какие люди обладают такой информацией; 3) определения, с кем из этих людей вы смогли бы сблизиться; 4) выбора одного из этих лиц в качестве "цели". Вторая стадия называлась "определением": каким способом лучше всего привлечь и использовать "цель" — деньги, запугивание, шантаж.

"Самое главное заключалось в определении слабостей человека, — говорил впоследствии Эймс. — Как только вы определили, в чем уязвимость "цели", можно вырабатывать план, как этим воспользоваться". Третья стадия называлась "разработкой". "вам необходимо найти искусный путь сблизиться с "целью" так, чтобы это не вызвало его или ее подозрений. Необходимо подружиться с этим человеком, — говорил Эймс. — Если офицер ЦРУ заинтересован в вербовке гражданина Болгарии, который играет в теннис, он найдёт кого-либо, кто входит в тот же теннисный клуб, что и болгарин, и организует знакомство. Член клуба, организовавший знакомство, называется вспомогательным агентом, или "агентом доступа", поскольку он даёт офицеру доступ к "цели". Затем следуют "личный подход" и "вербовочное предложение". Могут понадобиться месяцы подготовительной работы, прежде чем офицер сделает "вербовочное предложение". Хороший офицер-оперативник должен быть терпеливым. Если "вербовочное предложение" облечено в форму просьбы друга, уклонился от него "цели" труднее всего, говорили Рику. И чем лучшим другом ты станешь человеку, тем больше шансов использовать его".

Оперативных офицеров ЦРУ учит: чтобы потенциальная "цель" чувствовала себя спокойно, нужно попросить вначале его или ее принести несекретные материалы. "Нам эти документы были совершенно не нужны, — объяснял Эймс. — У "цели" должно было войти в привычку приносить нам документы. Нередко мы платили безумно щедрые вознаграждения за абсолютно бесполезные материалы". Наличные деньги — это та наживка, с помощью которой ЦРУ ловило на свой крючок агентов, поскольку это делало их обязанными оперативному офицеру. Они были также свидетельством участия в шпионаже того или иного лица.

После успешного проведения вербовки оперативный офицер должен руководить агентом. Необходимо обеспечить условия, чтобы "цель" давала нужную информацию и находилась в безопасности. Следующий шаг, рассматриваемый многими как решающее испытание хорошего вербовщика, это передача оперативным офицером своего агента кому-либо другому для работы с ним. "Большинство вербовок производится на базе личной дружбы, — рассказывал Эймс. — Если вы способны передать агента кому-то другому, это означает, что в ваших отношениях произошла перемена. Оперативный сотрудник работал с "целью" так хорошо, что теперь она становится агентом не отдельного человека, а Управления. Оста ещё один, последний, шаг.

Когда в ЦРУ решают, что агент более не нужен, происходит завершение связи с ним. Кому-то приходится сообщать агенту, что платить ему больше не будут".

На Ферме Рику больше всего нравились лекции офицеров — ветеранов ЦРУ. Они были реальным воплощением Саймона Темплера из его мальчишеских мечтаний. Его любимым лектором был оперативник, который занимался полковником Олегом Пеньковским — одним из наиболее значительных советских агентов ЦРУ. В 1962 году с борта шпионского самолёта У-2, пролетавшего над Кубой, были сделаны фотоснимки, показавшие, что на острове строятся стартовые площадки для ракет советского производства.

Однако ответственные сотрудники разведки США хотели уточнить, какого типа ракеты посылаются на Кубу и на какой стадии находится их развёртывание. Пеньковский предоставил информацию, которая оказала большое влияние на принятие Джоном Ф. Кеннеди решения о блокаде острова. Вскоре после того, как Пеньковский оказал помощь США, он был схвачен и казнён КГБ. (После его смерти появились слухи, что он был спущен живым в топку крематория. Офицеры КГБ якобы сняли фильм о казни Пеньковского, дабы он служил предупреждением изменникам. В течение последующих лег эта история преподносилась как факт в многочисленных книгах и журналах. После того, как был пойман Эймс, один автор в своей книге утверждал, что КГБ сжёг в крематории агента, преданного им. Эти истории с крематорием — совершеннейшие небылицы. Пеньковский был расстрелян, и ни один из агентов, преданных Эймсом, не был сожжён в топке крематория, о чем свидетельствуют источники ЦРУ, ФБР и КГБ. (Прим. авт.)

"Большое значение на Ферме придавалось духу товарищества и продуманной нравственной подготовке с целью развеять сомнения, которые могли возникнуть относительно того, что правильно и что неправильно, — отмечал позднее Эймс. — вам говорили, что вы теперь являетесь частью элитной службы, вас выбрали, потому что вы один из самых лучших и способных и ваша работа имеет первостепенное значение для выживания Соединённых Штатов. Из всего этого следовало, что вы наделены правом лгать, мошенничать, обманывать. Вам нет необходимости подчиняться законам в любой зарубежной стране. На вас распространяются только законы США. Конечно, нам говорили о тех вещах, которые никогда не следовало делать, например, о попытках убийства кого-либо. Это то, что могли бы допустить Советы, но не мы. В то время мы не знали, что уже был ряд попыток убийств, организованных ЦРУ".

Некоторые из коллег Рика, в особенности люди с серьёзными религиозными убеждениями, начали выходить из числа участников программы Оперативного директората, рассказывал Эймс. "Они просто не могли смириться с двуличным характером этой работы, а также широко распространённым, я имею в виду действительно широко распространённым, пьянством". На Ферме Рик пил много, зачастую вместе с инструкторами. Это было вполне совместимо с его представлением о ЦРУ.

Одно из главных мест в учебной программе отводилось практическим упражнениям, игре с распределением ролей. Студентам говорили, предположим, что в результате катастрофических политических событий США распались на различные страны. Последней цитаделью демократии осталась "республика Вирджиния". Северо-восточные штаты оказались под контролем коммунистов. Юг представлял собой новую конфедерацию. Существовали также "народная республика Западной Вирджинии" и в такой же мере "красная" "независимая республика Техас". Калифорния оказалась под контролем анархистов. Рика и его коллег разделили на команды и дали задания. Одной группе было поручено выяснить, имеется ли у конфедерации ядерное оружие, другой — завербовать агента. Все эти практические занятия проходили в соседнем городке Уильямсбург.

В 1968 году, в конце своего обучения, Рик попросил о назначении на постоянную работу в отдел Дальнего востока, в то время горячую точку: шла война во Вьетнаме. Он сносно говорил по-китайски, который изучал в колледже, но его собеседование с чиновниками отдела Дальнего востока прошло неудачно, и пришлось прибегнуть ко второму из намеченных им вариантов — отделу советского блока, позднее переименованному в отдел Советского Союза и стран восточной Европы (СВЕ). Он работал в отделе СВЕ в Лэнгли в течение четырёх месяцев и затем получил первое секретное задание. Его направили в Анкару, с тем чтобы выяснить, может ли он применить на практике то, чему его учили на Ферме. Его работа заключалась в вербовках; цель — Советы. Рик был в восторге. Наконец-то он станет шпионом ЦРУ!

Была только одна заминка. Он и Нэнси Сегебарт встречались уже в течение некоторого времени, и Рик знал, что если он не попросит ее выйти за него замуж до отъезда в Турцию, то, вероятнее всего, потеряет Нэнси. Она работала аналитиком в Информационно-аналитическом директорате ЦРУ.

— "Был ли я безумно влюблён в Нэн? Нет. Был ли я привязан к ней? Да. Можно сказать, что она мне очень нравилась? Да. И конечно же, была физическая притягательность. Да, это все было, — говорил позднее Эймс. — Но страсть? Нет, ни в начале, ни потом, и, я думаю, то же самое испытывала она. Скорее, мы питали друг к другу большую нежность. Я помню, что мы не занимались сексом до тех пор, пока не поженились, хотя ей исполнилось 25 лег, а мне на год больше. Никто из нас не выражал особого желания в этом отношении, что должно было послужить для меня своего рода предостережением. Но мы хорошо чувствовали себя вместе, у нас никогда не было серьёзных споров. В интеллектуальном плане мы отлично подходили друг к другу, оба чувствовали, что пришло время завести семью, и этого было достаточно". Однако ЦРУ имело вакансию в Турции для Рика, но не дм Нэн. Если они поженятся, ей придётся подать в отставку. Когда они будут в Анкаре, ЦРУ может вновь нанять Нэн, но в качестве "сотрудника по контракту", и в этом случае она теряет свой трудовой стаж и другие преимущества. "мы часами обсуждали эту проблему, и наконец Нэн согласилась бросить свою работу".

Их бракосочетание состоялось 24 мая 1969 г. "Оглядываясь назад, я думаю, что чувствовал себя в какой-то мере обязанным жениться. Я всегда считал, что это неизбежно должно произойти, и я думаю, что проблемы моих родителей и сестры Алисон усиливают мою потребность в семейной стабильности, восстановлении веры в семейную систему. Я твёрдо уверен, что тогда хотел, чтобы родители видели: у меня все идёт как надо и гордились мной. Я в конце концов закончил колледж и поступил на работу в ЦРУ, а следующий логический шаг — остепениться, женившись".

В семейных разговорах Рик называл свою невесту Нэн, в отличие от сестры Нэнси. Семья Нэн любила проводить отпуск в Аутер Бэнкс, в Северной Каролине, поэтому она предложила провести их медовый месяц вблизи курортного городка Дак. Однажды утром, когда они прогуливались вдоль берега, Рик заметил мальчика, барахтавшегося в волнах. Рик быстро поплыл и вытащил его на берег. Позднее, во второй половине дня, он увидел другого маленького пловца, которого волны во время отлива относили в океан.

Он помог и ему. Спустя значительное время, арестованный за то, что был "кротом" КГБ, Рик много размышлял об этих двух мальчиках. Он чувствовал себя лучше, когда вспоминал, что спас им жизнь.

* * *

Говорит Рик Эймс

Вы знаете, актёры — это странное явление. Я всегда так думал о Рональде Рейгане, и я, замечая это в себе и в других людях, которых знал как актёров. Если вы играете роль, скажем, пилота и вошли в эту роль, каким-то удивительным образом вы считаете, что действительно стали им. Вы думаете, что знаете что-то конкретное, что-то специальное и настоящее из этой профессии. Конечно, вы не можете управлять самолётом, но внушаете себе, что вы — пилот. Я всегда думал, что Рональд Рейган игра роль президента, даже когда он был президентом. Он выполнял роль, которая была досконально продумана. Уяснив, что это за роль, он точно знал, что ему нужно делать. Это сделало роль президента лёгкой для него.

Вопрос к Эймсу:

— Чувствуете ли вы себя более спокойно, играя роль, нежели оставаясь самим собой?

Роль или собственно я, так? На ум приходят многие ответы. Разве все мы не играем роли в жизни? возможно, вопрос правильнее сформулировать так: кто даёт нам эти роли и почему мы принимаем их?

В чем различие между тем, чтобы играть роль и быть самим собой? Разве тот факт, что вы выбрали для себя некую роль, не говорит в какой-то мере о том, кто вы есть на самом деле? Например, Рейган как президент.

Иными словами, вы спрашиваете меня, играю ли я роль прямо сейчас? Не разглагольствую ли я для того, чтобы создать иллюзию у вас и ваших читателей и скрыть моё подлинное я? Не пытаюсь ли манипулировать вами с тем чтобы в книге был создан такой образ, который я придумываю, пока мы говорим? Знаю ли я наверняка, каковы мои собственные чувства? Играю ли я роль, которую воспринял или эта роль и есть подлинный я?

На любой из этих вопросов мне трудно ответить, поскольку часто я чувствую себя как личность искусственным, словно меня каким-то образом вынуждают играть определённую роль или я невольно втягиваюсь в игру тех ролей, которые отличны от того, что я в действительности собой представляю. Иногда это происходит потому, что мне не нравится или я не хочу делать то, что я делаю, иногда — потому что чувствую, что почему-то, по каким-то не совсем понятным и трудно объяснимым словами и действиями причинам то, что я делаю и как живу, это не то, что я есть на самом деле, кем я себя ощущаю или кем хотел бы стать. Но, честно говоря, не знаю, больше ли во мне этого, чем в других людях.

Таким вот образом.

Пожалуйста, заметьте: я не сказал: "Ну и что?" и даже не сказал: "вот в чем дело!", я просто сказал: "Таким вот образом я хочу дать понять, в что здесь дело.

(Длинная пауза.)

Вы должны понять, что мне нелегко даётся выставлять себя напоказ. Я всегда считал себя человеком дружелюбным и искренним почти при всех обстоятельствах, и, тем не менее, я признаю, что часто не могу открыться полностью или позволить себе завязать настоящую дружбу. Я не того сорта человек, который может легко говорить о своих чувствах или откровенничать с кем-то во время коктейля. По этой причине некоторые люди скажут вам, что я надменный человек, хотя я просто сдержанный.

И опять я говорю: «Таким вот образом».

(Длинная пауза.)

Теперь о разнице между исполнением роли в театре и исполнением роли во время шпионажа. Да, это интересно. Главное различие в следующем: в театре имеет место сознательное отключение недоверия. Зрители делают это добровольно, когда смотрят спектакль, и таким образом объединяются с актёром в создании увлекательной иллюзии. В случае со шпионажем дело обстоит не так. Позвольте мне предварительно заметить, что в основном агентами становятся добровольно и прекрасно понимают, на что идут: на риск и прочее. Но в некоторых случаях оперативный офицер подбирает себе роль, которую будет играть. Он становится актёром. Цель его игры, однако, не взаимное создание увлекательной иллюзии, а эксплуатация партнёра путём обмана. И здесь требуются талант или другие качества, которые выходят за рамки игры на сцене. Это способность определить уязвимость человека, выяснить сильные и устойчивые желания вашей "цели" и затем целенаправленно создать такую реальность или сценарий, которые соблазнят "цель". Это требует игры на высшем уровне, поскольку задачей являются обман и манипулирование. А также злоупотребление доверием.

Вы должны понять, что суть шпионажа даже самого безвредного сорта заключается в предательстве того доверия, которым пользуется офицер разведки у "цели". Можно даже сказать, что это — определяющий элемент, поскольку без него нет и шпионажа. Солдат, выполняющий разведзадание за линией фронта, может быть расстрелян как шпион, но он не злоупотребляет доверием. Однако американский военный атташе, который благодаря настойчивым усилиям добивается дружбы и доверия иракского военного атташе в ходе дипломатических приёмов и других мероприятий и использует это не для традиционного обмена военными сплетнями, а для поддержки работы ЦРУ по вербовке, уже злоупотребляет доверием. И если с каким-либо учёным его китайский гость делится личными и компрометирующими взглядами, а тот передаёт их далее, это — злоупотребление доверием. Конечно, можно спорить о том, в какой мере такое поведение предосудительно, продажно, а может быть, оправданно. Но определяющий момент — это всегда злоупотребление доверием. Вот в чем суть работы офицера разведки — предательство доверия другого человека.

Как это относится ко мне лично? Я не обладал талантом и навыками общительного человека, однако, что у меня было, так это способность сосредоточиться на «цели»; установить взаимоотношения, путём манипуляций втянуть себя и его в ситуацию или образ мыслей, которые я наметил, а затем подготовить и осуществить подход. Это у меня хорошо получалось. Я был способен делать это как сам, без легенды, так и под видом другого человека — бизнесмена, учёного, богатого, бедного, женатого, неженатого, либерала, консерватора. Многие удачливые в других отношениях вербовщики испытывали в этом трудности. Возможно, добиваться большего успеха мне помогало в какой-то мере то, что я был на ступеньку выше в умении играть роль, например, исполнять функции другого лица, то есть как раз то, что может создавать трудности оперативным офицерам, которые ощущают себя только самими собою и считают, что пригласить "цель " на семейный пикник — это лучший способ справиться с работой.

Но как исполнение роли сказывается на мне лично? Это объяснить не просто. Я виню Станиславского и его метод за то, что их навсегда смешали все вместе, что многие склонны верить, что успешная игра означает способность перевоплощаться, то есть совмещать, заменять или даже сливать воедино личность актера с предполагаемой личностью героя. это совсем не так. Исполнение роли — это искусство, в котором мастерство определяет почти все, и, повторяю, не существует такой вещи, как представление одного человека, в нем должна участвовать публика. Так о чем я здесь говорю?

Мне кажется, я говорю о том, что в моей профессиональной жизни не было проблем с вхождением в роль. Я мог делать это с большой лёгкостью. Я думаю, что это объясняется тем, что в моей профессиональной жизни это был защитный механизм. Он использовался для обмана, но гораздо в большей степени — для моей собственной защиты, а не для манипулирования людьми.

Конечно, обман всегда включает в себя манипулирование людьми, не так ли? Н-да… Думаю, что я исполнил роль в основном для того, чтобы скрыть, кем я являюсь в действительности. Но опять, насколько я отличаюсь в этом от других? Таковы мы, все люди, не правда ли?

Говорят другие

Суть состоит в том, что наша работа в качестве вербовщиков заключается в использовании людей. Это то, что мы делаем и единственный способ оправдать себя состоит в вере в то, что делает твоя сторона. Если ты не веришь в то, что ты делаешь, является правильным не только с точки зрения интересов твоей страны, но и собственного чувства справедливости и чувства того, что необходимо сделать для защиты демократии — ну что же, тогда никто не удерживает вас от того, чтобы вы перешли черту. Я думаю, Рик просто потерял эти чувства — если он когда-либо их имел. Я не уверен, что имел.

Р. Патрик Уотсон, ФБР


Олдрич Эймс? Надеюсь, он вечно будет гореть в аду!

Сын русского, казнённого после разоблачения его Эймсом как шпион ЦРУ


Сделал ли Рик что-либо аморальное? Он причиняет боль своему сыну, но это не самое главное. Послушайте, все эти шпионы, которые были казнены, знали, на что шли. Точно так же, как и он, они рисковали. Мне не жаль никого из них, а что касается Рика — да, он мой друг и я не знаю никого, кто мог бы так проделывать нечто подобное, как он.

Чак Уиндли, школьный товарищ


На рождественском вечере 20 декабря 1973 г. Эймс так набрался, что сотрудникам службы безопасности ЦРУ пришлось помочь ему добраться до дома. На следующее Рождество Эймс также напился, и офицер безопасности обнаружил его в компрометирующей ситуации с женщиной — служащей ЦРУ.

Из доклада комитета по разведке сената Соединённых Штатов


Я думал, что меня расстреляют. Я никогда не слышал о том, чтобы люди, арестованные КГБ, вновь оказывались на свободе. Я никогда не знал кого-либо, посаженного в Лефортовскую тюрьму и вышедшего живым.

Владимир Поташов, шпион, которого раскрыл Эймс.


Рик, безусловно, не был практичным, когда впервые пришёл в Управление и женился на Нэн. Он был в действительности просто неряшливым. Его волосы свисали до самых плеч, и я клянусь, он просто сам подрезал их ножницами. Они были конечно, не ухожены, не уложены в причёску и даже не выглядели чистыми. Он носил старые очки, которые явно вышли из моды. У него были плохие зубы, и он постоянно курил. Он любил поговорить об идеях. Он не был человеком того сорта, с которым можно посидеть за столиком и поболтать о погоде или о том, что в кафетерии подаётся в этот день на ленч.

Жанна Р. Вертефей, ЦРУ


Джон Соудерс позвонил мне и сказал, что Рик собирается идти на постоянную работу в ЦРУ. Я спросил его: "Куда именно?" И Джон сказал, что Рик хочет поступить в Оперативный директорат. Я, помнится, воскликнул: "О Боже!" Понимаете, мои родители работали в ЦРУ, и я знаю, что оно делает с людьми Те, кто там работает, делятся на две категории: аналитиков и тех, кто занимается оперативной работой, что и собирался делать Рик. Нет ничего безнравственного или аморального в работе аналитиков так называемого Информационно-аналитического директората, но каждый знает, что Оперативный директорат существует в абсолютном и полном моральном вакууме. Люди, которые занимаются тайными операциями, должны расстаться со всеми нравственными категориями, на которые другие опираются в своей жизни. Вы не можете сказать соседям, чем вы занимаетесь. Вам каждый день приходится лгать, но самое плохое — то, что вы оказываетесь в этической пустыне.

Это — мир "Государя" Макиавелли в реальной жизни, когда решения относительно людей и международной политики принимаются исключительно на основе "реалполитик'! Рик был одним из моих ближайших друзей, и я боялся за него. Я боялся того, что с ним может произойти, когда он исчезнет в этом мире мрака.

Уес Сандерс, школьный товарищ

Глава 4

КГБ неохотно делился своей технологией даже со странами-сателлитами, а вот ЦРУ в конце 60-х годов проявляло щедрость, раздавая устройства для перехвата телефонных сообщений. Эймс сказал, что турецкие спецслужбы испытывали денежные затруднения, поэтому Управление передало им подслушивающее оборудование на полмиллиона долларов. Они отплатили ему путём записи телефонных разговоров по линиям связи советского посольства и передачи плёнок. Это происходило не только в Турции, но и повсюду в мире, особенно в Центральной и Южной Америке.

Перед тем как покинуть Лэнгли, Рик внимательно изучил разведдонесения, которые поступили из Анкары, и заметил, что в некоторых из них упоминается молодой офицер ГРУ. У французского бизнесмена установились дружеские отношения с этим офицером, и он сообщил о нем ЦРУ. "Я разработал довольно сложный план вербовки этого офицера", — вспоминал Эймс. Рик хотел запугать его, вынудив поверить, что сотрудники турецкой контрразведки собираются вскоре его арестовать как шпиона и выслать из страны. Рик рассчитывал, что молодой человек запаникует. Он не захочет возвращаться в Москву, где плохие условия жизни. Офицеры ГРУ, которых высылали из какой-либо страны, часто сталкивались с затруднениями при выезде за границу вновь, коль скоро они были раскрыты как разведчики. "Идея заключалась в том, чтобы ввести его в состояние отчаяния и сделать уязвимым. Тогда выступаем мы и предлагаем спасти, заступившись за него перед турками, — говорил Эймс. — вся эта угроза — не более чем хитроумная махинация, но он этого знать не будет". Эймс сказал, что шефы одобрили его план, но, когда он прибыл в Анкару, ему сообщили, что этой операцией будет заниматься старший оперативный офицер. "Этому парню нужно было "прокомпостировать билет" — внести что-то в свой послужной список, что даст ему продвижение по службе, а моя очередь, сказали мне, подойдёт позднее".

Рик не стал расстраиваться, пока не выяснил, что тот самый оперативный офицер не говорит по-русски и знает только несколько турецких слов (это были единственные два языка, на которых говорил офицер ГРУ). "Не было никакой возможности успешно завербовать этого парня, поскольку наш человек не был в состоянии даже связно говорить с ним, — рассказывал Эймс, который прошёл ускоренный курс турецкого языка перед отправкой в Анкару. — все знали, что это не сработает, но никого это не беспокоило Дело заключалось в том, что резидентура ЦРУ в Турции сможет доложить, что ею произведена попытка вербовки, и все получат поздравления". Как и предсказывал Эймс, русский не понял, чего от него добиваются, и уловка провалилась.

"Оперативный офицер ЦРУ получил своё повышение по службе, так что ему было не важно, что мы никого не завербовали".

В Анкаре Рик пользовался своим настоящим именем, но представлялся всем как гражданский служащий, работающий в ВВС США. Чтобы придать достоверность этой легенде, он работал в Анкаре в здании штаб-квартиры ТУСОЛОГ (сокращённое название командного центра США в Турции по оперативному и материально-техническому обеспечению). Предполагалось, что Рик участвует в изучении перспективных планов материально-технического обеспечения, но он проводил все время в поисках "цели" для вербовки.

Перед прибытием в Анкару Рик рисовал в своём воображении, как играет в "кошки-мышки" с КГБ, который пытается поймать его во время свидания с советским агентом в полумраке экзотического бара в Анкаре. Вместо этого он оказался за канцелярским столом, отправляя разведдонесения и отвечая на телеграммы.

«После победы Ричарда Никсона на выборах 1968 года стали говорить о том, что Новый президент хочет, чтобы Управление перестало быть "хорошим парнем", когда дело касается Советов. Новой администрации надоело, что Советы постоянно нажимают на нас, и каждой резидентуре было приказано работать более творчески и подготовить обоснованные планы секретных операций. Я думал: наконец-то мы приступим к оперативной работе и действительно завербуем советского гражданина. Однако шеф нашей резидентуры по-другому понимал значение слов "стать более жёсткими"». Советский Союз в августе 1968 года вторгся в Чехословакию и отстранил чешского лидера Александра Дубчека. По распоряжению резидента в Анкаре были напечатаны тысячи листовок с протестом против вторжения. Эймс проводил рабочие дни на улицах города, пришлёпывая листовки со словами "Помните Дубчека! Помните 68-й!" к стенам и окнам зданий, где располагались различные офисы. "мы хотели, чтобы все выглядело так, будто турецкий народ действительно возмущён вторжением в Чехословакию". Рик провёл несколько недель, распространяя листовки, и тем не менее у него оставалась ещё большая коробка, наполненная ими. Как-то после полудня он и ещё один оперативный офицер поднялись на крышу высокого здания в центре города и сбросили содержимое коробок со стороны, выходившей к деловому сектору Анкары, где, пересекая улицы, осыпая вышедших на обеденный перерыв людей продубчековскими листовками. "мы написали об этом, как о большом достижении резидентуры!"

Жизнь в Анкаре разочаровала Нэнси Сегебарт Эймс, так же как и ее мужа. Совершенным примером бюрократического абсурда явилось то, что тот же самый офицер ЦРУ по кадрам, который требовал ее увольнения из Информационно-аналитического директората, не стал возражать, когда она была принята на работу в качестве административного помощника в том же офисе, где работал Рик. Вскоре она приобрела репутацию энергичного и хорошо работающего, настойчивого и честного сотрудника. Оказалось, что и дома, и в офисе она взяла верх над мужем.

Через год после назначения в Анкару Рик наконец получил возможность использовать своё умение вербовщика.

Профессор американского университета, работавший преподавателем в Анкаре, предложил Рику представить его турецкой студентке, члену радикальной студенческой организации "Девгенг", ставившей целью свержение турецкого правительства. Студентка, которую Рик собирался завербовать, была близким другом Дениша Гешмиса, одного из лидеров "Девгенга". ЦРУ было заинтересовано в проникновении в "Девгенг", поскольку Турцию сотрясали массовые волнения. премьер-министр Сулейман Демирель был вынужден уйти в отставку, и в стране было введено военное положение. Газеты подвергались цензуре, действовал запрет на печатание и распространение книг, производились незаконные аресты и ходили слухи, что особые правительственные отряды похищают диссидентов из студенческих общежитий в ночное время. Лично Рику нравилось большинство демократических реформ, за которые выступали критики правительства, но он знал, что США не будут противодействовать существующему правительству. Агентство национальной безопасности США использовало Турцию для строительства на ее территории многочисленных постов для перехвата сообщений на советских линиях связи. В Турции находилась часть Ядерного арсенала США, и важное значение имела поддержка НАТО со стороны турецкого правительства. Наличие информатора внутри "Девгенга" могло бы дать ЦРУ сильную карту для достижения выгодных сделок с теми, кто стоял у власти.

Американский профессор, знакомый со студенткой — "целью" Рика, был уверен, что она поможет им, в основном потому, что он находился с ней в интимной связи. Рик решил действовать под видом чиновника Госдепартамента, заинтересованного в проведении демократических реформ в Турции. Для встречи он выбрал ресторан вдали от университета и прибыл заблаговременно, чтобы убедиться в безопасности этого места. Позднее Рик вспомнит, как это произошло. Он выбрал столик в дальнем углу и коротал время, наблюдая, как дым от его сигареты растворяется в спёртом воздухе. В кафе стоял запах жареной баранины и пота. Слышался неразборчивый говор людей, сидящих у входа в ресторан. Рик волновался. Придёт ли она? Он проклинал себя за то, что выбрал это неприглядное место. Студентке 20 с небольшим, и она победительница конкурса красоты. Профессор показывал ее фотографию. Девушка совершенно не вписывалась в эту обстановку — компанию мужчин с арбузообразными животами и неряшливо одетыми женщинами.

Как Рик и опасался, все уставились на студентку, как только девушка вошла, но это, казалось, ее не смутило, и он жестом руки пригласил ее к столику. Рик не чувствовал себя свободно рядом с привлекательными женщинами, и эта черта характера сохранилась в нем даже после женитьбы. Он по-прежнему носил очки с толстыми темными стёклами, длинные непокорные волосы и с трудом поддерживал светские беседы. "Я думаю, что у нас одинаковые устремления", — сказал он девушке в начале монолога, который репетировал несколько дней. Рик заверил ее, что Соединённые Штаты хотят продвижения реформ в Турции, однако его стране приходится это делать негласно, учитывая ее отношения с существующим правительством. Его основная задача, сказал Рик, — избежать кровопролития. Он не хотел бы, чтобы ее друзей сажали в тюрьмы, пытали и убивали, но он не сможет помочь им, пока не будет знать больше о "Девгенге" и его планах. Конечно же, Рик лгал. Он не планировал помогать ей или "Девгенгу". Позднее Эймс вспомнит, что говорил серьёзно и убедительно в тот день в ресторане, и девушка "проглотила наживку".

"Ключом к вербовке кого-либо всегда было умение предложить человеку именно то, что он хочет от вас, причем так, чтобы тот был уверен, что за этим ничего не кроется", — впоследствии объяснял Эймс. После того как Рик закончил говорить, он незаметно протянул через стол конверт с 75 долларами. "мы понимаем, что вы делаете это не ради денег, но для того, о чём я прошу, понадобится время, и я хотел бы тоже что-то сделать для вас, скажем, помочь покрывать вам ежемесячные расходы". Рик знал, что 75 долларов в месяц были для студентки большой суммой. Вместо борьбы за выживание это позволяло ей жить комфортно. Она засунула конверт в карман. Рик понял, что она в его распоряжении.

Несколько дней спустя он встретился с ней в своей машине неподалёку от университета. Пока они ехали по улицам Анкары, девушка сообщила ему имена других студентов из "Девгенга", а также дату предстоящей встречи группы. Он передал эту информацию своему резиденту, который связался с турецкой разведкой. К большому удивлению сотрудников ЦРУ, турки не проявили интереса к этой информации.

Оказывается, у них уже было несколько источников в "Девгенге". Рик еще дважды встречался со своим агентом, но не узнал ничего полезного и получил указание прекратить встречи со студенткой.

Они встретились в том же кафе, где Эймс завербовал ее. Девушка опоздала и казалась расстроенной. Он не спросил почему, а незаметно передал ей конверт, в котором было 200 долларов. "моя страна благодарна вам за помощь, но я не думаю, чтобы было что-то ещё, над чем мы могли бы работать вместе, — вспоминал он впоследствии свои слова.

Мы хотим, чтобы вы знали: то, что вы сделали, очень помогло". Если она когда-либо захочет связаться с ним вновь, ей нужно лишь пойти в американское посольство и попросить поговорить с офицером разведки. "Просто назовите своё имя", — сказал Рик. Она, казалось, была шокирована. Он не был до конца уверен, но подозревал, что девушка только сейчас поняла, что имеет дело с ЦРУ, что ее имя занесено в какое-то досье и о ней могут вспомнить, если она понадобится.

Девушка спросила, разговаривал ли Рик с их общим знакомым, профессором колледжа, и Рик ответил, что не разговаривал. "вы знаете, что он перестал встречаться со мной? — спросила она. И прежде, чем он смог ответить, продолжила: — Он нашёл себе новую девушку, моложе меня". Они молча допили кофе, и она ушла. Рик не знал, как студентка будет реагировать. Его предупреждали, что некоторые агенты паникуют, когда им сообщают, что выплата пособия подходит к концу. "Но все оказалось гораздо проще, чем я думал, — вспоминал Эймс впоследствии. — Это была моя первая вербовка".

Несколько недель спустя Рик предпринял ещё одну попытку вербовки. "все было устроено классически. Нэн и я пригласили этого мужчину и его жену на обед. Он работал в турецком министерстве иностранных дел и мне пришлось потратить немало времени на налаживание с ним дружеских отношений. Мы ходили на рыбалку, выезжали вместе с женами на пикники, ходили под парусом и все такое прочее, и когда я почувствовал себя достаточно уверенно, то решил склонить его к сотрудничеству". Рик стал жаловаться на свою работу и говорить, как ему трудно получать надёжную информацию, которая была необходима для специальных докладов. Он действительно испытывает затруднения в связи с подготовкой доклада, говорил Рик. От этого зависит его продвижение по службе. За обедом гость спросил, какого рода информацию он пытается достать. "Это должно иметь отношение к разведывательным оценкам советского военного потенциала", — небрежно ответил Рик. Он дал понять, что доклад пишется для НАТО, и ловко напомнил своему другу, что как США, так и Турция являются членами НАТО. "Я хотел, чтобы он думал, что мы в одной команде", — рассказывал Эймс. В конце концов Рик спросил своего приятеля, не может ли он достать для него информацию из турецкой службы разведки. Тот сильно мучился, терзался в сомнениях, но в конечном счёте через несколько дней дал Рику некоторые материалы и получил определённую сумму наличными. В резидентуре Эймс удостоился похвалы за ещё одну вербовку.

"Вы быстро узнаете, что каждый человек, которого встречаете, является потенциальной "целью". Имея такой образ мыслей при установлении личных отношений с людьми, — а они могут быть настоящими и укрепляться — вы всегда руководствуетесь прежде всего своим первоначальным и главным намерением — оценивать их, использовать тех, кого можно использовать. Что удивительно: я обнаружил, что мне довольно хорошо удаётся обрабатывать людей, но никогда не получалось так же хорошо использовать свои способности для продвижения по службе в Управлении. Я никогда не старался поддерживать дружеские отношения с начальством, приглашать на обед. Делать подобного рода вещи было мне неприятно, и у меня всегда были проблемы с начальством. Я никогда не чувствовал себя непринуждённо с вышестоящими сотрудниками".

Когда закончилась двухгодичная командировка, Рик был готов возвратиться домой, однако в резидентуре ЦРУ в Анкаре не хватало сотрудников. Несмотря на его протесты, Рику сказали, что придётся продлить командировку на шесть месяцев. Он стал мрачным и ещё больше погрузился в депрессию, когда во время приезда к нему родителей узнал, что у Карлтона неоперабельный рак и жить ему осталось немного. Отец и мать Рика вновь жили вместе после окончания командировки Рашель в Пакистан, где она работала преподавателем. Алисон прошла курс лечения, выписалась из больницы, и дела у нее пошли лучше. Казалось, что семья вновь объединяется.

В июле 1971 года в Анкару прибыл Новый заместитель резидента Дьюи Клэрридж, горящий желанием устроить сотрудникам хорошую встряску. "Дьюи приказал мне не сидеть в офисе, а вербовать советских граждан. У нас действительно было не так уж много советских агентов. Он сказал: "Организуй несколько вечеринок, больше вращайся в обществе турок", но мне это было не по душе, да и я просто ленился заниматься этим. Дьюи прямо-таки выходил из себя, когда я игнорировал его указания". До появления Клэрриджа начальники Рика отлично оценивали его работу, и он дважды получал повышение по службе. Клэрридж дал его работе негативную оценку. Хуже того, он записал в характеристике, что не верит, что Рик когда-либо будет хорошим оперативником. "Эймс испытывает затруднения в работе "лицом к лицу" с незнакомыми людьми, которых нужно вербовать", — отмечал Клэрридж. Он также писал, что Рик — натура слишком замкнутая, чтобы добиваться успеха, работая вербовщиком. Оценка Клэрриджа была сокрушительной в особенности потому, что работа Рика заключалась в вербовке советских граждан. «мы с Нэн обсуждали, не следует ли мне переключиться на работу в Информационно-аналитическом директорате или попытаться перейти на службу в Госдепартамент. Нэн не хотела возвращаться на свою прежнюю работу в Управлении. Она была сыта по горло ЦРУ, и я также был не против уйти из Управления, но вместо этого продолжал служить в ЦРУ и вернулся в штаб-квартиру, не зная точно, что будет дальше. Это было на меня похоже. Но когда я возвратился, то узнал, что я направляюсь на год в школу иностранных языков для изучения русского, а это означало, что меня готовили к продвижению по службе. Я думал: "вот это да! выходит, эта паршивая оценка Клэрриджа не причинила мне никакого вреда".

* * *

Говорит Рик Эймс

Когда Нэн и я вернулись в Штаты, мы поселились в Рестоне (Вирджиния), где планировалось создать одну из первых общин, и, к моему большому удивлению, Нэн по-настоящему включилась в эту работу. Началось с того, что она побывала на двух собраниях общинной ассоциации Рестона, а затем совершенно неожиданно добровольно вызвалась помогать демократу Джо Фишеру проводить предвыборную кампанию за место в конгрессе в борьбе против Джоела Бройхила, долгое время занимавшего это место и являвшегося республиканцем" консерватором. Она проявила большой, до этого скрытый талант организатора, развила бурную деятельность, стучалась во все двери и действительно все приводила в движение. Она очень помогла Джо в его предвыборной борьбе. Когда Джо выиграл, он нанял ее для выполнения каких-то аналитических исследований, а затем, как я знаю, она выдвинула свою кандидатуру в члены правления общинной ассоциации Рестона. С этой стороны я ее никогда не знал. Она действительно много делала для того, чтобы добиться от округа строительства недорогого жилья для меньшинств и бедняков, и я ее в этом поддерживал.

В то лето умер мой отец. Ему тогда было 67 лет. Это меня очень опечалило. Когда он приезжал в Анкару, то говорил, что гордится мной. Понимаете, гордится тем, что я служу своей стране. Мама все еще была в Хикори, Северная Калифорния, и тоже включилась в местную политическую жизнь.

Нэн и я неплохо ладили между собой. Возможно, в Турции мы уже начали осознавать, что не столь интересны друг другу в сексуальном плане, как прежде, но между нами никогда не было стычек или споров. Мы решили не иметь детей. Я не испытывал необходимости в детях, и когда об этом заходил разговор, оба приходили к выводу: "Хорошо, может быть, позднее, но это "позднее" никогда не наступило. Я не знаю, почему я не хотел их, ведь потом живя с Розарио, я хотел ребёнка. Мне кажется, я думал, что Нэн не хочет детей, а она, возможно, думала, что я не хочу. Конечно, впоследствии я узнал, что она хотела ребенка. Правда заключается в том, что мы морочили голову друг другу и самим себе. То есть мы не были искренни друг с другом. Мы не общались по-настоящему и не слушали друг друга, но каждый из нас делал вид, что все в порядке, и вел себя таким образом, словно считал, что, если мы будем игнорировать проблемы, они исчезнут. Конечно, когда мы осознали, что оба притворяемся, было слишком поздно.

В Турции мы однажды пошли на вечеринку, где я выпил лишнего и вел себя слишком развязно. Я не был настолько пьяным, чтобы не стоять на ногах, но стал слишком болтливым и нес всякий вздор. Нэн тогда была очень смущена, и мне от нее попало. После этого случая, если я выпивал на вечеринке две порции, то она обязательно предостерегала меня от дальнейшей выпивки, поскольку сама не пила вообще. Когда она стала успешно работать в правлении общинной ассоциации Рестона и нам приходилось посещать различные вечера, она всегда с опаской наблюдала за тем, сколько я пью.

Пьянство — это для меня всегда борьба. Я постоянно колебался между тем, что считал себя человеком, умеющим контролировать свою потребность в выпивке, и необходимостью полного отказа от спиртного. До того, как я уехал из дома поступать в колледж, я выпил не более чем дюжину банок пива и несколько бокалов вина. Я совершенно уверен, что даже никогда не пробовал ничего более крепкого. В мою первую осень в Чикаго я вместе с приятелями по студенческому общежитию время от времени выпивал виски, но затем быстро переключился на джин, который пил на вечеринках во время уик-эндов. К следующей весне я был вовлечён в театральную труппу, бросил вечеринки в общежитии и пил пиво, когда я это мог себе позволить, в тавернах, где любили проводить время связанные с театром люди. В течение многих лет после этого я редко пил что-либо крепче пива и вина, что давало мне возможность чувствовать себя в приподнятом настроении и зачастую довольно пьяным.

Думаю, я должен сказать, что устойчивый характер моего увлечения выпивкой связан с его социальным аспектом. Я был закрепощённым, необщительным, неспособным просто поболтать о том о сем и получить удовольствие от откровений с другими, даже с друзьями и коллегами. Выпивки в компании позволяли мне чувствовать себя более общительным и раскованным. Со временем я заметил две вещи: я всегда пил дольше и больше, чем другие, и часто становился более пьяным. Другие, казалось, лучше контролировали себя и были способны вовремя подняться и уйти. Я этого не мог. Я всегда пил до конца. Еще во время учёбы в колледже у меня были случаи провалов в памяти, когда на следующее утро после кутежа я совершенно не помнил, что было накануне вечером. Я надеюсь, ничего ужасного никогда не происходило. Мне говорили, что в пьяном виде я всегда был дружелюбным и сентиментальным.

Глава 5

— Я беременна, — доносился с магнитной ленты голос кричавшей на испанском женщины.

— Я позабочусь о тебе, не беспокойся, — отвечал ей мужчина на плохом испанском с сильным русским акцентом.

Такие разговоры обычно не интересуют офицеров колумбийской спецслужбы, известной под аббревиатурой ДАСС, но когда был записан этот короткий разговор по телефону, они решили провести расследование. Женщина звонила из Мадрида и разговаривала с кем-то из сотрудников советского посольства в Боготе. Он сказал, что не может свободно говорить по телефону в посольстве, и предложил ей позвонить ему по номеру ближайшего к посольству телефона-автомата.

Позднее агенты ДАСС увидели, как Александр Дмитриевич Огородник осторожно приблизился к автомату, из которого раздавались звонки. Разговор подтвердил их предположение. Огородник находился в интимных отношениях с Пилар Санчес[2], колумбийкой, гостившей у родственников в Испании. Вскоре после возвращения Санчес домой два агента ДАСС потребовали, чтобы она представила их Огороднику. Если она или русский откажутся от сотрудничества, сведения об их связи будут разглашены, Санчес подвергнется унижениям, а Огородника отзовут в Москву. Санчес согласилась сотрудничать, но Огородник заартачился. Он сказал, что будет иметь дело только с ЦРУ. Спустя две недели Огородник и оперативный офицер ЦРУ встретились в бане делового центра Боготы. русский согласился шпионить на Управление. В ответ ЦРУ обещало оплатить расходы Санчес на рождение ребёнка, поселить ее с новорождённым в Испании и дать деньги, достаточные для открытия центра по уходу за детьми**,

ЦРУ отчаянно нуждалось в советских шпионах. В течение шести лет на работу отдела СВЕ оказывала разрушительное воздействие параноидальная и бестолковая деятельность Джеймса Джесуса Энглтона, легендарного охотника ЦРУ за "кротами", чья навязчивая идея о вылавливании агентов КГБ внутри ЦРУ погубила карьеры нескольких ни в чем не повинных служащих и подорвала усилия по вербовке. Вновь назначенный директор Уильям Колби был среди тех, кто добился отставки Энглтона в 1974 году и незадолго до появления Огородника дал отделу СВЕ щелчок по носу.

«Отдел все ещё не вербует агентов для работы против Советов, — сказал Колби Тону Мэнголду, автору книги "Боец холодной войны". — мне пришлось выступать перед ними с речами, чтобы подчеркнуть важность их миссии. "Давайте работать, давайте работать! — говорил я им. — Давайте вербовать повсюду в мире!" Это, должно быть, возымело какое-то воздействие, и один из ребят вскоре завербовал русского в бане!»

Поскольку Огородник работал за рубежом, Хэвилэнду Смиту, шефу латиноамериканского отделения СВЕ, нужен был сотрудник для руководства им. Офицер ЦРУ в Колумбии забирал бы любую информацию Огородника из тайников — заранее подготовленных мест, где агент и офицер-оперативник могли бы оставлять закладки друг для друга, а его коллега в штаб-квартире в Лэнгли нёс ответственность за анализ материалов, полученных от Огородника, и определение путей их наилучшего использования. Для первого задания Смит выбрал Рика, который только что закончил изучение русского языка и ждал назначения. Никто не знал, получится ли из Огородника стоящий шпион, и Смиту было любопытно посмотреть, как Рик станет с ним работать. Огороднику дали псевдоним Кнайт, а поскольку он был из Советского Союза, перед псевдонимом автоматически добавлялись буквы "АЕ": они использовались для идентификации советских агентов. Новый шпион числился в официальных справочниках как начинающий дипломат, но все думали, что он из КГБ.

"В 70-х годах мы были уверены, что все советские граждане, которым разрешают выезжать за границу, работают либо в КГБ, либо в ГРУ, либо контролируются ими, — рассказывал Эймс, — но Огородник постоянно твердил, что он настоящий дипломат. Шеф резидентуры в Боготе в конце концов сказал ему в лицо, что он лжец. Тогда Огородник заявил: "Ладно, вы правы. Я из КГБ" — и дал нам длинное описание операций КГБ в Боготе. Когда мы проверили, то выяснили, что этот рассказ — сплошной вздор, потому что он в самом деле был дипломатом. Все были не столь поражены, сколь разочарованы, так как существовало убеждение, что стоящей является только информация о КГБ, ГРУ и советских военных". Эта точка зрения быстро изменилась, когда в Информационно-аналитическом директорате прочитали, что передал агент. Советское посольство в Боготе вряд ли можно было назвать горячей дипломатической точкой, но посол постоянно знакомился с потоком телеграмм из Москвы, которые объясняли позиции Кремля по отношению к Латинской Америке и вопросам, обсуждаемым в Организации Объединённых Наций. "материал был взрывным, и впоследствии доступ к ним нашего агента стал ещё больше", — говорил Эймс. Через семь месяцев после вербовки агент объявил, что его отзывают в Москву для работы в управлении общих международных проблем министерства иностранных дел. Это было одним из наиболее важных и хорошо охраняемых подразделений МИД. Каждый советский посол должен был представлять в министерство ежегодный отчёт, анализирующий политическую ситуацию в стране пребывания, с оценкой того, что делает посольство для достижения целей коммунизма. Через Огородника ЦРУ могло бы видеть мир точно таким, каким его видело советское руководство.

Огороднику выдали специальные шифроблокноты с индивидуальным шифром. Только человек, имеющий идентичный блокнот, мог расшифровать сообщение. ЦРУ снабдило его также шпионской фотокамерой Т-100, замаскированной под обычный тюбик губной помады, но способной делать 100 снимков. Огороднику была дана также новая кличка. Всегда существовал риск, что КГБ обнаружит, что "крот" ЦРУ, известный как Кнайт, работал в советском посольстве в Боготе. Если Кнайт будет неожиданно упомянут в потоке телеграмм из Москвы и в Москву, КГБ сможет вычислить, что это некто, недавно уехавший из Колумбии в Москву.

Огороднику дали псевдоним Тригон и, чтобы надёжнее защитить его, добавили Новый префикс. В отличие от "АЕ" префикс "СК" не относился к какой-либо конкретной стране, а лишь означал, что он является агентом отдела СВЕ.

Очень скоро Рику пришлось решать неожиданно возникшую проблему. Его часто вызывали для информирования высокопоставленных чинов Оперативного директората о работе с Огородником, и в этот раз Хэвилэнд Смит ожидал, когда Рик придёт на работу. "Тригон попросил передать ему пилюлю со смертельным ядом, чтобы проглотить ее, если его схватят в Москве", — объявил Смит. Рик был удивлён. Он не знал, что ЦРУ занималось изготовлением 'С" (смертельных) пилюль, но Смит объяснил, что в редких случаях во время второй мировой войны их выдавали офицерам, которых посылали за линию фронта. Смит предложил Рику убедить Тригона, что ему не нужна такая пилюля. Тот попытался было, но Тригон упорно настаивал на своём, поэтому техническое подразделение ЦРУ запрятало пилюлю в зажигалку и отправило ее агенту. Несколько месяцев спустя Тригон дал знать, что ему нужна другая такая пилюля, поскольку он потерял зажигалку. Управление выслало ему ещё одну, запрятанную в дорогой авторучке.

В Москве Тригон стал фотографировать сотни советских дипломатических телеграмм, включая секретные донесения, написанные советским послом в Соединённых Штатах Анатолием Добрыниным, работавшим в Вашингтоне, и Олегом Трояновским, советским представителем при Организации Объединённых Наций в Нью-Йорке. Материал Тригона был таким важным, что ЦРУ ввело отдельную систему его распространения. Дипломатические сообщения, которые Тригон фотографировал, переводились и дословно печатались на страницах с синим окаймлением. Они стали называться "сине полосными докладами" и доставлялись с курьерами в Белый дом, Государственный департамент и Совет национальной безопасности. Было известно, что Генри Киссинджер внимательно изучал их.

То, как Рик работал с Тригоном, произвело на Смита сильное впечатление, и он решил взять его с собой в Нью-Йорк для встречи с другим советским дипломатом. Смит завербовал этого агента и занимался им сам лично. Если русскому, который работал в Секретариате ООН, Рик понравится, Смит передаст этого агента ему. Нью-Йорк был Меккой для вербовщиков. В отделении ЦРУ там работало 60 сотрудников. Они тесно взаимодействовали с местным отделением ФБР, которое располагало двумя сотнями специальных агентов, готовых по вызову вести слежку за русскими. У некоторых из этих сотрудников не было даже в отделении ФБР, находящемся в Манхэттене, своего стола, поскольку все рабочие дни они проводили на улицах. По оценкам ЦРУ и ФБР, из 700 советских граждан, работающих в ООН, советском представительстве и Секретариате ООН, по меньшей мере половина были офицерами КГБ или ГРУ.

Смит и Рик заранее прибыли на конспиративную квартиру ЦРУ в Бронксе, находившуюся вблизи линии метро которую многие советские сотрудники использовали для поездок в штаб-квартиру ООН в Манхэттене и возвращения в советский жилой комплекс в Ривердэйле. Сергей Федоренко, чья кличка в ЦРУ была Пиррик, на встречу опоздал.

— Что-нибудь не так? — спросил озабоченный Смит. — За вами следили?

Федоренко ухмыльнулся. Ершистый русский постоянно бахвалился тем, что не нуждается в инструкциях ЦРУ о том, как вести себя, чтобы не быть схваченным КГБ.

— Разве в Нью-Йорке кто-либо когда-либо поспевает вовремя? — саркастически заметил он.

Федоренко был красивым 30-летним мужчиной, на два года моложе Рика, курил сигареты "Кэмел", говорил прямо, отличался необычайной сообразительностью и бунтарским духом. У него была репутация абсолютно бесстрашного человека, многие сказали бы — безрассудного. Никто не собирался вынуждать его работать с Риком, если он сам этого не захочет. После нескольких бутылок пива у русского сложилось мнение о Рике: тот ему понравился. Волосы Рика закрывали уши, и он носил черные туфли. Судя по этим признакам Рик не являлся типичным Вашингтонским бюрократом. Ему понравился также интерес Рика к нему.

— Я идиот, идеалист, — заявил тогда Федоренко. — Когда я был маленьким, мой дед любил произносить афоризмы примерно такого содержания: "Не бойся своих врагов, потому что единственное, что они смогут сделать, — это убить тебя. Не бойся своих друзей, потому что все, что они смогут, — это предать тебя. Но всегда бойся молчаливого безразличия, поскольку именно оно является почвой, на которой будут совершаться все преступления". Я отказываюсь молчать или быть безразличным к тому, что КГБ делает с моей страной.

В тот вечер Федоренко поделился мыслями, о которых позже Рик услышит и от других советских. Федоренко сказал, что он любит свою страну, но презирает коррумпированную систему компартии и в особенности ненавидит КГБ. Его дед провёл десять лег в лагере в Сибири за то, что воспользовался как туалетной бумагой куском газеты, на котором был напечатан портрет Сталина. Информатор КГБ был следующим в очереди в общественный туалет и получил дополнительные привилегии за то, что достал грязный кусок газеты, чтобы доложить об оскорблении и представить его как улику. "Это — служба, которую я хочу разрушить". В конце встречи Федоренко сказал Рику:

— Я буду работать с тобой. Я доверяю тебе свою жизнь. — И, помолчав несколько секунд, добавил: — И пожалуйста, не дави на меня.

Рик стал ездить раз в два месяца в Нью-Йорк для встреч с агентом, и за следующие два с половиной года они стали близкими друзьями. Часто после долгих деловых разговоров они расслаблялись за бокалом вина, и Федоренко рассказывал, каково ему жилось в Советском Союзе в детстве и юности. У него был талант рассказчика. Сергей родился в годы великой Отечественной войны, когда большинство населения России голодало. Он был незаконным и нежеланным ребёнком. Его мать хотела сделать аборт, но врач отказался прервать беременность, поскольку она была уже на седьмом месяце. Не имевшего имени новорождённого оставили в переполненном, плохо финансируемом приюте для сирот, где он едва не умер с голоду. Но оказалось, что он живучий. Юношей он проявил незаурядные способности в игре в шахматы и в математике. Учитель помог ему поступить в престижный московский авиационный институт, благодаря которому во многом обеспечивался успех советской космической программы. Сергей стал специалистом по управляемым ракетам, которые рассматривались как оружие будущего, и его работа вскоре привлекла внимание одного из наиболее видных советских дипломатов — Николая Федоренко.

Н. Федоренко был главой советского представительства при ООН, безупречно говорил по-китайски и работал переводчиком, когда Мао Цзэдун впервые нанёс визит Сталину.

У него была дочь Елена, одна из женщин, пользующихся наибольшим успехом в Москве. "Елена Федоренко была наделена яркой русской красотой, горделивой осанкой, живым умом и богатством чувств молодости. К 19 годам девушка уже поездила по миру: жила с родителями в Китае, Японии и Соединённых Штатах. Сергей и Елена влюбились друг в друга, и после того, как они поженились, муж взял фамилию своего знаменитого тестя, поскольку Федоренко старший не имел сыновей и не хотел, чтобы его фамилия исчезла. Отец Елены устроил так, что Федоренко стал членом советской делегации на переговорах по Договору ОСВ-I — самым молодым в ней, а затем потянул нужные ниточки, с тем чтобы его взял к себе на работу в ООН Аркадий Шевченко, который в 1972 году стал заместителем Генерального секретаря ООН, вторым лицом в этой системе. Федоренко мог бы вести лёгкую обеспеченную жизнь, но его ненависть к КГБ и бунтарский дух всегда причиняли ему неприятности.

Он рассказал Рику, что сотрудники КГБ посетили их с Еленой в Москве вскоре послё того, как стало известно, что Сергея назначают на работу в ООН. "Они ожидали, что я буду помогать им шпионить, но я отказался играть в их грязные игры и выставил из своей квартиры". Федоренко позвонил своему тестю, и тот, пригласив его к себе, посоветовал: "Скажи сотрудникам КГБ в Нью-Йорке, что ты будешь рад помочь им, а затем делай все, что они попросят, так плохо и глупо, что они оставят тебя в покое". Это был хороший совет, но Федоренко оказался слишком упрямым, чтобы следовать ему. Резидент КГБ в Нью-Йорке Борис Александрович Соломатин быстро отреагировал, когда Федоренко осадил его офицеров. Он вызвал Елену в свой офис и стал отчитывать за плохую работу в качестве оператора-телефонистки в советском представительстве, где она получила эту работу. Елена была в слезах, а ее муж понял, в чём тут дело. "Он показал, как КГБ может осложнить жизнь моей семьи".

Вскоре сотрудник КГБ попросил Федоренко съездить в Новую Англию и посмотреть на строящуюся радарную станцию. Большинство советских граждан, работающих в Соединённых Штатах, получали в Госдепартаменте специальное разрешение для поездок на расстояние более 25 миль от их места службы, но Федоренко работал в Секретариате ООН, служащие которого могли свободно передвигаться по территории Соединённых Штатов без каких-либо разрешений. Федоренко считал эту поездку пустой тратой времени. "Площадка для радарной установки будет окружена забором. Я не смогу ничего увидеть", — ответил он. На этот раз, однако, Сергей предложил альтернативный вариант — попытаться разузнать что-нибудь о Гудзоновском институте, нью-йоркском мозговом центре, имеющем тесные связи с Пентагоном, Советом национальной безопасности и Госдепартаментом. Офицер КГБ был весьма доволен.

Федоренко позвонил Дональду Бреннану, директору по научным исследованиям в этом же институте, которого он раньше встречал на переговорах по ОСВ-I, и они договорились встретиться за ленчем. Бреннан, эксперт по системам ядерного оружия, считался одной из важнейших "целей" КГБ. Его жена была дочерью одного из руководителей корпорации "Боинг" — основного производителя бомбардировщиков "в-1" и лидера в разработке технологии "Стелс".

Сотрудники КГБ хотели, чтобы Федоренко подружился с Бреннаном и завоевал его доверие; потом Федоренко должен познакомить Бреннана с вербовщиком КГБ. Но когда учёные встретились на ленче, именно Федоренко предложил шпионить в пользу американцев. "Дон, не мог бы ты познакомить меня с кем-нибудь из твоих друзей в Вашингтоне?" — спросил Сергей. Месяц спустя Бреннан организовал для Федоренко выступление на научном семинаре в столице страны. Хэвилэнд Смит, сидевший в первом ряду слушателей, остался, чтобы поговорить с Федоренко наедине.

Первое, что поведал Федоренко Смиту: три офицера КГБ пытаются проникнуть в Гудзоновский институт. В ФБР уже знали о двух из них, но никто не подозревал третьего, поскольку тот был известным советским учёным. Он дружил с несколькими сотрудниками института, включая Бреннана, который был поражён, узнав, что этот человек — шпион.

Во время бесед со мной Федоренко, который теперь живёт в Соединённых Штатах, обычно подчёркивал, что он никогда не снабжал ЦРУ или ФБР информацией относительно советских вооружённых сил. Первой и последней причиной для шпионажа в середине 70-х годов было нанесение ущерба КГБ путём раскрытия имён его офицеров и разоблачения тайных операций. Эймс и агенты ФБР, которые вели беседы с Федоренко, заявляли, что русский давал информацию не только о КГБ. "Сергей рассказал нам все о ракетах среднего радиуса действия "СС-4", которые Советы пытались разместить на Кубе, а также о других ракетах, — сказал Эймс. — Однако его наиболее ценным вкладом в то время было разъяснение механизма работы советской оборонной промышленности. Мы не имели представления, как Советы принимают решения, какие системы оружия будут созданы и кто какой контракт получит. Мы даже не знали, кто принимает такого рода решения". Опыт и знания Федоренко имели кардинальное значение для Пентагона, который на основе его информации в конце 70-х годов полностью пересмотрел свои оценки военной мощи Советов, утверждал Эймс.

"Мне не нужны ваши деньги, — сказал Федоренко, когда он впервые добровольно предложил свои услуги. — Я это делаю по собственному желанию и буду делать так, как считаю нужным. Я не хочу быть обязанным вам".

Тем не менее ЦРУ начало откладывать для него наличные*.

Осенью 1973 года Федоренко сообщил Рику, что офицер КГБ по имени Валдек Энгер настойчиво просил его выкрасть документы из Гудзоновского института. После своей первой встречи с Бреннаном Федоренко убедил сотрудников КГБ, что безопасность в институте обеспечивается слишком строго, чтобы можно было что-либо украсть. Энгер хотел, чтобы он попытался ещё раз. Рик предложил Федоренко избегать Энгера, однако своенравному шпиону этот совет не понравился. Такое поведение могло вызвать у Энгера подозрения. Сергей предпочитал кормить Энгера крохами информации, что безопаснее. Рик проконсультировался со своими боссами, и они согласились. В течение последующих месяцев Управление провело работу с тем, чтобы несколько научных докладов было передано через Бреннана Федоренко, вручившего их Энгеру. "Эти материалы были незасекреченными, но очень актуальными", — говорил позднее Федоренко. Энгер был так окрылён успехом, что стал больше времени уделять своему новому источнику. Несмотря на свою ненависть к КГБ, Федоренко вскоре обнаружил, что Энгер ему нравится. "Он был безобидным, почти идиотом, но приятным". Он также понял, что Энгер являлся отличным источником сплетен о сотрудниках КГБ. Благодаря своей должности он был знаком с конфиденциальной информацией: кто с кем из советских граждан находится в интимных отношениях, кто злоупотребляет алкоголем, кто подозревается в нелояльности.

Эту информацию Федоренко передавал Рику.

(Позднее, после того как Федоренко дезертировал в США, Эймс помог ему открыть банковский счёт. Поскольку Федоренко в то время не имел постоянного адреса, он указал адрес Эймса. Именно обнаружение этого счета сделало известным, что Федоренко в 70-х годах занимался шпионажем. "Вашингтон пост" неосознанно раскрыла Федоренко, когда один из ее репортёров заметил, что ФБР во время сбора улик в доме Эймса обнаружило совместную чековую книжку с именем Федоренко на ней. Репортёр написал статью, в которой поднимались вопросы о связях Федоренко с Эймсом, и в течение нескольких дней отношения Федоренко с ЦРУ и ФБР стали общеизвестными. Федоренко был взбешён: он опасался, что советское правительство может подвергнуть репрессиям его родственников в Москве, но никто из них не был арестован и не допрашивался. (Прим. авт.)

Однажды вечером Федоренко прибыл на конспиративную квартиру ЦРУ, все еще посмеиваясь по поводу недавно состоявшегося разговора с Энгером. Командировка резидента КГБ Бориса Соломатина закончилась, и его преемник Юрий Иванович Дроздов очень хотел проявить себя. Он потребовал от своих офицеров вербовать больше американцев. «Энгер испытывал сильное давление, поэтому он спросил меня, не мог бы я пригласить какого-нибудь американского дипломата к себе на шашлык, — рассказывал Федоренко Рику. — Энгер говорит мне: "мы можем приготовить возле дома шашлыки, а затем склонить его на свою сторону". Я сказал: "Валдек, что мы можем ему предложить за шпионаж?" Он ответил: "Что ж, у нас нег денег, но, возможно, мы могли бы дать ему отличную русскую меховую шапку". Я сказал: "Валдек, ты не можешь вынудить человека такого калибра предать свою страну за шапку". Он спросил: "Тогда кого же мы можем склонить к предательству своей родины за шапку?" Я ответил: "Только кого-то из наших людей!"».

Федоренко и Рик смеялись весь вечер. Поездки Рика в Нью-Йорк и обратно вскоре стали обыденным делом. Он уезжал перед рассветом из Вашингтона на электричке, ехал на такси до местного отделения ФБР в Нью-Йорке, где беседовал с Р. Патриком Уотсоном, который также работал с Федоренко. Много раз Уотсон и Рик за ленчем обсуждали, какие вопросы зададут вечером агенту. Рик покупал бифштексы и вино, а затем они ехали на метро на конспиративную квартиру, чтобы приготовить ужин для себя и Федоренко. Однажды в 1975 году Рик заснул, когда ехал в метро на конспиративную квартиру. Он проснулся как раз в то время, когда поезд почти уже тронулся с остановки, где должен был выходить Рик. Рик раздвинул двери, когда они уже закрывались, и выскочил на платформу. Сразу же он вспомнил, что оставил свой портфель в поезде. В нем были фотоснимки, которые Федоренко сделал на последнем приеме. На обратной стороне каждого агент написал имена изображённых на них русских. "в советском жилом комплексе, расположенном недалеко от конечной станции метро, проживало более трёхсот русских. Я знал, что большинство из них ездят на метро. Эта линия явно была опасной зоной". Если бы сотрудники КГБ нашли портфель Рика, Федоренко наверняка был бы вычислен и арестован. Рик находился всего за пару остановок до конечной станции, поэтому он помчался на другую сторону платформы и стал поджидать, когда вернётся поезд, на котором он ехал. Когда поезд прибыл, Рик ворвался в вагон, но портфель исчез. "Я побежал на конспиративную квартиру и позвонил Уотсону".

Ни Рик, ни Уотсон ничего не сказали Федоренко о пропаже портфеля, когда тот вечером прибыл на квартиру. Они также не предупредили агента, что ему может грозить серьёзная опасность. Сотрудники КГБ в тот самый момент могли проверять содержимое портфеля Река. Когда Федоренко ушёл, такой же беззаботный, как и всегда, Рика ужаснула мысль о том, что он никогда его больше не увидит. На следующее утро Уотсон зашёл к Рику: "мы получили его!"

Женщина, ехавшая в вагоне, нашла портфель и просмотрела его содержимое, чтобы по бумагам определить, кому он принадлежит. Увидев фотографии и прочитав на них русские имена, пассажирка испугалась. На следующее утро она позвонила в ФБР. Начальники Рика объявили ему выговор с занесением в личное дело. "Этот вечер был одним из худших в моей жизни, — вспоминал он. — Я до сих пор помню, как у меня было тяжело на душе, поскольку считал, что на мне будет лежать ответственность за то, что Сергея убьют".

Несмотря на этот прокол, ЦРУ перевело Эймса с повышением в своё отделение в Нью-Йорке и поручило ему ещё более крупное депо. Рик должен был помогать в работе с начальником Федоренко — послом Аркадием Николаевичем Шевченко, вторым человеком в ООН. Первоначально, в 1975 году, когда Шевченко вступил в контакт с ЦРУ, он хотел дезертировать, но ЦРУ направило для встречи с дипломатом одного из своих лучших вербовщиков и тот уговорил Шевченко отложить свой побег и поработать в качестве агента.

"У нас был Шевченко, который имел доступ ко множеству дипломатических телеграмм и информации. В Москве у нас был Тригон, фотографирующий многие из тех телеграмм, о которых нам говорил Шевченко, и у нас был Сергей Федоренко в ООН, также поставляющий информацию, — говорил впоследствии Эймс. — Никто из них не знал друг о друге. У нас был также четвёртый источник под псевдонимом Федора. Он снабжал нас информацией из советской резидентуры в Нью-Йорке. Это было необыкновенное время!"

Рик и Нэн переехали в квартиру с одной спальней в дом под номером 400-Ист на 54-й улице Манхеттена. Из своей гостиной они могли видеть Ист-Ривер. Но несмотря на проживание в хорошем районе, супруги были практически нищими. Они лишились зарплаты Нэн, которая уволилась, чтобы поехать вместе с Риком, а цены в центре Манхэттена были гораздо выше, чем те, к которым они привыкли. "У нас было так плохо с деньгами, что, когда мы ездили в Пенсильванию к родителям Нэн, нам приходилось пользоваться автобусом". Один из родственников Рика позднее вспоминал о своём посещении его и Нэн в Нью-Йорке: "На Рике была совсем старая одежда, они едва сводили концы с концами, но, казалось, их это не беспокоило. Просто деньги для них не были столь важны".

Нэн нашла работу в лоббистской группе "Общее дело", а Рику повысили зарплату. Тем не менее он был недоволен. Он считал, что его продвижение по службе должно проходить быстрее, и думал, что знает причину. "Я не делал ставку на нужных бюрократов. Я занимался действительно важными делами, но комиссии, решающие вопросы повышения по службе, обращают внимание только на один показатель — вербовки. Я никого не вербовал, поэтому не делал быстрой карьеры". Эймс стал чаще посещать различные места в городе в поисках уязвимых русских. Основной офис ЦРУ находился в здании "Пан Ам", но Рик работал под прикрытием фиктивного акционерного общества в небоскрёбе на углу Лексингтон-авеню и 42-й улицы. Предполагалось, что при знакомстве с советскими людьми он будет представляться бизнесменом со Среднего Запада, часто приезжающим в Нью-Йорк. "в действительности это было слабое прикрытие.

Ну что общего может быть у бизнесмена из Огайо с советскими людьми?" Несмотря на все усилия, он никого не мог найти для вербовки. "меня это мало беспокоило, поскольку все равно не было времени для разработки контактов. Я был слишком занят с Федоренко и Шевченко".

Формально Рик не отвечал за работу с Шевченко. Ее поручили заместителю руководителя отделения ЦРУ в Нью-Йорке, но он был занят и передал ее Рику. В середине 1977 года заместителем руководителя назначили Джеймса Дадлея Хааса, который решил взять дело Шевченко под свой контроль. Хаасу было 46 лет, он отличался крупным телосложением и раньше служил в морской пехоте. Шевченко же был человеком утончённым, с хорошими манерами, играл на пианино, любил поэзию. Такие разные, они не ладили друг с другом. У Шевченко было множество проблем, связанных с его браком и увлечением алкоголем.

«Когда он напивался и становился плаксивым, Джим грубовато говорил ему: "Хватит хныкать, будь мужчиной!" От этого Аркадий терялся, становился ещё более жалким, так что я начинал уговаривать его, постепенно помогая ему прийти в себя, чтобы он мог уйти».

Рик питал все большую симпатию к дипломату. «Первое, что говорят офицеру ЦРУ: "Никогда не влюбляйся в своих агентов". Но именно это всегда и случается. Я говорю не о сексе. Я говорю о том, как теряется профессиональная бдительность и начинаешь верить всему, что агент скажет, и беспокоиться о его интересах больше, чем об интересах своей страны. Шевченко дали псевдоним Динамит, и, как оказалось, он ему подходил. Шевченко приходил на конспиративную квартиру и говорил: "все! С меня хватит! Я готов дезертировать", после чего Джим и я начинали переубеждать его, прилагая все усилия, чтобы добиться от него обещания повременить до следующей сессии ООН или сколько-нибудь ещё. Он был слишком хорошим источником, чтобы его терять».

Шевченко регулярно информировал ЦРУ о проявляющихся в Кремле разногласиях между Леонидом Брежневым и Алексеем Косыгиным по поводу отношений СССР с США. Он сообщал, что Кремль указывал своему послу Анатолию Добрынину делать в ООН, какова была советская позиция на переговорах об ограничении вооружений и даже о том, до каких пределов СССР может уступить на переговорах об ОСВ-I. Шевченко предоставлял подробную информацию об ослаблении советской готовности участвовал в событиях, связанных с боевыми действиями в Анголе, совершенно секретные сведения о советской экономике и даже доклады о быстро сокращающихся запасах нефти на месторождениях в волжско-Уральском регионе. "Шевченко имел невероятный доступ к информации. Все, что нам нужно было делать, так это задавать вопросы, а он давал нам ответы".

Вскоре после того, как Рик стал работать с Шевченко, он узнал, что Сергей Федоренко отзывается в Москву. "Неожиданно я выяснил, что Сергей хочет дезертировать, и одним из моих самых больших достижений было убедить его вернуться домой, — вспоминал Эймс. — И конечно же, когда пришло время моего следующего повышения по службе, я его не получил, потому что никого не завербовал. Это было смешно. Благодаря мне удалось удержать Федоренко от дезертирства, но это не учли. Федоренко был назначен на работу в то же самое управление министерства иностранных дел, где по возвращении в Россию работал Огородник (Тригон)". "мы отправили Сергея в Нью-Джерси, где он занимался по программе внутренней учебной подготовки в сокращённом варианте, которую проходили на Ферме наши собственные офицеры, — говорил впоследствии Эймс.

— Вот как мы его ценили и доверяли ему. Раньше мы этого никогда не делали". Во время их последней встречи Рик подарил Федоренко чёрный кожаный кошелёк. "Будь осторожен", — сказал Рик. Федоренко засмеялся. Чего он должен был опасаться?

Глава 6

Москва

15 июля 1977 г. сотрудник ЦРУ Марта Петерсон, молодая женщина, работавшая под дипломатическим прикрытием в посольстве США в Москве, не спеша шла по мосту через Москву-реку. Дойдя до газона на противоположной стороне, она остановилась, огляделась и наклонилась. Когда Петерсон собиралась положить на землю нечто, похожее на камень, на большой скорости подъехала "волга" и резко остановилась возле неё. Распахнулась задняя дверца машины, и оттуда выскочила русская женщина. Не говоря ни слова, она схватила Петерсон, повернула ею и одним быстрым движением распахнула на ней блузку. На груди у Петерсон клейкой лентой был приклеен радиоприёмник. Она использовала его для контроля за наблюдением со стороны КГБ и ошибочно считала, что "затемнилась". Двое мужчин затащили Петерсон в машину и повезли на Лубянку, где неподалёку от Кремля находилось внушительное здание штаб-квартиры КГБ.

Камень, который Петерсон собиралась положить на газон, был подделкой, в которой спрятали деньги, предназначавшиеся для Огородника (Тригона).

"Я дипломат Соединённых Штатов, — стала протестовать Петерсон, когда они приехали на Лубянку. — Я пользуюсь дипломатическим иммунитетом". В КГБ ее допрашивали два часа, прежде чем нехотя освободили. В тот же день она была объявлена персоной нон грата и выдворена из страны. Тем временем Тригон исчез.

Сергей Федоренко прочитал о высылке Петерсон в "Известиях". КГБ предоставил газете фотографии фиктивного камня, материалов для тайнописи и миниатюрной фотокамеры, которой, по словам его сотрудников, ЦРУ снабдило своего шпиона.

Позднее в тот же день Федоренко позвонил приятель из министерства иностранных дел. Не слышал ли Федоренко, кого арестовали? Прежде чем Федоренко смог ответить, его приятель объявил: "Это Огородник!" Федоренко почувствовал, что его предали. "Зачем им нужны были два человека, работающих в одном и том же управлении?" — жаловался он впоследствии. На следующий день Федоренко сообщили ещё более неприятную новость: его переводили на работу в другое место. Федоренко постарался сохранить спокойствие. Он продолжал убеждать себя: если КГБ арестовал Огородника, это не означает, что им стало известно, что и он агент ЦРУ. Однако десятки вопросов не давали ему покоя. Совершил ли Огородник какую-нибудь глупость и раскрыл себя? Не допустило ли ЦРУ какой-то ошибки? Не было ли кого-либо в ЦРУ, кто сдал его шпионов КГБ? вероятность последнего предположения больше всего ужасала Федоренко. Он гордился тем, что был достаточно ловким и умел избежать разоблачения. Но если в ЦРУ есть "крот", Федоренко обречён. Он поехал в Подмосковье на дачу к своему влиятельному тестю. От имени зятя Николай Федоренко задал несколько вопросов своему старому другу Борису Соломатину и получил тревожный сигнал. "Генерал говорит, что в твоё досье забралась проститутка", — сказал тесть. Младший Федоренко понял это выражение: кто-то в КГБ стал интересоваться его связями с американцами, его подозревали в шпионаже. Это все, что сказал Соломатин. Федоренко проанализировал свои последние контакты с Риком и Уотсоном. Допустил ли он ошибку? Он не мог припомнить ничего, что сделал бы неправильно, и вновь задался вопросом: не было ли это делом рук кого-то внутри ЦРУ? Кого?

Елена была ещё на работе, когда он вошёл в их тихую квартиру. Сергей налил себе выпить, сел и задумался. Вдруг он почувствовал, что что-то не так. На первый взгляд в квартире все было, как обычно, однако интуиция подсказывала, что ее обыскивали. Он поспешил к своей коллекции записей джазовой музыки. Более трёх тысяч пластинок стояло вертикально в ряду по всей длине стены. Сергей ставил их в таком порядке, который отвечал его эстетическим вкусам. Он заметил, что некоторые из них были не на своём месте. Кто-то вынимал их, возможно, по нескольку раз, и не поставил назад в прежнем порядке. Федоренко был уверен, что в квартире побывали сотрудники КГБ. Он вытащил долгоиграющую пластинку из конверта, снял два листа белой бумаги, предохраняющих ее от царапин. "Хорошо", — подумал он. Сотрудники КГБ не догадались о его уловке. Перед тем как он улетел в Москву, ЦРУ снабдило его бумагой для тайнописи. Бумага была обработана бесцветным химическим веществом. Все, что он писал на этой бумаге, исчезало и могло быть восстановлено только после проявления другим химикатом.

Сергей разложил эту специальную бумагу в альбомы с пластинками, чтобы ее листы выглядели как внутренние конверты пластинок. Он вытащил все альбомы с секретной бумагой и быстро направился в спальную комнату, где была спрятана фотокамера. Там Федоренко уложил шпионские принадлежности в пустую жестяную банку для теннисных мячей и поздним вечером, когда Елена уже спала, засунув банку внутрь куртки, пошёл выгуливать собаку. Он дошёл до находящегося неподалёку парка, постоянно проверяя, не следят ли за ним. Достав свой перочинный нож, он проделал отверстия в крышке банки и закопал ее. По его расчётам, понадобился бы месяц, чтобы достаточное количество воды просочилось внутрь банки и подвергло разложению ее содержимое. Это давало ему время, чтобы снова выкопать шпионские принадлежности, если он решит, что страдает паранойей. Впоследствии Федоренко вспоминал, что, возвращаясь домой тем вечером, он думал, что оставалась ещё одна потенциальная опасность. "Я очень надеялся, что у сотрудников ЦРУ хватит ума не пытаться связаться со мной".

Через шесть недель после выдворения Петерсон из Москвы ЦРУ подтвердило через различные дипломатические источники, что Тригон мёртв. С годами появилось несколько версий того, как он умер. Получившая наибольшую известность из них содержалась в вышедшей в 1983 году книге "КГБ сегодня: невидимая рука", которую написал Джон Баррон, имевший хорошие связи в ЦРУ. Огородник был арестован и доставлен на Лубянку, где сразу же признался, что он шпион, и начал читать допрашивающим лекции о зле, которое несёт в себе коммунизм. Произнеся своего рода панегирик самому себе, Огородник спросил охранников, не может ли он воспользоваться собственной ручкой, чтобы подписать признание. Когда те, не подумав, передали арестованному ручку, он резко открыл ее и проглотил спрятанную внутри пилюлю со смертельным ядом. Шпион мгновенно умер. По другой версии, имеющей широкое хождение среди американских писателей, после того, как Огородника в течение нескольких лег пытали, он покончил жизнь самоубийством. В этой версии предатель опять изображается как храбрый антикоммунист, преданным своим идеалам до самой смерти. Но ни в одной из этих версий не упоминается о любовной истории с Пилар Санчес или о деньгах, которые ЦРУ передавало ему в фиктивных камнях.

Я летал в Москву дважды, с тем чтобы взять интервью для этой книги, и во время этих поездок продолжительностью в месяц каждый раз беседовал почти с двумя десятками отставных и действующих сотрудников КГБ. Один из них утверждал, что входил в группу, посланную арестовать Огородника. "К счастью для меня, в тот день мне было поручено вест машину, — сказал он, смеясь. — мы просто посадили предателя в автомобиль, а двое наших офицеров сели рядом с ним в тот момент, когда ему удалось достать из кармана пилюлю. Прежде чем наши люди заметили это, он успел ее проглотить. Я понял, что происходит, когда Огородник стал исступлённо метаться, а мои товарищи, чертыхаясь, пытались удержать его и вызвать у него рвоту.

Я помчался так быстро, как только позволяла машина, в больницу, где доктора стали промывать ему желудок, но было слишком поздно. Некоторое время спустя мы узнали, что он достал пилюлю из авторучки. Мне удалось избежать наказания, поскольку я был всего лишь водителем, а моих товарищей наказали".

Адмирал Стэнсфилд Тернер, который был тогда директором ЦРУ, дал указание Леонарду Маккою, заместителю начальника контрразведки, провести расследование причин провала Огородника. В ходе его выявились следующие факты: за несколько недель до исчезновения агент передал ролик микроплёнки сотрудникам ЦРУ в Москве. На нем были фотографии дипломатических телеграмм, включая одну, составленную советским послом в США Анатолием Добрыниным, в которой описывался неофициальный разговор наедине между ним и государственным секретарём Генри Киссинджером. Согласно телеграмме, Киссинджер был расстроен тем, что президентом избрали Джимми Картера и Сайрус Вэнс сменил его на посту госсекретаря. В телеграмме приводятся слова Киссинджера с резкими нападками на обоих политических деятелей, которых он якобы охарактеризовал как "дилетантов". Далее цитируется его совет Добрынину, как можно перехитрить Вэнса и его команду в ходе переговоров о Договоре ОСВ-II. Согласно Договору ОСВ, срок его действия истекал в октябре 1977 года. Если телеграмма была подлинной и если то, что написал Добрынин, точно отражало содержание беседы, то Киссинджер совершил, по мнению должностных лиц ЦРУ, акт государственной измены, оказав помощь Советам на переговорах об ОСВ.

Не все, однако, считали, что телеграмма подлинная. Возможно, телеграмма была дезинформацией, подброшенной КГБ с целью дискредитации Киссинджера. Никто не знал наверняка, когда был арестован Огородник, и не исключалась вероятность того, что КГБ нашёл микроплёнку, чтобы поставить в затруднительное положение Киссинджера и ввести в замешательство ЦРУ.

В течение нескольких дней группа старших должностных лиц ЦРУ обсуждала вопрос о том, была ли телеграмма подлинной, а если была, то предал ли бывший государственный секретарь свою страну. Обе сверхдержавы знали, что у Добрынина и Киссинджера существуют особые отношения с тех времён, когда Киссинджер был советником по национальной безопасности при президенте Никсоне. Историки впоследствии по достоинству оценили доверительные отношения между ними, которые помогли проложишь путь разрядке. Для тех, кто полагал, что телеграмма подлинная, казалось логичным, что Киссинджер злился из-за потери им высокого положения и поэтому высмеивал Картера и Вэнса.

Они также отмечали, что вызвавшая споры фотография телеграммы находилась в середине ролика микроплёнки. Примыкающие к ней по обе стороны документы были явно настоящими. Зачем КГБ рисковать другими документами только для того, чтобы осложнить жизнь Киссинджеру? И наконец, те, кто считал телеграмму подлинной, выдвигали аргумент, что у Кремля нет причин подрывать положение Киссинджера, поскольку Советы до выборов хотели, чтобы президентом продолжал оставаться Джералд Форд, а госсекретарём — Генри Киссинджер.

Те, кто сомневался в подлинности телеграммы, отвергали все эти аргументы. Сотрудники КГБ отличались своим антисемитизмом, а Киссинджер был евреем. Сторонник жёсткого курса, КГБ хотел провала разрядки. Какой способ подорвать переговоры о Договоре ОСВ-2 и разрядку может быть лучше, чем организация утечки документа, в котором ставится под сомнение лояльность Киссинджера? Что касается других телеграмм, то их раскрытие было необходимым, с тем чтобы телеграмма Добрынина казалась подлинной.

После нескольких дней горячих споров бюрократы ЦРУ решили просто передать дело по инстанции. Тщательно составленная докладная записка была отравлена в Белый дом. Не ясно, что произошло потом. До сегодняшнего дня ЦРУ не подтверждает, что телеграмма Добрынина когда-либо существовала. Никаких заявлений на этот счёт не делалось при Картере и Белым домом. Время от времени появлялась информация об этой телеграмме. Впервые о ней подробно было рассказано в документальной книге "вдовы". Отставной адмирал ВМС США Элмо Р. Замоулт-младший упоминал о телеграмме в газете "Вашингтон таймс". Но никто не смог объяснить, что произошло с телеграммой. Эймс в беседе со мной утверждал, что ему это известно. "У Киссинджера ещё оставались друзья в коридорах власти, и они позаботились о нем, — сказал Эймс. — все следы телеграммы благополучно исчезли". Эймс сообщил мне, что он предпринял попытку найти телеграмму Добрынина в 1984 году, когда получил место в отделе СВЕ, давшее возможность ознакомиться с досье Огородника. "Об этом ходило так много слухов, что я решил докопаться до истины.

Я нашёл негативы микроплёнок, которые Огородник передал нам, но одна лента плёнки отсутствовала. На ней были кадры с телеграммой Добрынина. Я поинтересовался, что случилось с этой лентой, и мне сказали, что она просто исчезла". Судя по записям в хранящейся документации, предпринималось несколько попыток выяснить, кто изъял эту ленту плёнки, но никто никогда так и не смог этого определить.

Старший офицер ЦРУ отдела СВЕ в отставке, который был знаком с досье Огородника, подтвердил в беседе со мной рассказ Эймса. Этот офицер признал, что лента с негативами, содержащая телеграмму Добрынина, была действительно изъята и, как предполагается, уничтожена. Никому не известно, кто это сделал.

Я пытался найти первоначальную телеграмму Добрынина в министерстве иностранных дел в Москве, но, несмотря на неоднократные попытки, потерпел неудачу. Однажды я спросил помощника Евгения Примакова, который в 1995 году возглавлял Службу внешней разведки (СВР) — преемницу КГБ, не смогу ли я получить копию этой телеграммы. Через несколько недель помощник ответил мне, что такая телеграмма существует, но она не может стать достоянием общественности. Он посоветовал мне не подчёркивать ее важность в своей книге. "Посол Добрынин пользуется репутацией, в которой преувеличено его влияние на политику. Как я полагаю, это было во многом и с Киссинджером, — сказал помощник. — Поэтому вы не должны исходить из того, что наши лидеры обратили на эту телеграмму особое внимание".

Возможно, когда-нибудь телеграмма Добрынина, если она существует, появится в Москве, но даже если это произойдет, я уверен, никто не будет знать, подлинна она и является ли точным отражением слов Киссинджера.

После того как ЦРУ умыло руки, отделавшись докладной запиской о телеграмме Добрынина, Маккой вновь решил выяснить, почему был схвачен Тригон. Он пришёл к выводу, что в этом виноват сам шпион. Источники в Москве сообщали в ЦРУ, что тот был заснят скрытой камерой в министерстве иностранных дел фотографирующим дипломатические телеграммы. Расследование дела об аресте Тригона было закрыто.

Пять лет спустя ЦРУ раскроет реальную историю ареста Огородника. В 1973 году, когда Огородник стал шпионом, ЦРУ наняло человека по имени Карл Кочер для работы в качестве переводчика в отделе СВЕ. Темпераментный, громкоголосый чех, свободно владеющий русским, французским, чешским и английским языками, казалось, был ярым антикоммунистом с отличными, вызывающими к нему доверие данными. Он был натурализованным американским гражданином, который в 1965 году иммигрировал вместе с женой Ханой в Нью-Йорк, чтобы избежать религиозного преследования в своей стране. Мать Кочера была еврейкой. И Карл, и Хана прошли рутинные проверки на детекторе лжи их биографических данных. Ни у кого не возникло ни малейшего подозрения, что эта пара была в действительности "нелегалами". Чешские шпионы прошли подготовку для проникновения в иностранные правительственные структуры. К удивлению, Кочеры не пытались влиться в бюрократические круги ЦРУ, как это можно было бы предположить. По меньшей мере дважды в неделю 40-летний Карл и Хана, которая была моложе его на десять лет, менялись супругами с другими парами или посещали сексуальные вечеринки в окрестностях Вашингтона, согласно расследованию репортёра Рональда Кесслера, чья книга "Шпион против шпиона", вышедшая в 1988 году, частично основывается на эксклюзивных интервью с этой парочкой. Кочеры часто посещали секс-клубы Нью-Йорка, и Хана позднее хвастала, что переспала со многими сотрудниками ЦРУ, сенатором США, журналистами нескольких ведущих газет и служащими Пентагона.

Каким образом Кочер узнал настоящее имя Тригона, остаётся неясным. Некоторые утверждают, что Хана услышала его во время интимных встреч с одним служащим ЦРУ. Более вероятно, что именно Карл выяснил подлинное имя агента после того, как был назначен на работу в СКРИН — группу переводов и анализа отдела СВЕ. Его работа там заключалась в переводе полученных письменных материалов и телефонных разговоров, которые были тайно записаны на плёнку Управлением. Большая часть этих материалов была на русском и чешском языках. Некоторые — от Тригона.

Кочер оставил работу в ЦРУ ещё до самоубийства Огородника, но иногда возвращался к ней как частично занятый служащий для выполнения специальных заданий. Впоследствии ЦРУ утверждало, что оно стало подозревать Кочера после того, как его "засекли" передающим документы известному чешскому шпиону. Однако Эймс сказал мне, что это объяснение использовалось ЦРУ и ФБР в качестве прикрытия, чтобы обезопасить один из своих источников. "мы поймали Кочера, потому что наш чешский источник, работавший в их службе разведки, сообщил о нем". Кочеры были арестованы в декабре 1984 года, и Карл сделал признание, но его заявление не могло быть принято к рассмотрению в суде, поскольку два агента ФБР и офицер ЦРУ, допрашивавшие его, вырвали это признание обманным путём. Министерство юстиции не могло рисковать, передавая дело в суд, поэтому согласилось выпустить эту супружескую пару в обмен на освобождение советского диссидента Анатолия Щаранского.

В разговорах со мной Эймс настаивал, что есть ещё одна загадка в деле Огородника, которая никогда не оглашалась. "мы всегда считали, что Огородник потерял первую пилюлю с ядом, скрытую в зажигалке, которую мы передали ему, — говорит Эймс, — но после того, как он покончил жизнь самоубийством, до нас стали доходить слухи, что в действительности он использовал эту пилюлю для убийства одной женщины в Москве. Это была его любовница, от которой он хотел избавиться. Разумеется, в ЦРУ решили, что это — советская дезинформация, поскольку никому из нас не хотелось признаваться, что мы, возможно, несём ответственность за то, что снабдили его орудием убийства невинной женщины".

Когда я спросил об этой истории сотрудников КГБ, мне показали свидетельство о смерти женщины, которая была найдена в ее московской квартире в середине 1976 года. Согласно этому документу, она умерла, приняв яд, предположительно цианистый калий. Не было каких-либо записей о близких родственниках этой женщины, так что я не смог узнать о ней что-либо ещё или доказать, что она действительно была любовницей Огородника и была убита.

Известно, что самоубийство Тригона серьёзно обеспокоило офицеров ЦРУ, работавших в Москве. Они опасались, что этот случай может побудить КГБ предпринять попытку "провокации" (термин, используемый для обозначения ловушки, когда одна служба разведки посылает офицера, который играет роль потенциального шпиона, а затем арестовывает разведчика, который выходит на встречу с ним, чтобы завербовать его). И действительно, вскоре после того, как в ЦРУ узнали о самоубийстве Огородника, офицер Управления, работавший в посольстве США, обнаружил записку, оставленную под стеклоочистителем его машины. Автор записки утверждал, что имеет доступ к военной информации, которая настолько ценна, что может "изменить баланс сил". Он сообщил, что работает в исследовательском институте радиопромышленности, занимающемся разработкой и совершенствованием советских радарных систем, и хочет встретиться с сотрудником ЦРУ.

Примерно в то же самое время КГБ устроил засаду и задержал офицера ЦРУ, направлявшегося на встречу с советским агентом, известным по кличке Блип. Офицер был выслан из страны, а ЦРУ впоследствии узнало, что Блип арестован. Директор ЦРУ Тёрнер приказал всему отделу СВЕ "приостановить деятельность". Все встречи с агентами в Советском Союзе и восточной Европе были отменены. Совершенно очевидно, что что-то не так, и Тернер не хотел, чтобы, пока он руководит ЦРУ, исчезли и другие советские шпионы.

Резидент ЦРУ в Москве Гас Хэтэуэй считал реакцию Тернера чрезмерной. Настойчивый руководитель, Хэтэуэй попросил разрешения вступить в контакт с загадочным автором записки, который, видимо, очень хотел предложить свои услуги. Но Тернер и его советники подозревали, что записка является частью ловушки, и Хэтэуэю посоветовали не проявлять активности. Через несколько недель появилась другая записка. К ней автор приложил описание некоторых технических деталей одной из советских радарных систем. Но даже это не сочли достаточным, чтобы убедиться в подлинности намерений автора записки. Хэтэуэй был раздражён. Он доказывал своему руководству, что кому-то необходимо связаться с настойчивым автором. Но Тернер отвечал: "Нет". Месяц спустя, худощавый мрачный человек подбежал к офицеру ЦРУ, когда тот остановил свою машину у светофора недалеко от американского посольства, и попытался передать ему третью записку. Напуганный офицер быстро уехал. Теперь директор ЦРУ был уверен, что все это — провокации КГБ. Все знали, что его сотрудники вели наблюдение за американским посольством и слежку за большинством офицеров ЦРУ, которые там работали, 24 часа в сутки. Какой идиот рискнёт так прямо подойти? Только тот, кому нечего было терять, поскольку он не был настоящим шпионом. Через две недели тот же самый человек предпринял ещё одну безуспешную попытку вступить в разговор с офицером ЦРУ. В составленной в решительных выражениях телеграмме Хэтэуэй предложил аппарату директора ЦРУ компромисс. Он просил разрешения позвонить автору по номеру, указанному в одной из его записок. Тернер нехотя согласился.

"Есть пакет, который ожидает вас, — сказал Хэтэуэй снявшему трубку мужчине. — Он спрятан в телефонной будке недалеко от Института радиопромышленности".

ЦРУ вело наблюдение за тем, как худощавый человек подошёл к телефонной будке и быстро взял пакет. В нем содержались перечень вопросов о советских радарах, подробные инструкции, как и где оставлять ответы на эти вопросы и 500-рублевая купюра, равная в то время примерно 500 долларам. Через неделю худощавый человек положил своё сообщение в условленное место. В нем сотрудники ЦРУ обнаружили подробные ответы на все технические вопросы, которые содержались в перечне. Все сомнения относительно того, является автор записок двойным агентом или нет, быстро рассеялись. Информация, которую он предоставил, была настолько секретной, что в Управлении сразу же поняли, что КГБ никогда не будет рисковать ее раскрытием. Офицер ЦРУ был послан для встречи с новым добровольным помощником.

"Меня зовут Адольф Толкачёв", — сказал русский офицеру. Очень скоро Толкачёв стал одним из самых ценных шпионов. Он снабжал США подробной информацией об электронных системах управления, используемых советскими истребителями МИГ, а также о контрмерах, применяемых МИГами для того, чтобы ускользать от самолётов США. Ещё более значимыми были переданные им чертежи, касающиеся советской технологии "Стел". ЦРУ потеряло чрезвычайно полезного агента в лице Тригона. И в то же время, несмотря на все свои усилия проигнорировать Толкачёва, Управление приобрело в его лице, по мнению некоторых, ещё более важного шпиона.

Глава 7

Аркадию Шевченко было страшно. Он попросил Рика и Джима Хааса встретиться с ним на конспиративной квартире ЦРУ, которой они пользовались в экстренных случаях. Это была квартира, расположенная в том же доме, где жил Шевченко со своей женой. 31 Марта 1978 г., в пятницу, посол сбежал вниз по лестнице на три пролёта, отделявших его апартаменты от этого помещения, и ворвался в убежище. Он сказал, что получил телеграмму с приказом вернуться в Москву, но ехать туда не хочет. В течение 27 месяцев он шпионил на ЦРУ и теперь заявил, что готов стать перебежчиком.

Позже Шевченко напишет в своей книге "Разрыв с Москвой", изданной в 1985 году, что не знал наверняка, зачем его вызывали домой. Однако, по словам Эймса и других опрошенных мною сотрудников Управления, дипломат боялся, что его жена Лина попала в беду. Она дружила с Лидией Дмитриевной Громыко, супругой министра иностранных дел Советского Союза Андрея Андреевича Громыко, и обе женщины уже давно занимались спекуляцией.

Лина Шевченко покупала в Нью-Йорке шубы и антиквариат и пересылала их Лидии Громыко для последующей перепродажи в Москве по сильно завышенным ценам. Это было незаконно, о чем Шевченко не раз предупреждал жену, но она лишь твердила, что он трус и что все начальники только и делают, что наживаются на своих загранкомандировках.

«Нас давно беспокоила неспособность Аркадия решить свои личные проблемы, а также его ухудшающиеся отношения с женой, — рассказывал Эймс, — и за несколько недель до случившегося мы решили отвезти его в коттедж в лесу на кратковременный отдых. Предполагалось, что директор ЦРУ вручит ему медаль, чтобы "подкачать" его эго».

Рик и Хаас попытались уговорить Шевченко повременить с переходом на сторону американцев, но он был непреклонен. В Управлении решили поместить его в коттедж, который уже был арендован. Рик поинтересовался у Шевченко, говорил ли он жене, что собирается просить политического убежища. "Нет", — ответил тот. Аркадий боялся, что она сдаст его КГБ. В то время его жена спала наверху. Рик предложил Шевченко написать жене письмо и оставить его на видном месте, где она обнаружила бы его утром. Рик и Хаас сообразили, что отправить Шевченко в квартиру — неплохой способ проверить серьёзность его намерений. Через несколько минут Шевченко вернулся с дорожной сумкой. "Поехали", — сказал он. Рик и Хаас поспешили вместе с ним к поджидавшей внизу машине, которая стрелой вылетела из Манхэттена.

Когда добрались до коттеджа, от волнения никто не мог уснуть. Они знали, что побег второго официального лица ООН вызовет переполох в средствах массовой информации всего мира. Как только забрезжил рассвет, Шевченко набрал свой номер, чтобы попросить Лину присоединиться к нему. ФБР было готово помочь ей бежать. Трубку поднял мужчина.

— Лина? — спросил Шевченко.

— Ее нет дома, — ответили ему по-русски.

Шевченко бросил трубку. Он был уверен, что попал на офицера КГБ.

Вечером его побег стал главной новостью на телевидении, а на следующее утро об этом кричали все газеты. "Узнать о том, где мы его прячем, пытались все, — вспоминал Эймс. — Русские, средства массовой информации — все за нами охотились".

После того как неподалёку от коттеджа был замечен фургон телевидения, Управление решило переправить перебежчика в другое место. Его возили из одного отеля в другой. Рик неизменно его сопровождал. Советы потребовали личной встречи с Шевченко, чтобы удостовериться в том, что его не похитили. Переговоры состоялись в Манхэттене.

Шевченко прибыл туда под конвоем из машин ФБР. Единственными русскими, допущенными на встречу, были посол СССР Добрынин и советский представитель в ООН Трояновский. Трояновский сообщил Шевченко, что его жену выслали в Москву и она в ужасе от его поступка. КГБ также допрашивает взрослую дочь и сына Шевченко, прибавил Трояновский. Он предложил Шевченко пересмотреть своё решение. Шевченко потребовал освобождения жены и детей, пригрозив, что в противном случае не покинет свой пост в ООН, чего от него добивались Советы. Переговоры вылились в поток взаимных оскорблений, после чего Шевченко в ярости выскочил из комнаты. Вторая встреча, состоявшаяся через несколько дней, была не менее напряжённой. ФБР, опасавшееся, что КГБ может попытаться выкрасть Шевченко, усилило его охрану.

"Когда после окончания второй встречи мы ехали по Бруклинскому мосту, машины ФБР, замыкавшие наш конвой, просто взяли и остановились посередине моста, — вспоминал Эймс. — Они заблокировали все движение транспорта на 10 или 15 минут, чтобы дать нам возможность скрыться".

Пока тянулись переговоры между Советами и Шевченко, страсти разгорались все сильнее. "мы находились под чудовищным давлением, и никто из нас не был рад тому, что произошло", — говорил Эймс.

Как-то днём они с Шевченко остались наедине в домике для гостей, расположенном на территории владений одного богатого бизнесмена недалеко от Нью-Йорка.

— Аркадий зарвался. Он весь день угрожал, что снова перейдёт к русским, и наконец я тоже не выдержал. Я сказал: "Послушай, Аркадий, если ты так хочешь вернуться, мы можем сесть вон в ту машину, я лично отвезу тебя на 67-ю улицу и распахну перед тобой дверцу напротив советского представительства! Если ты не можешь держать себя в руках, не можешь представить себе свою дальнейшую деятельность в Соединённых Штатах, то скажи только слово — и мы сейчас же выезжаем". Аркадий стал на меня кричать: "Да кто ты такой, чтобы со мной разговаривать в таком тоне!" Именно этого я от него и добивался. Я хотел напомнить ему, что он чрезвычайно важное лицо, способное держать все под контролем. Ещё примерно полчаса мы друг на друга орали, а затем успокоились. Оба были в полном изнеможении. Потом мы пообедали, и Аркадий спросил меня, как бы я поступил, если бы он сказал: "Отвези меня в представительство"? Засмеявшись, я ответил, что довёз бы его до 64-й улицы и повернул назад.

В конце концов страсти несколько улеглись и Управление устроило Шевченко посещение его квартиры. КГБ не оставил там ни одной личной вещи. Через несколько дней Аркадию сообщили, что Лина скончалась. По словам КГБ, в состоянии тяжёлой депрессии она совершила самоубийство.

Он не поверил этому и до сих пор не верит.

В Управлении решили купить Шевченко дом на окраине Вашингтона. Рик отвёз его из Нью-Йорка в Вашингтонский отель "Шератон", который должен был стать ему временным пристанищем, пока он не выберет себе дом.

Мы обменялись рукопожатием, и под влиянием какого-то порыва я вырвал из блокнота листок и написал на нем номер домашнего телефона. До этого я ещё никому не давал свой настоящий номер — это было против правил, но я сказал, что, если ему когда-нибудь что-нибудь понадобится, он может мне позвонить. Я сделал это от всей души. Он поблагодарил меня и вышел из машины. С тех пор я больше его не видел. Наконец я вздохнул с облегчением — ведь меня не было дома целый месяц, — но то, что мы вместе пережили, глубоко меня тронуло.

Нэн сохранила для Рика вырезки из газет, посвящённые Шевченко, но когда он вернулся домой, они обсудили происшедшее лишь вкратце. Нэн устроилась на новую работу и была по горло занята.

— Она была поглощена своей собственной работой и практически потеряла всякий интерес к тому, чем занимался я, — рассказывал Эймс. — мы почти не разговаривали. Если я был дома, мы смотрели телевизор или ходили в театр. Мы отдалялись друг от друга, но, похоже, нам обоим это было безразлично. Каждый из нас словно думал: "Зачем стараться?" По крайней мере, я относился к сложившейся ситуации именно так. К тому времени мы были женаты девять лет.

По вечерам, до возвращения домой, Рик стал выпивать. Тогда же он начал позванивать Пегги Андерсон, своей старинной школьной приятельнице. Она была замужем, но брак не удался. Рик разглагольствовал о том, как жалеет, что женился не на ней, а на Нэн. "Ему было очень одиноко", — позже сказала Андерсон. Рик стал встречаться с другими женщинами. Сначала он хотел только секса, но вскоре его мимолётные связи переросли в более серьёзные измены. У него было два романа, оба раза с сотрудницами. Даже если Нэн об этом и знала, она никогда не подавала вид. С ее стороны не было ни гневных упрёков, ни истерик.

В Нью-Йорке у Рика и Нэн были близкие друзья — Дэйвид и Анджела Блейк. Время от времени Дэйвид встречал Рика с другими женщинами, но, зная о том, что Рик — офицер ЦРУ, полагал, что женщины служили ему прикрытием.

— Нэн и Рик обожали театр, и у них дома была чудесная коллекция дисков классической и оперной музыки, — вспоминала Анджела Блейк. — Почти каждый уик-энд они приглашали нас к себе на обед и Рик готовил блюда китайской кухни. Мы просто сидели и разговаривали о разных вещах. Между ними не было особой нежности, но они оба не любили выставлять напоказ свои чувства. Во всяком случае, ничто не говорило о том, что кто-то из них несчастен.

— Поскольку мы не ругались и не ссорились, всем казалось, что мы вполне довольны жизнью, но страсть давно умерла, да и секс практически сошёл на нет. У меня было ощущение, что мы с Нэн просто играем в мужа и жену. Я решил, что именно так все и бывает после нескольких лег брака. Кроме того, я был очень занят на работе, — говорил Рик.

В то время отдел СВЕ переживал очередной кризис, на этот раз в связи с грядущей публикацией книги Эдварда Джея Эпстайна "Легенда: тайный мир Ли Харви Освальда". Сотрудники ЦРУ добыли сигнальный экземпляр книги и пришли в бешенство, прочитав, что ЦРУ завербовало в шпионы двух высокопоставленных советских чиновников. Эпстайн узнал о них, проводя расследование убийства президента Кеннеди. В его книге было упомянуто, что вскоре после убийства Управление наводило справки об Освальде у своего ключевого советского источника, известного под кодовым именем Федора. Эпстайн писал, что, если бы ЦРУ понадобилась дополнительная проверка возможных связей Освальда с КГБ, оно воспользовалось бы выходом и на другое влиятельное в Советах лицо. С подобной проблемой Управление столкнулось впервые. Эпстайн намеревался разгласить псевдонимы двух советских агентов, которые все ещё активно работали на ЦРУ.

— Все наши были вне себя от ярости, — рассказывал Эймс. — Эта книга не только представляла реальную угрозу для Федоры и Топхэта, но и должна была до смерти перепугать других советских источников. Они стали бы гадать, когда в печати появятся их псевдонимы. Хуже всего было то, что мы все догадывались, кто был осведомителем Эпстайна: Джеймс Джесус Эштон. Никто из нас не сомневался в том, что он нас предал.

Пожалуй, мало кто в Управлении мог бы сравняться с Энглтоном — человеком-легендой — в скандальной славе и жестокости. Костлявый и очкастый шеф контрразведки вбил себе в голову, что в Управление проник "крот" КГБ, и в 60-е — начале 70-х годов возглавлял доводившую всех до исступления охоту на этого призрачного предателя. Одной из причин, заставивших высшее руководство ЦРУ поверить в причастность Энглтона к этой утечке информации, было то, что он всегда подозревал, что Федору и Топхэта на самом деле контролирует КГБ. В 1974 году, после 20-летней службы в качестве лучшего в стране ловца шпионов, Энглтона наконец уволили. К тому времени он, естественно, был убеждён, что чуть ли не каждый русский, завербованный после 1960 года, являлся двойным агентом. В 1978 году, когда в руки руководителей ЦРУ попал сигнальный экземпляр книги Эпстайна, они прекрасно знали, что Энглтон — глубоко озлобленный человек. Однако даже его злейшие критики никогда бы не подумали, что он осмелится разгласить информацию о двух активных шпионах.

— Трудно даже выразить, до какой степени все были этим потрясены, — сказал Эймс позже.

Когда Управление привлекло Энглтона к ответу, он отрицал, что был источником Эпстайна, и всю вину за утечку информации о Федоре и Топхэте свалил на Уильяма Салливана, высокопоставленного сотрудника ЦРУ. Однако в Управлении продолжали считать Энглтона главным подозреваемым.

— Помню, что среди всего этого шума и гама я удивлялся, как человек, который был допущен к самому сердцу ЦРУ, мог так поступить, — говорил Эймс. — Повторяю, в своё время это было просто кощунственным предательством.

Управление знало, что попытка запретить издание книги только привлечёт к ней внимание, поэтому решило предупредить об этом двух агентов и предложить им политическое убежище. Фёдоре, чьё настоящее имя было Алексей Исидорович Кулак, грозила самая большая опасность, поскольку он жил в Москве и неоднократно упоминался на страницах книги. Другим шпионом (Топхэтом) был Дмитрий Фёдорович Поляков, генерал ГРУ, служивший в Нью-Дели, ИНДИЯ. Управление решило поручить Гасу Хэтэуэю, который все ещё возглавлял московскую резидентуру, связаться с Федорой. Несмотря на то что сам Хэтэуэй отказался дать интервью для этой книги, Эймс и другие сотрудники Управления подтвердили, что Хэтэуэй принял все меры предосторожности, чтобы выйти из посольства США без "хвоста". Затем он позвонил Федоре по телефону-автомату, что совершенно ошеломило шпиона. Тщательно подбирая слова, Хэтэуэй предупредил его, что в Соединённых Штатах вот-вот произойдёт событие, которое поставит его жизнь под угрозу. Он предложил тайно вывезти Федору и его семью из СССР и пообещал, что его "друзья" позаботятся о том, чтобы в новом доме он ни в чём не нуждался. Несмотря на опасность, Федора решил остаться. Как стало известно позже, Хэтэуэй сказал ему на прощание: "Больше вы не получите от нас никаких известий". Другому офицеру Управление дало задание предупредить Полякова и сделать то же самое предложение. Поляков также отклонил его. Вскоре вышла в свет книга Эпстайна. Ни Федору, ни Топхэта не арестовали, но командировка Полякова была прервана, и его отозвали в Москву. Позже друг Полякова скажет ему, что его заподозрили в шпионаже из-за книги. Оба агента больше не представляли для Соединённых Штатов какой-либо ценности. "Энглтона так и не наказали", — сказал Эймс.

После перехода Шевченко на сторону американцев Рик остался без подопечных, поэтому Управление назначило его ответственным за другого перспективного русского источника. Эго был выдающийся советский учёный, завербованный агентом ФБР в Сан-Франциско, но в то время работавший в Нью-Йорке. Ему дали кличку Байплей[3]. Байплей понравился Рику, и вскоре они подружились.

Работа Рика в Нью-Йорке произвела благоприятное впечатление на его боссов. В конце 1978 года глава африканского отделения отдела СВЕ Клэр Джордж спросил Рика, не хочет ли он стать заместителем резидента в Лагосе, Нигерия. Резидентуру должен был возглавить Милтон А. Берден, представительный оклахомец в ковбойских сапогах, которому Рик очень симпатизировал.

— В Лагосе был один из крупнейших и наиболее активных наших постов. Кроме того, это было одно из мест, куда посылали офицеров, которых явно готовили на более солидную должность, — позже скажет Эймс. Он ринулся домой, чтобы сообщить Нэн радостную новость, но она отреагировала на неё без малейшего энтузиазма. Нэн только что получила повышение по службе и напомнила ему, что из-за их брака уже загубила себе карьеру. Сейчас она не собиралась уезжать из Нью-Йорка.

— Я разрывался на части, не зная, как поступить, — рассказывал Эймс, — и подумывал о том, чтобы уехать без неё. Энн просто говорила: "Ну, у тебя свои обязательства, а у меня свои", но почему-то это всегда кончалось тем, что я делал то, чего хотела она.

Рик отказался от командировки в Лагос. Через несколько месяцев ему предложили место в резидентуре в Москве, но он отклонил это предложение по той же причине.

— После этого я пошёл в штаб-квартиру, чтобы встретиться с Клэром, но чувствовал, что мой отказ замутил воду. Мои решения говорили о том, что я не готов пожертвовать всем ради "фирмы".

Родни У. Карлсон, начальник нью-йоркского отделения ЦРУ, предупредил Рика, что ещё ни одному сотруднику отдела СВЕ не удавалось безвылазно сидеть в Манхэттене. Примерно тогда же Байплей был отозван в Москву, и Рик снова остался без подопечных. Он вышел на охоту. После ареста Эймса ЦРУ будет утверждать, что за всю свою карьеру он не завербовал ни одного русского, но Эймс заявит, что благодаря его стараниям у Управления появилось несколько советских шпионов. Ни от одного из них, однако, не было особой пользы. Так шли дела в 1979 году, и в конце концов Рика охватило беспокойство. Как-то на вечеринке, устроенной американским бизнесменом, Рик познакомился с Томасом Колесниченко, старшим корреспондентом газеты "Правда". Рик представился Фрэнком Мадисоном, использовав одно из своих фальшивых имён, и сказал тучному общительному русскому, что работает советологом в некоммерческом "мозговом центре" в Нью-Гэмпшире. Через несколько дней Рик пригласил Колесниченко на ленч, и вскоре они стали регулярно встречаться в самых дорогих ресторанах города. Благодаря своей должности старшего корреспондента "Правды" Колесниченко лично знал многих молодых и подающих надежды лидеров коммунистической партии, включая Михаила Горбачёва.

— Помню, что вскоре после того, как Юрий Андропов оставил пост главы КГБ и перешёл в Центральный комитет, мы с Томасом вместе завтракали. Томас сказал мне: "свершилось. Следующим лидером моей страны будет Андропов". И, Боже мой, он оказался прав! — рассказывал Эймс.

Рик начал писать подробные отчёты о своих беседах с Колесниченко, но никто из его начальников не обращал на них никакого внимания. Они считали Колесниченко "партийным наёмником" и "пропагандистом" и удивлялись, почему Рик тратит на него столько времени. Рик сердился. Он возражал им, что Колесниченко отлично обо всем осведомлён и разбирается в делах своей страны гораздо лучше, чем почти все так называемые эксперты ЦРУ.

— Томас знал, что сразу же после смерти Леонида Брежнева и членов старой олигархии Кремля в его стране начнутся радикальные перемены, — позже скажет Эймс. — Но Управление интересовалось лишь теми, кто служит в КГБ, и что КГБ замышляет. Я стал понимать, что это очень недальновидно.

Благодаря урокам Колесниченко Рик начал смотреть на СССР другими глазами: "Постепенно я осознал, что могучая советская система держится не только на коммунистической партии и не партия в конце концов приведёт к ее полному развалу. Речь идёт о сложнейшем хитросплетении личностных и служебных взаимоотношений, которое в основном возникло после 1953 года в результате мириад политических, экономических, личностных и других манёвров.

Именно эта номенклатура и определяла советскую систему, что советологи и историки хорошо понимали чуть ли не со времён второй мировой войны, но о чем мы, в Управлении, и не догадывались".

Несмотря на то что Управление ясно дало ему понять, что не считает взгляды Колесниченко заслуживающими внимания, Рик продолжал строчить докладные, в которых давал высокую оценку откровениям репортёра.

— Никто меня не слушал. Когда какой-нибудь парень вроде Томаса пытался объяснить советскую внешнюю политику "по-советски", это вызывало в Управлении одну зевоту.

Рик стал терять интерес к своей работе "ЦРУ занимала только поимка шпионов, а в полезных разведывательных данных оно на самом деле не нуждалось". В октябре 1980 года ему сделали выговор за то, что он оставил незапертым сейф с документами повышенной секретности.

— Когда закончилась моя двухгодичная командировка в Нью-Йорке, я решил: "Здесь мне нравится. Останусь-ка ещё на один срок". Когда и он подошёл к концу, я подумал: "мне все ещё это по нраву. И потом, куда мне деваться?" Но к 1980 году весь кайф пропал. Я чувствовал, что Нэн связала меня по рукам и ногам, и во мне стало расти сопротивление, хотя я никогда не говорил ей об этом.

Однажды утром Рик вышел из дома и направился по второй авеню к своему манхэттенскому офису. Повернув за угол, он посмотрел на запад, окинув взглядом 42-ю улицу.

— Эта улица резко идёт под уклон, и когда я повернул и вышел на неё, то увидел движущийся в разные стороны поток примерно в 40 тысяч человек. Совершенно неожиданно для себя я подумал: "Я должен выбраться отсюда любой ценой!"

В январе 1981 года Рика вызвали в Лэнгли на встречу с Гасом Хэтэуэем, который вернулся в штаб-квартиру по окончании срока службы в Москве. Он сообщил Рику, что в Мехико-Сити одного молодого офицера уличили в краже денег. Офицер утверждал, что завербовал советского дипломата, но деньги, которые ЦРУ выдавало ему на агента, клал себе в карман. Увольнение офицера освободило место в резидентуре. Не хочет ли Рик его за?

— Это показалось мне идеальным выходом из положения, — рассказывал Эймс. До Мехико-Сити можно было долететь всего за несколько часов. Нэн останется в Нью-Йорке.

Он поселится в Мехико. Они будет встречаться раз или два в месяц, по выходным. Он сказал себе, что во многих семьях супруги по долгу службы живут в разных городах.

— Я обсудил это с Нэн, и мы решили, что идея неплохая. Я согласился на эту работу. Не думаю, что кто-то из нас отдавал себе отчёт в том, что произойдёт, когда мы начнём жить отдельно. Мы беспечно поплыли по течению, притворяясь, что все в порядке.

* * *

Говорит Рик Эймс

Ко времени моего отъезда из Нью-Йорка я начал по-другому относиться к Управлению и разведке. От агента Тригона, а позже от Аркадия Шевченко мы стали получать отличную — я бы даже сказал, первоклассную — политическую информацию о Советах. К нам также поступала военная информация высшего качества от Толкачёва и Полякова. То есть мы получали все. И не забывайте о том, что наши шпионские спутники тоже постоянно посылали нам разведывательные данные. И знаете, о чём все эти данные говорили нам снова и снова? Они твердили нам, что мы несравнимо сильнее Советского Союза и стран варшавского договора. Они повторяли нам, что советским военным силам за нами не угнаться.

Подтекст был один и тот же. Лишь за малым исключением в военном отношении мы значительно превосходили Советы. Черт побери, да что ни возьми — наши бомбардировщики, наши ядерные боеголовки, наш мегатоннаж, наша ракеты! О чем бы мыслимом и немыслимом ни шла речь — о бесшумности наших подводных лодок, о качестве авионики наших самолётов, о подготовке наших пилотов — мы опережали русских на световые годы. Единственным военным преимуществом Советов был численный состав вооружённых сил. У них было больше людей.

Вы должны понять, что наша разведка систематически предоставляла эти данные с начала второй мировой войны и вплоть до распада Советского Союза. Образ Советского Союза и стран варшавского договора, который мы составили на основе этих сведений, говорил о том, что они никогда не решатся объявить нам войну. И все же десятилетие за десятилетием политические руководители обеих партий начисто игнорировали эти разведданные. Они суетились и самозабвенно орали: "Русские идут! Русские идут!" Каждая администрация упирала на советскую угрозу. Каждая администрация неверно ее истолковывала. Каждая администрация ее преувеличивала. И не только Рейган — до него был Картер, до Картера — Форд, до Форда — Никсон, а до него — Джей Эф Кей (Джон Фицджералд Кеннеди). Зачем? Почему они так поступали? Да потому, что это считалось хорошей политикой! Ни один президент не хочет, чтобы его обвинили в слабости к коммунизму, и поэтому наращивает оборонную мощь. Американцы должны были стать первыми, даже если другая супердержава была неспособна ответить на удар. Я читал отчёты Тригона, и от этих дипломатических сообщений вето безысходностью, царившей среди советских политических заправил. Они полагали, что находятся под чудовищным давлением. Их телеграммы были полны сообщений о том, что Советы проигрывают на всех фронтах — и чувствуют это. Они знали, что отстают, что Соединённые Штаты превосходят их и в экономическом, и в военном отношении. И несмотря на все это, Генри Киссинджер и Джералд Форд, а затем демократы постоянно твердили о возрождении советской агрессии и военной мощи. Русские же вечно поднимают шум, а потом прячутся в кусты. И мы об этом знали.

Тригон погиб. Он предоставлял нам потрясающую политическую информацию, и это стоило ему жизни. А что толку? все, черт возьми, было зря, поскольку ничто из этого не имело ни малейшего значения. В этом и заключался маленький грязный секретик ЦРУ. Каждый состав Белого дома игнорировал то, о чем неопровержимо свидетельствовали все эти факты. Политики предпочитали раздувать миф. Они предпочитали кричать, что грядёт конец света. Тригон погиб. Почему? За что? Уезжая из Нью-Йорка, я знал, что большая часть того, что я делаю, никому не нужна. Русские рисковали жизнью, чтобы сообщать нам информацию, которую наши руководители не желали выслушивать и отказывались использовать. Я знал это и начал осознавать, что почти все, чем мы занимаемся, — всего лишь часть какой-то дурацкой игры.

* * *

Говорят другие

На записях ФБР, которые на прошлой неделе привели к аресту за шпионаж 52-летнего Эймса — подкаблучника, лентяя, претенциозного пошляка, — он звучал, как мелкая сошка.

Центральный материал журнала "Ньюсуик", 7 Марта 1994 г.


Меня по-настоящему потрясло то, что сделал Рик, так как я всегда думал, что он верен людям, с которыми имеет дело. Поэтому его предательство — именно личное предательство — просто не укладывается у меня в голове. Я могу понять, почему у него не было никакой лояльности по отношению к Управлению. Я могу понять, что в своём смятении он мог дойти до того момента, когда ему стало все равно, кто он — вербовщик или завербованный. Но я не понимаю, почему он потерял свою лояльность не только к своим сослуживцам, например, ко мне, но и к своим друзьям, к людям вроде Сергея Федоренко! Чем можно оправдать того, кто предаёт самых близких людей?

Р. Патрик Уотсон, ФБР


По словам директора ЦРУ Стэнсфилда Тернера, в данных национальной разведки не было ни погрешностей, ни искажений фактов. Они просто "не имели значения" для президента в разработке его политической стратегии… «Как нам могла прийти в голову даже мысль о том, что нам нужно ещё больше?» — спросил бывший директор ЦРУ Стэнсфилд Тернер. Он сказал, что Управление должно было сообщить президенту Картеру, что в дальнейшем наращивании вооружений уже нет необходимости — разве что по чисто политическим причинам. "Я считаю, что Управление должно было сказать ему всего два слова.' "Это слишком. И у нас, и у Советов и так уже более чем достаточно огневой мощи", — сказал Тернер.

"Вашингтон пост", 3 декабря 1994 г.


После своего ареста Эймс утверждал, что Советы якобы никогда не представляли собой военную угрозу. Очевидно, он забыл о том, что они натворили в Афганистане, Никарагуа и Анголе.

Старший сотрудник ЦРУ, отдел СВЕ


Нэн была очень чёрствая. Когда они с Риком готовились к переезду в Нью-Йорк, мы с мужем пришли к ним взглянуть на ковёр, который они продавали. Она была с нами откровенно груба. Ее совсем нельзя было назвать хорошим человеком, и меня это удивляло: ведь он-то им был.

Сэнди Граймс, ЦРУ


В 1978 году Валдек Энгер приезжая в Москву в отпуск, и я с ним встречался. Он был в подавленном состоянии. Он сказал мне, что один американский военнослужащий добровольно вызвался шпионишь на КГБ, но, по его подозрениям, это была ловушка ФБР. Несмотря на это, ему приказали продолжать встречаться с этим человеком. Я спросил Энгера, почему его заставили пойти на такой риск, и он ответил: "Политика!"

От резидента КГБ в Нью-Йорке постоянно требовали вербовки американских шпионов, поэтому Энгеру приказали продолжать встречи. Моя следующая встреча с Энгером состоялась после того, как он был освобождён из американской тюрьмы и вернулся в Москву. КГБ бросил его на произвол судьбы. Он был полон горечи. "Сергей, — сказал он, — я ничего для них не значил: моя жизнь не имела никакой ценности. Я разозлился ФБР уже было известно, что Энгер работал на КГБ, поскольку я сообщал им об этом мы с Риком снабжали Энгера информацией. Зачем они его арестовали? Чего они этим добились? Только того, что в Москве на меня пали подозрения КГБ, так как я встречался с Энгером. В КГБ думали, что его предал я. Его арест был идиотизмом.

Сергей Федоренко, ЦРУ


Простите, но я ничем не могу вам помочь. Честно говоря, я почти ничего о нем не помню.

Аркадий Шевченко, после ареста Рика Эймса.


Он не был главой семьи — сил не хватало. Когда его жена Нэн занялась политикой, Рик неожиданно тоже ей увлёкся. Мы не раз предупреждали его, что он заработает себе неприятности, ведь он был государственным служащим и не имел права участвовать в политических кампаниях. Теперь. Вспоминая об этом, я понимаю, что он тянулся за Нэн, которая была личностью. Он искал ее одобрения, пытался ей угодить — нет, там все было гораздо сложнее. Казалось, он хотел стать ее точной копией, поскольку сам был слишком слабохарактерен, чтобы что-то собой представлять.

Сэнди Граймс, ЦРУ

ЧАСТЬ 2. ЛЮБОВЬ И ИЗМЕНА

Любовь способна низкое прощать

и в доблести пороки превращать,

не глазами — сердцем выбирает:

За то ее слепой изображают.

Вильям Шекспир. "Сон в летнюю ночь"

Глава 8

Когда в октябре 1981 года Рик прибыл в резидентуру ЦРУ в Мехико-Сити, там царил полный хаос. Начальник был поглощён своей предстоящей женитьбой на мексиканке, которая годилась ему в дочери.

Его заместитель, горький пьяница, периодически исчезал, иногда на несколько дней, и, судя по всему, где-то кутил. На второй день работы Рика заместитель пригласил его вместе с ещё одним сослуживцем на ленч в расположенный неподалёку ресторанчик.

Для начала они выпили по коктейлю из рома и кока-колы, затем заказали ещё по одному. Через четыре часа умирающий с голоду Рик спросил, когда они возьмут что-нибудь поесть. Поднимая бокал, его коллега провозгласил: "вот наша еда!" Эймс стал избегать заместителя.

Как у старшего офицера отдела СВЕ, у Рика была масса работы. Мехико-Сити был излюбленным местом встреч КГБ с его американскими шпионами.

Мексика находилась под боком у Штатов, граждане США въезжали туда без всяких проблем, и, попав в ее столицу, шпион легко терялся среди 15-миллионного населения. Для ЦРУ и ФБР сигнал к побудке прозвучал в 1975 году, когда калифорнийский наркоделец Эндрю Долтон Ли заявился в советское посольство в Мехико-Сити и продал КГБ руководство по эксплуатации системы "Райолайт", которая в то время была новейшей разработкой в технологии спутников-шпионов. Его лучший друг Кристофер Бойс украл это руководство у себя на работе — в компании по производству спутников "ТРВ Инкорпорейтед". В 1976 году оба были арестованы и посажены в тюрьму. После этого фиаско ФБР и ЦРУ попытались наводнить Мехико-Сити агентами служб безопасности, но именно Разведывательное управление министерства обороны (РУМО) придумало оптимальный способ борьбы с естественными преимуществами, которыми гости из Советского Союза пользовались в мексиканской столице. РУМО заполонило советское посольство таким количеством шпионов-добровольцев, что в КГБ, должно быть, подумали, что все военнослужащие США насквозь продажны. Естественно, все эти новоявленные шпионы были двойными агентами, абсолютно преданными Соединённым Штатам. Рик слышал о программе разведки вооружённых сил по внедрению двойных агентов, но даже он был ошеломлён, узнав, какое количество агентов служило приманкой для КГБ в 80-е годы.

— По всему миру у нас постоянно действовало более 100 двойных агентов, и большая их часть была сосредоточена в Мехико-Сит, — позже сказал он.

Примерно раз в неделю военная разведка посылала в Мехико-Сити какого-нибудь сержанта военно-воздушных, военно-морских сил или сухопутных войск с приказом предложить себя в качестве шпиона. Эти добровольцы нередко приносили с собой секретные документы в качестве доказательства того, что их предательство "законно". Документы были подлинные, но не краденые. Особый отдел Пентагона, занимавшийся исключительно отбором секретной информации для программы по внедрению двойных агентов, решил, что от передачи этих документов КГБ и ГРУ никто ничего не потеряет. Как правило, проходило несколько месяцев, прежде чем КГБ и ГРУ могли убедиться в том, что шпион доброволец является двойным агентом, и к тому времени Соединённые Штаты уже подсылали им нового кандидата в шпионы. Благодаря этому "конвейеру" у Пентагона всегда был наготове источник дезинформации врага на случай объявления войны. Но его основное преимущество заключалось в том, что двойные агенты помогали разведке США выявлять среди сотрудников советского посольства офицеров КГБ и ГРУ, а также быть в курсе методов работы Советов с добровольцами. Кроме того, постоянный приток шпионов истощал ресурсы Советов и сбивал их с толку.

— Самое смешное — то, что Советы знали, что наша программа эффективна, но не могли последовать нашему примеру, — говорил Эймс. — Перебежчики из КГБ и ГРУ рассказали ЦРУ, что советские вооружённые силы с большим трудом расставались с секретными материалами. Даже если документ не представлял собой никакой ценности, никто из советских военнослужащих не хотел его списывать, зная о том, что после этого материал попадёт на Запад. Они боялись, что через несколько месяцев их отдадут под какой-нибудь сталинистский трибунал и расстреляют за измену.

Рик горел желанием хорошо зарекомендовать себя в Мехико-Сит, и вскоре у него родились две идеи. Управление неоднократно, но безуспешно пыталось установить микрофоны в машинах автопарка советского посольства. На каком-то этапе ЦРУ спрятало "жучки" в нескольких роскошных автомобилях, которые должны были быть отправлены владельцу нового салона в пограничном городке штата Техас. Управление уговорило его предложить машины русским по доступным ценам. Советы купили машины, но в Мехико-Сит сотрудники КГБ разобрали их на част и вынули все микрофоны.

Первая идея Рика заключалась в использовании двойных агентов для установки "жучков" в машинах посольства. Поскольку в тот же день, когда доброволец впервые появлялся в советском представительстве, в КГБ не могли определить, кто он — настоящий шпион или подстава, русским приходилось верить ему на слово. Это означало, что новичка должны были вывезти из посольства незамеченным для ФБР и ЦРУ. Как правило, на добровольца надевали тяжёлое пальто, надвигали ему на лоб шляпу и сажали на заднее сиденье посольской машины, которая затем вылетала с территории советского комплекса и терялась в лабиринтах улиц Мехико-Сити. Когда шофёр убеждался в том, что их никто не преследует, он высаживал новообращённого шпиона у стоянки такси. Рик рассчитал, что двойной агент мог спрятать микрофон в посольской машине, пока та кружила по городу. Все понимали, что затея рискованная. Если КГБ обнаружит "жучок", то сразу поймёт, что доброволец является двойным агентом. Но если план Рика сработает, Управление получит возможность прослушивать частные разговоры всех пассажиров автомобиля. РУМО согласилось снабдить одного из агентов микрофоном, и он успешно спрятал его под передним сиденьем советской машины. Все шло как по маслу, но лишь до тех пор, пока машина не вернулась на территорию советского комплекса. Позже Рик узнал, что КГБ аккуратно проверял все машины на наличие "жучков" после каждого их выезда за пределы посольства.

Второй план Рика был более изощрённым. Читая файлы с делами ЦРУ, он обратил внимание на то, что большинство граждан США, занимающихся шпионажем в пользу Советов, приезжали в Мехико-Сит на встречу с офицерами КГБ в четверг после полудня или в пятницу утром, а утром в понедельник возвращались в Штаты. Этот удлинённый уик-энд давал им достаточно времени для выхода на связь с КГБ и обсуждения сделки. Рик предложил Управлению использовать компьютерную сеть для выявления пассажиров, летавших в Мехико на уик-энд. Затем Управление могло сверить полученный список с данными по личному составу вооружённых сил. "Если какой-нибудь военнослужащий фигурировал в обоих списках, мы могли навести справки о том, чем этот человек занимается в Мехико-Сити". ЦРУ осуществило эту операцию, но она длилась всего несколько месяцев. Ее поспешно приостановили, когда юристы Управления усомнившись в том, что ЦРУ имело право просматривать пассажирские списки законопослушных граждан США.

В январе 1982 года Рик получил телеграмму с лестным отзывом о его работе. Она была составлена и подписана новым шефом латиноамериканского отделения СВЕ Дьюи Клэрриджем. В далёком прошлом в Анкаре тот же офицер дал уничтожающую оценку его прецессионным качествам. Через несколько недель Рика повысили до государственного ранга СТ 5-14 — степень старшего сотрудника.

— В Нью-Йорке я дожидался повышений по службе целую вечность, а тут не успел впервые угодить начальству, как меня неожиданно повысили! Я подумал: "выходит, моя карьера ещё не совсем загублена".

В Мехико Рик вовсю развлекался. Он впервые работал под крышей Госдепартамента, благодаря чему был допущен в обширные дипломатические круги города и на их официальные приёмы, фуршеты и изысканные обеды. Его статус давал ему возможность вербовать агентов гораздо более высокого уровня, чем в те времена, когда он играл роль провинциального бизнесмена, гостящего в Нью-Йорке, или работал в Анкаре в качестве гражданского служащего военно-воздушных сил. Кроме того, у Рика прибавилось денег. Теперь он зарабатывал 44 029 долларов в год, но не это было причиной появления лишних банкнот в его карманах. Вся зарплата Рика по его желанию автоматически переводилась на счёт в Нью-Йорке, который он делил с Нэн. В этих деньгах он не нуждался, поскольку Управление оплачивало его квартиру в Мехико-Сит и сверх того платило ему 360 долларов в месяц в качестве премии, полагавшейся всем загранработникам. К тому же, он мог списывать все расходы на развлечения на казённый счёт. Рик переехал в комфортабельную квартиру с одной спальней, расположенную над переплётной конторой. Дом находился в полу-индустриальном районе города. Эта квартира понравилась ему с первого взгляда. Когда смог рассеивался, из окна открывалась замечательная панорама города. Кроме того, ему словно было уготовано судьбой поселиться именно там. С написанного на кнопке лифта испанского эквивалента слова "пентхаус" стёрлись все буквы, кроме трёх: СIА (ЦРУ)

Несмотря на данное друг другу обещание, Рик и Нэн были так заняты на работе, что у них не оставалось времени на встречу. Рик познакомился с Хелен Риггс, американской предпринимательницей, которая жила в Мехико-Сити. Пытаясь скрыть свою связь от коллег, он не приглашал ее ни на одно мероприятие посольства. На работе его ближайшими друзьями были несколько сослуживцев, с которыми он обедал раз или два в неделю. И Ирвин Рубенстин, и Ричард Турман работали в Госдепартаменте. Дэйвид Т. Сэмсон, который был самым близким другом Рика в Мехико-Сити, также фигурировал как сотрудник Госдепартамента, но в действительности, как и Рик, являлся офицером ЦРУ. Высокий, стройный, с черными как смоль волосами и бархатным голосом радиоведущего, Сэмсон, которому было слегка за 30, славился своей способностью вербовать женщин в качестве агентов. Как правило, это не обходилось без ухаживаний и постели. Он приехал в Мехико-Сити за четыре месяца до Рика и работал в отделе стран Дальнего Востока, который направил его в мексиканскую столицу для вербовки сотрудников азиатских посольств. Но вскоре после прибытия он получил новое назначение. "моя работа понадобилась "скороходу", поэтому меня перевели на другую должность", — позже объяснял Сэмсон. "Скороходами" называли тех, кого стремительно продвигали вверх по служебной лестнице. В данном случае один из крупных руководителей ЦРУ помогал делать карьеру своему зятю. "Это было кумовством чистой воды и внушало мне глубокое отвращение, — вспоминал Сэмсон. — Как-то этот парень забыл в мексиканском такси кейс, битком набитый разведывательными донесениями, до такой степени он был некомпетентен. Уже одно то, что он вынес их из посольства, было нарушением правил безопасности. А он ещё и потерял их! Но из-за тестя все просто закрыли на это глаза. Ему даже не объявили выговор, что нас с Риком взбесило".

Теперь Сэмсон отвечал за вербовку источников из коммунистической партии Мексики. К этой работе он нередко привлекал Рика — лучшего в посольстве эксперта по Советскому Союзу. В 50-е и 60-е годы ФБР и ЦРУ успешно завербовали значительное количество осведомителей из мексиканской компартии, но с наступлением 70-х приоритеты изменились и большинство этих источников "сократили".

Но теперь, когда президентом стал Рональд Рейган, а его старинный друг Уильям Кейси возглавил ЦРУ, внедрение в одну из коммунистических партий Латинской Америки снова стало первоочередной задачей.

Найти новых доносчиков оказалось делом не из лёгких. И Рик, и Сэмсон испытывали трудности с вербовкой шпионов. В Мехико были сильны антиамериканские настроения, что усложняло задачу Сэмсона. А Рик не мог даже встретиться с сотрудниками советского посольства в Мехико. Помощь, оказанная администрацией Картера повстанцам в Афганистане, вызвала раздражение у СССР, а теперь президент Рейган и директор Кейси активно поддерживали "контрас" в их попытках свергнуть коммунистическое правительство Никарагуа.

— В 1981 году было чертовски тяжело найти русского, который бы изъявил желание даже просто выйти из здания посольства и поговорить с нами, — жаловался Эймс. — Они все прятались в своём комплексе, а как их завербуешь, если они и носа на улицу не высовывают?

Однажды утром Сэмсон предложил Рику пойти вместе с ним на ленч, который устраивала дипломатическая ассоциация Мехико-Сити, известная под аббревиатурой АМКОСАД.

В эту ассоциацию входили представители почти всех стран, включая Соединённые Штаты и СССР. Раз в месяц каждое посольство направляло своих дипломатов на официальный обед ассоциации. Эта группа также периодически проводила общественные мероприятия, например, поездки по культурным центрам и курортам Мексики. Цель АМКОСАД заключалась в развитии "доброй воли", но большинство служб разведки использовали эту ассоциацию для слежки друг за другом и знакомств с потенциальными шпионами. СССР неизменно посылал в АМКОСАД большой контингент дипломатов, и ЦРУ было уверено, что Игорь Шурыгин, который в советском посольстве числился атташе по культуре, в действительности являлся "главой линии КР" в Мехико-Сити. (Именно так в КГБ называли офицера, руководящего контрразведкой.) Рик и Сэмсон догадывались, что основной функцией Шурыгина на обедах АМКОСАД было наблюдение за другими сотрудниками советского посольства.

Годы спустя после ареста Эймса, один известный автор и даже некоторые из агентов ФБР будут утверждать, что именно Шурыгин впервые завербовал Эймса в Мехико-Сити. По их словам, в Мехико-Сити Эймс и Шурыгин стали закадычными друзьями и собутыльниками и провели вместе не один час. Несмотря на всю сенсационность этих домыслов, они не соответствуют ни фактам — разведывательным донесениям ЦРУ, ни заявлениям самого Эймса.

— Мои отношения с Шурыгиным были довольно поверхностными, — сказал мне Эймс во время интервью. — Помню, однажды я разговаривал с ним на приёме АМКОСАД минут 10–15. А вообще на обедах АМКОСАД мы просто обменивались вежливыми приветствиями — не более того. Предположение, что мы вместе выпивали, — полнейшая выдумка, и, если подумать, довольно немыслимая.

Позже один из высокопоставленных сотрудников ЦРУ, принимавший непосредственное участие в расследовании дела Эймса, во время интервью со мной заявит, что Эймса никогда не видели выпивающим с Шурыгиным. Также ни в одном из донесений не значилось, что Эймс устраивал продолжительные встречи с русским, в отличие от того, что утверждалось в некоторых книгах и газетных статьях. Дэйвид Сэмсон говорил мне, что сильно сомневается в правдивости версии о вербовке Эймса Шурыгиным. "мы с Риком до смерти бы испугались, окажись наедине с парнем типа Шурыгина, — сказал Сэмсон. — Я уверен в том, что и он был бы до смерти напуган, окажись наедине с нами". Причина: каждая из сторон боялась, что другая ее "засветит".

"Если к тебе проявляют интерес, у твоих коллег это вызывает подозрение. Они начинают гадать, почему противники считают тебя уязвимым. И Советы, в частности, нередко высылали домой любого, кто "засветился" в обществе наших людей". Другие офицеры ЦРУ, у которых я брал интервью, говорили мне, что "засветившийся" сотрудник не всегда попадал под подозрения Управления, но каждый подобный случай "вызывал удивление". С другой стороны, как мне сообщил генерал КГБ в отставке Борис Соломатин, если ЦРУ делало вербовочный подход к офицеру КГБ, это могло повлиять на его карьеру.

На обедах АМКОСАД такие акулы, как Эймс, Сэмсон и Шурыгин, держались друг от друга подальше, высматривая более мелкую рыбёшку, которой они могли бы поживиться.

Жертва появилась на горизонте в начале 1982 года, когда Мария дель Розарио Касас Дюпуи впервые пришла на обед АМКОСАД.

Розарио, Новый атташе по культуре колумбийского посольства, поставила на уши весь дипломатический корпус, большую часть которого составляли мужчины. "Она была глотком свежего воздуха в комнате, провонявшей застарелым сигарным дымом", — вспоминал один сотрудник Госдепартамента. Ричарду Турману она запомнилась такой: "Розарио явно затмевала всех женщин, которые ходили на подобные мероприятия. Она была незамужняя, привлекательная и к тому же успела накопить впечатляющий список академических и интеллектуальных достижений. Каждый из нас был не прочь с ней побеседовать".

Несмотря на то, что Розарио было уже 29 лег, она являлась интеллектуалкой и немалую часть жизни провела в стенах академии, многие из знакомых с ней бывалых дипломатов все же считали ее невероятно наивной. "По ее разговорам было видно, что она новичок в дипломатическом мире, — позже сказал приятель Рика из Госдепартамент Ирвин Рубенсгин. — Сначала мы решили, что на эту политическую должность ее устроил какой-нибудь дальний родственник: ведь немногие становятся атташе по культуре, не отслужив на более низкой должности. Так что сразу все пришли к выводу, что у нее хорошие политические связи, а в Латинской Америке это обычно также означает, что у ее семьи есть деньги".

Сэмсон впервые обратил на Розарио внимание, услышав, что она говорит по-английски, которым владела в совершенстве. Пробиваясь сквозь толпу мужчин, окруживших Розарио на ее дебютном обеде АМКОСАД, он предположил, что она новая сотрудница Госдепартамента.

— Вероятно, вы тоже из посольства США? Тогда мы коллеги, — сказал он, протягивая ей руку. — Я Дэйв Сэмсон.

Розарио засмеялась:

— Я колумбийка.

Они разговорились, и Сэмсон выяснил, что в Мехико-Сити она живёт у своей тётки, так как ещё не нашла квартиру. Машины у неё тоже не было. Он предложил показать ей город, и они условились вместе пообедать. "Она сразу же вызвала у меня интерес, как личный, так и профессиональный, — вспоминал он позже. — Женщин лучше всего обольщать и вербовать, когда они только приезжают в город. Поначалу они открыты для новых знакомств, не успев ещё погрязнуть в рутине или найти любовника. Именно в это время большинство женщин наиболее уязвимо".

Сэмсон начал обхаживать Розарио. Когда она не получила первую зарплату из-за бюрократического недоразумения, он одолжил ей денег. Каждый раз, когда она куда-то направлялась, он ее подвозил. Розарио и не подозревала о том, что он рассчитывал ее завербовать. "Я думала, что он просто хочет со мной дружить, — сказала она позже. — Казалось, Дэйв был готов слушать меня часами. Он все время шутил. Например, он говорил: "Я не хочу с тобой любовных отношений, потому что мне неуютно с женщинами, которые намного умнее меня". Когда я решила переехать в отдельную квартиру, он спросил: "У тебя есть вешалки?" Я сказала: "Нет", и на следующий день он привёз вешалки и электрические лампочки. Он был очень заботливый".

Каждый раз, когда они были вместе, Сэмсон неустанно собирал информацию о Розарио. Он узнал, что в прошлом у нее была череда трагических романов. Когда Розарио преподавала в колледже Боготы, она влюбилась в профессора, который был старше ее и женат. Их отношения прекратились после того, как он отказался бросить жену ради неё.

Сэмсон выяснил, что одной из причин переезда Розарио в Мехико-Сити была ее связь с женатым пилотом авиации, которого перевели в Мехико. Через некоторое время после знакомства Розарио и Сэмсон стали любовниками, хотя он и предупредил ее, что постоянно встречается с одной мексиканкой. Она ответила, что ей все равно, поскольку она сама ещё не разошлась со своим пилотом. Она все надеялась, что он уйдёт от жены и женится на ней.

Вскоре после того, как они стали близки, Сэмсон сказал ей всю правду про свою работу. Она была шокирована. "Когда ты, колумбийка, слышишь слово "ЦРУ", — вспоминала она потом, — тебя бросает в дрожь, поскольку сразу возникает о человеке негативное представление. Но этого мужчину я знала, и он был абсолютно нормальный, поэтому я сказала: "Ну и хорошо" — и больше об этом не думала".

Однажды вечером, через несколько дней после своего признания, Сэмсон попросил Розарио сделать ему одно одолжение.

— Часть моей работы заключается в наблюдении за русскими и кубинцами. Я пытаюсь понять, что замышляют коммунисты. Ты знаешь всех этих людей, и мне бы очень помогло, если бы ты поделилась со мной некоторыми из своих открытий и передавала мне, что они тебе говорят.

Так мне будет проще их вычислить, — сказал он.

Розарио растерялась.

— О что именно ты хочешь узнать? — спросила она. — Что я должна тебе рассказывать? Просто сплетни?

— Ну да все, что услышишь, — отозвался он, пожав плечами. Позже Сэмсон вспомнил ее ответную реплику: "Хорошо, если это тебе поможет". "Именно этого я от неё и ожидал. Видите ли, я знал, что ей будет трудно мне отказать, потому что я был ее другом. Как правило, когда к другу обращаешься так умело, успех гарантирован, потому что ему будет неудобно отказать тебе в такой, казалось бы, невинной просьбе".

Скоро Розарио стала весьма полезным источником, о чём говорят разведывательные донесения, которые Сэмсон составлял о ней в то время. В своих отчётах, которые все ещё хранятся в файлах Управления, Сэмсон писал, что Розарио регулярно сообщала ему о встречах, которые она проводила с латиноамериканскими дипломатами в качестве атташе по культуре Колумбии. Большая часть поступавшей от нее информации сводилась к сплетням и пересудам о том, кто с кем спит. Однако Сэмсон также доложил, что узнал от Розарио, кто из ее друзей, оставшихся в Колумбии, принадлежит к левым группировкам, которые в ЦРУ считались антиамериканскими. Вскоре Сэмсон попросил Розарио еще об одной услуге, на этот раз немного более рискованной. Ему понадобилась квартира, где днём он мог бы втайне от всех встречаться с одним из своих источников.

— Я знал, что Розарио нужны деньги, и преподнёс ей это как взаимовыгодную сделку.

Сэмсон предложил ей 200 долларов в месяц и заверил, что о своих посещениях всегда будет предупреждать заранее. Он обещал встречаться с источником только в те дни, когда Розарио будет на работе, и каждый раз оставлять квартиру в таком порядке, что она и не догадается, что в ней кто-то побывал.

— Мне это показалось странным, — призналась Розарио позже, — но он был моим другом, и я сказала: "О'кей" — и дала ему ключ.

Сэмсон использовал ее квартиру для встреч с отставным офицером мексиканской федеральной полиции, который с начала 50-х периодически работал осведомителем ФБР. В прошлом этот офицер был частью сети, созданной Соединёнными Штатами для наблюдения за происходящим в коммунистической партии, и теперь Сэмсон платил ему за помощь в омоложении системы осведомителей.

— У этого старого хрыча было большое загородное поместье, и во время нашей первой встречи он показал мне пещеру на территории своего участка, вход в которую преграждали железные прутья. Он сказал мне, что эту импровизированную тюрьму построили эфбеэровцы ещё в 1951 или 1952 году, когда коммунисты проводили в Мехико-Сити международный съезд компартии. Он поручил своим людям похитить Гэса Холла (главу американской компартии) и посадить его в пещеру. Они держали его там четыре дня, до окончания съезда, потому что в ФБР не хотели, чтобы Холл на нем выступал.

Квартира Розарио идеально подходила для встреч Сэмсона. Поскольку мексиканец был хорошо известен, Сэмсон не хотел встречаться с ним в отеле или использовать для этой цели одну из конспиративных квартир Управления в Мехико-Сити.

— Людей вечно разбирает любопытство, если они знают, что дом по соседству сдан в аренду, но никто в нем не живёт, — говорил он. — Готов поспорить, что от их взглядов не укроется ни один человек, который в конце концов туда заявится.

Осенью 1982 года и Сэмсон, и Розарио выдвинули свои кандидатуры на выборы в совет директоров АМКОСАД, состоявший из четырёх человек. По традиции президентом АМКОСАД избирался коренной житель Мексики, страны — учредителя. Два места были отведены для дипломатов из Советского Союза и США. Оставшуюся должность занимал латиноамериканец. Сэмсона выбрали казначеем, Игоря Шурыгина — вице-президентом, а Розарио — секретарём. Трудно сказать, какую роль сыграл Сэмсон в решении Розарио баллотироваться на место секретаря. Во время интервью Розарио яростно отрицала то, что Сэмсон как-то повлиял на ее решение. Он также утверждал, что Розарио приняла участие в выборах исключительно по собственной инициативе. "в этом я не стал бы ее использовать…. Она была моим другом". Тем не менее позже Сэмсон признался, что назначение Розарио в совет директоров поставило его в затруднительное положение. Игорь Шурыгин неизменно был настороже, когда неподалёку от него находился сотрудник американского посольства. Но как он вёл себя с другими иностранцами? Испанским он владел безупречно. Ослабит ли он свою бдительность в обществе Розарио, привлекательной, незамужней, говорящей по-испански колумбийки, явно неопытной в дипломатии? может быть, он расскажет ей какие-нибудь полезные для ЦРУ сплетни или даже попытается склонить к шпионажу против США?

— Несомненно, Розарио была лакомым кусочком для каждой из сторон — из-за своей невероятной наивности, — рассказывал Сэмсон. — Она не понимала, куда влезла. Она полагала, что просто оказывает мелкие услуги, и понятия не имела о том, во что ее втягивают. В сущности, эта проблема встаёт перед каждым из нас, сотрудников разведслужб: до какой степени ты готов использовать человека, который тебе по-настоящему дорог? Для меня этот вопрос звучал так: далеко ли я хочу ее завести?

Но в конечном итоге доступ Розарио к Шурыгину не имел особого значения. Дело в том, что на горизонте появился Рик Эймс.

Глава 9

Дэйвид Сэмсон представил Рика Розарио во время экскурсии в Национальный антропологический музей Мехико-Сити, организованной АМКОСАД, но тогда они оба были заняты и не обратили друг на друга особого внимания. В ноябре 1982 года общая знакомая из канадского посольства пригласила их на обед, во время которого они познакомились поближе. Усевшись на полу в гостиной, молодые люди увлечённо беседовали об Умберто Эко, Карлосе Фуэнтесе, Габриэле Гарсиа Маркесе и других писателях, которых оба любили. Рик нашёл Розарио умницей и красавицей. Она решила, что он очень мил и гораздо более начитан, чем остальные американцы, с которыми ей доводилось встречаться. Кто-то включил музыку, и Рик пригласил Розарио танцевать. Розарио не знала, что он женат. Рик умолчал об этом, да и кольца на пальце не носил. К тому же Розарио приняла его за дипломата. Так как у него не было машины, а она незадолго до того купила подержанный автомобиль, в конце вечеринки Розарио предложила подвезти его домой. Рик пригласил ее осмотреть пентхаус. Ночь они провели вместе. "Секс у нас был просто потрясающий", — позже сказал Эймс.

Он обещал позвонить ей на следующий день, но не сдержал своё слово. К тому времени Хелен Риггс, его любовница, уже вернулась в Штаты, но Рик успел завести интрижку с одной из сотрудниц американского посольства. Прошло три недели, и, так и не дождавшись звонка, Розарио начала злиться на Рика. В ее личной жизни наступило затишье. Когда отношения с женатым пилотом закончились, она наделась сойтись с Сэмсоном, но тот все ещё встречался со своей мексиканской подружкой. "Рик просто взял и исчез, — пожаловалась Розарио позже. — Растворился в пространстве".

Розарио не с кем было идти на рождественский приём АМКОСАД — официальное мероприятие, на котором она должна была присутствовать, так как входила в совет директоров. На приём девушка приехала в отвратительном настроении: ей только что удалили с руки родинку, и боль после операции ещё не прошла. Сэмсон помахал ей, приглашая к своему столику. Он сидел вместе с подружкой и Эймсом, который также был с дамой. Единственное свободное место было рядом с Риком. Он вскочил, выдвинул для Розарио стул и так увлечённо стал с ней беседовать, что его дама обиделась и потребовала, чтобы Эймс пригласил ее на танец. Розарио попрощалась с ними. "Я была уже не маленькая и понимала, что Рик вовсе не обязан мне звонить, но все же его исчезновение показалось мне странным. После рождественской вечеринки повторилась та же история. Он опять проявил ко мне интерес, а потом пропал и не позвонил". Рождество Розарио отпраздновала у своей тётки в Мехико-Сити. Рик в тот день работал. Неожиданно для себя он решил слетать домой, чтобы провести канун Нового года с Нэн, и немало удивил ее своим появлением. Нэн собиралась на заранее назначенную встречу с друзьями и его с собой не пригласила. Весь вечер он в одиночестве просидел дома за выпивкой, а в первый день нового года вылетел обратно в Мехико-Сити. "все. Моему браку конец", — твердил он себе в самолёте. Однако он все ещё не был уверен, что хочет развода. "Я был охвачен жалостью к себе, чувствуя себя брошенным и ненужным".

Когда на следующее утро в квартире Розарио зазвонил телефон, трубку взяла ее мать Сесилия, приехавшая в гости из Боготы. "Какой-то американец", — объявила она. Розарио решила, что это Сэмсон.

— Дэйв, ты же собирался уехать из города на праздники, — сказала Розарио в трубку.

— Это Рик, Рик Эймс.

Его задело, что она приняла его за Сэмсона. Он пригласил ее на обед.

— Нет, прости, но я никак не смогу. Мне нужно вымыть голову, — запротестовала Розарио.

Рик едва удержался от смеха. Этой отговорки он не слышал ещё со школьных. Времён. Он повторил своё приглашение, а затем стал ее умолять. В конце концов она согласилась. В тот вечер Рик явился к ней, вооружившись цветами и конфетами, и в ожидании Розарио минут пятнадцать осыпал Сесилию комплиментами. За обедом в дорогом ресторане они беседовали о Т. С. Элиоте и Эмили Дикинсон. Из-за матери Розарио не стала приглашать его к себе. Рику хотелось предложить поехать к нему, но он побоялся, что девушка откажется, так как после первой ночи любви он ей не позвонил. Они стояли как подростки у ее парадного и целовались, а ночью Розарио написала в своём дневнике, что он ей очень нравится, но, скорее всего, больше она от него ничего не услышит. ЕЙ показалось, что он боится серьёзных отношений с женщинами. Однако через несколько дней Рик позвонил и снова пригласил на обед. Розарио сказала, что ей не хочется выходить из дома, и предложила пообедать у нее. Готовила она отменно. Сразу после еды они отправились в спальню.

— Вчера мы с Розарио были вместе, — на следующий день сообщил Рик Сэмсону на работе. — Я считаю, что ты должен об этом знать.

Рику было известно, что Дэйвид использует квартиру Розарио для явок.

— Таким образом Рик дал мне понять, что относится к Розарио серьёзно, — вспоминал Сэмсон. — С одной стороны, Рик был моим приятелем, и я за него порадовался. С другой стороны, у меня промелькнула мысль: "Эй, постой-ка! Розарио же моя". Но я не любил ее и не стремился продолжать с ней отношения, поэтому для меня это было отличным поводом уйти в кусты.

Рик начал регулярно встречаться с Розарио. Во всей его командировке, которая быстро превращалась в кошмар, она была единственным светлым пятном. По распоряжению директора Кейси Дьюи Клэрридж встал во главе злополучных попыток Управления поддержать "контрас" в борьбе с левым Сандинистским правительством Никарагуа. Из-за этого Клэрридж постоянно наведывался в резидентуру Мехико-Сити, которую нередко использовал как опорный пункт для своих операций в Латинской Америке. Клэрриджу не понравилось, как ведутся дела в резидентуре, и он сменил ее руководство. новым начальником стал Альберт Д. Уэдемейер, ветеран среди офицеров отдела Латинской Америки, выпускник Вест-Пойнта и сын знаменитости — генерала Альберта К. Уэдемейера, который командовал войсками США в Китае во время второй мировой войны. Заместителем Уэдемейера Клэрридж выбрал Джона У. Сирса, у которого также был солидный стаж работы в отделе Латинской Америки. Новоиспечённые руководители лезли из кожи вон, чтобы угодить Клэрриджу. "Боссы Рика не желали тратить средства резидентуры на вербовку русских. Все занимались только "контрас" или кубинцами, — вспоминала Диана Линн Уортен, которая в Мехико-Сит работала помощником Эймса по делам разведки. — Советы не были нашей первоочередной задачей. Они даже не попадали в список приоритетов". Поведение Рика не снискало ему симпатий. Как-то на дипломатическом приёме на глазах у своего нового босса Джона Сирса Рик напился и вступил в перебранку с не менее пьяным и задиристым кубинским дипломатом. Вскоре после этого случая Рик попал в аварию и был настолько одурманен алкоголем, что не узнал офицера службы безопасности посольства, которого прислали уладить это происшествие с мексиканской полицией. Сирс послал в Лэнгли телеграмму с рекомендацией провести с Риком беседу о вреде алкоголя сразу же по его возвращении в Соединённые Штаты.

На работе Рика словно преследовал злой рок, даже когда он изо всех сил старался быть на высоте. Ещё до того, как бразды правления перешли к Уэдемейеру, Рику разрешили установить подслушивающие устройства в квартире одного советского дипломата. В Мехико-Сит прилетел техник ЦРУ, который должен был открыть дверь с помощью отмычки и разместить в квартире "жучки", но не справился с замком и, сняв с него слепок, вернулся в Лэнгли, чтобы сделать ключ. Когда у техника было все готово, Уэдемейер, который к тому времени уже приступил к своим обязанностям, счёл операцию слишком рискованной. Рик встал на дыбы и в конце концов добился от него разрешения на ее проведение. На этот раз техник без труда открыл дверь. Для операции Рик выбрал вечер, когда дипломат и его жена были на приёме. Чтобы никто не застал техника врасплох, Рик вызвал на помощь "группу поддержки" резидентуры. Эго была команда из 5—10 мексиканцев, которым ЦРУ платило за помощь в проведении секретных операций. В основном их использовали для слежки за интересующими Управление людьми. Подслушивающие устройства были успешно установлены и работали нормально. Рек был в восторге. Но через 24 часа "жучки" смолкли. Все предположили, что произошел какой-то сбой в аппаратуре. Уэдемейер расстроился — операция оказалась пустой тратой времени, но Рик почуял неладное.

Он обратил внимание на то, что мексиканца, возглавлявшего "группу поддержки" во время операции, ни разу не тестировали на полиграфе и не подвергали обязательной для всех проверке на благонадёжность, хотя он работал на Управление уже более десяти лет. Рик предложил проверить его на "детекторе лжи". Детектор показал, что он солгал, заявив, что никогда не работал на другие службы разведки, помимо ЦРУ. В ходе последующего расследования выяснилось, что мексиканец сотрудничал с Советами в течение многих лег и каждый раз, когда "группу поддержки" вызывали на помощь, сообщал об этом в КГБ.

— Разразился крупный скандал, — рассказывал Сэмсон, — и нашей резидентуре пришлось замять это дело, потому что служба безопасности посольства и отдела просто сгорали со стыда.

Рик был в бешенстве. Обвинив его в провале операции с "жучками", резидентура пыталась прикрыть настоящих виновников. После этой истории Рик стал сильно выпивать.

— Мы все беспокоились о Рике, — сказал его друг из Госдепартамента Ричард Турман. — Он был в депрессии и начал высказываться о том, что наша страна делала в Латинской Америке, с нескрываемым скепсисом. Он был умным и чутким парнем, и я боялся, что мы потеряем его — в буквальном смысле — из-за пьянства. А затем, когда Рик начал регулярно встречаться с Розарио, он снова стал собранным и трезвым, как стёклышко. Казалось, к нему вернулась способность сосредоточиваться на работе. Ей действительно удалось заставить его умерить свои аппетиты по части спиртного.

Другой партнёр Рика по ленчу из Госдепартамента, Ирвин Рубенстин, также заметил происшедшую с ним перемену:

— Рик признался мне, что встречается с Розарио и относится к ней все серьёзнее. Я был приятно удивлен, поскольку ему явно не хватало любви, и решил, что она ему подойдёт — да еще, помимо всего прочего, поможет справиться с пьянством.

В марте 1983 года Розарио узнала, что Рик и Сэмсон собираются провести уик-энд в Акапулько. Сэмсон брал с собой свою подружку Катарин, однако Рик ни словом не обмолвился Розарио о предстоящей поездке. Она знала, что Эймс и Сэмсон запланировали эту поездку задолго до начала ее романа с Риком. Несмотря на это, Розарио тоже была не прочь поехать и спросила Рика, почему он ее не пригласил. Рик покраснел, извинился и сразу же попросил ее присоединиться к их компании. Однако в пятницу вечером, как только они приехали в Акапулько и зарегистрировались в одном из прибрежных отелей, Розарио почувствовала, что его что-то беспокоит. На следующее утро Рик пожаловался на расстройство желудка и исчез на несколько часов. Позже, когда они вчетвером сидели у бассейна, он снова заявил, что ему нужно вернуться в номер и вздремнуть — в одиночестве. Розарио не могла понять, что с ним происходит. Через несколько минут портье сообщил Сэмсону, что его просят к телефону. Сэмсон взял у него трубку.

— О Боже, — с притворным вздохом сказал он женщинам. — Надеюсь, что нигде не произошла революция.

Это был Эймс.

— Я в вестибюле отеля, — выдохнул Рик. — Ты должен мне помочь! Отправляйся с Розарио по магазинам — на целый день!

Хелен Риггс, бывшая любовница Рика, остановилась в том же отеле. Он пригласил ее в Акапулько, когда ещё не встречался с Розарио, а потом, боясь обидеть, не решился рассказать о девушке. Остаток дня Рик носился от одной дамы к другой. В ночь с субботы на воскресенье он был с Розарио, а утром рассыпался в извинениях перед Хелен, соврав, что напился и уснул ка пляже. Но когда ему уже казалось, что его проделка удалась, у бассейна, где выпивали Рик с компанией, появилась Риггс. Позже Розарио вспоминала о том, что за этим последовало:

— К нам подходит эта женщина, и Рик вскакивает и представляет ей Дэйва и Катарин, а затем поворачивается ко мне и говорит: "А это подруга Катарин". Я чувствовала себя совершенно униженной, особенно впоследствии, когда мне стало ясно, кем была эта женщина.

Розарио была вне себя от ярости, но во время перелёта обратно в Мехико-Сити Рик умолял простить его, и к моменту посадки она уже сменила гнев на милость. Они стали проводить вместе все своё свободное время, и Розарио не сомневалась, что Рик в неё влюблён. Затем однажды вечером, когда она готовила для него ужин в его пентхаусе, Рику позвонила Хелен Риггс. Она собиралась по делам в Мехико-Сити и хотела с ним позавтракать. Розарио ожидала, что Рик объявит ей, что любит другую, но он продолжал болтать с Хелен так, словно был в квартире один, и даже сказал, что будет рад увидеться с ней.

— Я была зла как черт, — вспоминала Розарио, — но Рик сказал мне: "Какой смысл ее расстраивать?" "Ее? А меня расстраивать можно?" — возразила я. Тогда он заметил: "Ты-то что волнуешься? Я же с тобой, верно? Я выбрал тебя. А она может идти ко всем чертям". Судя по всему, я должна была на этом успокоиться.

Через несколько дней Розарио решила ему открыться.

— Розарио нанесла мне сокрушительный удар — просто взяла и сказала, что влюбилась в меня, что мы нужны друг другу и что, ей-богу, она завоюет мое сердце, — рассказывал Эймс. — Я чуть не вскочил и не убежал. Она хотела прочных отношений, а я разрывался на части, не зная, как поступить. Еще никто в моей семье ни разу не разводился. У нас это было не принято. Также я знал, что меня ожидает скандал с Нэн. Этого мне не хотелось. Кроме того, я все время спрашивал себя: "Ты действительно любишь эту женщину?" Знал ли я, что такое любовь? Я же думал раньше, что люблю Нэн, верно?

Рик заявил Розарио, что ему нужно какое-то время подумать.

Вскоре после этого они снова поехали в Акапулько с Сэмсоном и его подружкой. Чудесным субботним утром, когда женщины ходили по магазинам, два офицера ЦРУ, устроившись в шезлонгах, распивали "кровавую мэри". Рик рассказал Сэмсону о Тригоне и Шевченко, о том, что они передавали Управлению политическую информацию высшего класса. "всем на это было наплевать", — пожаловался Рик. Он вспомнил о том, каким умницей был его друг из "Правды" Томас Колесниченко. "Никого в Управлении не интересовало мнение Томаса". Вскоре и Сэмсон разоткровенничался о своих обидах на ЦРУ. Он сказал, что директор Кейси в ярости от того, что резидентура якобы поставляет ему недостаточно информации о мексиканской экономике. "меня послали сюда вербовать китайцев, а не строчить строчить отчёты о биржевом курсе песо!" Завтрак затянулся, вылившись в поток пьяных претензий. "Я всегда полагал, что не менее циничен, чем Рик, так как в своё время на меня свалилось немало шишек, — позже вспоминал Сэмсон. — Но во время этого разговора до меня вдруг дошло, что цинизм Рика по отношению к Управлению перерос в ненависть чистой воды. В нем действительно появилось отвращение к Управлению, и не только к людям, на которых он работал, но и к самому учреждению и его устоям".

Во время их беседы на пляже Рик упомянул о том, что Советы "засветили" Генри Стегера, переводчика посольства США. Игорь Шурыгин предложил Стегеру, который работал на Рика, 50 тысяч долларов в обмен на шпионаж в пользу КГБ. К тому времени и Рику, и Сэмсону алкоголь ударил в голову, но позже Сэмсон будет утверждать, что хорошо запомнил, что они стали обсуждать после этого: «Я сказал Рику: "Если бы ты захотел продать Советам нашу секретную информацию, как бы ты это сделал?" Очевидно, Рик уже об этом задумывался, так как сразу ответил: "Очень просто" — и объяснил, что стал бы иметь с ними дело только через "личину" — псевдоним — и тайники, чтобы они никогда не узнали, кто он такой. Он не спросил, как бы поступил я, и мы не стали развивать эту тему. Но у меня в голове вертелась мысль: "Надо же, Рик действительно продумал этот момент". Меня это поразило, но потом я решил, что в его служебные обязанности входит понимание психологии Советов и того, каким образом люди выходят с ними на связь».

В конце июня, когда обе парочки вернулись из поездки, Рик сообщил Розарио, что готов с ней объясниться.

— Я люблю тебя и хочу связать с тобой свою жизнь, — объявил он. — Я скажу Нэн, что мне нужен развод, но сначала ты должна кое-что обо мне узнать.

Без лишних слов он выложил ей, что работает на ЦРУ. Розарио потеряла дар речи. «Я могла думать только об одном: "Неправда! Я полюбила дипломата, а не шпиона!"»

Рик стал объяснять, что для того, чтобы они могли пожениться, Розарио должна стать гражданкой США или Рику придётся уйти с работы, так как офицерам ЦРУ запрещались браки с иностранными гражданами. Но Розарио его не слушала.

— Значит, ты работаешь с Дэйвом? — спроста она.

Ты хочешь сказать, что все это время ты знал про мою квартиру — Что он мне за неё платил?

— Да, и я очень горжусь тобой, — ответил он.

— Почему?

— Потому что ты обещала Дэйву, что никому не расскажешь о том, чем он занимается. Раз ты скрывала это даже от меня, мы поняли, что ты умеешь хранить тайну.

Розарио чувствовала себя обманутой.

— Что ты делаешь в компании этих чудовищ? Зачем ты впустую тратишь время, зарываешь в землю свои таланты? Ты же должен быть дипломатом!

— Пойми, что это не навечно, — оправдывался он. — Нс исключено, что скоро я смогу уйти в отставку.

У Розарио не шло из головы, что все это время они с Дэйвом ее проверяли, самодовольно зная о том, что она их наёмный доносчик. Все это казалось ей тошнотворным.

В конце сентября срок пребывания Рика в Мехико-Сити должен был подойти к концу, но он собирался уехать раньше, так как хотел устроить себе небольшой отпуск. Рик снял деревенский домик в Плайя-дель-Кармен на берегу мексиканского залива, которого в 1983 году практически не успела коснуться цивилизация. "Я мечтал об этом отпуске. Думал прихватить с собой кипу книг — полное собрание сочинений Диккенса — и побольше спиртного. Я собирался целыми днями сидеть на берегу залива, выпивать в свое удовольствие, читать и просто быть наедине с самим собой".

Розарио, уже расстроенная из-за отъезда Эймса, окончательно скисла, когда Рик объявил ей о своих планах.

— А как же я? — спросила она. — Ты что, забыл про нашу любовь?

Скрепя сердце, он взял ее с собой. Розарио называла эту поездку их "медовым месяцем". Сидя на пляже, они строили планы на будущее. Он вернётся в Вашингтон, куда его направили после Мехико-Сити, и найдёт для них квартиру. Как только развод будет оформлен, Розарио все бросит и переедет к нему. Они поженятся. Затем Рик уйдёт в отставку, устроится на другую работу, и они заживут в счастьи и согласии.

Не доверяя мексиканской почте, Рик попросил Диану Уортен, своего помощника по делам разведки, передавать Розарио его письма. Он решил вести с ней переписку через дипломатическую почту посольства. Диане нравился Рик. С Розарио она познакомилась на приёме в посольстве, но почти ее не знала. Последнюю ночь Рик и Розарио провели вместе, обливаясь слезами, а затем он уехал из Мехико-Сити. Через несколько дней Уортен позвонила Розарио. Пришло письмо от Рика. Женщины договорились вместе позавтракать, и Розарио вручила Диане свое послание. Вскоре они стали встречаться для обмена письмами так часто, что подружились.

Это был странный альянс, хотя женщины были почти ровесницами. Застенчивая и консервативная Уортен выросла на Среднем Западе и поступила в секретариат Управления сразу после колледжа. С мужчинами она встречалась редко. Розарио была счастлива, что у неё появилась подруга. До последнего времени она не отдавала себе отчета, как тесно ее жизнь была связана с Риком и Сэмсоном, которого также перевели в другое место. Так как другие мужчины ее не интересовали, они с Уортен стали вместе ходить на разнообразные дипломатические мероприятия, а по выходным — в магазины. Казалось, Розарио знала все антикварные салоны и бутики города и обожала переходить из одной лавки в другую, сравнивая цены, хотя денег у обеих было немного.

Раньше Уортен не доводилось встречать женщин, подобных Розарио. Ее новая подруга из Колумбии свободно владела пятью языками и могла со знанием дела говорить на любую тему. Это была колумбийка "голубых кровей". Ее отец, Пабло Касас Сантофимио, выходец из семьи, которая когда-то владела тысячами акров земли в колумбийском штате Толима, в юности презрел семейное богатство, предпочтя карьеру преподавателя. Он был первым колумбийцем, получившим учёную степень по математике в Национальном университете Боготы, и именно там он познакомился с матерью Розарио — Сесилией Дюпуи де Касас. В колледже эта девушка, в которой смешалась французская и латиноамериканская кровь, слыла первой красавицей. Ее предки приехали в Колумбию с Корсики в конце ХIХ века и сделали себе состояние на продаже модных парижских товаров богатым аристократам Боготы. Когда Пабло познакомился с Сесилией, она изучала философию и литературу. Он нашёл ее довольно эксцентричной женщиной. Больше всего на свете Сесилия любила танцевать ночи напролёт под звуки знойной кубинской сальсы и слушать споры авангардных художников и писателей о смысле жизни. Ее смех легко переходил в слезы. Она была эгоцентрична, временами страдала приступами неврастении, но ее жажде жизни он завидовал. В 1949 году Принстонский университет назначил Пабло полную стипендию, и они с Сесилией переехали в Штаты. В декабре 1951 года, за три недели до рождения Розарио, они вернулись на родину.

Розарио обожала своего отца и терпела мать. Когда она была маленькой, коллеги отца в Национальном университете Боготы шутили, что этому ребёнку не потеряться в городе: любой полицейский сразу же поймёт, где она живёт, поскольку она была точной копией своего отца. Розарио обожала ходить с отцом на работу, а когда он возвращался домой из университета, неизменно поджидала его у двери.

— Что самое главное в этом мире? — спрашивал ее отец. Начиная с четырёхлетнего возраста Розарии всегда давала правильный ответ: аккуратность.

Ее матери эта черта была совершенно не свойственна. Повзрослев, Розарио продолжала во всем копировать отца.

Под его влиянием она полюбила математику и литературу и выросла с твёрдым убеждением, что нег профессии важнее преподавательской, а лучшее место, где можно провести жизнь, — это увитые плющом башни университета. Ее приучили ценить не столько сами знания, сколько процесс их приобретения. Подростком Розарио была застенчива и скрытна, оживляясь только в классе. Она была прилежной ученицей, исполненной решимости получать одни отличные оценки, и стоило учителю задать вопрос, как тут же тянула руку вверх.

Сесилия командовала дочерью, как и остальными детьми, и вечно над ней подтрунивала. Почему у нее нет приятелей? Почему она ходит с таким неприступным видом? младшие брат и сестра Розарио Пабло и Клаудия в конце концов взбунтовались против матери, но Розарио никогда ей не перечила.

В 1969 году Розарио окончила американскую школу Боготы, где в основном учились дети сотрудников посольства США. На церемонии вручения аттестатов Розарио произнесла свою прощальную речь на испанском, хотя официальным языком в школе являлся английский. Таким образом она хотела заявить, что гордится Колумбией и латиноамериканской культурой. "Я никогда не выйду замуж за американца, — сказала она своей лучшей подруге. — Американцы воображают, что они лучше всех". Розарио поступила в Университет Андов в Боготе, но бросила его на первом же году обучения, заболев малярией, из-за которой некоторое время находилась на волосок от смерти. Ее отец оставил преподавательскую деятельность ради карьеры политика, и она поселилась вместе с ним на острове, находившемся под контролем Колумбии, у побережья Никарагуа. Его назначили губернатором острова. К тому времени ее родители не жили вместе, хотя официально разведены не были. Благодаря заботам отца здоровье Розарио поправилось, но она пребывала в депрессии. Она чувствовала себя неудачницей. Отец отправил ее в Европу. Прожив там шесть месяцев, она поступила в Принстонский университет, но вскоре загрустила и вернулась домой. На этот раз она поселилась у матери, и они обе стали студентками Университета Андов. Ее друзья и родственники отмечали, что Розарио становится до такой степени похожей на Сесилию, что скоро их будет невозможно отличить, как двух сестёр-близнецов. В январе 1976 года мать с дочерью одновременно получили дипломы и устроились в университет штатными преподавателями. Розарио вела занятия по греческому языку и работала над докторской диссертацией.

К весне 1982 года она вдруг осознала, что провела в колледже уже 12 лет, сначала ученицей, затем педагогом, и захотела изменить свою жизнь. Как-то раз ее отец, который стал ректором университета в Толиме, взял ее с собой на ленч в честь колумбийского президента Хулио Сезара Турбэ Алайя. После приёма Турбэ предложил Розарии вернуться в Боготу на президентском самолёте, и, беседуя с ним, она упомянула, что подумывает о переезде в Мехико. Правда, Розарио умолчала о том, что влюблена в женатого пилота, которого туда перевели. Через несколько недель президент Турбэ пригласил ее на ленч в свой дворец и предложил работу атташе по культуре. Так она попала в Мехико-Сити.

Диана Уортен знала, что Розарио относится к общественно-политической элите Колумбии. Однако денег ей явно не хватало, что Уортен показалось странным. "в Латинской Америке богатые женщины не работают, — рассказывала Уортен потом. — У латиноамериканок это вообще не принято, а Розарио, насколько мне было известно, часами просиживала на службе, что говорило мне о том, что ее семья небогата". "

Позже сама Розарио внесла ясность в эту ситуацию: "моя мать называет нас "обнищавшими аристократами". Я выросла среди богачей, но у нас самих богатства никогда не было". Она прибавила, что, будучи политиком, ее отец мог бы заработать миллионы долларов на взятках, но никогда их не брал. Она училась в лучших школах, но только потому, что ее награждали стипендиями, покрывавшими плату за обучение. Путешествуя по Европе, она останавливалась у родственников и для экономии ездила только на автобусах.

— К вашему сведению, когда я познакомилась с Розарио в Мехико-Сити, она была очень милая, чуткая и скромная, — заявила Уортен позже. — Розарио никогда не хвасталась своей образованностью или семейными связями и совсем не страдала снобизмом. Я бы даже сказала, что она изо всех сил старалась не смотреть на людей свысока.

Во время экскурсии в мексиканский городок Козумел, устроенной АМКОСАД, Розарио и Уортен жили в одном гостиничном номере. Рик позвонил ей в гостиницу, от чего Розарио была на седьмом небе. Она опасалась, что, вернувшись в Штаты, он снова исчезнет. Рик пригласил ее на День Благодарения в Вашингтон, где жил у своей замужней сестры Нэнси. Розарио согласилась. На День Благодарения к Нэнси приехали также младшая сестра Алисон и мать. Все семейство пришло в восторг от Розарио. Розарио предположила, что Рик уже сообщил жене, что любит другую, но он этого не сделал. Более того, Рик не сказал Нэн ни слова о Розарио. По возвращении из Мехико-Сити Рик неделю прожил с Нэн в их нью-йоркской квартире, но у него не хватило мужества заговорить с ней о разводе. Он приберёг это для письма, которое отправил сразу же после того, как поселился в подвале дома сестры Нэнси. В письме он обвинял себя во всех семейных проблемах. По его словам, их брак был "каким-то пустым и неискренним". Через неделю Рик встретился с женой лицом к лицу. Нэн была потрясена и изумлена тем, что я хочу развода, — говорил он позже.

— Она не понимала, почему. Это меня удивило, ведь я считал, что она так же несчастлива в браке, как и я. Я стал настаивать, и она вроде бы дала согласие. У меня было чувство, что ей не хотелось на меня давить.

Во время празднования Дня Благодарения Розарио поинтересовалась у Рика, подал ли он на развод. Он пробормотал, что все ещё решает эту проблему, и она вернулась в Мехико в уверенности, что скоро он избавится от Нэн и будет готов повторно вступить в брак. Сесилия решила провести рождественские каникулы у Розарио в Мехико-Сити.

По случайности из Боготы она летела вместе с Дэйвидом Сэмсоном. Во время полёта они болтали, и, когда самолёт приземлился, он пожелал ей счастливого Рождества. На следующее утро расстроенная Розарио позвонила ему в американское посольство. В то утро в Боготе служанка родителей обнаружила ее отца мёртвым в своей постели. Смерть была вызвана естественными причинами. Розарио и Сесилия были в истерике.

— Позвони Рику, — посоветовал Сэмсон.

Она так и сделала.

В тот же день Розарио и Сесилия вылетели домой, чтобы распорядиться насчёт похорон. Через неделю Розарио вернулась в Мехико-Сити. Теперь, когда не стало отца, семья лишилась опоры. В аэропорту ее встречал Рик.

— Собирай вещи, — произнёс он. — Я хочу, чтобы ты жила со мной.

Розарио упала в его объятия.

— Обещай, что будешь обо мне заботиться, — сказала она. — мне нужно, чтобы кто-нибудь обо мне заботился.

Он прижал ее к себе и ответил, как ребёнку:

— Обещаю. Не бойся, я всегда буду о тебе заботиться.

* * *

Говорит Рик Эймс

Нэн, моя первая жена, редко выпивала больше бокала вина за обедом, а дома мы вообще не пили. Я ходил на вечеринки и иногда там изрядно набирался. В Нью-Йорке и во время заграничных командировок я стал пить намного больше. Я пил не из-за одиночества и не от скуки; меня привлекало то, что, выпив, я мог взять тайм-аут, расслабиться и забыться на день или на вечер. Я всегда заранее планировал выпивку в те дни, когда мне не надо было идти на работу и я был уверен, что меня туда не вызовут. Как правило, я просто сидел в гостиничном номере с книжкой и пил, пока не засну. За вечер я выпивал почти пол-литра водки или коньяка. Не думаю, что в Управлении знали о моих запоях во время поездок.

В Нью-Йорке дела поит хуже. Я стал выпивать в разных барах, о чём Нэн не подозревала. Напивался я редко — где-то раз или два в месяц — и только тогда, когда знал, что ее не будет дома. У меня не было зависимости от алкоголя, но, повторяю, он, как мне казалось, удовлетворял мою потребность в тайм-ауте от всего, что меня окружало: от работы, да и от Нэн тоже. Это было началом нашего отчуждения.

К тому времени, как я уехал в Мексику, привычка к пьянству уже прочно во мне укоренилась, а Мехико-Сити предоставил мне для этого большие возможности, так как там у меня не было ни жены, ни дома, куда бы я спешил по вечерам. Зато была масса свободного времени, большую часть которого я тратил на кутежи. В Мехико-Сити мои сослуживцы пили гораздо больше, чем в Нью-Йорке. Там чаще устраивались вечеринки и спиртное стоило дёшево. Во время обеденных перерывов я расслаблялся в обществе коллег, а по вечерам в одиночестве напивался в своей квартире, что случалось не реже раза или двух в неделю. Естественно, к тому времени люди начали обращать на это внимание, и у меня появилась репутация любителя крепко заложить за воротник на официальных приёмах, но практически никто не делал мне замечаний. Вы должны понять, что пьянство уже в течение многих лет является признанной частью культуры ЦРУ. Джеймс Энглтон славился тем, что ежедневно надирался во время перерыва на обед. В этом все ещё сохранялся элемент мужского достоинства гордости офицера, который мог опрокинуть стаканчик с другими мужчинами.

Розарио была привычна к употреблению спиртного на общественных мероприятиях, и это доставляло ей удовольствие. Думаю, что сначала мои склонности не внушали ей опасений. В сущности, я использовал ее готовность выпить со мной как разрешение на беспрепятственное и безоглядное пьянство. Останавливался я только тогда, когда чувствовал, что вот-вот упаду. Я накачивал и Розарио, но довести ее до состояния полного опьянения мне удалось только три раза. К 1984 году она стала ограничивать себя в алкоголе, не позволяя ничего, кроме бокала вина за обедом или на вечеринке. Она говорила, что боится поправится, но я думаю, что таким образом она пыталась заставить меня завязать. Я делал попытки бросить, и даже несколько раз обещал ей не пить дома, но не сдерживал своих обещаний, украдкой принося бутылку и пряча ее или выдумывая какие-нибудь причины. Поскольку Розарио не нравилось, что я пью дома, я стал в одиночестве выпивать во время ленча по крайней мере раз в неделю, а иногда и два раза, заказывая по четыре-пять двойных порций водки. У меня не было другого выбора, так как по вечерам Розарио не спускала с меня глаз. Это создавало проблемы, потому что мне приходилось скрывать своё пьянство не только от коллег по работе, но и от Розарио.

Говорят другие

Он ещё худший предатель, чем Бенедикт Арнольд.

Р. Джеймс Вулси, ЦРУ


Вот моя гипотеза. Рикки непреодолимо тянет в ЦРУ. Там работал его отец и Управление предстаёт перед ним в заманчивом свете. Но когда он туда попадает, то обнаруживает, что это ровным счётом такая же государственная бюрократическая структура, как и все остальные. Некоторые из них не так уж плохи, но в основном набиты халявщиками — людьми, получившими повышение из-за солидного стажа или благодаря тому, что вовремя подсуетились. Могу вообразить, что у Рикки, человека творческого, но не способного выжить в бюрократической обстановке, дела пошли неважно. Однажды утром, проснувшись, он сказал себе: "И на это мне придётся потратить свою жизнь?" Самое печальное в этой истории — то, что у Рикки не хватило здравомыслия поступить так, как на его месте поступил бы каждый уважающий себя человек, то есть просто свалить оттуда. Видите ли, Рикки всегда избегал конфликтов, и я думаю, что под его личиной, в сущности, скрывается очень боязливый человек. Но это не слабость. Очевидно, когда он стал шпионом, ему нередко приходилось рисковать. Я имею в виду другое. Скорее, это какая-то бесхребетность — неспособность взять на себя ответственность за свою жизнь и свои поступки.

Маргарет (Пегги) Андерсон, школьная приятельница Эймса


Ну конечно, мы пили, но я ни разу не видел, чтобы он не стоял на ногах, как утверждали ЦРУ и ФБР. Он всегда себя контролировал. Однако о том, что он женат, я не знал. Он скрывал это от меня. Когда мы с женой приглашали его на обед, он являлся каждый раз под руку с новой дамой, и, судя по тому, как он к ней прикасался, они были не просто друзьями.

Томас Колесниченко, "Правда"


Я думаю, Рик действительно хотел оставить свой след в истории. Мне кажется, это было для него важно. Любой нормальный человек назвал бы это манией величия, но, по-моему, он был искренне убеждён в том, что его действия могут повилять на ход истории. Многим ли даётся шанс подтолкнуть историю в том или ином направлении? Не многим. Но ему это удалось. Правда удалось!

Дэйвид Т. Сэмсон, ЦРУ


После приговора подсудимого к тому, что русские называют «высшей мерой наказания» его отводят в комнату, ставят на колени и пускают в затылок пулю. Эта традиция сохранилась ещё со сталинских времён.

"Смерть идеального шпиона". Журнал "Тайм"


Должность начальника отделения была его последним шансом — либо пан, либо пропал. В Нью-Йорке он отлично себя зарекомендовал, но командировка в Мексику оказалась посредственной — чести она ему не делала. Так что, образно говоря, на тот момент присяжные ещё не вынесли приговор Рику Эймсу.

Жанна Р. Вертефей, ЦРУ

Глава 10

По всей видимости, в сентябре 1983 года Рик оказался наилучшей кандидатурой на пост шефа отделения контрразведки отдела СВЕ. Он говорил и читал по-русски, обладал талантом к написанию чётких, ясных и подробных отчётов, считался специалистом по КГБ и, что самое главное, запомнился начальству как сотрудник, который отлично вёл советские дела в Нью-Йорке. Никто не обратил ни малейшего внимания на его периодические запои и на то, что он неважно показал себя в Мехико-Сити.

— Общеизвестно, что ни один офицер отдела СВЕ не смог бы добиться в Мехико-Сити успеха, — позже заявил один офицер этого отдела в отставке. — Сотрудники резидентуры были полностью поглощены "контрас" и Никарагуа. По-моему, члены комиссии по новым назначениям просто закрыли глаза на негативную оценку, которую получила работа Рика в Мехико-Сити. Они учли только те годы, что он провёл в Нью-Йорке.

Первым в штаб-квартире ЦРУ, кто выдвинул кандидатуру Рика на вакантное место шефа подразделения, был Родни У. Карлсон, последний босс Эймса в Манхэттене. Карлсон занимался пересмотром функций контрразведки в отделе СВЕ. Предполагалось, что Рик будет отвечать за операции на территории СССР, а Джек П. Гэйтвуд — в восточной Европе. И тот, и другой работали с Карлсоном в Нью-Йорке. Кроме того, они вместе проходили курсы повышения квалификации, организованные Управлением.

Не то чтобы Карлсон лично назначил Рика: за его кандидатуру проголосовали все члены кадровой комиссии отдела СВЕ, состоявшей из начальника отдела, его заместителя, руководителя оперативной службы, шефа службы внешних операций и шефа службы внутренних операций. В ходе проведённого впоследствии федерального расследования было установлено, что никто из членов комиссии и понятия не имел о пристрастии Рика к выпивке, как, впрочем, и о том, что он ощущал себя в Управлении чужаком, и не особенно сочувствовал его миссии. После того, как Рик спьяну затеял перебранку с кубинским дипломатом, Джон в. Сирс, Заместитель начальника резидентуры в Мехико-Сити, направил по этому поводу в штаб-квартиру докладную. Однако его телеграмма была переадресована в медицинскую службу, консультировавшую сотрудников, злоупотребляющих алкоголем. Никто из членов кадровой комиссии и в глаза не видел эту телеграмму. Также им не было известно, что Рик сожительствует с иностранной гражданкой, которая в своё время была информатором ЦРУ.

Наконец, Рик прибыл на место. Как у главы подразделения у него был доступ почти ко всем секретным материалам по Советам, хранившимся в Управлении, включая и подлинные имена большинства агентов. Он мог получать подробную информацию о тайных операциях Управления на территории СССР, и ему сообщали обо всех недавно завербованных шпионах. Короче говоря, от него не скрывали практически ничего из того, что имело отношение к операциям ЦРУ против Советов.

Заступив на новую должность, Рик в первый же день изучил дела двух агентов, которых он вёл в Нью-Йорке. Это были Сергей Федоренко — Пиррик — и советский учёный, известный под кодовым именем Байплей. Согласно этим материалам, Федоренко не входил в контакт с Управлением начиная с 1977 года — с того самого момента, как был отозван в Москву. Однако к делу была приложена докладная, в которой говорилось, что его видели в Москве в 1981 году на встрече по контролю за вооружениями. Так что Управлению было известно, что он жив. По полученным сведениям, Федоренко работал в Институте США и Канады Академии наук СССР, возглавляемом Георгием Арбатовым.

Что касается Байплея, то с ним Управление также утратило связь с тех пор, как тот вернулся домой. Тем не менее видели и его — на научной конференции. Рик не был удивлён тем, что оба агента ушли в тень. Советские граждане, некогда помогавшие США, нередко сразу же по возвращении на родину исчезали из поля зрения ЦРУ, и в этом не было ничего необычного. Несомненно, шпионаж за пределами СССР таил в себе немало опасностей, однако это было ничто в сравнении с доставкой секретных документов в тайник, расположенный в центре Москвы, где на каждом углу стояли сотрудники КГБ.

Рик приступил к чтению досье других агентов, работавших на Управление. Он обнаружил, что под его крылом оказалось новое поколение шпионов. В конце 50 — начале 60-х главным агентом ЦРУ являлся полковник ГРУ Олег Пеньковский, который помог президенту Кеннеди обнаружить ракеты на Кубе. После того, как он был казнён, на его место заступили агенты Федора и Топхэт. Они были вынуждены отойти от дел после публикации книги «Легенда: тайный мир Ли Харви Освальда». Как только эти двое исчезли со сцены, на смену им пришли Тригон, Аркадий Шевченко, Федоренко и другие менее известные шпионы. На данный момент самым ценным агентом Управления являлся Адольф Толкачёв по кличке «Сфиэ», специалист в области электроники. С 1977 года ему было выплачено за предоставленную информацию более двух миллионов долларов, ничтожная сумма по сравнению с той, что могла быть затрачена на соответствующие исследования. (Эту сумму ЦРУ обещало Толкачёву, но после его ареста она осталась в американском банке. (Прим. ред.)

Таким образом, Толкачёв сэкономил американским налогоплательщикам миллиарды долларов. «Сотрудники Управления любили говорить, что Толкачёв взял их на содержание, — позже рассказывал Эймс. — все, что мы делали, было замечательно, однако именно Толкачёв окупил все бюджетные затраты ЦРУ. Он буквально преподнёс нам на блюдечке советскую авиационную радиоэлектронику. Если бы в Европе началась война, то в воздухе мы бы точно обладали явными преимуществами.

Вторым наиболее важным источником отдела СВЕ в 1983 году был не человек, а операция под названием "Тоу". Она была настолько засекречена, что в деле, выданном Рику для чтения, содержались лишь разрозненные обрывки информации. В 1979 году ЦРУ обнаружило, что Советы строят в 25 милях к юго-западу от Москвы, под городом Троицк, сверхсекретный коммуникационный центр. Подземные туннели соединяли его со штабом Первого главного управления КГБ и штаб-квартирой на Лубянке. В туннелях были проложены кабели телефонной, факсовой и телетайпной связи, и Советы не сомневались, что все они обеспечивают безопасную передачу информации. Тем не менее ЦРУ удалось подкупить одного из строителей, и тот передал его сотрудникам схему туннелей. В 1980 году здание американского посольства в Москве покинул автофургон. В нем скрывался техник ЦРУ. Убедившись, что за машиной нет слежки, шофер отъехал подальше от Москвы и притормозил возле леса. Техник выпрыгнул из фургона и исчез среди деревьев. Обнаружив коммуникационный туннель, он заполз внутрь и установил там суперсовременное устройство для перехвата и записи сигналов. С этого момента ЦРУ получило возможность знакомиться с наиболее важными сообщениями, которыми обменивались сотрудники КГБ. Это была одна из самых ошеломительных и успешных операций из когда-либо проведённых ЦРУ. «Советы даже не подозревали, что творится у них за спиной», — сказал мне Эймс во время частной беседы, впервые упомянув о существовании "Тоу".

Из дел Управления Эймс узнал также ещё об одной фантастической тайной операции ЦРУ. Она называлась "Абсорб", и события, с нею связанные, словно сошли со страниц романа о Джеймсе Бонде. К 1983 году ЦРУ установило точное местонахождение всех стационарных наземных ядерных ракет СССР. Но полной информацией о том, насколько серьёзную опасность они собой представляют, сотрудники Управления не располагали. Особенно актуальным это стало после того, как Советы приступили к разработке ракет с разделяющимися ядерными боеголовками индивидуального наведения. Некоторые ракеты могли нести на себе до десяти боеголовок. Учёные ЦРУ начали размышлять о том, как вычислить количество боеголовок на каждой из ракет. Вскоре они выработали некий научный подход к этой проблеме. Измерив уровень радиации, излучаемой каждой ракетой, можно было без труда установить, сколько боеголовок — десять, шесть или четыре — она на себе несёт, а также определить мощность каждой из них. Управлению осталось сделать лишь последний шаг и найти способ точного измерения уровня радиации. Но как это сделать? Заслать шпиона со счётчиком Гейгера на стартовую шахту? Эго было нереально.

И тут кто-то обратил внимание на то, что советские ядерные боеголовки производятся в западной части СССР, а оттуда их доставляют через Урал на Дальний восток и устанавливают в местах, откуда удобнее нанести ядерный удар по Соединённым Штатам. Единственной дорогой, по которой можно было транспортировать боеголовки, являлась Транссибирская магистраль, протянувшаяся почти на 5750 миль от Москвы до Владивостока. С остальной Европой Москву соединяли различные железнодорожные ветки. Итак, на определённом этапе маршрута поезд, идущий из Владивостока, вполне мог встретиться с поездом, который вёз боеголовки в восточном направлении. Несмотря на то, что эта встреча продлилась бы не дольше нескольких секунд, включённый счётчик Гейгера в одном из вагонов поезда Владивосток — Москва вполне мог зафиксировать уровень излучения боеголовок.

Вот такая теоретическая база была подведена под операцию "Абсорб", и к 1983 году, когда Рик впервые узнал о ней, Управление успело потрать на осуществление проекта около 50 миллионов долларов. На тот момент детектор радиации ещё не был доведён до ума, однако на железной дороге уже велись весьма любопытные эксперименты. Например, Управление установило несколько суперсовременных фотокамер за фальшивой стеной грузового контейнера. Контейнер был из серии тех, что транспортируются полуприцепами и перевозятся на судах и поездах. С помощью дружественно настроенной японской компании Управление отправило контейнер в путешествие через всю территорию СССР — от Владивостока до границы с восточной Европой. Камеры были запрограммированы таким образом, чтобы делать снимки всех железнодорожных веток, отходящих от магистрали. Многие из них шли от военных заводов, и оказались зафиксированы на плёнке. Эти операции позволили ЦРУ убедиться в том, что в "Абсорб" нет ничего невозможного. Нужно было лишь усовершенствовать ДР, заставив его включаться каждый раз, когда в радиусе действия оказывалась малейшая доля радиации, а затем автоматически выключаться. Когда Рик взял бразды правления в свои руки, Управление уже почти собралось отравить ДР в поездку по бескрайним просторам СССР. Переоборудованный контейнер был отослан в Японию, а там его присоединили к другим таким же контейнерам, груженным керамическими вазами, которые следовало доставить с Тихоокеанского побережья в Гамбург. Так же, как и в случае с "Тоу", во время нашей беседы Эймс пролил свет на ряд моментов, связанных с операцией "Абсорб".

Изучая стопки советских дел, Рик постепенно осознал исключительность своего положения. В 1983 году внутри СССР работало больше шпионов ЦРУ, чем когда бы то ни было за всю историю существования Управления. Помимо Толкачёва, Эймс мог назвать по крайней мере ещё десятка два агентов и около сотни секретных операций, хотя лишь немногие из них были столь же изощрёнными, как "Тоу" и "Абсорб". В большинстве случаев Управление, к примеру, не шло дальше установки подслушивающего устройства в московской квартире советского чиновника. Степень доступа ЦРУ к советским секретам была поистине ошеломляющей. «Бог мой! — впоследствии вспоминал Эймс — наши были везде. Шпионы ЦРУ проникли на все участки советской системы: в КГБ, ГРУ, Кремль, научно-исследовательские институты». Где только «кроты» не прорыли свои ходы… Из-за этого советская система напоминала кусок швейцарского сыра. Если Эймсу и требовались какие-то дополнительные доказательства этого, то он получил их, изучив дело агента ЦРУ в Москве, проходившего под псевдонимом Мидиум, Владимира Поташова. Поташов работал в том же институте и даже в том же отделе, что и Сергей Федоренко, то есть Пиррик, но ни один из них даже не подозревал о другом. «У нас буквально шпион сидел на шпионе!» — рассказывал Эймс.

Помимо дел по агентам, работавшим в СССР, Рик также имел доступ к информации о советских гражданах, трудившихся на ЦРУ за пределами советской империи. Двое из них привлекли его внимание. Оба являлись сотрудниками резидентуры КГБ в советском посольстве в Вашингтоне. И тот, и другой снабжали ЦРУ исключительно ценными развешанными о том, что у них происходило в отделах. Подполковник КГБ Валерий Мартынов, имевший псевдоним Джентил, работал на линии Х, то есть в управлении КГБ, отвечавшем за добычу научно-технической информации.

Мартынова завербовал шеф Рика Родни Карлсон, и он же поддерживал с ним связь. Согласно записям, содержавшимся в деле, Мартынов согласился шпионить по политическим соображениям, разочаровавшись в советском строе из-за процветавшей в КГБ коррупции.

Зато майор КГБ Сергей Моторин, Гоз, перебежал на сторону противника отнюдь не из-за высоких идеалов.

Вскоре после прибытия в Соединённые Штаты в 1980 году он стал жертвой шантажа со стороны ФБР. Агенты Бюро проследили за Моториным, когда тот, явившись в магазин, торгующий электроникой в пригороде Вашингтона Чеви Чейз, штат Мэриленд, попытался приобрести в кредит дорогой теле-видео моноблок. Он был иностранцем и к тому же обладал дипломатической неприкосновенностью, что лишало владельца возможности вчинить ему в судебном порядке гражданский иск, если на то возникнет необходимость. В магазине отклонили просьбу Моторина. Стоило ему уйти, как туда вошли сотрудники ФБР и попросили хозяина помочь им заманить Моторина в ловушку. Согласившись, владелец магазина позвонил Моторину и предложил ему другой способ заполучить вожделенную электронику. Владелец сказал, что позволит выплатить часть стоимости моноблока (950 долларов) русской водкой, которую офицер КГБ мог купить через посольство по цене 4,5 доллара за бутылку (в то время русская водка стоила в американских магазинах 12 долларов). Моторин не отказался. Он вернулся в магазин с несколькими ящиками русской водки. ФБР уже поджидало его там с видеокамерами. Когда Моторин собрался уходить, агенты выступили вперёд и напомнили ему о том, что советское законодательство запрещает продажу и обмен за границей не обложенных пошлиной товаров. Моторин тут же согласился стать шпионом.

На новом месте Рик не должен был руководить повседневной оперативной работой. Скорее, ему, как шефу подразделения, полагалось сидеть и размышлять о методах усовершенствования операций. Также отвечал за разработку новых способов обеспечения безопасности работы агентов ЦРУ. Изучая дела, Рик усмотрел определённую закономерность. Почти во всех случаях, когда ЦРУ удавалось разоблачить американца, шпионящего на КГБ и ГРУ, это становилось возможным благодаря информации, предоставленной предателями из этих организаций. И наоборот, КГБ и ГРУ почти всегда узнавали о шпионах ЦРУ через осведомителей из американской разведки. Одним из наиболее показательных примеров является случай с Уильямом Кэмпайлсом, в прошлом младшим офицером ЦРУ, который в 1978 году явился в афинскую резидентуру КГБ с предложением приобрести у него руководство по эксплуатации КН-П, нового секретного спутника, использовавшегося военными для связи. Кэмпайлс не догадывался, что дежурный офицер ГРУ, встретивший его при входе на советскую территорию, был шпионом ЦРУ. Управление завербовало Сергея Ивановича Бохана, известного под кличкой Близзард, несколькими годами раньше. Он передал в ЦРУ сообщение о визите Кэмпайлса, и того арестовали сразу же по возвращении в Штаты. «Наибольшую опасность для шпионов представляют перебежчики, которые на них стучат», — позднее заявил Рик. Вот и все, проще некуда.

Рик начал приходить в офис рано утром и засиживаться допоздна. В нем вновь проснулся интерес к работе. Как-то раз он попросил у Родни Карлсона разрешения покопаться в материалах, имевших отношение к операции "Содаст". И по сей день в архиве Управления вряд ли найдутся столь не принятые для ЦРУ дела, как то, что касается "Содаст". Так называлась организованная в 60—70-х годах Джеймсом Джесусом Энглтоном «охота на "кротов"», изрядно подкосившая Управление и вписавшая позорную страницу в его историю. «все, кто хоть что-то знает о прошлом Управления, слышали про "Содаст". А людям, руководившим Управлением в 1983 году (таким, как Род Карлсон), Энглтон причинил непоправимый ущерб. Я хотел лично ознакомиться с подлинными документами, и Карлсон дал мне на это зелёный свет».

В течение нескольких дней Рик не поднимал головы от пожелтевших от времени страниц. Это была мрачная история, повествующая о жестокости и безжалостности. В начале 60-х Энглтон, окончательно уверившись в том, что перебежчик по имени Юрий Носенко является двойным агентом и по-прежнему работает на КГБ, держал его под стражей в течение четырёх лег и восьми месяцев! вначале Носенко находился на чердаке, где не было ничего, кроме кровати. Ему давали только слабый чай, безвкусную похлёбку и кашу. Затем ему завязали глаза и переместили в построенный специально для него бетонный подвал на Ферме. Там он подвергался допросам «с пристрастием» — так их окрестили в отчётах конгрессу высшие чины Управления. Носенко находился в абсолютной изоляции от внешнего мира. Ему не дозволялось иметь часы, журналы, книги и все остальное, чем можно было себя занять. Вначале ему выдали тюбик зубной пасты, но и его конфисковали после того, как Носенко поймали за попыткой прочесть сделанные на нем надписи, спрятавшись под одеялом. свет в камере включали и выключали бессистемно, чтобы Носенко потерял счёт времени и не знал, день на дворе или ночь. Арестованному делали огромные инъекции торазина — мощного наркотика, использующегося в тюрьмах для усмирения заключённых, а также давали другие психотропные средства. Носенко впоследствии будет утверждать, что его держали на ЛСД, но Управление не согласится с этим. Трижды за время заключения агент подвергался тестированию на "детекторе лжи". В первых двух случаях прибор был настроен таким образом, что вне зависимости от того, что говорил Носенко, выходило, что он лжёт. На каком-то этапе тюремщики, решив отдохнуть, оставили узника на семь часов привязанным к креслу. При этом "детектор лжи" продолжал работать. Носенко было заявлено, что он сходит с ума, что от него отреклись все, кто его знает.

Когда впоследствии конгресс принудил Управление обосновать жестокость, проявленную в отношении. Носенко, Энглтон и его начальство заявили, что были уверены в том, что он двойной агент. Оказалось, что они просто пытались заставить его это признать, так как Носенко был настоящим перебежчиком. Его донесения были намного более точными, чем информация, полученная от Анатолия Голицына — единственного русского перебежчика, в чьей надёжности Энглтон не сомневался. Он был уверен, что только Голицын не пляшет под дудку КГБ. «меня поразило абсолютное безумие того, что произошло, — рассказывал Эймс. — Помню, я читал эти материалы и думал: как люди, считающие себя порядочными, могут так поступать? Разумеется, напрашивался один ответ: порядочностью там и не пахло. Потому-то они так себя и вели».

Но список жертв Энглтона не заканчивался на Носенко. В июле 1967 года Энглтон намеренно выдал агента ЦРУ Юрия Логинова южноафриканской разведке, рассказав им, что тот работает на КГБ. Логинова арестовали и два года продержали в тюрьме. В течение всего этого времени Энглтон упрямо отрицал тот факт, что Логинов имеет какое-либо отношение к ЦРУ. И это несмотря на то, что Логинов служил Управлению верой и правдой восемь лет. Энглтон был в ярости из-за того, что Логинов заявил курировавшему его офицеру, что Носенко — настоящий перебежчик, а Голицын — лжец. В 1969 году Энглтон устроил так, что Логинова в числе прочих обменяли на диссидентов и отравили в Москву. При этом агент не хотел ехать, и сотрудники Управления подозревали, что его казнят сразу по возвращении.

«Большая часть материалов по "Содаст" была обнародована ещё во время расследования конгресса, — сказал Эймс. — Но держать в руках подлинные телеграммы, читать записи, сделанные рукой Энглтона… Черт возьми, мне казалось, что я прикоснулся к живой истории!»

Поскольку Рик должен был быть в курсе всех московских операций, ему сообщили о смелом замысле, который двумя годами раньше воплотили в жизнь сотрудники резидентуры. Операция называлась «Чистая щель» и являлась детищем Бертона Ли Гербера, в то время возглавлявшего резидентуру ЦРУ в Москве. Гербер обратил внимание, что его офицеры практически лишены возможности покидать здание посольства незамеченными. Каждый раз за ними следовали сотрудники КГБ. Зато несколько человек, занимавших невысокие посты в Госдепартаменте, могли ходить, куда им вздумается. Одна из причин, почему КГБ всегда знал, за кем следишь, заключалась в том, что сотрудники Управления работали в помещениях ЦРУ в посольстве и, как правило, будучи старшими офицерами, уже успевали послужить где-либо за рубежом, при этом нередко занимаясь вербовкой советских граждан. У КГБ имелись на них толстенные досье ещё до их приезда в Москву. Гербер решил, что новичка с Фермы, никогда не бывшего за границей, будет вычислить намного сложнее, особенно если он будет занят полный рабочий день в Госдепартаменте и ему прикажут избегать помещения ЦРУ. В довершение ко всему о нем будут знать лишь коллеги из Управления и сам посол. Использовать же его станут только при крайней необходимости — когда шефу резидентуры понадобится, чтобы кто-то покинул посольство без "хвоста".

Начальство отнеслось к предложению Гербера со скепсисом. Боссы из ЦРУ не желали посылать в Москву новичка. Более того, им была ненавистна уже одна мысль о том, что сотрудник ЦРУ будет работать полный рабочий день на Госдепартамент. Однако в результате Гербер одержал победу, и в конце 1981 года в Москву был направлен офицер в соответствии с проектом "Чистая щель". Рику сообщили, что операция увенчалась успехом и что в начале 1983 года Управление решило послать второго новичка на смену первому. Этим новым офицером оказался Эдвард Ли Ховард, 31 года от роду, ранее служивший добровольцем в Корпусе мира и поразивший наставников на Ферме своей зрелостью.

Поскольку никто не знал, с какими чрезвычайными обстоятельствами Ховарду придётся столкнуться, его проинформировали обо всех наиболее важных операциях московской резидентуры, включая и "Тоу". Ему рассказали также о занятых в них шпионах, в том числе и об Адольфе Толкачёве. В апреле 1983 года, примерно за пять месяцев до того, как Рик заступил на должность начальника подразделения, рутинный тест на полиграфе показал, что Ховард солгал в ответ на вопрос об употреблении наркотиков во время службы в Корпусе мира. Без каких-либо предупреждений ему туг же подыскали замену и в мае уволили. Рику сообщили, что документы другого сменщика оформляются максимально быстро, чтобы он как можно скорее выехал в Москву.

Рик не стал утомлять себя чтением личного дела Ховарда. Раз тот больше не работает в Управлении, зачем на него тратить время? Лишь много времени спустя Эймс поймёт, какую важную роль Ховарду предстояло сыграть в его жизни.

* * *

Говорит Рик Эймс

Став шефом отделения, я собрал все материалы по Советам, накопившиеся в Управлении за последние 10–15 лет. Во время изучения этих дел меня неожиданно осенило, что Управление никогда не предпринимало попыток всерьёз рассмотреть подоплёку происходящего. И поскольку этого не было сделано, Управление так по-настоящему и не осознало, что собой представляет КГБ. И вот теперь появляюсь я. Проработав на новой должности всего около шести восьми месяцев, я начинаю думать. «Бог ты мой, да я самый крупный эксперт по КГБ во всём отделе.» Да как же так? Как такое могло случиться? Я прочёл все наши учебники по исследованию методов работы КГБ. Я изучил все написанные нами отчёты… Обладая этими знаниями, я сказал себе, когда читал рапорты и аналитические обзоры нашей контрразведки: «Здесь нет ничего такого, что в действительности имело бы отношение к КГБ». Ни один из этих людей не имеет и малейшего понятия о том, что собой представляют КГБ и Советский Союз и как там все устроено. Сперва я решил, что, возможно, у меня просто больше мозгов, чем у всех остальных. Несмотря на то что эта мысль тешили моё самолюбие, в глубине души я знал, что это не так. Я по-настоящему уважал многих коллег по работе, восхищался ими. А затем до меня дошло, в чем дело. Видите ли, никто до сих пор всерьёз не воспринимал то, что нам за все эти годы сообщали наши советские агенты. Я не шучу! Это правда. Позвольте мне привести пример. Вне зависимости от того, какие сведения поступали от наших источников в КГБ, мы упорно продолжали считать, что КГБ располагает всеми ресурсами в мире. Если бы им понадобилось 10 тысяч офицеров для ведения слежки, то — какие проблемы! — они бы их нашли. Когда мы проваливали дело, то всегда предпочитали думать, что это произошло из-за того, что кто-то из КГБ заметил нашего агента возле тайника или во время встречи с офицером ЦРУ. Мы решительно отказывались взять на себя ответственность за провалы. Нам был больше по душе миф о практически неуязвимом КГБ — огромном диком тигре, с которым трудно сладить.

Вам известно, сколько в действительности офицеров Седьмого управления КГБ было занято в Москве слежкой полный рабочий день? всего 250 человек. Это не так уж много. Поверьте мне, вы лишились бы дара речи от изумления, если бы узнали, сколько агентов ФБР делали то же самое в одном лишь Нью-Йорке. А вы знаете, что КГБ не хватает диктофонов для всех офицеров? И уж совершенно точно у них не хватает людей, свободно владеющих английским для расшифровки всех телефонных переговоров, которые ведут американцы из Москвы. КГБ ничем не отличается от остальных бюрократических структур: у него весьма ограниченные ресурсы, которые он пытается использовать максимально эффективно. Но нам не хотелось в это верить. Нам было важно думать о КГБ как о непобедимом тигре. Почему? А потому что нам тоже хотелось быть "непобедимым тигром" — в противном случае мы не смогли бы оправдать себя перед конгрессом и американской общественностью.

Прошу понять меня правильно. Я вовсе не хочу сказать, что КГБ — "бумажный тигр». КГБ был самым настоящим тигром, с настоящими клыками и когтями. Умнея нет иллюзий по этому поводу сейчас, не было и тогда, в 1983 году. Позвольте рассказать одну историю. Дело было в Сан-Франциско. Как-то раз офицер КГБ (Борис Южин, проходивший под кодовым именем Твайн) решил сфотографировать для нас в резидентуре некоторые документы. "У него была маленькая фотокамера, которую он получил от нас. И он теряет эту камеру. Все в Лэнгли впадают в панику, однако ничего страшного не происходит. Парень благополучно возвращается в Москву. В 1985 году сбегает Виталий Юрченко… И вот что он нам рассказывает. Оказывается, камеру нашла уборщица. Она передала ею в КГБ. Таким образом, у КГБ появились основания заподозрить, что в его ряды затесался шпион. Главных подозреваемых двое — тот самый незадачливый фотограф и сотрудник министерства иностранных дел. (Позже русские сказали мне, что это был Игорь Самсонов. (Прим. авт.). КГБ отзывает обоих в Москву. За ними устанавливают слежку, но так и не могут выяснить, кто же на самом деле предатель. И что же делает КГБ? Сперва он устраивает обыск на их квартирах, в ходе которого ничего не находит. Остаётся ещё одна возможность: КГБ известно, что мы общаемся со своими агентами, посылая им радиограммы на коротких волнах. У обоих подозреваемых имеются дома коротковолновые приёмники.

Почти в то же самое время, когда КГБ пытается установить личность нашего агента, один из офицеров ЦРУ выясняет, что наши радиосообщения можно перехватить. Этот инженер ставит все Управление на уши, рисуя им ужасные картины. По улицам раскатывают машины с аппаратурой времён второй мировой войны, все радиопередачи прослушиваются, а потом определяется, чей приёмник настроен ка нашу частоту. Инженер настаивает на том, чтобы полностью изменить устройство радиоприёмников, выдаваемых нами агентам, и установить в каждом специальный экран, который помешает Советам перехватывать сигналы. Я был против этого. Было бы куда опаснее выдавать агентам специально переоборудованные радиоприёмники… Вероятность того, что КГБ мог подключиться к конкретной радиопередаче, была невелика. Почему я так думал? А потому что Москва — это огромный город, в котором полно многоэтажных домов… Население Москвы — почти десять миллионов человек… Даже если бы КГБ и располагал всеми этими новейшими технологиями, разве смог бы он вычислить нужную квартиру с радиоприёмником? Именно это я имею в виду, когда говорю, что тигра-то на самом деле не было.

Я спросил Юрченко, удалось ли КГБ поймать шпиона, и тот мне ответил, что у обоих подозреваемых изъяли радиоприёмники и установили в них по микрофону. Таким образом, сидя в соседней квартире, можно было определить, на какую волну настроены приёмники потенциальных предателей. И вот здесь уже тигр и впрямь показал свои зубы! Так что у КГБ не было технических возможностей, чтобы вести себя подобно непобедимому тигру… Однако кое-что он умел.

Самое смешное, что сотрудники КГБ так ничего путного и не услышали, потому что мы не посылали этому парню сообщений. Я спросил Юрченко, на кого пали их подозрения, и тот назвал имя сотрудника министерства иностранных дел. Одним словом, попали пальцем в небо. Конечно, в конце концов КГБ арестовал нашего агента, но не благодаря использованию электронных средств. Я сообщил КГБ его имя. Вот как настоящий тигр получал нужные сведения.

Глава 11

Любовь заменяла им все. По крайней мере, на первых порах.

Накануне Рождества 1983 года Рик с Розарио переехали в скромную квартирку в районе Фоллз Черч, на окраине Вашингтона. Кроме «вольво" 1974 года у Рика практически ничего не было. За исключением одежды и нескольких книг, которые он привёз из Мехико-Сити, все остальное имущество осталось в нью-йоркской квартире у Нэн. Рик и Розарио приобрели подержанную мебель и постепенно начали покупать все необходимое для совместной жизни. Подумать только, сколько всякой всячины нужно для того, чтобы обставить дом, удивлялся Рик. Большую часть расходов он оплатил по кредитной карточке "Америкэн экспресс", принадлежавшей ему и Нэн. Через несколько недель, когда сломался "вольво", ему пришлось потратить ещё 800 долларов. Розарио все ещё оплакивала своего отца и беспокоилась о матери, оставшейся в Боготе. Она звонила Сесилии почти каждый день. Рик не протестовал, хотя их ежемесячные телефонные счета вскоре стали превышать 400 долларов. Он завёл вторую кредитную карточку и сразу же исчерпал ее максимальный лимит — 5 тысяч долларов. Но это не имело значения. Впервые за много лег он чувствовал себя счастливым. Розарио, казалось, тоже была счастлива. Она пекла хлеб, купила печатную машинку для работы над докторской диссертацией и, как только Рик переступал порог, начинала суетиться вокруг него. Подруг у Розарио не было, но она на это не жаловалась. Они принадлежали друг другу.

По ночам они строили планы на будущее. Розарио мечтала завести детей, и Рик, сам себе удивляясь, сказал ей, что тоже хочет ребёнка, хотя ему уже стукнуло 42. Во время отдыха в Плайя-дель-Кармен он пообещал ей, что, как только у них появятся какие-то средства, он уйдёт из ЦРУ, и сказал это вполне искренне. Правда, Рик ещё не решил, кем станет потом. Возможно, журналистом — писать он обожал. Мог устроиться куда-нибудь консультантом. Или попробовать себя в бизнесе. "мир у наших ног", — твердил Рик. Розарио льстили эти слова, но она неизменно напоминала ему, что Богота навсегда останется ее домом. "Иногда мне кажется, что я последняя патриотка Колумбии, — шутила Розарио. — все остальные мечтают стать такими же, как американцы!" в Колумбии она планировала воспитать своих детей и именно там собиралась встретить старость.

Ему нравилось представлять себя в роли эмигранта, гражданина мира. До поездки в Мексику Рик был невысокого мнения о Латинской Америке и ее культуре. Такие взгляды разделяли почт все его знакомые, особенно те, кто работал в правительстве. Для сотрудника ЦРУ или Госдепартамента назначение в Латинскую Америку означало службу второго сорта. Как позже заметил Эймс, нет большей нелепицы, чем лицемерные рассуждения Генри Киссинджера, Сайруса Вэнса или других чиновников из Госдепартамента о роли и значимости Латинской Америки во время нечастого визита за южную границу Штатов. Ха! Элитой Оперативного директората давным-давно себя провозгласили советологи, о чём все прекрасно знали. Это были "фронтовики", сражавшиеся с реальным противником. Второе место, по мнению Рика, занимала группа Ближнего востока во главе с арабистами, поскольку из-за конфликта между арабами и евреями этот регион не выходил из числа "горячих точек" планеты. Затем шли азиаты, которые после вьетнамской войны стали терять своё влияние, но не силу. Естественно, любого, кто просился в Западную Европу, считали дилетантом, ищущим лёгкой жизни. Однако благодаря односторонним и двусторонним связям Европы с Соединёнными Штатами не лишённый амбиций офицер мог добиться там успеха. Африканские страны в ЦРУ рассматривались как провинции ковбоев, живущих на всем готовеньком. Кому какая разница, попадёт или не попадёт Заир, или как его там сейчас называют, под коммунистический режим? Оставалась Латинская Америка — безопасное и комфортабельное убежище для посредственностей. Бытовавшее в Оперативном директорате мнение о том, что работать в латиноамериканских странах не престижно, не помешало Рику отправиться в Мехико-Сити, поскольку в то время' это назначение казалось ему идеальным компромиссом с Нэн. Но теперь он чувствовал, что Мексика его преобразила. Все, что Рик там пережил, казалось ему волнующе-удивительным. В Мехико-Сит он как бы родился заново. Еда, выпивка, поездки, разговоры — все в Мехико-Сит пробуждало его чувства и заставляло по-другому взглянуть на жизнь. У Рика появилось ощущение, что он может возродиться не только профессионально, но и как личность. Именно это он и сделал.

Катализатором этого процесса послужила Розарио. Влюбившись в неё и наслаждаясь состоянием влюблённости — после стерильного брака с Нэн и пустых сексуальных связей ему казалось, что он на это неспособен, — Рик чувствовал, что теперь для него нет ничего невозможного. В каком-то внезапном озарении ему вдруг открылся выход из его банального существования. Рик как бы увидел человека, которым он мог стать, но не стал. Он отчаянно хотел сбросить с себя груз прошлого, висевшего на нем подобно омертвевшей коже. Ему не терпелось освободиться от тупикового брака с Нэн, от все возрастающего ощущения, что его жизнь лишена смысла, от своих дурных привычек — пьянства и бесцельного шатания — и от общего недостатка жизненной энергии. Розарио! Она стала его спасительницей. В Мексике Рик влюбился не только в неё, но и во все то, что она собой олицетворяла. Правда, он никогда не был в Колумбии, но разве это имело какое-нибудь значение? Розарио сказала, что это сказочное место для жизни. Он увидел родину любимой ею глазами, и этого было достаточно. Разве ему могло быть там плохо? Это же часть Розарио!

С новым для него чувством восхищения Колумбией и увлечённостью латиноамериканской культурой Рик впервые начал отдавать себе отчёт в том, как возросло его отчуждение от Соединённых Штатов — как в политике, так и в культуре. Его переполняла ненависть к Рональду Рейгану и его голливудской Америке, о которой с экранов телевизоров кричали 60-секундные рекламные ролики. Они предназначались для людей, порабощённых приверженностью к массовой культуре, которая провозглашала, что жизнь прекрасна только для тех, кто пользуется определённым дезодорантом, водит самую крутую машину и пьёт пиво, приготовленное по старому американскому рецепту. "Я совершенно не выношу Рейгана как президента, политика и оратора, — жаловался он Розарио. — Не могу слушать его сентиментальных и лицемерных речей и чувствую полное отвращение к большинству аспектов поп-культуры Соединённых Штатов". Между тем в Латинской Америке все, естественно, было по-другому. Розарио обожала книги, изящные искусства, изысканные блюда и приятные беседы. Вот это культура! Теперь он был уверен, что жить в Латинской Америке было уготовано ему судьбой.

Рика послали в Мехико-Сити "убрать грязь" за офицером, уличённым во лжи и воровстве. Возвращаясь в штаб-квартиру, он чувствовал, что не только выполнил профессиональный долг, но и начал приводить в порядок свою личную жизнь, в общем, стал совершенно другим человеком. Так для него начался 1984 год — с радужных надежд, больших ожиданий и уверенности в себе.

А затем в очередной раз сломался "вольво". Механик сказал, что дешевле сменить машину, но Рик все-таки настоял на ремонте. Розарио мечтала о новом автомобиле, и он купил ей "хонду-аккорд", взяв ссуду у кредитного объединения. Шли недели и месяцы, и Рика начало охватывать беспокойство. Розарио погрустнела. Ей стало одиноко. В Мехико-Сити ее нагружали работой в посольстве, ублажали на дипломатических приёмах и интересовались ее мнением о мировой политике на званых обедах. Теперь же Розарио сидела дома и ждала Рика, изнывая от безделья. Работать она не могла, поскольку жила в Штатах по туристической визе. Каждые полгода Розарио приходилось уезжать из страны и подавать прошение о повторном въезде. Когда она впервые отправилась в Боготу навестить мать, Рик опасался, что Розарио там и останется. Полугодовая виза стала тяготить их обоих. Ей надоело делить свою жизнь на шестимесячные интервалы. Розарио начала жаловаться. Кто она такая? Они не женаты. У неё нет работы. Она нигде не учится. Когда во время нечастых вылазок на люди они встречали кого-то из знакомых, Розарио холодела, а Рик терялся, не зная, как ее представить. Для одних она проходила как его знакомая из Мехико-Сити, для других — как подружка, словно они были подростками. Наконец, он начал представлять ее просто как "Розарио", обходясь без комментариев, что она с грустью находила соответствующим действительности. Розарио жаловалась, что теряет свою индивидуальность. В Мехико-Сити она никогда не была "другой женщиной", но теперь стала ею — и больше никем.

Незадолго до начала их совместной жизни Рик, подчиняясь требованиям Управления, подал в отдел безопасности отчёт о своей "деятельности вне службы". В нем он официально уведомил ЦРУ, что находится в серьёзных отношениях с иностранкой и бывшим "активом" ЦРУ. 7 апреля 1984 г. он составил ещё один отчёт, информируя Управление о том, что намеревается жениться на Розарио. Это повлекло за собой проверку ее прошлого. Сотрудники Управления позвонили пятерым знакомым Розарио, которых она указала как своих поручителей в анкете ЦРУ. Все подтвердили, что она хороший человек. Позже следователи заявят, что на этом этапе в системе безопасности Управления произошёл сбой. Глава отдела контрразведки (КР) порекомендовал перевести Рика на менее ответственную работу, если он решится на этот брак. Рекомендация была передана директору отдела кадров ЦРУ, но тот считал, что не уполномочен решать, кто должен, а кто не должен работать на особо секретных должностях с учётом вопроса о жёнах. Это решение должен был принять начальник отдела СВЕ. Тогда-то система и отказала. Директор отдела кадров так и не переслал рекомендацию главы контрразведки начальнику отдела СВЕ. В результате ни одному из боссов Рика не сообщили о поступившем предложении, и его брак получил безоговорочное одобрение.

То, что она должна была понравиться ЦРУ, показалось Розарио унизительным. Какое право имело Управление задавать о ней вопросы? На это Рик лишь рассмеялся и напомнил ей, что проверка благонадёжности — это ещё цветочки. Сотрудникам ЦРУ запрещались браки с иностранцами. Ей было необходимо получить американское гражданство. Когда он впервые упомянул об этом требовании в Мехико-Сити, Розарио промолчала, но теперь, когда ей предстояло на самом деле отказаться от колумбийского гражданства, она содрогнулась от ужаса. В Госдепартаменте не существует подобных правил, запротестовала Розарио. Дипломатам разрешают жениться на иностранках. Почему она должна отрекаться от своей любимой Колумбии? Это несправедливо!

— Ты же знаешь, что я не дипломат, — сказал ей Рик.

— Тот, кого я полюбила, им был, — отрезала Розарио ледяным тоном.

Рик достал все необходимые для получения гражданства документы и вручил их Розарио. Он напомнил ей также, что для того, чтобы стать гражданкой США, ей придётся сдать письменный экзамен. Вечером, накануне тестирования, он спросил, не хочет ли она просмотреть образцы вопросов.

— Ни в коем случае! — оскорбилась Розарио. — Этот тест они придумали для неучей-эмигрантов, которые только что сошли с корабля, и раз уж они его проходят, тест наверняка очень тупой.

Когда она вернулась домой после экзамена, Рик не решился спросить ее о результатах. Розарио заговорила об этом сама. Она набрала высший балл. Рик спросил, не хочет ли она, чтобы он пошёл с ней на церемонию принятия присяги. "Для некоторых людей это большой праздник", — ободряюще прибавил он. Но как только эти слова слетели с его губ, Рик понял, что совершил ошибку.

— Мне безразлично, что я скажу, подняв руку, и какие бумажки мне придётся подписать, — отчеканила Розарио. — Я не американка, никогда ею не буду, и никакие церемонии этого не изменят.

Нет, она не желает, чтобы он присутствовал на ее "похоронах", закончила Розарио. Рик почувствовал себя виноватым. По несколько раз на дню она напоминала ему о том, что полюбила дипломата, а не бюрократа-цэрэушника.

В 1984 году Дэйвида Сэмсона снова перевели в штаб Управления, и он часто наведывался в гости к Рику и Розарио. "Она стала задыхаться в четырёх стенах этой квартиры", — вспоминал позже Дэйвид. Диана Уортен, лучшая подруга Розарио в Мехико-Сити, также вернулась в Лэнгли, чтобы работать в подчинении у Рика. Она заметила, что Розарио несчастна. "мне было ее так жалко, — сказала Уортен позже. — Розарио умирала от скуки. ЕЙ было нечем заняться, да и друзей у неё не было". Как-то в воскресенье Уортен зашла за ней, чтобы пойти вместе по магазинам. Розарио заявила, что никуда не пойдёт. Она пожаловалась, что ей с Риком едва хватает денег на еду. Рик обратил внимание, что Розарио стала часто говорить о том, насколько веселее они жили в Мехико-Сити. Что случилось со "старым Риком", спрашивала она, с Риком, который всегда горел желанием найти какой-нибудь Новый ресторанчик или слетать в Акапулько на уик-энд? Теперь все их развлечения сводились к походу в гости к сестре Нэнси, чтобы пожевать попкорн и сыграть в "Тривит персьют". После смерти отца Розарио хотелось, чтобы кто-то окружил ее заботой. Сначала Рику это прекрасно удавалось. "Он носился со мной, как с ребёнком, и мне это нравилось", — сказала она позже. Теперь Розарио чувствовала себя покинутой. Рик думает только о своей работе, ворчала она.

Розарио всегда полагала, что Нэн знает о ее существовании. Но вскоре после того, как Розарио и Рик поселились вместе, на их новую квартиру позвонила Нэн, и по тому, как Рик с ней разговаривал, Розарио догадалась, что его жена и понятия не имеет о том, что он живёт с другой.

— Рик, она все равно об этом узнает и обозлится, — предупредила Розарио. — Почему бы тебе ей не сказать? ТЫ что, стыдишься наших отношений?

— Нет, — ответил Рик. Для того, чтобы беспрепятственно получить развод в Вирджинии, сказал он, бездетной паре достаточно полгода прожить отдельно друг от друга. Какой смысл сообщать Нэн, что он полюбил другую, тем более если Нэн живёт в другом городе?

— Не понимаю, зачем ее расстраивать, — прибавил он.

Розарио вскипела. Она вспомнила, как то же самое он в своё время говорил про Хелен Риггс, свою любовницу в Мехико-Сити.

Однажды днём Розарио открыла дверь на звонок, и судебный курьер сунул ей в руку конверт. Нэн узнала про них и подала на развод, обвиняя Рика в эмоциональной жестокости. Когда Эймс пришёл домой, на него набросилась разгневанная Розарио.

— Какая разница, кто подаёт на развод, — защищался он. — Главное — чтобы кто-то из нас двоих это сделал.

У Розарио было другое мнение на этот счёт.

— Видите ли, судя по рассказам его родственников, этот брак распался не из-за меня, — сказала Розарио позже. — Невыносимая ситуация с Нэн тянулась долгие годы, но Рик никак не мог решиться на разрыв с этой женщиной. Скрыв от неё правду, он пошёл на хитрую уловку, но я его вычислила. Ему было выгодно внушишь Нэн, что он оставляет ее ради другой, потому что в этом случае во всем была виновата я. Я была разрушительницей семейного очага. Я уничтожила их идеальный брак. Это был поступок в духе Рика. Он просто взял и свалил всю вину на меня.

Но к концу 1984 года к упрёкам Розарио прибавились и другие неприятности, которые начали разрушать грёзы Рика о его возрождении. Он все глубже увязал в долгах. Рик взял у кредитного объединения ЦРУ заем в 7,5 тысяч долларов под расписку, но это дало лишь временное облегчение.

Вскоре сумма его задолженностей по кредитам составила 34 тысячи долларов. Нэн, чьё имя все ещё стояло на кредитных карточках, дала понять, что не собирается платить за любовное гнёздышко своего мужа. В год Рик получал около 45 тысяч долларов. По его подсчётам, чтобы обеспечить себя и Розарио только предметами первой необходимости, он должен был зарабатывать почт вдвое больше. У него началась депрессия.

Однажды поздно вечером перепуганная Розарио позвонила сестре Рика Нэнси.

— Рик не пришёл домой! — объяснила она. — Я не знаю, где он. Должно быть, где-то пьянствует.

Нэнси попыталась ее успокоить. Рик скоро появится. Он наверняка зашёл куда-нибудь на пару коктейлей, чтобы расслабиться после работы. В конце концов в квартиру ввалился пьяный Рик. Розарио плакала.

В сентябре 1984 года Родни Карлсон спросил Рика, не хочет ли он поехать на четыре недели в Нью-Йорк вместе с двумя другими офицерами, чтобы помочь нью-йоркскому отделению подготовиться к предстоящей Генеральной Ассамблее ООН. Рик не раздумывая согласился. Он решил взять с собой Розарио. Та пришла в восторг. Они остановились в отеле "Сан-Карлос" в Манхэттене. Днём Розарио ходила по музеям, а вечерами ужинала с Риком в различных ресторанах. Все расходы оплачивало ЦРУ. Все было, как в старые добрые времена, но спустя три недели Рика вызвали к Джону Макгаффину, резиденту. Один из работавших вместе с Риком сотрудников пожаловался: почему это Эймсу позволили привезти в Нью-Йорк свою подружку?

— Вы живете здесь с женщиной? — осведомился Макгаффин.

Рик сказал, что ему разрешили взять с собой Розарио, но он не помнит, кто именно в штаб-квартире дал ему на это добро. Он прибавил, что они с Розарио поженятся сразу же, как только будет оформлен его развод. Макгаффину это не понравилось. Он заявил Рику, что обязан доложить о нем Бертону Ли Герберу, который стал начальником отдела СВЕ.

— Зачем его беспокоить, — сказал Рик Макгаффину. — мы сегодня же уедем из отеля. — Он решил снять комнату на суточные, которые правительство выплачивало своим служащим во время командировок. Но Макгаффина не устроило и это. Управление уже снимает комнату для Рика. С какой стати оно должно оплачивать еще и вторую? Он пригрозил, что все равно напишет о Рике докладную. Рик не сказал Розарио, почему им пришлось уехать из отеля. Он знал, что для нее это будет унизительно. Через неделю, когда Рик вернулся в штаб-квартиру ЦРУ, Гербер отвёл его в сторону.

— Почему все там были тобой недовольны? — спросил он.

Рик рассказал ему про Розарио.

— Она твоя жена?

— Будущая, — ответил Рик.

Гербер спросил, не является ли она иностранкой. Рик заверил его, что, как только они поженятся, Розарио откажется от колумбийского гражданства.

— Рик, ты поступил более чем неразумно, взяв ее с собой, — нравоучительно произнёс Гербер. — Я ожидал от тебя большего.

Рик еле сдержал обуявший его гнев. Он по-настоящему восхищался Гербером, и этот выговор ранил его в самое сердце. "Ну что в этом было такого? — жаловался Эймс позже. — Большинство ребят спали там со своими секретаршами или с девками из баров, но все почему-то расшумелись из-за того, что я взял с собой Розарио".

Если у Рика ещё оставались какие-то сомнения по поводу того, насколько Розарио предпочитала жизнь в большом городе их захолустной квартирке, то после поездки в Нью-Йорк они рассеялись. Розарио без умолку болтала о том, как здорово было бы поселиться в городе, где есть приличные рестораны, театры, культура. В Вашингтоне же все только и делали, что говорили о политике и футбольной команде "Редькин". В один прекрасный день осенью 1984 года Рик услышал о том, что в 1986 году открывается вакансия в римской резидентуре ЦРУ. Он спросил Розарио, стоит ли ему подать заявку на эту должность. "Ещё как!" — возбуждённо ответила она. ЕЙ всегда хотелось жить в Риме. Чем больше они об этом говорили, тем больше их привлекала перспектива поехать туда. Командировка в Италию!

Она напомнила им обоим о днях, проведённых в Мехико-Сити. Розарио будет наслаждаться жизнью в этом древнейшем городе, а он закончит свою карьеру в ЦРУ на экзотическом заграничном посту.

В конце сентября 1984 года Рик отправился поездом в Манхэттен на встречу с Энн и адвокатом, который вёл ее дела по разводу. Перед отъездом Розарио провела с Риком воспитательную беседу. Она боялась, что во время переговоров он пойдёт у Нэн на поводу. Розарио напомнила, что Нэн получает больше, чем он, и что у них нет детей, которых надо материально обеспечивать. Рик пообещал ей, что будет непреклонен, но, войдя в офис нотариуса, струхнул. Он не мог вынести гнева Нэн. Всем своим видом она показывала, что ее жестоко предали. В результате Рик согласился заплатить 33 тысячи 350 долларов в счёт долгов по кредитным карточкам, оплатить другие долги, перевести на ее имя все их совместное имущество и начиная с июня 1985 года ежемесячно выплачивать Нэн по 300 долларов в течение 42 месяцев. За это Нэн была готова отказаться от любых претензий на его пенсию в ЦРУ.

Рик понимал, что, узнав о том, что он сделал, Розарио придёт в бешенство. Возвращаясь домой, он пытался придумать, что ей сказать. В конце концов, не так уж и важно, в чью пользу произошёл раздел имущества. Главное — их брак расторгнут. Они с Розарио избавились от Нэн. Их ждал Рим. Жизнь будет прекрасна. Затем Рик вспомнил про долги. Как он их отдаст? Идея обратиться за профессиональной помощью к одному из консультантов по кредитам, работавших в Управлении, его не привлекала. В конце концов, Эймс — руководящий работник. Что подумают его инспекторы, если узнают, что он не способен справиться даже с собственными финансами? На мгновение у него мелькнула мысль найти вторую работу. В то утро в витрине магазинчика "От 7 до 11" неподалёку от их дома он заметил объявление "Требуются сотрудники". Рик представил, что стоит за прилавком у кассового аппарата. Интересно, что он почувствует, если в магазин зайдёт кто-то из его коллег? Рик просто не представлял себя в форменной одежде, раздающим покупателям лотерейные билетики. Когда поезд уже приближался к Вашингтону, ему в голову пришла ещё одна мысль. "Я решил, что мог бы ограбить банк". Как говорится в одном старом анекдоте, "там все деньги и лежат". В течение получаса Рик разрабатывал подробный план ограбления филиала банка, где у него был открыт расчётный счёт. В духе Уолтера Митги он представлял, что изменит внешность, припаркует машину в безопасном месте, где ее никто не заметит, и ворвётся в банк. Пистолета у него не было, но Рик решил, что купит его где-нибудь по дешёвке. Возможно, даже воспользуется игрушечным. Вреда он никому причинять не собирался. Оставался единственный вопрос: хватит ли у него решимости на это пойти? Рик внушил себе, что хватит. В конце концов, он был в отчаянном положении. Сколько же денег он получит? "Немного подумав, я решил, что этого мне будет недостаточно". Мысль о том, что ему придётся ограбить несколько банков, испугала его. Рику требовалось 34 тысячи на оплату долгов и ещё 12 тысяч, чтобы откупиться от Нэн. В общей сложности это составляло около 47 тысяч долларов. Эта цифра не шла у него из головы. 47 тысяч долларов! Откуда он возьмёт 47 тысяч долларов? Неожиданно ему вспомнилась ещё одна цифра: "Пятьдесят тысяч — именно столько Игорь Шурыгин предложил Генри Стегеру в Мехико-Сити, пытаясь его завербовать. Этого с лихвой хватило бы на покрытие всех моих долгов".

К тому моменту, как поезд компании "Амтрак" прибыл на вокзал "Юнион стейшн" в центре Вашингтона, Рик уже отказался от идеи ограбления банка и представлял себя агентом КГБ. Он прокручивал в уме все этапы пути, который ему предстояло пройти. Он воображал, что летит в Вену и там прямиком направляется в советское представительство, чтобы предложить себя в качестве шпиона. Эймс решил, что окажется в более выгодном положении по сравнению с большинством других предателей, поскольку ему будет известно, действуют ли в этом посольстве агенты ЦРУ. "Тогда это была просто фантазия, игра воображения — ничем не лучше затеи с ограблением банка. На самом деле я этого совершать не собирался".

Но вскоре Эймс передумал.

* * *

Говорит Рик Эймс

Я приехал в Вашингтон из Мехико-Сити, окрылённый грёзами о своём возрождении, по уши влюблённый в Розарио и уверенный в том, что в будущем меня ждёт масса новых возможностей. Я хотел любить и быть любимым и сделать для этого все возможное. Я прекрасно понимал, что сам разрушил свой первый брак. Я обвинял себя в неспособности любить другого человека, делить с ним свою жизнь и полагаться на него. Но я был уверен, что все это изменится, как только мы с Розарио будем вместе.

Ну да ладно, что-то меня потянуло на сантименты. Однако я и вправду в каком-то смысле казался себе изгнанником, эмигрантом, начинающим новую жизнь. В то же время у меня были и чисто практические проблемы: выяснение отношений с Нэн, развод, прибытие Розарио и ее привыкание к нашей новой жизни. Но несмотря на все это, я чувствовал себя уверенно.

Реальность оказалась куда прозаичнее, чем я думал. Я обнаружил, что страстная влюблённость не может решить или даже облегчить мои трудности. Развод затянулся. Моё финансовое положение внушало мне беспокойство и в конце концов довело до отчаяния. Я забросил изучение испанского языка и стал подозревать, что, решив сделать из себя латиноамериканца, я переоценил свои способности. Действительно ли я смогу жить в Колумбии? Удастся ли мне слепить из себя новую личность, стать другим человеком? Свойственные мне замкнутость и индивидуализм яростно противились нашему с Розарио желанию стать естественными, открытыми и искренними людьми. Мне было трудно научиться любить по-настоящему. Кроме того, я пил. Все это не было для меня откровением, но в результате моя уверенность в возможность обновления пошатнулась, а отчаяние лишь усугубилось. Я знаю, что мои размышления попахивают слишком беспристрастным анализом, но по-другому это объяснить мне сложно.

А теперь я поведаю вам одну очень любопытную вещь. Она многое обо мне говорит, но я не знаю, что именно. После моего ареста на допросе один эфбеэровец спросил меня, сколько у меня было долгов из-за развода. Я тут же ответил: "Где-то тысяч 50—701 Тогда он достал документы. Да, я был должен, но всего-навсего около 35 тысяч. Помимо этого, мне оставалось выплачивать 300 долларов в месяц в течение трёх с половиной лет. Конечно, это все-таки была довольно крупная сумма, но дело в том, что, когда он показал мне эти цифры, я обомлел. Оказывается, моя финансовая ситуация вовсе не была такой безнадёжной, как мне тогда казалось. Я мог бы обратиться куда-нибудь за советом, но вместо этого внушил себе, что вот-вот попаду в долговую яму и выход у меня один — сделать то, что я сделал. Ну а теперь? Теперь я вижу все в другом свете. По правде говоря, мои дела шли не так уж и плохо, хотя я себя убедил в обратном. Это о чём-то говорит. Видите ли, я вполне мог избежать того, что случилось потом. Действительно мог!

Так почему же я это сделал?

Чертовски хороший вопрос. В то время я повторял себе, что пошёл на шпионаж ради денег. Я до сих пор твержу это людям. Я говорю: — Давайте внесём ясность в ситуацию. Вопросов здесь быть не может. Я сделал все ради денег. Но сейчас я далеко не уверен в том, что даю правильный ответ. Только ли ради денег? Или деньги были для меня лишь предлогом, оправданием того, что мне давно уже хотелось сделать?

(Долгая пауза.)

Ладно, давайте подумаем. Я уверен в том, что чувствовал неподдельное отчаяние. Боже мой, я даже собирался ограбить банк. Значит, я и вправду был в отчаянии. Я отказался от ограбления банка, потому что это не принесло бы мне достаточно денег. Очевидно, я совсем отчаялся — и все из-за того, что мне были нужны деньги. Итак, мы видим, что в то время я действительно испытывал описанные мною чувства Но это не ответ на наш вопрос, верно?

Почему я тут же решил, что должен совершить что-то противозаконное? мне ведь даже в голову не пришло обсудить свои проблемы с консультантом по кредитам. Почему я сразу опустился до мысли об измене своей стране? Почему?

Вот в чем настоящий вопрос, не так ли? Почему предательство далось мне так легко?

Не знаю. Дайте мне подумать.

Глава 12

Удобный случай представился ему накануне Дня Благодарения в 1984 году в лице Родни Карлсона. Не желает ли Рик помочь ФБР завербовать советского пресс-атташе?

— Конечно, — ответил Рик. — А кто он?

— Сергей Дивильковский, — сказал Карлсон. — Он хорошо знает твоего старого приятеля Томаса Колесниченко, корреспондента "Правды".

Незадолго до того Дивильковского перевели из ООН в советское посольство в Вашингтоне, и, когда его заметила команда ФБР, которая вела наблюдение за посольством, в ЦРУ по горячим следам был отправлен запрос об информации, связанной с новой личностью. Карлсон знал о нем предостаточно. Он сдружился с Дивильковским, ещё будучи руководителем резидентуры в Нью-Йорке. Карлсон отправил в ФБР длинную телеграмму с биографическими данными Дивильковского. Он включил туда такие немаловажные сведения, как недавний арест одного из его близких родственников за кражу в магазине. В ответ на телеграмму ФБР предложило Карлсону возобновить дружбу с Дивильковским, но Карлсон ни в какую не соглашался. В Нью-Йорке он выступал в качестве провинциального бизнесмена и теперь боялся, что, встретив его в Вашингтоне, Дивильковский заподозрит неладное. К тому же Карлсон уже работал с Джентилом, Валерием Мартыновым, и считал, что ему не стоит заниматься в Вашингтоне сразу двумя агентами. А вдруг КГБ узнает про одного из информаторов? Это может вывести его и на второго. Карлсон обсудил это с Джоном Марфе, шефом Вашингтонской резидентуры ЦРУ, и тот согласился, что к делу нужно привлечь кого-то ещё. Тут и вспомнили про Рика. Карлсон позвонил Дивильковскому и предложил ему позавтракать с Риком Уэллсом (это было одно из фальшивых имен, которые использовал Рик). Он сказал русскому, что мистер Уэллс работает в одном из исследовательских центров и горит желанием пополнить свои знания об СССР.

В ноябре и декабре Дивильковский встречался с Риком шесть раз, но их совместные завтраки не были лишены неловкости. "Я вел себя с ним чересчур напористо, — сказал Эймс позже. — Несомненно, я его испугал". Незадолго до Рождества Дивильковский заявил, что отсутствие времени не позволяет ему продолжать их встречи, но не исключено, что с мистером Уэллсом захочет пообщаться другой сотрудник посольства — Сергей Чувахин. Рик и его боссы удивились. Что это вдруг Дивильковский сватает Рику своего сослуживца? Это было не принято. Получалось, что Дивильковский, рекомендуя кому-то из своих встретиться с Риком, в каком-то смысле за него ручался. Карлсон, Мерфи и Рик предположили, что это ловушка КГБ, но, по их данным, Чувахин не имел к КГБ никакого отношения. Он был известен как дипломат, специализирующийся по вопросам контроля над вооружениями. Рик позвонил Чувахину. Несмотря на дружелюбный тон, Чувахин отклонил приглашение Рика вместе позавтракать, сославшись на занятость. Он предложил Рику перезвонить ему в следующем месяце, когда у него, возможно, будет больше свободного времени. Рик повторил свою попытку в январе 1985 года, но его ждал очередной отказ. В феврале он звонил Чувахину дважды, и оба раза безрезультатно. Ни Рик, ни Управление не имели понятия о том, что Чувахин и не собирался встречаться с Риком. "Этот Рик Уэллс показался Дивильковскому подозрительным, — сказал мне во время интервью в Москве офицер КГБ в отставке, который в 1985 году работал в советском посольстве в Вашингтоне. — И Дивильковский поступил очень мудро. Он решил перевести стрелки, подсунув мистеру Уэллсу другую наживку — Чувахина. Несмотря на блестящий ум, Чувахин отличался нравом бешеной гадюки и на дух не выносил большинство американцев".

Где-то в феврале — позже Эймс не сможет вспомнить точную дату — его вместе с несколькими коллегами по ЦРУ послали в командировку в Лондон. Однажды вечером, когда они пили в баре отеля, одна из женщин-сотрудниц вдруг заявила, что она ведьма. "Я научилась вычислять предателей с помощью своих колдовских сил", — сообщила она. Рик начал ее поддразнивать, но она оставалась серьёзной. «Я посмотрел на нее и чуть не расхохотался ей в лицо, — вспоминал Эймс позже. — Кому она все это говорит? Человеку, который в этот момент обдумывает, как бы предать свою страну. Я сказал ей: "Ну что ж, может быть, когда-нибудь тебе представится возможность продемонстрировать свои силы"».

Каждый раз, когда у Эймса спрашивали, как он стал шпионом, он рассказывал одну и ту же историю: "Один из наших источников в СССР сообщил, что Советы собираются подослать нам двух или трёх двойных агентов в качестве шпонов добровольцев. И действительно — вот чудеса! — на горизонте появились эти двойные агенты. Помнится, один из них обратился к нашему сотруднику военного атташата во время его поездки по Украине. Этот факт имеет большое значение, так как он навёл меня на одну мысль. Я давно подумывал о том, каким образом мне лучше связаться с Советами, но вреда никому причинять не хотел. Меня осенило: "Ба, да я же могу рассказать КГБ, что мы знаем про этих трёх агентов, а взамен потребовать 50 тысяч долларов. КГБ придётся мне заплатить, потому что если они мне не заплатят, то тем самым признают, что эти люди — двойные агенты. Так что я получу свои деньги, никого, не подставляя: ведь они же не настоящие предатели. Это был идеальный выход из положения".

Рик позвонил Чувахину и всеми правдами и неправдами уговорил его позавтракать с ним 16 апреля в отеле "Мэйфлауэр", который находился всего в нескольких кварталах от советского посольства. За час до встречи Рик напечатал записку, в которой требовал у КГБ 50 тысяч долларов. «Я написал: "Я, Олдрич Х. Эймс, работаю начальником контрразведывательного подразделения в отделе СВЕ ЦРУ. Я служил в Нью-Йорке под псевдонимом Энди Робинсон. Мне нужно 50 тысяч долларов в обмен на следующую информацию о трёх агентах, которых мы в настоящее время вербуем в Советском Союзе". Затем я прикрепил к записке страницу из внутреннего телефонного справочника отдела СВЕ ЦРУ.

Своё имя в нем я подчеркнул».

Эймс адресовал свою записку одному из сотрудников посольства, а именно генералу КГБ Станиславу Андросову, который являлся резидентом КГБ в Вашингтоне. Однако он указал не настоящее имя Андросова, а его псевдоним в КГБ — Кронин. Как и в ЦРУ, в служебной переписке КГБ никогда не упоминались настоящие имена сотрудников из опасений, что эти послания будут перехвачены противником. Сам Эймс во всех письменных сообщениях ЦРУ проходил под именем Уинфильд Леггэйт. "Я использовал его псевдоним в КГБ, так как хотел дать понять, что мне многое о нем известно". Управление узнало кодовое имя Андросова от Джентила. Эймс сунул свою записку в конверт и написал на нем: "Ген. Андросову. Резиденту КГБ". Этот конверт он вложил в другой, оставив его неподписанным. Во время ленча Эймс планировал вручить чистый конверт Чувахину. Он предполагал, что дипломат вскроет его, увидит имя Андросова и передаст письмо последнему, не распечатав второй конверт и не ознакомившись с его содержимым.

Рик прибыл в "Мэйфлауэр" на полчаса раньше. "Я выпил две или три двойные порции водки, чтобы расслабиться". Чувахин должен был присоединиться к нему в час дня. В два часа Рик все ещё ждал его. В половине третьего до него дошло, что его обманули. Все это время Рик непрерывно пил водку, успокаивая нервы. «Я пытался понять, что мне делать. Я подумал: "Ладно, передавать ему письмо было бы безумием. Брошу-ка я эту затею". Но на тот момент я уже все для себя решил, поняв, что это единственный способ разобраться с моими финансовыми проблемами. Я сказал себе: "Боже мой, я могу оборвать телефон этому парню, но неизвестно, придёт он когда-нибудь на ленч или нет". Поэтому я решил действовать экспромтом — посетить советское посольство. Мне было известно, что за посольством следит ФБР, но позже я мог все объяснить, так как они знали, что я пытаюсь завербовать этого парня. Я осушил ещё один бокал с крепким коктейлем и вышел из бара».

Добравшись до советского посольства, Рик юркнул за железную ограду и влетел в вестибюль. Его остановил охранник, сидевший за перегородкой из пуленепробиваемого стекла. "Я спросил мистера Чувахина, объяснив, что мы с ним договаривались вместе позавтракать. Охранник. сказал: "Я позвоню ему". Поговорив по телефону, он сообщил мне, что через минуту Чувахин ко мне спустится".

Рик отодвинулся от стеклянной перегородки и укрылся в углу. Теперь или никогда, сказал он себе. Набравшись смелости, он подошёл к охраннику и вытащил конверт. "Я вскрыл его, достал второй конверт, на котором было напечатано имя Андросова, и сунул его охраннику через окошечко. Он схватил конверт и взглянул на него. Выражение его лица изменилось. Затем дежурный отложил конверт, и я сразу же отвернулся. Тут спустился Чувахин, и, подойдя к нему, я сказал, что мы договаривались встретиться на ленче. Мне хотелось бы знать, почему он не пришёл".

Чувахин заявил, что он про это забыл. Извиняться не стал. Рик сказал ему, что хочет перенести завтрак на другой день.

— Я позвоню вам через несколько недель, — прибавил он.

— Я буду занят, — буркнул Чувахин.

— Это мы ещё посмотрим, — усмехнулся Рик.

Выйдя из посольства, он отправился в бар, где выпил ещё несколько порций водки. На следующий день Эймс извинился перед руководителем резидентуры ЦРУ Джоном Мерфи за то, что не предупредил ФБР заранее о своём посещении посольства. Мерфи кипел от злости, поэтому я сказал: "Послушайте, этот парень не явился на ленч, вот я и сымпровизировал. У меня не было времени позвонить в ФБР"».

По подсчётам Рика, у КГБ должно было уйти несколько дней на проверку его личности. Русским также потребуется время на то, чтобы достать деньги. Подождав две недели, он набрал номер Чувахина. «Чувахин ответил: "Я все ещё очень занят. Позвоните мне на следующей неделе". Но по его тону я понял, что на этот раз это не простая отговорка.

Я был уверен, что ему приказали сказать мне это». Ровно через неделю Рик снова позвонил в посольство, и Чувахин согласился с ним позавтракать 17 мая в отеле "Мэйфлауэр". «Перед тем как положить трубку, Чувахин сказал: "Не могли бы вы зайти за мной в посольство?" Я ответил: "Какие проблемы!", но про себя подумал: "Что, черт возьми, происходит? Зачем они ещё раз меня туда вызывают? И что подумают в ФБР?»

Чтобы себя обезопасить, Эймс позвонил Мерфи и доложил ему о просьбе Чувахина. "Я решил, что ФБР, вероятно, прослушивало наш телефонный разговор, и притворился, что происходящее озадачивает меня не меньше, чем всех остальных. Я знал, что никто из ребят в ФБР и ЦРУ меня не заподозрит, поскольку я был старшим офицером и занимался подобными делами уже очень давно. Мы все ломали голову, пытаясь вычислить, что задумал Чувахин".

Рик готовился отметить свой день рождения. Ему исполнялось 44 года, 23 из которых он проработал в Управлении. Сожалений у него не было. "Я прекрасно отдавал себе отчёт в том, что делаю, и был полон решимости довести это до конца".

На этот раз Чувахин дожидался Рика в вестибюле. Он дал Рику знак следовать за ним по коридору, который вёл в большой конференц-зал. Когда Рик шагнул в зал, оставшийся снаружи Чувахин закрыл за ним дверь. Рик оказался в одиночестве. «вошёл ещё один русский… мы обменялись рукопожатием, и он вытащил из кармана письмо, которое протянул мне. Он боялся, что зал прослушивается, и жестами показал мне, что я должен открыть письмо и прочесть его. В письме было сказано: "мы с радостью принимаем ваше предложение" — или что-то в этом духе. Следующая фраза гласила: "мистер Чувахин НЕ является офицером КГБ, но мы оцениваем его как надёжного и трезвомыслящего человека. Он сможет передавать вам деньги и завтракать с вами, если вы захотите обмениваться с нами новыми сообщениями". Я встал и нацарапал на обратной стороне записки: "Хорошо. Большое вам спасибо". Мы пожали друг друг другу руки, я вышел из зала, и Чувахин сказал мне: «Идемте завтракать».

"Мы с Чувахиным зашли в ресторан "У Джо и мо" и там побеседовали о контроле над вооружением. Затем, уже собираясь уходить, Чувахин сказал: "Ах да, вот кое-какие пресс-релизы, которые, я думаю, будут вам любопытны" — и протянул мне целлофановый пакет с релизами. Я поблагодарил его и ушёл". Рик поспешил к своей машине и заглянул в сумку, лишь когда выехал на ведущее из города шоссе. Он остановил свой автомобиль в живописном месте на Джордж Вашингтон Паркуэй, рядом с рекой Потомак. То, что он искал, лежало в обёрточной бумаге на самом дне пакета. Он надорвал уголок свёртка. "внутри оказались туго перевязанные пачки денежных купюр. Каждая из купюр была по 100 долларов! Я насчитал их ровно 50. Мне хотелось прыгать от радости. Моё дело выгорело!"

Вечером он спрятал деньги в шкафу, а 18 мая положил на свой текущий счёт 9 тысяч долларов. Он не хотел класть на счёт все деньги, так как знал, что банки обязаны заявлять о вкладах на сумму, превышающую 10 тысяч долларов наличными, агентам федеральной казны. Он не смог бы объяснить следователям, откуда у него взялась такая сумма. Однако, как позже утверждал Эймс, сообщить Розарио о приобретённом богатстве не составило ему никакого труда. Он взял взаймы 50 тысяч долларов без процентов у одного своего школьного приятеля по имени Роберт, которому когда-то оказал большую услугу. "Я сказал Розарио, что Роберт работает в профсоюзе и живёт в Чикаго. Я решил, что этих слов будет достаточно, чтобы она предположила, что Роберт связан с организованной преступностью или занимается какой-нибудь не совсем законной деятельностью, и не стала задавать мне лишних вопросов". Вопросов от Розарио действительно не последовало, вспоминал Рик. "Она решила, что этот парень — мой друг и это дело касается только нас двоих".

Спустя два дня после того, как Эймс положил деньги на счёт, ФБР арестовало Джона Уокера-младшего в штате Мэриленд, в окрестностях Вашингтона. Уокер пытался передать КГБ стопку секретных документов военно-морских сил США в пакете с мусором, который он оставил на обочине дороги. В последующие дни ФБР сообщило, что Уокер возглавлял семью шпионов и сам работал на КГБ в течение 18 лег. Средства массовой информации окрестят его "шпионом десятилетия".

Рик прочёл все, что мог, про арест Уокера, так как боялся, что ФБР получило о нем информацию от кого-то в советском посольстве. К тому времени Сергея Моторина уже отозвали в Москву, но Валерий Мартынов все ещё работал в посольстве. Рик гадал, мог ли Мартынов сдать Уокера ФБР. Он хотел было выяснить это у своего босса, Родни Карлсона, но побоялся, что своими вопросами вызовет у Карлсона подозрения. «в прессе было упомянуто, что Уокера сдала его жена Барбара, но я решил сначала, что это легенда, сфабрикованная ФБР, чтобы защитить настоящий источник. Я тут же подумал: "О Боже, они и обо мне узнают! Что я сделал!"».

Рик был напуган. "моя афера была задумана как разовая акция. Я собирался получить свои 50 тысяч и на этом успокоиться, но теперь меня охватила паника. Я чувствовал себя в западне".

13 июня 1985 г. Рик встретился с Чувахиным в "Чадвиксе" — популярном Вашингтонском ресторане. КГБ не просил у него дополнительной информации, но Рик сам решил передать Советам имена всех известных ему агентов ЦРУ, за исключением двух. Помимо имён американских шпионов Рик также собирался сообщить КГБ про Олега Гордиевского, и.о. резидента КГБ в Лондоне, который шпионил на МИ-6. Кроме того, Рик приготовил для КГБ пачку разведывательных донесений ЦРУ весом около трёх с половиной килограммов, которую положил на дно сумки для продуктов. Как-то вечером, уходя с работы, он вынес эти секретные документы из Управления в пакете из обёрточной бумаги. Ни один из охранников ЦРУ, дежуривших на выходе, не догадался заглянуть в пакет.

Со времени ареста Эймса вышли четыре книги и тысячи статей, посвящённых его истории, но ни в одной из них нет точных данных об именах всех агентов, которых он предал.

Большинство авторов утверждали, что Эймс "заложил" десять человек. Ниже приведён наиболее полный список агентов, которых он рассекретил. Он основан на моих интервью с Эймсом один на один и состоявшихся позднее беседах с сотрудниками ЦРУ, ФБР, КГБ и некоторыми родственниками казнённых шпионов. Нескольких из агентов я предпочёл оставить под их псевдонимами, поскольку ни КГБ, ни ГРУ их не арестовали, и они до сих пор проживают в России. Американской разведке неизвестно, почему эти агенты избежали наказания. Не исключено, что КГБ не мог их арестовать, не располагая весомыми доказательствами вины. Некоторых из этих агентов могли спасти семейные или политические связи. Также возможно, что кое-кто из них являлся двойным агентом и в действительности работал на КГБ. Известно, что Советы использовали по крайней мере одного двойного агента, чтобы отвести от Эймса подозрения. Этот факт до настоящего момента не разглашался. Даже Эймс не знает о том, что вышеупомянутый агент на самом деле работал на КГБ. Я расскажу о нем более подробно в последующих главах этой книги. Читателям будет небезынтересно узнать, что во время интервью со мной сотрудники КГБ настаивали на том, что несколько агентов из данного списка уже находились под следствием, когда 13 июня Эймс разоблачил их в ресторане "Чадвикс". В этих случаях донесения Эймса лишь подтвердили сведения, которые, по словам КГБ, были получены из других источников.

АГЕНТЫ, ИМЕНА КОТОРЫХ БЫЛИ НАЗВАНЫ ОЛДРИЧЕМ ЭЙМСОМ:

I. Близзард — Сергей Бохан

2. Вэнкиш — Адольф Толкачев

3. Тикл — Олег Гордиевский

4. Уэй — Леонид Полещук

5. Миллион — Геннадий Сметанин

6. Фитнесс — Геннадий Вареник

7. Виллидж — Проживает в России

8. Коул — Сергей Воронцов

9. Джентил — Валерий Мартынов

10. Гоз — Сергей Моторин

11. Мидиум — Владимир Поташов

12. Твайн — Борис Южин

13. Джоггер — Владимир Пигузов

14. Топхэт (он же Роам) — Дмитрий Поляков

15. Аккорд — Владимир Васильев

16. Глэйзинг — Проживает в России

17. Тэйм — Проживает в России

18. Бэкбенд — Проживает в России

19. Вест — Проживает в России

20. Истбаунд — Проживает в России

После 13 июня Эймс предаст агентов Пиррика, Байплея, Моторбоута и ещё одного русского шпиона-добровольца, которому дали псевдоним Пролог. Хотя это не является общеизвестным фактом, одной из жертв Эймса стала женщина. Жена Геннадия Сметанина Светлана была арестована и позже посажена в тюрьму за помощь мужу в его шпионской деятельности. В ЦРУ ей не дали кодового имени, но считали одним из своих агентов. Итак, в общей сложности количество преданных Эймсом агентов достигает 25 человек — число, более чем вдвое превышающее то, что было обнародовано ранее. Пятеро из этих агентов избежали наказания, и их псевдонимы, названные в этой книге, публикуются впервые.

Когда Рик и Чувахин расстались после ленча 13 июня, Эймс знал, что подверг смертельной опасности практически всех агентов из своего списка. (За несколько недель до встречи Эймса с Чувахиным Сергей Бохан, он же Близзард, перешёл на сторону Соединённых Штатов по настоятельной рекомендации Бертона Ли Гербера, который тогда возглавлял отдел СВЕ. В КГБ заинтересовались Боханом после получения информации, поступившей от других источников, помимо Эймса. Очевидно, когда Эймс сообщил его имя в КГБ, Бохан был вне опасности, так как уже жил в Нью-Йорке. (Прим. авт.)

Позже Эймс заявит федеральным следователям и двум членам конгресса, которые допрашивали его в тюрьме, что не может сказать наверняка, почему он решил сдать КГБ всех известных ему советских агентов. "в моей памяти все смешалось", — сказал он. Но впоследствии, в ходе интервью со мной, он подтвердит, что его решение было мотивировано двумя причинами: страхом и деньгами. Эймс боялся, в особенности после ареста Джона Уокера-младшего, что кто-то из источников ЦРУ каким-то образом узнает о том, что он сделал. Для того, чтобы обезопасить себя, Эймс не мог придумать ничего лучшего, чем сообщить КГБ имена каждого из известных ему агентов разведки США. Их аресты и расстрелы были для него просто актом самосохранения. Алчность тоже сыграла здесь свою роль. Он знал, что, если станет шпионом КГБ, Советы заплатят ему "столько, что мало не покажется".

"Все, чьи имена попали в мой список от 13 июня, знали, на что идут, когда начинали шпионить на ЦРУ и ФБР, — сказал мне Эймс во время наших тюремных бесед. — Узнай любой из них про меня, он бы тут же донёс в ЦРУ, и меня бы бросили за решётку. Когда я стал работать на КГБ, люди из моего списка могли ожидать от меня того же самого.

Лично против них я ничего не имел. Это просто входило в правила игры".

* * *

Говорит Рик Эймс

Множество барьеров, которые должны были удержать меня от измены своей стране, попросту исчезли. Первым барьером было представление о том, что политическая разведка имеет какое-то значение. На самом деле не имеет. Наша внешняя политика настолько определяется внутренними делами, что нет практически никаких шансов на то, что ее может изменить какое-то влияние извне. На тактическом уровне — да, хорошая разведка имеет значение. Если бы Тригон предупредил нас о том, что Кремль вот-вот начнёт войну, для нас, естественно, это было бы важно. Но, по правде говоря, никому в нашем правительстве нет дела до разведки — слишком много других вопросов на повестке дня.

Ещё один разрушенный барьер был связан с поступками других. Генри Киссинджер преступил определённую грань, помогая Советам подготовиться к переговорам по ОСВ-2. Телеграмма Тригона это подтвердила. Энглтон предал агентов, которые нам помогали. Использовав этих людей, он посылал обратно, прекрасно зная, что их посадят или убьют. Он держал Носенко в заключении и пытал его, и все знали, что этого делать нельзя, но никто не захотел сказать королю, что он — голый. Теперь я понимаю, что поступки этих людей меня не оправдывают, но в своё время они повлияли на моё решение, так сказать, развязали мне руки.

Также я пришёл к выводу, что ЦРУ морально коррумпировано. Нет, это слишком мягко сказано. Я понял, что это опасная организация. ЦРУ делает все для сохранения и расширения имперской мощи Америки, что мне стало казаться неправильным. У нас нет никакого права вести себя так, словно мы имеем свои интересы в любой культуре, а потому нагло должны защищать эти интересы.

Кроме того, к 1985 году у меня появилось ощущение, что я лучше, чем кто-либо другой, осведомлён о реальной советской угрозе, настоящем советском тигре. У был убеждён, что то, что я задумал, не причинит никакого вреда моей стране. Видите ли, русские обожают блефовать и размахивать кулаками. Они все время это делают. Почему? Потому что боятся. Они стараются показать себя сильными именно тогда, когда чувствуют свою слабость. Вот что стоит за их хитростями и угрозами. Сообщив им имена предателей, я ничем не рисковал. От этого не началась бы война не пострадало наше военное преимущество. И, наконец, лично я чувствовал себя совершенно оторванным от своей собственной культуры. У меня не было никакого чувства лояльности к тому, во что превратилась массовая культура. Я не ощущал себя членом нашего общества

Все это подкосило барьеры, которые могли удержать меня от измены. Если честно, оставался только один из них — моя личная лояльность по отношению к людям, которых я знал. К сожалению, этот барьер оказался довольно слабым.

Может ли все это как-то объяснить моё предательство? в некотором смысле абсолютно не может. Я был бы рад сказать, то меня побудило к этому справедливое возмущение империалистическими акциями моей страны, или желание сделать политическое заявление, или гнев на ЦРУ, или даже любовь к Советскому Союзу. Но, как это ни печально, я совершил это исключительно ради денег, и от этого не уйдёшь. Я ничего не могу сказать в своё оправдание.

Но есть и ещё один момент. Мне было страшно. Любовь к Розарио давалась мне нелегко и сопровождалась внутренними конфликтами, но для меня это было вопросом жизни и смерти — на самом деле. Я говорю совершенно серьёзно. Мои неурядицы с первой женой, моё одиночество и недостаток тепла и человечности — все это убедило меня в том, что, если я не смогу любить Розарию, мне останется лишь стать живым трупом или совершить самоубийство. Так что, видите ли, моим спасением была не сама Розарио, а "мы" — главное, чтобы "мы" были. Я мог выжить только в том случае, если бы нашёл способ сохранить наши отношения. Вот в чем собака-то зарыта. Вот в чём кроется истинная причина моего поступка.

Почему я это сделал? Я сделал это ради денег, и точка. Я не вру. Мне были нужны наличные. Но они мне были нужны не для того, для чего их хочет иметь большинство людей. Я нуждался в них не ради новой машины или нового дома, а скорее ради того, что они могли мне гарантировать. Пожалуй, деньги были единственной гарантией выживания "нас ': которого я так жаждал. Они делали возможным "наше" существование и, следовательно, "нашу " любовь. Я хотел иметь будущее. Я хотел, чтобы наше совместное будущее было в точности таким каким оно мне рисовалось. Деньги были просто необходимы для моего собственного возрождения и для продолжения наших отношений. Теперь вы понимаете, почему я сделал это ради денег, но фактически ради чего-то совершенно иного? На каком-то этапе, до того, как я сделал это, я все понимал, а затем на мои плечи как бы стелился тяжкий груз того, что сделал. Я не беспокоился о том, что, заплатив мне 50 тысяч долларов, КГБ начнёт оказывать на меня давление. На шантаж они бы не пошли. Они бы просто стали дожидаться моего возвращения. Я не заставил себя ждать. Меня спрашивают, почему я сдал агентов, которые давно уже не шпионили. Поймите, я был совершенно один.

Я никому не мог об этом рассказать, но, помимо чувства опасности, я ощущал колоссальное, колоссальное… ох, не знаю, как это описать… колоссальное… Боже мой, я разговаривал с КГБ! Я продался! Неожиданно я стал человеком, которому никто не смог бы помочь. Я повторял себе: "Что делать? Что же делать?" Я думал, что деньги КГБ решат все мои проблемы, но пришли новые трудности. Теперь я должен был думать о безопасности, выживании, самозащите.

(Смеётся.)

Так что, видите ли, обратившись в КГБ; на самом деле я поступил как последний трус. Я решил свалить на КГБ все заботы о моей безопасности. Я отказался тащить на себе огромную тяжесть совершенного мною поступка. И я сбросил ее, выложив КГБ все, что знал, за один присест, — не потому, что хотел миллионы долларов, а потому, что это быстрее и безболезненнее всего принесло бы мне облегчение. Я сказал себе: О'кей, сдам-ка я им всех с потрохами, и пусть они решают эти проблемы. Я знал, что им придётся обо мне позаботиться. Именно в этом заключалась моя трусость. Я сбежал из-под крылышка Управления, мне стало неуютно, мне это не понравилось, поэтому я перешёл в другой лагерь и сказал: «Теперь, ребята, ваша очередь меня защищать».

Я никогда не был поклонником советской системµ, но все ещё чувствую себя в долгу перед КГБ и благодарен ему за то, что он для меня сделал. КГБ был со мной до конца и оберегал меня, и мне кажется, что люди, с которыми я работал, стали испытывать ко мне по-настоящему тёплые и дружеские чувства.

Знаете, любовь никогда не давалась мне легко. Я человек необщительный, светских разговоров и фамильярности стараюсь избегать, к суждениям и мотивам других людей настроен скептически и вообще веду себя застенчиво-высокомерно. Мне всегда было трудно ладить с начальством, у меня было мало настоящих друзей, я всегда чувствовал себя одиноким и немного страдал от комплекса неполноценности. Никогда не забуду свой разговор с сестрой Нэнси после моего возвращения из Мексики. Прожив у неё около месяца, я в конце концов решился рассказать о Розарио и о том, что мы собираемся пожениться. Ее искреннее сочувствие и одобрение — без малейшей неприязни к Нэн — принесли мне колоссальное облегчение. Я знаю и знал тогда, что по-другому быть и не могло, но мне все же было трудно сказать ей о Розарио, и моё облегчение было смешано с изумлением… Это для меня типично. Не люблю признавать своё поражение. Перед тем как я впервые позвонил Нэнси /Эверли/ из тюрьмы, а также перед ее первым звонком меня одолевали самые мрачные предчувствия. Частично потому что мне было стыдно, частично из-за ложного, безосновательного страха, что Нэнси лишит меня своей любви. Я знаю, что мои слова граничат с бредом сумасшедшего, и понимаю, что некоторые обвинят меня в стремлении вызвать к себе сочувствие и перекроить прошлое в свою пользу, но я говорю предельно искренне. Я всегда тайно сомневался в себе, в своих способностях, и боялся потерять то немногое, что имел. В глубине моей души сидел страх, что все те, кто меня как будто любит, отвернутся от меня, увидев, кто я есть на самом деле. Откуда это берётся? Не знаю. Ни отец, ни мать, как мне кажется, никогда не ограничивали себя в любви ко мне. Я понимаю, что ответы на все вопросы кроются во мне самом, но боюсь, что когда до них доходит дело, я слеп. Я знаю только, что этот страх реален и часто всплывает на поверхность, а когда это происходит, я тянусь к другому человеку в надежде, что он будет рядом, что он меня не бросит.

Говорят другие

Измена — это нечто противоестественное. Как кровосмешение. Поэтому, зная Рика, я уверен, что он провёл огромное количество времени, размышляя о том, что сделал и пытаясь как-то очистить свою совесть — найти всему этому разумное объяснение и оправдать свой поступок. Он должен был сделать это.

Дэйвид Т. Сэмсон, ЦРУ


Директор ЦРУ Р. Джеймс Вулси во время своего выступления назвал Эймса "злостным изменником родины" и "извращённым предателем-убийцей"

"Вашингтон пост", 19 июля 1994 г.


Для человека, который хочет скрыть свои истинные чувства, как нельзя лучше подходит работа в ЦРУ.

Дэйвид Блейк, близкий друг


Имеет ли какое-нибудь значение, почему он это сделал? Он убил людей, и этого достаточно.

Родственник Геннадия Григорьевича Вареника, шпиона ЦРУ, казнённого КГБ


К вашему сведению, я читал файлы "Содаст». Я знал обо всех ужасах: совершенных Энглтоном, да и не только я — о них знало практически все наше высшее руководство. Но это не заставило нас пойти и продать свою страну.

Пол Редмонд, ЦРУ


Это Нэн во всем виновата. Когда они вернулись из Турции, она решила что больше никуда не поедет. Ему предложили прекрасную работу… но он отказался. В этом смысле ему никогда не удавалось сделать правильный выбор, потому что она никуда ехать не желала. Вот он и пошёл по кривой дорожке. Если уж кого-то обвинять, то только ее.

Розарио Эймс


Помню, однажды Рик мне сказал: "Никогда никому не открывай свои истинные чувства. Эта фраза показалась мне странной. Нам было всего лишь по 17 лет, и я как раз переживал очередной приступ меланхолии. Он пытался как-то меня утешить, и неожиданно у него вырвалось: "Никогда никому не открывай свои истинные чувства. Пусть питают иллюзии. "Какого черта он мне это сказал?" — удивился я про себя.

Одноклассник

Глава 13

В мае 1985 года, примерно тогда же, когда Эймс впервые связался с КГБ, в Москве Владимиру Зайцеву приказали явиться в кабинет генерала Е. М. Расщепова, начальника Седьмого управления КГБ, которое занималось наружным наблюдением. Зайцев командовал отрядом специального назначения, который назывался "Группа А", или подразделение "Альфа", и использовался КГБ для арестов. Обычно Зайцев не получал приказы непосредственно от генерала, поэтому, сидя у кабинета Расщепова, молодой офицер нервничал. Он лихорадочно восстанавливал в памяти свою деятельность за последнее время и, как выразился позже, "выискивал всевозможные грехи, за которые мог схлопотать себе неприятности".

Но когда помощник провёл его к Расщепову, генерал встретил Зайцева так, словно они были близкими друзьями: усадил его в мягкое кресло и вежливо осведомился о здоровье близких. После горячего чая с печеньем генерал объявил Зайцеву, что он должен сделать "нелегальный арест". Под этим термином в КГБ подразумевалось похищение особо опасного подозреваемого для допросов.

— Чтобы у него ни один волос с головы не упал, — предупредил Расщепов и прибавил, что подозреваемому "ни в коем случае нельзя позволить совершить самоубийство", пока его не допросят. Зайцев знал, что Расщепов имеет в виду досадный промах — самоубийство Александра Огородника, или Тригона — шпиона ЦРУ, который во время ареста успел проглотить цианистый калий.

— Имя человека, за которым вас пошлют, вы узнаете позже, — сказал генерал в заключение. — Тем временем отберите лучших из своих людей и займитесь их подготовкой.

Зайцев забеспокоился. "Не забывайте, что все это происходило в то время, когда обстановка в нашей стране была довольно сложной", — пояснил он в статье, опубликованной во внутреннем издании КГБ. В марте того года Михаил Горбачев был избран генеральным секретарём, по Кремлю ходили слухи о реформах, и Зайцев опасался, что его "втягивают в рискованную политическую игру", приказав арестовать члена политбюро или другого высокопоставленного члена партии.

Через несколько дней Зайцева снова вызвали к Расщепову. В его кабинете он обнаружил второго генерала, который собирался дать ему подробные инструкции. Генерал не представился, но по его отрывистому тону и замечаниям Зайцев догадался, что он из Первого главного управления КГБ — организации, занимающейся внешней разведкой. Он явно превосходил Расщепова если не по званию, то по политическому влиянию. Незнакомец достал из папки черно-белую фотографию и протянул ее Зайцеву.

— Вы должны арестовать этого человека. Его имя Адольф Толкачёв. Он агент американской разведки, — сказал генерал.

Зайцеву приказали через 48 часов представить генералам план ареста. Ему потребовалось гораздо меньше времени. Уже на следующий день он вернулся с готовым планом. Летом Толкачёв проводил все выходные на своей подмосковной даче. Было известно, что он любит выпить. "Если наш клиент напивается при каждом удобном случае, логично предположить, что в выходные на своей даче он, скорее всего, выпьет, чтобы расслабиться", — объяснял Зайцев. Зная, как грубо ГАИ обходится с нетрезвыми водителями, Зайцев предположил, что, когда в воскресенье вечером супруги отправятся в Москву, машину поведёт жена Толкачева. Зайцев поставит двух своих людей, переодетых офицерами милиции, у дороги, ведущей к даче Толкачёва. Один из них будет отчитывать водителя грузовика, припаркованного у обочины. Другой "сотрудник ГАИ" сделает Толкачёву знак остановиться. Как только машина Толкачёва затормозит, из грузовика выскочат спецназовцы, окружат ее и схватят Толкачёва. Рядом будут стоять ещё две машины с офицерами, на случай, если Толкачёву каким-то образом удастся сбежать. Генералы одобрили план.

В следующее воскресенье в шестом часу вечера Толкачёв с женой выехали с дачи в Москву. По дороге к шоссе их остановил "сотрудник ГАИ". Как и предсказывал Зайцев, за рулём была жена Толкачёва, и ее "Жигуленок" послушно затормозил на обочине. "Пока она соображала, что происходит, моя команда повязала ее мужа по рукам и ногам и погрузила в нашу машину. На него надели наручники, а одежду порезали, чтобы удостовериться, что у него нет при себе яда… Неожиданный манёвр поверг Толкачёва в шоковое состояние". Люди Зайцева засняли арест видеокамерой, чтобы показать генералам. Толкачёва отвезли прямиком в Лефортово на допрос. Через несколько часов он подписал признание.

"Толкачёва возили на те места, где он оставлял тайные знаки для сообщников или выполнял действия, о которых было условлено заранее, чтобы дать им понять, что у него все в порядке", — вспоминал Зайцев.

13 июня 1985 г. Пола М. Стоумбафа-младшего, 33-летнего сотрудника американского посольства в Москве, арестовали, когда он направлялся в парк на встречу с Толкачёвым. Тем же вечером из резидентуры ЦРУ была отправлена срочная телеграмма в Лэнгли начальнику отдела СВЕ Бертону Ли Герберу. Когда Гербер прочёл сообщение, на его глаза навернулись слезы. Если Стоумбаф попал в засаду, сомнений быть не могло: Толкачёв арестован. Гербер знал, что это значит. Рано или поздно его расстреляют. В 1980 году Гербер сменил Гаса Хэтэуэя на посту руководителя московской резидентуры и лично вёл дело Толкачёва более двух лет. Толкачёв нередко посылал в Управление записки, в которых объяснял, почему помогает Соединённым Штатам. В них шпион называл себя "русским патриотом" и писал, что хочет способствовать "уничтожению" коммунистической партии, потому что, по его мнению, она ведёт страну к гибели. Гербер искренне восхищался Толкачёвым. Каким образом о нем узнали в КГБ?

14 июня, на следующее утро после задержания Стоумбафа, Гербер позвонил Рику.

— Тут что-то происходит… У меня к вам срочный разговор! — заявил он.

Торопливо взбираясь по лестнице на четвёртый этаж, где находился кабинет Гербера, Рек пытался справиться с охватившей его паникой. За день до этого, 13 июня, он встретился с Сергеем Чувахиным в ресторане "Чадвикс" и передал ему список советских агентов, работающих на ЦРУ. Позже Эймс вспоминал о своих чувствах в то утро: «Я думал: "Неужели я провалился? Неужели он уже обо всем знает? А вдруг на меня кто-то донёс?" Я бы ничуть не удивился, если бы в кабинете Гербера меня встретили два офицера службы безопасности с наручниками». Но вместо них он нашёл там мрачного Гербера, сидящего за столом и изучающего стопку телеграмм.

— Вчера вечером арестовали Стоумбафа, и теперь его высылают из страны, — объявил он. — У нас неприятности с Толкачёвым. Давайте подумаем, где мы допустили промах, и если у нас проблема, ее надо решить.

Кивнув, Рик тут же начал делать в уме подсчёты. Он передал Чувахину имя Толкачёва 13 июня около полудня, после чего они провели вместе ещё не менее часа. Москва обгоняет Вашингтон на восемь часов. Выходит, Чувахин не мог сообщить в Москву про Толкачёва раньше 9 часов вечера. У КГБ не хватило бы времени на то, чтобы арестовать Толкачёва и устроить засаду Стоумбафу. Значит, в аресте Толкачёва был виновен не он. (Позже ЦРУ выяснит, что Толкачёв был арестован 9 июня, то есть за четыре дня до того, как Рик передал в КГБ свой длинный список шпионов. (Прим. авт.)

«Я сразу же предположил, что Толкачёв сделал какую-нибудь глупость или где-то сглупила резидентура. Затем у меня мелькнула мысль: "А вдруг в ЦРУ действует ещё один "крот" КГБ, помимо меня?"».

Весь июнь и большую часть июля Рик пытался найти объяснение провалу Толкачёва. Позже он скажет, что не видел никакой иронии судьбы в этой ситуации: офицер ЦРУ, являющийся шпионом КГБ, расследует, каким образом КГБ поймал шпиона ЦРУ. Выполняя свои обязанности в Управлении, Рик, как он признался позже, старался быть примерным офицером ЦРУ. Работая на КГБ, он делал все возможное, чтобы стать хорошим агентом. В его сознании теперь словно существовали два ящичка, на одном из которых стояла пометка "ЦРУ", а на другом — "КГБ". "Естественно, я таскал с работы телеграммы для КГБ, но не лез из кожи вон, чтобы достать то, что обычно не попадало ко мне на стол. Я никогда не вытягивал информацию из своих коллег. Это раздвоение личности было для меня средством самозащиты. Оно уменьшало риск, так как мне не нужно было выдумывать предлоги или запоминать свою ложь".

Несмотря на это, в то лето были моменты, когда Рик разрывался на части не только на работе, но и дома. В конце июня Розарио уехала в Чикаго на шестинедельный семинар по литературной критике. Оформление развода Рика и Нэн было назначено на 1 августа. Они с Розарио планировали пожениться 10 августа. В конце июля из Боготы должны были прибыть мать и брат Розарио на свадьбу и короткий отдых. Мать Рика, которая жила в Северной Каролине, собиралась приехать на встречу с семьёй Розарио. Помимо подготовки к свадьбе и работы Рик продолжал передавать КГБ документы во время завтраков с Чувахиным. "Если мы вербовали кого-то в Греции, я давал об этом знать КГБ. Если мы начинали какую-нибудь секретную операцию против Советов, я опять же предупреждал их об этом". В числе документов, которые Рик поставлял русским, были и его отчёты Герберу, связанные с расследованием дела Толкачёва. Рик ни разу не попросил у Чувахина или КГБ каких-либо сведений и никогда не предлагал КГБ свою помощь в борьбе против Управления. Подобные шаги были бы слишком рискованными. "Я изо всех сил старался играть по правилам". Он аккуратно докладывал о своих завтраках с Чувахиным Джону Мерфи, резиденту ЦРУ в Вашингтоне, и соответствующим сотрудникам ФБР. После каждого ленча он писал в своих отчётах, что его встречи с Чувахиным стоит продолжать, но пока русский не проявил ни интереса к шпионажу, ни каких-либо слабостей, которые можно было бы использовать против него. "в основном я просто повторял, что мне требуется больше времени на то, чтобы его обработать".

С каждым днём Рик все меньше боялся, что его поймают. Однако 31 июля КГБ выбил у него почву из-под ног. Прибыв в ресторан "Чадвикс", он обнаружил там Чувахина с ещё тремя русскими, которые намеревались с ним позавтракать. Хуже всего было то, что все они сидели за столиком прямо напротив окна! У Рика перехватило дыхание. А вдруг его кто-нибудь здесь увидит? Когда он выяснил, что одним из его соседей по столику был Виктор Черкашин, шеф контрразведки посольства, ему стало ещё больше не по себе. Он знал, что ФБР следит за каждым шагом Черкашина. Не исключено, что в этот самый момент агенты Бюро фотографируют всю их компанию! «Что я мог им сказать? "мужики, угадайте, с кем я сегодня столкнулся? Со стариной Виком Черкашиным! Мы с ним вместе перекусили"». Днём, вернувшись в свой офис, Рик никак не мог успокоиться. Он знал, что Управление и ФБР будут ожидать от него отчёта о ленче, но понятия не имел, что в нем написать. Умолчать о присутствии за столиком троих "незапланированных" русских он боялся. Его могли заметить в их обществе. Но если он упомянет о них в отчёте, ФБР обязательно поинтересуется, почему они пришли. "в итоге я вообще ничего не сделал. Я решил прекратить писать отчёты о своих завтраках. Я надеялся, что никто не обратит на это внимания".

Позже Эймс заявит ФБР и ЦРУ, что в КГБ ему так и не объяснили, по какой причине на ленч подослали ещё троих русских. Но во время одной из своих поездок в Москву я беседовал с Виктором Черкашиным, и он признался, что это было сделано по его инициативе. «Нам было известно, что ЦРУ нередко заставляет своих сотрудников проходить тесты на "детекторе лжи". При этом их неизменно спрашивают: "Имелись ли у вас в последнее время неофициальные контакты с офицерами КГБ или ГРУ?" Этот совместный завтрак был задуман для того, чтобы обеспечить Эймсу алиби или дать ему возможность оправдаться на случай, если при ответе на этот вопрос он будет уличён во лжи. Он мог честно сказать, что однажды во время ленча в обществе потенциального объекта вербовки ему как снег на голову свалились ещё трое русских. Мы пытались защитить его».

В четверг, 1 августа, в двенадцатом часу дня, Бертон Ли Гербер получил срочную телеграмму из резидентуры ЦРУ в Риме с радостным известием. В то утро в американское посольство явился Виталий Сергеевич Юрченко и объявил о своём желании работать на Управление. Гербер тут же сообщил об этом Гасу Хэтэуэю, который стал главой контрразведки ЦРУ. Юрченко был, вероятно, самой крупной советской "рыбкой" за всю историю ЦРУ. Совсем недавно он занимал пост заместителя начальника отдела Первого главного управления КГБ. Это означало, что он помогал осуществить надзор над большинством секретных операций КГБ, а также его шпионами в Соединённых Штатах и Канаде. В полдень Гербер и Хэтэуэй были приглашены на приём по случаю ухода в отставку одного из офицеров. Приём был устроен в банкетном зале на седьмом этаже по инициативе директора ЦРУ Уильяма Кейси. Они оба прибыли туда, улыбаясь.

Виновником торжества был Эдвард Дж. О'мэлли, глава контрразведки ФБР, и в зале собрались лучшие офицеры разведки Соединённых Штатов, в том числе и директор ФБР Уильям Х. Уэбстер. Пробираясь сквозь толпу гостей, Хэтэуэй нашёптывал им новость, и за его спиной нарастал гул возбуждённых голосов. Кейси торжествовал. Побег Юрченко пришёлся как нельзя кстати, поскольку незадолго до этого конгресс резко пресёк попытки ЦРУ продолжать оказывать помощь "контрас" в их борьбе за свержение правительства Никарагуа.

Вернувшись в офис после обеда, Гербер сразу же вызвал на совещание своего заместителя Милтона Бердена и Родни Карлсона. Они договорились о том, что за допросы Юрченко будет отвечать Рик. Он разбирался в принципах работы КГБ, умел найти общий язык с высокопоставленными и нередко темпераментными русскими и быстро строчил отчёты.

Рика вызвали к Герберу и поставили в известность о перебежчике. Рано утром в пятницу Юрченко должен был прибыть на базу военно-воздушных сил "Эндрюс", расположенную к юго-востоку от Вашингтона, на борту военного самолёта США. Меньше чем через сутки Рик станет главным экспертом Управления по Юрченко. Другие позаботятся о подходящей конспиративной квартире и охране, а также о том, чтобы Управление и ФБР договорились между собой, как будет проводиться работа с перебежчиком. На Рика будет возложена ответственность за составление списка приоритетных вопросов. Ему не нужно было говорить, какой вопрос следовало задать первым: есть ли среди шпионов КГБ граждане США? Если да, кто они?

В тот же четверг, в половине девятого вечера, Гербер получил ещё одну срочную телеграмму из Рима. Юрченко сообщил, что осенью 1984 года в Вене некий американец связался с КГБ и передал Советам имена нескольких русских шпионов ЦРУ. Сам перебежчик никогда не встречался с этим предателем из США, которого он называл Робертом, но знал, что одно время этот шпион работал в ЦРУ и был неожиданно уволен во время подготовки к работе в Москве.

Шеф отдела СВЕ Гербер был набожным католиком и педантом, который тщательно выбирал слова и почт не ругался.

Но, прочтя телеграмму, он воскликнул: "Проклятие! Он говорит про Эда Ховарда!"

Гербер снова призвал к себе Рика, на этот раз, чтобы проинформировать его о фиаско в связи с Эдвардом Ли Ховардом. Гербер хотел, чтобы Рик дотошно расспросил Юрченко о Ховарде, как только перебежчик прибудет в Штаты. Гербер не знал Ховарда лично, но был о нем наслышан. Ховарда уволили в мае 1983 года, когда выяснилось, что ещё до работы в Управлении, во время службы в Корпусе мира, он солгал, что раньше никогда не принимал наркотики. Он и его жена мэри переехали в Санта-Фе, штат Нью-Нью-Мексикои Ховард нашёл там хорошую работу, но так и не смог побороть в себе обиду на Управление. Он запил, стал беспокоить сотрудников ЦРУ странными телефонными звонками и впал в депрессию. В феврале 1984 года, во время перебранки у бара, Ховард достал пистолет и выстрелил. Его арестовали и в конце концов признали виновным. Но поскольку в прошлом судимостей у него не было, Ховарда освободили и приказали пройти несколько сеансов лечения у психиатра. В своих психических расстройствах Ховард обвинял Управление. В мае 1984 года, приехав по делам на восточное побережье, он зашёл в ЦРУ и потребовал компенсацию за своё принудительное психиатрическое лечение.

24 сентября 1984 г. Управление отправило двух офицеров в Нью-Нью-Мексикона встречу с Ховардом. Один из них был его бывшим коллегой, второй — психиатром ЦРУ. Во время встречи офицеры передали Ховарду конверт с 200 долларов на покрытие расходов на лечение. Ховард принял деньги и заверил, что больше не держит зла на Управление.

Затем Ховард сказал нечто, что потрясло их до глубины души. Он заявил, что осенью 1983 года, во время поездки в Вашингтон, несколько минут просидел на скамейке у советского консульства, раздумывая, не зайти ли ему туда, чтобы продать КГБ секреты ЦРУ. В конце концов, как он сообщил двум ошеломлённым гостям из ЦРУ, он решил этого не делать. Но эта мысль приходила ему в голову. Офицеры поспешили обратно в штаб, где повторили историю Ховарда старшим сотрудникам Управления. Как утверждали оба, во время встречи Ховард казался спокойным и вроде бы справился со своим гневом на Управление. По их словам, он был бодр и свеж. Гербер, который также слышал отчёт о Ховарде, в то время решил, что перемена настроения Ховарда — хороший знак. Но теперь, ознакомившись с телеграммой из Рима от 1 августа, содержащей данное Юрченко описание Роберта, Гербер заподозрил, что бодрость и дружелюбие Ховарда 24 сентября объяснялись тем, что он уже осуществил свою месть.(По всей вероятности, Гербер был прав. Позже ФБР и ЦРУ будут утверждать, что в сентябре 1984 г. Во время восьмидневной поездки в Европу Ховард связался с КГБ. Он вернулся из этой поездки 23 сентября, то есть всего за день до встречи с двумя офицерами ЦРУ! (Прим. авт.)

— Насколько Ховард осведомлен о наших операциях в Москве? — спросил Эймс.

Гербер сказал, что точно не знает, поскольку в то время, когда Ховард поступил на службу в ЦРУ, проходил подготовку и был уволен, он работал в Москве. Вдруг Герберу стало нехорошо. Все встало на свои места. Он внезапно вспомнил, что незадолго до увольнения Ховарда готовили на место "чистого" офицера в Москве.

— Толкачёва предал Ховард! — выдохнул он. — Я в этом уверен.

В репортажах, опубликованных после ареста Эймса, будет написано, что он прямо-таки трясся от страха, прибыв 2 августа на базу военно-воздушных сил "Эндрюс" на встречу с Юрченко. По версии некоторых писателей и журналистов, накануне Эймс напился до бессознательного состояния, так как ужасно боялся, что, шагнув с грузового самолёта С-5А на землю, Юрченко театрально укажет на него пальцем и провозгласит да это ты! Ты — "крот", внедрённый в ЦРУ!».

Но эти домыслы не имеют никакого отношения к действительности.

— Я был в полной безопасности, — сказал Эймс. — Было очевидно, что он ничего про меня не знал. Если бы знал, то я был бы одним из первых, кого он разоблачил в Риме.

Подойдя к перебежчику, Рик улыбнулся, протянул ему руку и повторил несколько фраз, специально заготовленных Управлением для подобных случаев.

— Мистер Юрченко, добро пожаловать в Соединённые Штаты! Передаю вам привет и наилучшие пожелания от директора Кейси. Как вы думаете, вам грозит какая-нибудь опасность?

Казалось, Юрченко слегка растерялся. Он бросил взгляд на хорошо охраняемый аэродром и отрицательно покачал головой.

— Отлично, — сказал Рик. — Пройдёмте с нами, мы приготовили для вас комфортабельное помещение.

Рик посадил Юрченко на заднее сиденье ожидавшей поблизости машины Управления и устроился рядом с ним. Туда же втиснулись два агента ФБР, боявшихся пропустить что-нибудь интересное. Рик назвался Филом. Когда машина тронулась, Рик достал из кармана карточку. Это тоже входило в стандартный сценарий ЦРУ. На карточке был напечатан текст на английском и русском языках: "Если вы располагаете чрезвычайно важной информацией, которой хотели бы поделиться только с директором Центрального разведывательного управления или другим высокопоставленным членом правительства США, скажите мне об этом, и вас сразу же к нему отвезут".

Изучив карточку, Юрченко по-русски сказал: "На"". Офицеру безопасности, который вёл машину, было приказано как минимум полчаса петлять по улицам, чтобы удостовериться в том, что их не преследует КГБ. Две "хвостовые" машины, набитые вооружёнными офицерами, составляли эскорт. Рик подумал, что эти манёвры — пустая трата времени.

Юрченко не смыкал глаз уже более 48 часов, и его следовало поскорее доставить на конспиративную квартиру, расположенную в Херндоне, Вирджиния, чтобы он смог отдохнуть.

Несмотря на то что Рик не должен был допрашивать Юрченко до прибытия на место, он решил окончательно убедиться, что перебежчик ничего про него не знает.

— Известны ли вам какие-нибудь действительно важные "зацепки" или намёки, указывающие на то, что в ЦРУ проник "крот" КГБ? — спросил он.

Позже Эймс вспоминал ответ Юрченко: "Юрченко взглянул на меня и сказал: "в апреле случилось нечто странное".

Он рассказал мне, что тогда был в Москве и до него дошли слухи о неожиданном визите в столицу шефа контрразведки советского посольства в Вашингтоне и его личной встрече с начальником Первого главного управления. Поговаривали, что в Вашингтоне произошло какое-то большое событие, но Юрченко сказал, что больше ничего об этом не слышал. Разумеется, я знал, что случилось в Вашингтоне. В апреле я впервые вышел на связь с КГБ. Причиной встречи был я!"

Когда они добрались до конспиративной квартиры, Юрченко признался, что падает с ног, но от перевозбуждения не может уснуть, поэтому Рик и сотрудник ФБР начали его допрашивать. Одно из первых откровений перебежчика содержало информацию о том, что и.о. резидента КГБ в Лондоне отозвали в Москву и посадили под домашний арест по подозрению в шпионаже на английскую разведку. "Я сразу же понял, что речь идёт об Олеге Гордиевском, и моей первой мыслью было: "О Боже, мы должны как-то его спасти! мы должны отправить в Лондон телеграмму!" Затем до меня дошло, что это я сдал КГБ Гордиевского. Его арестовали из-за меня! вот насколько раздвоилась моя личность! Разговаривая с Юрченко, я горел желанием получить у него как можно больше информации, чтобы спасти Гордиевского. Я искренне о нем беспокоился. Но в то же время знал, что именно я разоблачил его".

В тот вечер Рик вернулся домой поздно. Он сделал свои записи от руки. На следующее утро Рик собирался отвезти их в Управление, чтобы секретарша напечатала их, пока он продолжает допрашивать Юрченко. Естественно, он отложит копию и для КГБ. Рик уже знал, что Управление уличило Эдварда Ли Ховарда в шпионаже, но не чувствовал себя обязанным предупреждать об этом Ховарда или КГБ. Позже он заявит, что даже надеялся на то, что ФБР арестует Ховарда. "Я к этому относился так: "Этого ублюдка нужно обезвредить, пока он не натворил новых бед". Я знаю, что это ненормально, ведь я тоже был агентом КГБ, но я испытывал именно эти чувства".

В ходе последующих недель Юрченко сделал ряд сенсационных заявлений. Он разоблачил ещё одного агента КГБ — бывшего сотрудника Агентства национальной безопасности, который продался КГБ в 1980 году. Не смотря на то что Юрченко не было известно настоящее имя предателя, ФБР выяснило, что это Рональд У. Пелтон. (Пелтона арестовали 24 ноября 1985 г. и позже приговорили к пожизненному заключению. (Прим. авт.)

На допросах Юрченко рассказал также о так называемом "шпионском порошке" — химикате, который КГБ распылял в машинах сотрудников посольства США в Москве. Химикат нельзя было увидеть невооруженным глазом — только через специальные очки. КГБ искал следы этого порошка на коже и одежде русских, которые подозревались в шпионаже на ЦРУ. Например, если офицер ЦРУ хотя бы раз подвозил доносчика на своей машине, на пассажире оставались крупинки "шпионского порошка".

Рик был очарован Юрченко. Хотя до их свадьбы с Розарио оставалось меньше недели, он так хорошо проводил время, что вечерами ему не хотелось уезжать из конспиративной квартиры. Юрченко также ему симпатизировал.

Когда русский узнал, что Рик берег выходной, чтобы зарегистрировать брак, он написал поздравление на пятирублёвой банкноте и презентовал ее Рику в качестве свадебного подарка. "Дорогой Фил, — гласила надпись. — в день вашей свадьбы я желаю вам счастья и удачи! Алекс".

Позже Эймс скажет мне, что передал КГБ копии всех записей, сделанных им во время допросов Юрченко. "Более того, я сообщил КГБ адрес нашей конспиративной квартиры и номер телефона на случай, если однажды ночью они захотят позвонить ему лично!" Примерно раз в две недели Рик встречался с Сергеем Чувахиным и вручал ему стопки украденных документов. Взамен Чувахин передавал пачки наличных. Как правило, оба прятали свои пакеты на дне продуктовых сумок и обменивались ими после завтрака.

Теперь у Рика было предостаточно денег, но он ими не сорил, боясь привлечь к себе внимание. Его свадьба, состоявшаяся 10 августа, прошла более чем скромно. Розарио принадлежала к римско-католической церкви, но ни один священник не соглашался их обвенчать, потому что Рик был разведён. Рик считал себя атеистом, но его мать, прихожанка Унитарной церкви в Оуктоне, штат Вирджиния, связалась с местным священником, и он согласился провести церемонию венчания. На свадьбе присутствовало около 20 гостей. Розарио была в белом коротком платье, которое она приобрела на распродаже в "Блумингдэйле". Рик купил несколько бутылок шаманского, а Розарио раздала гостям по кусочку традиционного колумбийского свадебного пирога собственного приготовления. Скудость угощения поразила их друзей из Нью-Йорка Дэйвида и Анджелу Блейк.

«Будучи евреями, мы удивлялись: "Что это за свадьба, на которой не кормят?"», — позже сказала Анджела. Они решили, что Рик с Розарио на мели. Только один человек, присутствовавший на свадьбе, заметил, что у Рика с Розарио прибавилось денег. За несколько дней до свадьбы Диана Уортен зашла к ним домой и обнаружила там Розарио и ее мать Сесилию, которые от души хохотали над глупой ошибкой Рика. Накануне женщины весь день бегали по магазинам и вернулись домой в полном изнеможении. Розарио погрузила все покупки в большой целлофановый мешок для мусора, который нашла в багажнике: ей не хотелось несколько раз возвращаться за ними с одиннадцатого этажа, где находилась их квартира. Как только они с матерью переступили порог, Розарио бросила пакет у двери и пошла вздремнуть. Вошедший через несколько минут Рик решил, что в пакете мусор. Он отнес его вниз и бросил в мусорный ящик. Когда Розарио сообразила, что произошло, мусор уже увезли.

— Боже праведный, — воскликнула Уортен, выслушав их рассказ. — Значит, вы все потеряли?

— Не так уж и много. Всего долларов на 700, — отозвалась Розарио.

Уортен была поражена ее ответом. Ещё несколько месяцев назад Розарио отказалась пойти с ней по магазинам, потому что у них с Риком не хватало денег. "А теперь она вела себя так, словно платить 700 долларов — это смешно, — вспоминала Уортен. — На следующий день Розарио с матерью просто пошли и снова все купили".

Вскоре после свадьбы Рика Управление перевезло Юрченко из конспиративной квартиры в комфортабельный двухэтажный особняк в колониальном стиле в местечке под названием Ковентри. Ему сказали, что после окончания допросов ему купят похожий дом, и у него есть время выбрать место, в котором он хотел бы жить. Кроме того, ЦРУ будет выплачивать ему 62,5 тысячи долларов в год и подарит предметы обстановки на 50 тысяч долларов. В августе и сентябре Рик встречался с Юрченко более 20 раз. Иногда, прогуливаясь вокруг расположенного неподалеку пруда или во время обеда, они разговаривали на посторонние темы.

Рику было его жаль. Юрченко внушил себе, что умирает от рака желудка, и вскоре за ним закрепилась репутация хронического нытика. Как и в случае с Шевченко, Рик стал неофициальной "нянькой" Управления. Это была работа не из легких.

"Кто-то в Риме обещал Юрченко, что Управление не сообщит КГБ о том, что он перебежал", — позже сказал Эймс. По давнишней традиции обе стороны обычно требовали от перебежчиков личной встречи с представителями их бывшего государства, чтобы доказать, что их не похитили. Юрченко был в бешенстве, узнав о том, что ЦРУ собирается уведомить КГБ о его побеге. Он сказал работавшим с ним офицерам, что КГБ не имеет права конфисковать его имущество (в первую очередь его дачу) в СССР, не располагая доказательствами того, что он перешел на другую сторону.

Его семья осталась в Москве, и он не хотел, чтобы она пострадала. "мы были шокированы, так как думали, что КГБ может делать все, что ему заблагорассудится, — сказал Эймс позже, — но Юрченко сказал, что советская система гораздо более законна, чем нам кажется".

Одна из причин побега агента заключалась в том, что он влюбился в В.Е., жену советского дипломата, работавшего в Монреале. Юрченко не сомневался, что, как только он устроится в Соединённых Штатах, она бросит мужа и переедет к нему. В сентябре ФБР переправило Юрченко через границу без ведома властей Канады, чтобы он мог тайком встретиться со своей возлюбленной. Стоя у высотного жилого здания в Монреале вместе с телохранителями из ФБР, Юрченко дождался, когда муж В. Е. уйдёт на работу. Затем он поднялся на шестнадцатый этаж и позвонил в дверь своей любовницы. Появление Юрченко ошеломило ее, и она сказала, что больше не желает его видеть. Он вернулся в Штаты в удручённом состоянии. "Юрченко было одиноко. Никто из нас не задерживался в его доме, чтобы поболтать с ним, — вспоминал Эймс. — По окончании рабочего дня мы спешили к своим жёнам и семьям, а ему ничего не оставалось, как слушать кваканье лягушек в пруду".

Как-то в воскресенье Рик по собственной инициативе решил устроить Юрченко небольшой праздник. Помня о желании русского познакомиться с его молодой женой, Рик взял Розарио к Юрченко на ленч. Юрченко очень обрадовался. Он приготовил своё фирменное блюдо — бросил курицу в кастрюлю с подсоленной водой и тушил ее в течение часа. Курица показалась Розарио полусырой, и она решила, что ей ещё не приходилось пробовать ничего более отвратительного, но ухаживания русского ей льстили. Узнав о том, что Рик проигнорировал правила безопасности Управления, взяв свою жену на ленч к Юрченко, шеф отдела СВЕ Гербер был раздражён. Однако, когда Рик объяснил, почему он это сделал, Гербер смягчился. Вместе со своим заместителем Милтоном Берденом Гербер стал ломать голову над тем, как сделать так, чтобы Юрченко почувствовал себя лучше в его новой жизни. "А что, если дать ему миллион долларов?" — осенило Бердена. Он подсчитал, что после предоставления советскому перебежчику политического убежища его пожизненное содержание обходится правительству США как минимум в миллион долларов. Если Управление презентует Юрченко чек на миллион, вместо того чтобы выплачивать ему годовое пособие, это может вскружить русскому голову. Герберу понравилась эта идея. "Чем крупнее суммы денег, которые получают перебежчики, тем больше, по их мнению, их ценят и уважают на Западе", — цитировали Гербера позже. Подарок от Управления, несомненно, должен был польстить самолюбию Юрченко, особенно если ему скажут, что он — первый перебежчик, который получает миллион долларов. Гербер с Берденом решили также устроить Юрченко персональный обед с директором ЦРУ Кейси.

У Юрченко поднялось настроение, но ненадолго. Кто-то сообщил о нем в средства массовой информации. Он пришёл в ярость, увидев статью о себе в "Вашингтон таймс". Выяснить, кто именно подбросил прессе эту новость, впоследствии будет невозможно. Одни будут утверждать, что это сделал конгресс, другие свалят всю вину на Кейси.

Пока отвечавшие за Юрченко сотрудники ЦРУ пытались вытащить его из очередной депрессии, ФБР занималось поисками весомых улик для ареста Эдварда Ли Ховарда за шпионаж. Но, кроме заявлений Юрченко, других доказательств не было. Бюро установило за Ховардом наблюдение, однако, судя по всему, его контакт с КГБ не имел продолжения. 19 сентября ФБР отправило к Ховарду трёх агентов, которые должны были "расколоть" его и вырвать у него признание, но тот все отрицал. Казалось, Ховард был неуязвим. Однако на следующее утро, 20 сентября, ФБР получило поддержку от неожиданного источника. ТАСС передал сообщение КГБ об аресте Адольфа Толкачёва за шпионаж. Ховард знал, что ФБР не могло связать его с арестом Толкачёва, по крайней мере на тот момент, но также понимал, что нарушил свою подписку о невыезде, так как посетил Европу без разрешения суда. ФБР рано или поздно узнает о его поездке за границу и может пойти на жёсткие меры, то есть аннулировать его условное наказание и упрятать в тюрьму на целый год. Субботним днём 21 сентября Ховард с женой выехали на машине из дома, расположенного где-то в 12 милях от Санта-Фе, пообедать в ресторане. Ховард был уверен, что за ними по пятам следует ФБР. В то утро он заметил несколько подозрительных личностей и решил, что это агенты ФБР, наблюдающие за их домом. Вечером, когда стемнело, "олдсмобиль" Ховардов 1979 года выпуска покинул автостоянку ресторана. За рулём сидела мэри. По дороге домой она притормозила у поворота на пустынном шоссе, и Ховард выпрыгнул из машины. Мэри быстро усадила рядом с собой куклу в человеческий рост, которую сделал Ховард, чтобы преследовавшие их агенты ФБР подумали, что Ховард все ещё в машине. Ховарды не могли знать о том, что ФБР их не преследует. Агент, который в тот день дежурил у дома, не заметил их отъезда. Ничто не препятствовало побегу Ховарда в Москву.

ФБР сгорало от стыда из-за побега Ховарда и в этом несчастье частично винило ЦРУ. Бюро осудило Управление за то, что оно не сообщило им о Ховарде раньше. Больше всего ФБР раздражало, что в сентябре 1984 года ЦРУ скрыло тот факт, что Ховард, по его собственному признанию, собирался зайти в советское консульство и продать КГБ секреты Соединённых Штатов.

Примерно тогда же сотрудник ФБР, работавший в отделении ФБР в Вашингтоне, заметил, что Рик перестал отчитываться о своих завтраках с Чувахиным. ФБР отправило в ЦРУ четыре запроса о недостающих отчётах, но все они остались без ответа

В начале октября Рик попрощался с Юрченко. Управление согласилось отправить Эймса в Рим шефом советского подразделения резидентуры. Они с Розарио должны были уехать в Италию в середине 1986 года, а пока собирались посвятить все своё время изучению итальянского языка на курсах ЦРУ. В понедельник 4 ноября один из инструкторов курсов прервал урок итальянского и сказал Рику, что его срочно вызывают к телефону. Это был секретарь Бертона Ли Гербера. По распоряжению начальника отдела СВЕ Рик должен немедленно явиться в его офис. «меня охватила самая настоящая паника, — сказал Эймс позже. — Я хотел просто взять и сбежать, так как был искренне убеждён в том, что меня вычислили. Я думал, что появился ещё один перебежчик, который разоблачил меня как "крота"».

Но на самом деле все было наоборот.

— Юрченко снова перебежал к своим, — объявил Гербер.

В субботу 2 ноября Юрченко и молодой офицер службы безопасности отравились в Джорджтаун, фешенебельный район Вашингтона, чтобы пообедать в "О Пье Дю Кошон", французском ресторане, расположенном всего в миле от советского жилого комплекса. Когда они поели, Юрченко спросил:

— Что бы вы сделали, если бы я встал и вышел отсюда? Застрелили бы меня?

— Нет, мы так не обращаемся с перебежчиками, — ответил офицер.

— Я вернусь минут через 15–20, — заявил Юрченко. — А если нет, вы не виноваты.

Юрченко вышел. Несколько минут офицер ждал его возвращения, а затем пошёл его искать. В кинотеатре неподалеку шёл русский фильм, и офицер предположил, что Юрченко зашёл туда. Показав билетёру своё удостоверение, офицер заглянул в зал, но Юрченко там не было. Когда он позвонил Герберу, чтобы с ним посоветоваться, и уведомил о случившемся ФБР, Юрченко уже находился на территории советского комплекса. Днём в понедельник Юрченко объявил на пресс-конференции, что ЦРУ похитило его в Риме. По его словам, свыше трёх месяцев Управление накачивало его наркотиками, чтобы сломить волю, и допрашивало его. Он нелестно отозвался о Гербере и обругал всех имевших с ним дело офицеров ЦРУ, кроме одного. Об офицере по имени Фил он не сказал ни слова. Когда Юрченко сообщил, что ЦРУ планировало заплатить ему миллион долларов за измену родине, на лице Гербера впервые появилась усмешка. "Большое вам спасибо, мистер Юрченко", — вслух произнёс он. Юрченко оказал Управлению услугу, объяснил он другим офицерам ЦРУ, которые вместе с ним смотрели пресс-конференцию по телевизору в его офисе. Гербер считал, что, если эти слова услышал кто-нибудь из офицеров КГБ или ГРУ, от предложения стоимостью в миллион долларов у них должны были потечь слюнки. "мы не заплатили ему, верно?" — неожиданно спросил он. "Нет", — ответили ему. Когда Юрченко сбежал, Управление ещё не оформило все необходимые документы.

— Парочка офицеров в отделе СВЕ хотела погубить Юрченко, — вспоминал Эймс позже. — Они предлагали обнародовать магнитофонные записи, которые мы сделали во время допросов. Записи бы показали, что он не только не был накачан наркотиками, но и вовсю развлекался, рассказывая нам секреты КГБ. Но Гербер — надо отдать ему должное — сказал: "Не надо: отпустите его". Управление получило от Юрченко все, что хотело, и мы не собирались уподобляться Энглтону, разоблачая его с помощью кассет только за то, что он тосковал и хотел домой. Это был действительно благородный поступок.

6 ноября Юрченко в сопровождении эскорта из четырёх сотрудников КГБ сел на самолёт Аэрофлота, вылетающий в Москву, и на прощание помахал рукой фотографирующим его репортёрам. Где-то недели через две Юрченко провёл в Москве пресс-конференцию, где, в частности, заявил, что, когда он обедал с директором Кейси, у последнего была расстёгнута молния на брюках. Он снова облил грязью всех офицеров Управления и Бюро, которые его допрашивали, кроме Рика. Сотрудники отдела СВЕ единодушно решили, что Рик избежал критики, потому что Юрченко питал к нему искреннюю симпатию. Но Рик подозревал, что тому была другая причина.

Несмотря на то, что Рик проводил почти все дни за изучением итальянского, практически каждый вечер он заходил в отдел СВЕ. Никто не находил в этом ничего странного, поскольку Эймс должен был быть в курсе текущих дел. Но у посещений была другая цель. Рик воровал секретные документы для КГБ. В записке, переданной ему в конце 1985 года, русские просили его как можно скорее встретиться с ними за пределами США. Рик предложил КГБ устроить встречу в Боготе, где они с Розарио планировали отпраздновать Рождество у ее матери. В новом послании от КГБ были указаны место и время первого выхода на связь. Согласно инструкциям, он должен был держать под мышкой экземпляр журнала "Тайм" и при встрече со связным произнести определённый пароль. В декабре Рик с Розарио вылетели в Колумбию. В четверг вечером, в канун Рождества, Рик заявил, что должен купить подарок матери. Рашель Эймс собиралась приехать в Боготу, чтобы провести с ними часть праздников. Розарио не хотелось отпускать Рика одного, но он заверил ее, что с ним ничего не случится. Неподалёку от квартиры Сесилии находился один из крупнейших торговых центров Колумбии "Унисентро", и Рик сказал, что поищет что-нибудь там. Розарио напомнила ему, что к девяти часам вечера они были приглашены на обед к ее родственникам. "Смотри не опоздай", — предупредила она. Тайком от Розарио Рик уже выбрал подарок для матери. Это был изумруд. Он помчался в центр и заплатил за него 3 тысячи долларов наличными. Затем он выбежал на улицу, поймал такси и через полчаса прибыл на место встречи со связным из КГБ.

— Простите, мы с вами недавно не встречались в Париже? — услышал он. Обернувшись, Рик увидел высокого мускулистого мужчину лет 50 с небольшим с бросающейся в глаза копной отливающих серебром волос.

— Нет, но, возможно, мы виделись в Вене, — ответил он, повторяя слова пароля.

— Машина ждёт, — произнёс его связной из КГБ. Он провёл Река к "седану". — Нам лучше не разговаривать, пока не доедем до места.

Они сели на заднее сиденье, и машина нырнула в поток транспорта. Рик пытался сообразить, где состоится их разговор. Он знал, что сотрудники КГБ терпеть не могли встречаться в ресторанах, подозревая, что они прослушиваются, и иногда часами ходили по улицам со своими агентами. Он не представлял себе, куда они едут, пока не заметил флаг, развевающийся над большим, обнесённым стеной комплексом. Это было советское посольство. Интересно, находится ли оно под наблюдением колумбийской контрразведки, подумал Рек. Он заёрзал на сиденье. Спутник из КГБ, казалось, почувствовал его страх. Он протянул Рику бейсбольную кепку и кашне, чтобы тот мог закрыть лицо. Через несколько секунд они уже были на территории комплекса, полностью защищённой от посторонних глаз. Офицер КГБ провёл Рика в небольшую комнатку в здании посольства. Русский казался не менее взволнованным, чем Рик. Неожиданно он схватил Рика, крепко сжал его в объятиях и расцеловал в обе щеки.

— Можете называть меня Владом, — объявил он, сияя. Он налил им по рюмке водки и предложил тост за Рика и их совместные усилия в борьбе "за мир во всём мире". Рик чуть не прыснул со смеху. "Он делал то же самое, что и мы на встречах с нашими шпионами, — вспоминал Эймс позже. — Он пытался расположить меня к себе, разглагольствуя о том, какую пользу принесёт наша деятельность обеим нашим странам и всему человечеству. Мы вешали им такую же лапшу на уши".

Рик сказал, что у него мало времени, и, переключившись на минеральную воду, они приступили к делу.

— Мистер Чувахин пока устраивает вас в качестве связного? — спросил Влад.

Рик ответил утвердительно. Больше часа они говорили о том, что он должен украсть для КГБ, и обсуждали различные способы связи друг с другом. Оба наслаждались беседой. Когда Влад высказывал какую-нибудь идею, Рик туг же объяснял, что в ЦРУ то же самое делают лучше. Затем Рик выдвигал предложение, и Влад рассказывал, каким образом это усовершенствовали в КГБ.

— Мне хотелось бы знать, каким именем вы называете меня в своей внутренней переписке, — спросил Рик во время разговора. — Это не праздное любопытство. Если ЦРУ получит телеграмму с упоминанием моего псевдонима или о нем сообщит перебежчик, то тем самым я буду предупреждён.

Влад согласился, что это хорошая идея.

— В своих телеграммах мы называем вас Людмилой, — сказал он. — Это женское имя.

Неплохо придумано, про себя подумал Рик.

— Как бы вы хотели подписывать свои донесения? — спросил русский.

— Колокол, — сказал Рик.

— Почему вы выбрали именно это русское слово? — поинтересовался Влад.

— Так назывался журнал, основанный в ХIХ веке Александром Герценом и оказавший большое влияние на демократическую русскую интеллигенцию. Это название, по его мнению, должно было вызвать политический резонанс, послужив своего рода предупреждением, — сказал Рик, демонстрируя свои познания в русской истории. Затем он прибавил: — Также в использовании буквы "К" есть своя ирония.

Джеймс Джесус Энглтон всю свою деятельность в Управлении потратил на поиски "крота" КГБ, чьё имя якобы начиналось с буквы "К".

— Из уважения к Энглтону, — сострил Рик, — я считаю своим долгом подписывать сообщения буквой "К".

Он улыбнулся, но не был до конца уверен, что русский понял его сарказм.

Когда Рик вернулся в квартиру своей тёщи, было уже 9.40 вечера. Розарио дрожала от негодования. Сесилия спросила, почему он так задержался. Рик соврал, что заблудился. Он сказал, что ему нужно унести подарок для матери, а затем они отправятся на обед с родственниками Розарио. Поспешив в спальню, Рик сунул 50 тысяч долларов на дно своей дорожной сумки. Когда они пришли на обед, Сесилия по-испански пошутила, что американцы вечно теряются, и все засмеялись.

Через несколько дней приехала мать Рика. Он был рад ее видеть. Рик знал, какое удовольствие ей доставляют поездки за границу. Сесилия предложила съездить в Картахену — курорт на берегу моря. Рик, Розарио, Рашель, Сесилия и младший брат Розарио Пабло сели в микроавтобус, который Рик взял напрокат, и отравились на север. Им всем так понравилось на курорте, что Рик с Розарио решили купить там кондоминиум[4]. Рик сказал своей матери, что он достался им дёшево, поскольку жилой комплекс был ещё не достроен и строительной компании требовались средства для завершения работ. Возвращаясь в Штаты в январе 1986 года, Рик, Розарио и Рашель беспрепятственно прошли таможенный досмотр США. Никому и в голову не пришло проверить дорожную сумку, в которой все еще лежали деньги КГБ.

Весной Рашель снова посетила их в Вирджинии. Она приехала навестить своего внука — одного из сыновей Нэнси Эверли, выпускника военно-морской академии США в Аннаполисе, штат Мэриленд. Рашель поселилась в гостевой комнате у Рика и Розарио, и однажды вечером они с Розарио договорились пораньше встать и пойти по магазинам. Когда на следующее утро Рашель не поднялась с постели, Розарио позвонила Рику. Во сне его мать умерла от инфаркта. Рик был вне себя от горя. Розарио удивил этот взрыв эмоций. Казалось, Рик никогда не терял самообладания. Она часто подшучивала над неизменной сдержанностью своего мужа и его сестёр. Каждый раз, когда Розарио звонила ему на работу по какому-нибудь срочному делу, он прежде всего отеческим тоном заверял ее, что все будет хорошо и надо прежде всего успокоиться. Это была семейная черта Эймсов: не выплескать своих эмоций, просто спокойно решать проблему.

Рик и Нэнси распорядились насчёт похорон. Только один сотрудник Управления позвонил ему, чтобы выразить свои соболезнования. Это был Бертон Ли Гербер, его шеф. На следующее утро после похорон Рик и Розарио должны были ненадолго уехать в отпуск. Нэнси казалось, что Рику следовало бы отложить поездку, но Розарио не захотела этого делать. Поздно вечером, когда Розарио уснула в гостиничном номере, Рик налил себе водки и выключил свет. Последние 12 месяцев были просто невероятны. Он развёлся, вступил во второй брак, стал шпионом, помогал допрашивать Юрченко, встретился со своим связным из КГБ в Боготе и теперь вот похоронил мать. Родители так им гордились! Годы, проведённые в Чикаго в бессмысленной суете, остались далеко позади. С тех пор он стал хозяином своей жизни. сидя в темноте, Рик вспоминал грубое письмо, которое послал родителям, вылетев из колледжа. В нем он требовал, чтобы они не лезли в его жизнь. Он решил, что, как ни странно, даже хорошо, что они умерли. "Теперь они никогда не узнают правду", — подумалось Рику. От этого ему стало легче.

Весной Рик и Розарио закончили языковые курсы. Розарио получила на экзамене "пятёрку с плюсом", Рик — "тройку", что означало, что он справлялся с простыми фразами на итальянском, но свободно им не владел. Вскоре после этого Рику пришло уведомление из службы безопасности Управления с напоминанием о том, что ему предстоит очередная проверка на благонадёжность. Раз в пять лег каждый сотрудник подвергался проверке и проходил тест на "детекторе лжи". Рик совсем забыл о том, что его ожидает тестирование, и решил посоветоваться с Владом. Он слышал, что КГБ нашёл способ обманывать "детектор лжи". Влад порекомендовал ему "не волноваться, как следует выспаться, плотно позавтракать и убедить экзаменатора в том, что ты готов ответить на все вопросы". Рик был разочарован. Он надеялся, что КГБ изобрёл какую-нибудь пилюлю, которая помогает человеку скрывать свою реакцию. Когда тест закончился, Рик был уверен, что все прошло нормально, но женщина-экзаменатор заявила, что машина зафиксировала лёгкую реакцию на один из вопросов, что могло указывать на попытку скрыть правду.

— Какой это был вопрос? — спросил он.

— А вы как считаете? — ответила она.

Рик пожал плечами.

— Понятия не имею.

Она прочла ему вопрос: "Пытались ли какие-либо иностранные службы разведки войти с вами в контакт или завербовать вас?" Она спросила Рика, знает ли он, почему машина показала, что этот вопрос вызвал у него заминку.

— Наверное, потому что… Видите ли, я вынужден по долгу службы поддерживать отношения со многими жителями восточной Европы… Я сам вербовал их, и, возможно, нередко они тоже были не прочь завербовать меня, — ответил он. Подумав, он прибавил, что нервничает, поскольку скоро уезжает в Италию и не исключает, что его попытаются там завербовать.

Экзаменатор сказала, что даст Рику несколько минут, чтобы расслабиться, а затем снова задаст ему тот же вопрос. Сидя в ожидании, Рик неожиданно осознал, что КГБ его не вербовал. Вопрос был поставлен неверно. Он гласил: "Пытались ли какие-либо иностранные службы войти с вами в контакт или завербовать вас?" "Ничего подобного со мной не было! Это я вошёл с ними в контакт! Я не солгал, сказав, что меня никогда не вербовали".

Когда экзаменатор повторила вопрос, Рик ответил: "Нет", и на этот раз машина не отметила ничего необычного.

"Я поблагодарил экзаменатора и вышел на улицу. Это было в пятницу. Стояла чудесная погода. Я остановился, сделал глубокий вдох и почувствовал, что жизнь просто изумительна, — позже вспоминал Эймс. — Я очень любил Розарио, только что прошёл тест на "детекторе лжи", был обеспечен деньгами до конца жизни и собирался в Рим — город, которым мы с Розарио грезили. Трудно описать, какой восторг я ощущал в тот момент. Я сказал себе: "Наконец-то ты победил, Рик. Теперь весь мир у твоих ног".

ЧАСТЬ 3. НЕУДАЧНОЕ НАЧАЛО

Контрразведчики, подобно волкам,

грызущим обглоданные кости — у них нужно

отобрать эти кости и заставить

найти себе новую добычу.

Джон Ле Карре. "Шпион, который пришел с холода"

Глава 14

По ту сторону

В 1985 году КГБ руководил операциями в Вашингтоне с верхнего этажа представительного каменного особняка, который построила в начале века, хотя никогда там и не жила, г-жа Джордж М. Пуллман, вдова магната, занимавшегося производством спальных вагонов для железных дорог. Это прямоугольное четырёхэтажное здание было приобретено у нее под посольство последним царским правительством, а позднее в него въехали коммунисты. Расположенное в трёх кварталах к северу от Белого дома, советское посольство было огорожено забором из заточенных железных прутьев и являло собой мрачное зрелище.

Все окна были намертво задраены, и за грязно-серые ставни никогда не проникали солнечные лучи. Внутри, на четвёртом этаже, в четырёх тесных комнатушках трудилось около 40 офицеров КГБ, и спёртый воздух был настолько пропитан табачным дымом, что его беспорядочно плавающие клубы были ясно различимы под жёстким светом ламп дневного света, горевших, в целях безопасности, 24 часа в сутки. Каждый отдел — политическая разведка, внешняя контрразведка, научно-техническая, а также оперативно техническая разведка — решал свои конкретные задачи. На четвёртый этаж вёл один-единственный вход, и его защищала прочная стальная дверь, открывавшаяся лишь нажатием правильной комбинации чисел на сложном цифровом замке. В помещение не пропускали в пиджаке или пальто: эта мера безопасности была направлена против попыток шпиона тайком пронести миниатюрную камеру. В кабинетах были установлены специальные экраны, чтобы ФБР не смогло ничего подслушать.

Обязанности резидент исполнял Станислав Андреевич Андросов, чиновник КГБ, назначенный на этот пост в Вашингтон в 1982 году — главным образом благодаря своим дружеским связям с Владимиром Александровичем Крючковым. В то время Крючков являлся начальником основного соперника ЦРУ — Первого главного управления, другими словами, внешней разведки КГБ. К 1985 году он провёл у кормила власти уже 11 лег и за время своего пребывания в должности прославился тем, что политизировал управление.

Крючков вынудил уйти в отставку несколько заслуженных ветеранов — офицеров КГБ, например, генерала Бориса Соломатина, подменив их преданными ему партийными функционерами. Андросова считали лакеем Крючкова, и многие находившиеся под его началом офицеры смотрели на него с презрением, отчасти и из-за нелепого инцидента, случившегося вскоре после того, как он стал резидентом. В 1983 году Андросов решил установить возле своего кабинета огромную карту Вашингтона. Каждому сотруднику КГБ предписывалось, покидая посольство, отмечать булавкой на карте то место, куда он направлялся. Окинув карту беглым взором, Андросов в любой момент мог узнать, где сейчас находятся его бойцы. Виктор Черкашин, возглавлявший в резидентуре службу контрразведки, при виде андросовской карты пришёл в ужас. «Если ФБР или ЦРУ подкупят кого-то из наших сотрудников, то этому шпиону нужно будет лишь каждое утро смотреть на карту. И тогда он будет в курсе, где в этот день находятся наши люди», — жаловался Черкашин.

Услышав это предупреждение, Андросов презрительно хмыкнул, но Черкашин решил отстоять свою точку зрения. Это не отняло у него много времени. Все нужные ему доказательства он отыскал в материалах самого КГБ. «Нам были известны радиочастоты, которые ФБР использовало для поддержания связи со своими агентами, когда те вели за нами слежку, — спустя несколько лет объяснял, давая мне в Москве интервью, Черкашин, — и, слушая их переговоры по радио, мы всегда знали, за кем есть "хвост", а за кем нет. У нас об этом было самое полное представление». Очевидно, что вплоть до мая 1982 года ФБР не знало точно, кто именно из сотрудников посольства является офицером КГБ или ГРУ.

Когда в какой-либо из дней ФБР устанавливало слежку за десятью советскими сотрудниками, только шесть из них оказывались офицерами КГБ или ГРУ. Однако в мае 1982 года процент верного попадания у ФБР резко увеличился. «Если посольство покидало десять человек, то ФБР уже следило лишь за шестью — теми, кто имел отношение к КГБ», — вспоминал Черкашин. Что хуже всего, нередко сотрудники ФБР объявлялись в условленном месте даже раньше офицера КГБ! «Я немедленно задал себе вопрос: "С чего это ФБР стало таким догадливым, вычисляя наших людей?" Что случилось в мае 1982 года?» Черкашину ответ казался очевидным.

«В посольстве завёлся американский шпион, — сказал Черкашин Андросову. — Кто-то сообщает ФБР, чем заняты наши люди, и все из-за твоей чёртовой карты».

Андросов по-прежнему отказывался верить начальнику контрразведки, поэтому однажды утром Черкашин объявил, что к булавкам на карте будет добавлена ещё одна. Ею должен быть обозначен некий «чистый», или особо законспирированный, офицер, работавший в посольстве под прикрытием. Никто, кроме посла, Андросова и Черкашина, не знал, кто именно из сотрудников является этим офицером. Черкашин оповестил всех, что сам лично каждый день будет отмечать на карте его местонахождение, чтобы другие офицеры невзначай не привели агентов ФБР туда, где он работал. В течение следующей недели Черкашин усердно перемещал булавку «офицера» по карте. Разумеется, на самом деле никакого «чистого» офицера не было и в помине. Черкашин просто решил провести проверку. Через три дня после начала эксперимента КГБ по радио была перехвачена беседа между группой наблюдения ФБР и базовой станцией. Группа ФБР ожидала «чистого» офицера на том самом месте, которое Черкашин отметил булавкой. Ее направили туда с заданием сделать фотографию нового для них сотрудника.

Теперь у Черкашина имелись все козыри, чтобы убедить Андросова в том, что его идея с картой была ошибкой. Казалось также очевидным, что ЦРУ внедрило на четвёртый этаж своего «крота». Но кого? Черкашин составил перечень всех офицеров КГБ, работавших в посольстве в мае 1982 года, и сопоставил его со своим собственным текущим списком. Одно имя явно выделялось. «По причинам, в которые не стоит вдаваться, я сразу же заподозрил, что Валерий Мартынов — шпион ФБР».

Черкашин оказался прав. Несмотря на то что ФБР и ЦРУ так и не назвали точную дату, когда был завербован Мартынов, обе службы признали, что он начал с ними сотрудничать в начале 1982 года. Черкашин изучил личное дело Мартынова и выяснил, что 38-летний офицер КГБ и его жена Наталья вместе с двумя маленькими детьми прибыли в Вашингтон 4 ноября 1980 г., в тот день, когда Рональд Рейган был избран президентом. Мартынов выступал в роли атташе по вопросам культуры, но его настоящая работа заключалась в хищении научно-технической информации. В конце 1982 года Мартынов добыл чертежи нескольких электронных компонентов, использовавшихся в более ранних системах вооружения США. Даже несмотря на то, что это были чертежи устаревшего оружия, Мартынова наградили за кражу орденом Красной Звезды. Черкашин был полон подозрений. В деле Мартынова не было никаких упоминаний о том, каким образом к нему попали эти документы. А не могло ли случиться так, размышлял Черкашин, что ЦРУ и ФБР снабдили шпиона этой информацией, чтобы способствовать его продвижению по службе и уменьшить на его счёт подозрения в шпионаже?

К апрелю 1984 года Черкашин решил, что у него накопилось достаточно косвенных улик для ареста Мартынова. Он представил своё обвинительное заключение на суд начальства. «моя работа произвела на Андросова большое впечатление, — вспоминал Черкашин, — но он хотел подождать до мая. Именно тогда из Москвы должен был приехать с формальной проверкой один из заместителей Крючкова, человек, которому он очень доверял. Андросов сказал, что вывести Мартынова на чистую воду во время проверки — это великолепный шанс для моей карьеры, да и для его тоже».

Когда заместитель приехал, Черкашин поначалу чувствовал себя окрыленным. «Я думал, он оценит сделанные мной разоблачения, но вместо этого он принялся на меня орать: "вы что, не знаете, что сейчас творится в Москве? Да если наружу просочится хоть слово о том, что в Вашингтонской резидентуре работает американский шпион, карьере Крючкова тут же настанет конец, он будет опозорен, и вся служба попадёт в крайне тяжёлое положение!"».

Двумя месяцами раньше умер генеральный секретарь компартии Советского Союза и бывший руководитель КГБ Юрий Владимирович Андропов, и Крючков, пользовавшийся его благосклонностью, остался без могущественного покровителя. Генеральным секретарём избрали давнего соперника Андропова — Константина Черненко, и Крючков был очень обеспокоен тем, что ему придётся оставить пост шефа внешней разведки. Черненко мог от него избавиться под любым предлогом. «Заместитель Крючкова велел нам перевести Мартынова на работу, где тот был бы лишён допуска к засекреченной информации, а в конечном итоге — отравить в Москву, чтобы там с ним разобрались по-тихому, — рассказывал Черкашин. — Я был в такой ярости из-за всех этих политических игр, что взял спецрапорт, подготовленный мной по поводу Мартынова, и пропустил его через машинку для уничтожения бумаг. Я сказал себе: "К черту поимку этого парня. Никому до него нет дела"».

Одиннадцать месяцев спустя Эймс смело явился в советское посольство и вызвался стать шпионом. Поскольку в то время шефом контрразведки был Черкашин, он оказался в самой гуще событий, происшедших со дня появления Эймса. Интервью, которое дал мне Черкашин, было первым случаем, когда он согласился побеседовать с автором книги об Эймсе, и, к моему огромному удивлению, его воспоминания о тех ключевых для всего случившегося впоследствии днях в начале 1985 года разительным образом отличаются от версии, которой неизменно придерживался Эймс. Черкашин подтвердил, что первый контакт КГБ с Эймсом имел место 16 апреля 1985 г., когда тот вручил охраннику в вестибюле конверт, адресованный Андросову. Но при этом Черкашин настаивал, что Эймс не назвал в послании своего настоящего имени и не прикладывал к нему страничку из телефонного справочника отдела ЦРУ по Советскому Союзу и странам восточной Европы, где оно было бы подчёркнуто маркером.

— Он назвался Риком Уэллсом и сообщил лишь, что работает в ЦРУ, — вспоминал Черкашин.

— А как вы узнали, что Эймс действительно был сотрудником ЦРУ и решил стать предателем? — поинтересовался я.

— В письме он предоставил нам важную информацию, назвав имена двух или трёх шпионов ЦРУ.

— Кто были эти Люди?

В этот момент я ожидал, что Черкашин лишь подтвердит то, что неоднократно повторял Эймс, а именно что люди, упомянутые в письме, были двойными агентами.

— В своём самом первом послании г-н Уэллс (Эймс) сообщил нам имена двух предателей в нашей резидентуре — Валерия Мартынова и Сергея Моторина. Он назвал также ещё несколько важных и сенсационных имён западных шпионов, проникших внутрь нашей службы.

Ответ Черкашина озадачил меня. Я подумал, что он, наверное, что-то путает.

— Вы уверены, что имена Мартынова и Моторина встречаются уже в первом письме Эймса, написанном им тогда, в апреле 1985 года? — спросил я.

— Разве такое можно забыть? — ответил Черкашин. — Хотя бы потому, что я и сам уже подозревал Мартынова. Да, я уверен. Рик Уэллс (Эймс) предоставил нам имена Мартынова и Моторина, и этот поступок сам по себе убедил нас в том, что он — старший офицер ЦРУ. Мы знали, что имена тех, кто шпионил в нашем посольстве, могли быть известны очень немногим должностным лицам в ЦРУ.

Информация, которую я получил от Черкашина, была очень ценной. Я знал, что ФБР и ЦРУ не были до конца уверены в том, что Эймс сообщил следователям правду о своих первых контактах с КГБ. Особенно сильные подозрения у них вызвала история о том, как он пытался «надуть» КГБ, потребовав с них 50 тысяч долларов за бесполезные сведения о трёх двойных агентах. Следователи заставили Эймса несколько раз пройти тестирование на полиграфе, и во всех случаях прибор показал, что, отвечая на вопросы о «надувательстве» и содержании письма в КГБ от 16 апреля, Эймс «скрывает правду».

И в этот момент нашей беседы с Черкашиным я допустил, как ясно вижу сейчас, тактическую ошибку. Я в третий раз спросил его, абсолютно ли он уверен в том, что Эймс выдал Мартынова и Моторина в своём первом письме.

— А что Эймс говорит по этому поводу? — задал мне встречный вопрос Черкашин.

— Он утверждает, что не сообщал КГБ имён агентов, работавших на США, вплоть до 13 июня, — пояснил я.

Теперь настал черед Черкашина удивляться. «Быть может, вам стоит уточнить последовательность событий у Кобаладзе? — пробормотал он, имея в виду Юрия Кобаладзе, главу пресс-службы российской внешней разведки. — Я уверен, он поможет вам разрешить этот вопрос. Возможно, я ошибаюсь… ну, давайте остановимся на том, что я уверен в правдивости всех утверждений Эймса».

Несомненно, Черкашин дал обратный ход. До интервью он упомянул о том, что отошёл от дел в начале 1991 года и с тех пор не поддерживает никакой связи с сотрудниками КГБ. По его словам, он не читал книг, написанных об Эймсе, и не видел газетных статей, посвящённых ему. Мне это показалось важным. Я подозревал, что если бы Черкашин знал что-то ещё по этому вопросу до начала интервью, то просто бы, как попугай, пересказал мне версию Эймса.

Чей рассказ соответствовал действительности? Содержались ли в письме от 16 апреля имена трёх двойных агентов, на чём настаивал Эймс, или все-таки правду говорил Черкашин? во время наших бесед Эймс всегда упирал на то, что стал «кротом» КГБ исключительно по собственному недомыслию. «мой план с выманиванием у КГБ 50 тысяч долларов замышлялся как разовая сделка, — вспоминал он. — До последнего момента я не осознавал, что перешёл черту, а потом уже было поздно». Однако в памяти Черкашина отложилось совершенно иное. Согласно его словам, Эймс потребовал 50 тысяч долларов, а взамен раскрыл личности по меньшей мере двух шпионов, работавших на ЦРУ — по 25 тысяч за голову. (После ареста Эймс сказал мне, что и Моторин, и Мартынов работали в посольстве в апреле того года. Однако, согласно документам, Моторин вернулся в СССР в январе 1985 г. и в тот момент, когда Эймс предложил Советам свои услуги, уже выполнял свои обязанности в московской штаб-квартире КГБ. ЦРУ позднее обнаружило записи, из которых стало ясно, что Эймс присутствовал на брифингах в Управлении, где обсуждался январский отъезд Моторина из США. Таким образом, следователи сделали вывод, что Эймс в 1985 г. знал, что Моторина в посольстве уже нет, просто он забыл об этом факте к моменту разговора со мной. (Прим. авт.)

Во время своего пребывания в Москве я предпринял попытку найти письмо, которое 16 апреля Эймс передал Андросову, тем не менее в КГБ отказались мне его показать. Пока оно вновь не объявится, невозможно наверняка утверждать, что же именно тогда произошло. Следовательно, нам остаётся лишь строить догадки на сей счёт. Я упомянул здесь об этом факте лишь потому, что некоторые федеральные агенты уверены, что дело обстояло именно так. Есть несколько причин, почему Эймс мог поступить так, как рассказывает Черкашин. Эймсу было известно, что самое опасное время для шпиона — это первая попытка вступить в контакт. Также он знал, что в апреле 1985 года у ЦРУ И ФБР в советском посольстве был по крайней мере один информатор. Эймс не мог заранее предугадать, кого он встретит, зайдя в посольство. Также он не мог знать, какие слухи поползут по посольству после его ухода. Ему было просто необходимо заставить КГБ поверить в то, что в посольстве орудует шпион ЦРУ. В противном случае о его визите мог узнать Мартынов. Лучшим способом обеспечить собственную безопасность для Эймса было сдать Мартынова, прежде чем тот сообщит ЦРУ о новоявленном предателе.

Когда я передал Эймсу слова Черкашина, тот ответил: «Черкашин ошибается. В моем первом письме речь шла только о двойных агентах. У меня нет причины лгать. В конце концов, я же признал, что раскрыл личности Мартынова и Моторина позднее, в июньском письме. А первое письмо было частью запланированного мною мошенничества».

И все же некоторые федеральные следователи уверены, что у Эймса много причин для искажения правды. «Он хочет заставить нас поверить в то, что случайно вляпался в шпионаж, ну, знаете, что его там куда-то затянуло, — сказал сотрудник ФБР, знакомый с делом Эймса. — Тем не менее он сразу же сдал Мартынова и Моторина. Это просто жуть, парень: все равно что приставить им к виску дуло».

После допущенной мной оплошности Черкашин вновь продолжил свой рассказ о том, что произошло с того момента, как Эймс изъявил желание стать шпионом. «Сразу же после того, как охранник принёс Андросову письмо, он вызвал меня к себе в кабинет. Мы немедленно решили, что этот Рик Уэллс является очень важным источником и действительно работает в ЦРУ».

— А почему вы были так в этом уверены? — спросил я.

— Да потому, что он назвал март… э… — Черкашин осёкся, прежде чем успел полностью выговорить имя. — Скажем так: письмо содержало достаточно информации, чтобы мы поняли: его написал некто, занимающий в ЦРУ высокий пост и готовый с нами сотрудничать.

Черкашин и Андросов держали письмо Эймса в тайне от всех остальных сотрудников посольства. Вскоре Черкашин улетел в Москву, чтобы лично вручить письмо Крючкову.(время поездки Черкашина до конца не уточнено. ПО словам Эймса, перебежавший на сторону ЦРУ сотрудник КГБ Виталий Юрченко сообщил ему, что шеф контрразведки в Вашингтоне (Черкашин) улетел в Москву в апреле. Это означало, что в посольстве произошло что-то важное. Черкашин тоже говорит, что вернулся в Москву «сразу же, как получил письмо" (от 16 апреля). Однако по документам ФБР и таможенной службы США выходит, что Черкашин не покидал Соединённые Штаты до 20 мая. Вернулся он 31-го. (Прим. авт.)

На встрече также присутствовал один из заместителей Крючкова — генерал-лейтенант Вадим Кирпиченко. Позже Крючков и Кирпиченко нанесли визит Виктору Чебрикову, председателю КГБ. Даже несмотря на то, что Крючков являлся начальником Первого главного управления, он не обладал полномочиями на изъятие из средств военно-промышленной комиссии сумм более 10 тысяч долларов без предъявления письменного объяснения, как он собирается зги деньги использовать. В то время в Советском Союзе запрещалось тратить иностранную валюту. Военно-промышленная комиссия была единственной организацией в Москве, обладавшей доступом к валюте в больших количествах. Чебриков же, как председатель КГБ, имел право взять 50 тысяч долларов для Эймса, не вызвав ни у кого дополнительных вопросов. Позднее мне сказали, что Чебриков, Крючков и Кирпиченко договорились держать всю информацию об Эймсе в строжайшем секрете. За девять лег, что Эймс шпионил на КГБ, его настоящее имя было известно лишь семи офицерам КГБ.

Также было решено, что «вести» Эймса из Москвы будет Кирпиченко, обладавший большим опытом в осуществлении наиболее секретных операций КГБ. В начале 60-х Кирпиченко был связан с Сами Шарафом, директором разведслужбы Египта. Кирпиченко дал Черкашину исчерпывающие инструкции о том, как вести себя с Эймсом. Москва позаботится обо всем. Никто в резидентуре не должен знать ничего существенного об Эймсе. И никому не разрешается знакомиться с текстом донесений, которые могут в будущем от него поступать. Это относилось также к Андросову и Черкашину, несмотря на их высокие должности. Поскольку Эймс уже вступил в контакт с Сергеем Чувахиным, было решено, что роль посредника, хотя он и не имел никакого отношения к КГБ, надлежит выполнять именно ему. Так будет лучше для КГБ, объяснял Кирпиченко Черкашину, поскольку никто не заподозрит, что Чувахин вовлечён в тайную деятельность спецслужб. Чувахину запрещалось обсуждать во время совместных завтраков с Эймсом что-либо, кроме мировой политики в рамках обычной застольной беседы. Черкашину вменялось в обязанности готовить в посольстве пакеты от КГБ. Деньги и задания должны были присылаться из Москвы диппочтой. Черкашин отвечал за сохранность денег и бумаг до того момента, как Чувахин отправится на ленч с Эймсом, где они произведут обмен.

Как только Черкашин вернулся в Вашингтон, он вызвал в свой кабинет Чувахина. «Я сказал Чувахину, что мы хотим, чтобы он согласился встречаться во время ленча с Риком Уэллсом. К моему огромному удивлению, он категорически отказался. Он заявил мне: "Я не сотрудник КГБ. Пусть эту грязную работу выполняет один из ваших". Я не знал, что мне делать дальше». Черкашин отравил телеграмму Кирпиченко. Через некоторое время усмирённый Чувахин явился в кабинет Черкашина.

17 мая Эймс вновь пришёл в советское посольство. Его провели в конференц-зал для личной беседы с Черкашиным.

«Эта встреча была необходима по одной лишь причине, — позднее объяснял Черкашин. — Крючков не собирался отдавать 50 тысяч долларов какому-то американцу, прежде чем тот не поговорит с человеком из КГБ. Если бы все это оказалось хитрой ловушкой, то крайним был бы я». После того, как они встретились, Эймсу заплатили 50 тысяч.

В тот же день, 17 мая, из московской штаб-квартиры КГБ была отправлена сверхсекретная телеграмма Олегу Гордиевскому в Лондон. Гордиевскому сообщалось, что он должен срочно прибыть в Москву и ознакомить Чебрикова и Крючкова с «состоянием дел в английской внешней политике». Гордиевский тайно шпионил на МИ-6 в течение девяти лет и ни разу за это время не получал телеграммы с приказом вернуться домой. «Она была написана в спешке, — позднее сказал мне Гордиевский в Лондоне. — Ещё более подозрительной мне показалась мысль о том, что Чебриков желает обсудить со мной вопросы внешней политики Англии. Чебриков ничего не знал о внешней политике и никогда ею не интересовался. Я спросил себя: «Что стоит за этой телеграммой?» На следующий день из Москвы поступила еще одна. Она уже была «приглажена», и в ней содержался список тем, которые Чебриков хотел обсудить. И там уже не было ни слова об английской внешней политике».

Гордиевский связался со своим руководителем в МИ-6. «Как вы думаете, может, у них что-то на меня есть?» — спросил он. «мой начальник согласился, что телеграмма подозрительная, но при этом заверил, что меня никак не мог выдать «крот», работавший внутри МИ-6, — рассказывал Гордиевский. — О моем существовании знали лишь несколько человек в верхушке британского правительства».

Воскресным утром 19 мая Гордиевский приземлился в аэропорту Шереметьево и сразу же почувствовал: что-то не так. Он увидел, как офицер таможни снял телефонную трубку и сообщил о его прибытии. Такого раньше не случалось. Когда Гордиевский добрался до своей квартиры, то, ещё не открыв двери, понял, что там был обыск. Он и его жена Лейла обычно запирали квартиру только на два замка, но на этот раз кто-то запер все три. На следующее утро Гордиевского отвезли в Первое главное управление, расположенное в Ясенево. Его препроводили в пустой кабинет и сказали, что срочная встреча с Чебриковым и Крючковым откладывается на неопределённое время. Прошла неделя. Никто с ним не разговаривал. За ним постоянно следили. Как Гордиевский и предполагал, КГБ дожидался, пока он вступит в контакт со своими британскими связниками. В субботу один из заместителей Крючкова, генерал КГБ Виктор Грушко пригласил Гордиевского перекусить на своей даче. В то время, как они ели сандвичи и пили армянский коньяк, со второй бутылкой прибыли два офицера из Управления КГБ, отвечавшего за поимку «кротов». «в бренди был добавлен наркотик, поскольку, выпив, я превратился в совершенно другого человека. Я начал болтать без умолку, не в силах контролировать собственные слова». Два человека, допрашивавшие Гордиевского, забросали его вопросами, а затем предъявили обвинение в шпионаже на британскую разведку. Ему дали чистый лист бумаги.

«Давай, пиши признание, — сказали Гордиевскому. — Ты что, забыл? Ты же только что во всем признался. А теперь признайся ещё раз!» Одурманенный наркотиком, Гордиевский не был уверен в том, что говорил, а что нег, но все же не поверил, что в чём-то признался. «Я повторял про себя: у них нет доказательств, иначе бы им не понадобилось моё признание». На следующее утро Гордиевский проснулся в одной из спален на даче, голова у него разламывалась от головной боли. Его отвезли обратно на московскую квартиру, и в течение трёх последующих дней не трогали. 30 мая он вновь предстал перед Грушко. «Генерал Грушко сказал, что мою семью вызвали из Лондона в Москву и что она содержится под стражей. А затем продолжил: «Нам уже давно известно, что ты нас обманываешь, что ты предатель. Но в случае признания ты можешь продолжить работать на КГБ. Только получишь взыскание». Я подумал: «Ты что думаешь, я идиот? вы пристрелите меня, если я признаюсь». Я ничего не сказал, и, когда меня выводили, генерал Грушко обернулся и произнёс: «Гордиевский, если б ты только знал, от какого особого источника мы про тебя узнали, ты бы так не заносился». Я все думал и думал: «что это за особый ИСТОЧНИК?» Я решил, что кто-то раскрыл меня, но он не мог быть британцем, в противном случае источник не был бы каким-то особым».

Гордиевского отвезли в санаторий КГБ в Подмосковье и продержали там несколько недель. Дважды ему разрешали повидаться в Москве с женой и дочерьми, и в один из этих визитов он отправил послание МИ-6. В июле 1985 года Гордиевского из санатория отвезли обратно на квартиру. 19 июля он отправился на утреннюю пробежку по Ленинскому проспекту, одной из основных московских трасс. Он намеренно ввел эту привычку в свой распорядок дня. Следившая за ним группа КГБ не обратила внимания на то, как он свернул за угол и забрался в кузов дожидавшегося его грузовичка. Гордиевский был уверен, что остался незамеченным. Его тайком переправили через советскую границу в одно из дружественных европейских государств. МИ-6 успешно выкрала его из СССР. Однако жена и дочери остались на родине. «Первое, что я сделал, оказавшись в Англии, это сообщил МИ-6 о словах генерала Грушко насчёт «особого источника». Никто из нас не мог вычислить, кто меня предал», — позднее вспоминал Гордиевский.

До сих пор между ЦРУ, ФБР и МИ-6 не прекращаются дебаты о том, кто являлся тем самым «особым источником». Эймс продолжает настаивать, что его вины в выявлении одного из самых ценных английских шпионов нет. Несколько должностных лиц ЦРУ, давших согласие на разговор со мной, при условии, что я не назову их имён, также придерживаются точки зрения, что Эймс был не первым агентом, сдавшим Гордиевского КГБ.

«Даты не совпадают», — сказал мне Эймс. Первая полученная Гордиевским телеграмма с приказом о возвращении в Москву была отправлена в Лондон 17 мая. Эймс настаивает, что не рассказывал КГБ о предательстве Гордиевского вплоть до 13 июня. «меня никак нельзя обвинить в том, что произошло с Гордиевским. А поскольку я тут ни при чём, напрашивается лишь один вывод, — взволнованно доказывал мне Эймс. — У британцев проблема! У них в МИ-6 сидит собственный «крот». Он сдал Гордиевского раньше меня! К ним внедрились! вот что я скажу МИ-6, если они придут меня навестить».

Существует ещё одно допустимое объяснение. Возможно, Эймс лжёт. Я спросил у Виктора Черкашина, упомянул ли Эймс в своём письме от 16 апреля Гордиевского. Черкашин воздержался от ответа. Он не захотел больше ничего говорить о письме, вместо этого посоветовав мне обратиться к тому, кто в российской внешней разведке отвечает за связи с общественностью.

Итак, шла в первом письме Эймса речь о Гордиевском или нет? в начале интервью Черкашин сказал, что в письме от 16 апреля содержались имена двух-трёх агентов, а также «другие важные и сенсационные имена западных шпионов, проникших внутрь нашей службы». Имел ли он в виду Гордиевского?

И вновь нам остаётся лишь строить догадки. Будучи и.о. резидента КГБ в Лондоне, Гордиевский мог рассматриваться как наиболее важный агент после Толкачёва, о котором Рику было известно. Сообщение о том, что и.о. резидента КГБ в Англии — шпион МИ-6, неминуемо должно было встревожить Кремль. Для Эймса это был очень простой способ доказать КГБ, что у него есть доступ к исключительно ценной информации. Кроме того, благодаря занимаемому им в КГБ посту, Гордиевский мог слышать какие-то сплетни о Рике или узнать о нем каким-то ещё способом. Некоторые федеральные следователи полагают, что именно высокая должность, занимаемая Гордиевским, и уровень доступа к информации сделали его основной мишенью для Эймса. «Он наверняка хотел как можно скорее избавиться от Гордиевского, чтобы спасти собственную шкуру», — позднее сказал сотрудник ФБР, имеющий отношение к следствию.

Я поинтересовался у Эймса, как он относится к версии, по которой именно он раскрыл Гордиевского в апреле 1985 года. Эймс снова стал настаивать на том, что не несёт ответственности за вызов Гордиевского в Москву 17 мая. «Послушай, я не сдавал Мартынова, Моторина, а также Гордиевского — до тех пор, пока не представил КГБ составленный мной полный перечень имён 13 июня, — сказал он. — Гордиевский — не моих рук дело. У британцев есть свой шпион. Проще некуда».

Существуют и другие возможные объяснения ареста Гордиевского, помимо сведений, полученных от агентов. КГБ мог вывести его на чистую воду самостоятельно. ЦРУ, к примеру, вычислило Гордиевского в начале 1985 года. Один офицер в отделе Советского Союза и восточной Европы провёл соответствующее расследование. У него имелись два указания на личность британского шпиона. Из секретных документов КГБ, которыми с ЦРУ поделилась МИ-6, офицер знал, что на британцев работает сотрудник советской разведки, который имеет доступ к информации по Англии.

Это позволило выдвинуть предположение, что он состоит в штате советского посольства в Лондоне. Офицеру отдела СВЕ было известно и другое: однажды офицер датской разведки обронил, что МИ-6 в 1974 году завербовала сотрудника КГБ, когда тог работал в Копенгагене. На основе этих двух источников офицер отдела Советского Союза и восточной Европы составил списки всех сотрудников КГБ, работавших в Копенгагене в 1974 году, а также тех, кто на данный момент находился в Лондоне. При сопоставлении всплыло имя Гордиевского. Разумеется, никто в ЦРУ и заподозрить не мог, что Эймс таким образом использует результаты этого расследования.

Когда я спросил в КГБ, откуда они узнали о предательстве Гордиевского, то в ответ услышал историю, мало похожую на правду. В марте 1985 года телефонистка советского посольства в Лондоне, дожидаясь на остановке автобуса, вдруг заметила Гордиевского, выходящего из дома с группой людей, «очень напоминавших по внешнему виду британцев». Она решила, что все это очень странно, и сделала заявление. За Гордиевским установили слежку и в результате сфотографировали его в тот момент, когда он встречался с офицерами МИ-6. Мне также сказали, что позднее эта женщина была отравлена МИ-6, поскольку британцы опасались, что она опознает Гордиевского как шпиона. Эта история абсурдна. Если бы у КГБ имелись на руках такие козыри, как фотографии, то они бы их предъявили Гордиевскому сразу же по прибытии в Москву. Как бы то ни было, таково официальное объяснение КГБ. Что касается неофициальных, то один из бывших помощников Крючкова сказал мне, что история про телефонистку — чистой воды вымысел. Гордиевского раскрыл источник, получавший деньги от КГБ, сказал он, и «это был не Эймс».

Во время нашего интервью в Англии Гордиевский сказал, что до сих пор не верит в то, что был предан кем-то из английской разведки. «За то, что случилось со мной, несёт ответственность г-н Эймс, — утверждал он. — Разве бывают такие совпадения: в день, когда я получил телеграмму с приказом вернуться в Москву, КГБ заплатил г-ну Эймсу кругленькую сумму в 50 тысяч долларов — в том числе и за мою голову?»

Кто раскрыл личность Гордиевского? Дебаты продолжаются и по сей день, но о том, какая участь бы его ожидала, если бы вовремя не подоспела помощь, двух мнений быть не может. Премьер-министр Маргарет Тэтчер приказала МИ-6 в июле 1985 года держать побег Гордиевского в тайне. Именно поэтому ЦРУ и не знало о том, что его вызывали в Москву и держали под домашним арестом, до тех пор, пока в августе на их сторону не перебежал Виталий Юрченко, сообщивший о Гордиевском Рику и другим допрашивавшим его лицам. Согласно отчётам, позднее опубликованным в британской прессе, основная причина решения Тэтчер утаить факт бегства Гордиевского заключалась в ее нежелании поставить СССР в неловкое положение. Михаил Горбачёв был избран генеральным секретарём всего пять месяцев назад, и Тэтчер не хотела препятствовать его усилиям в области реформ. Ее готовность играть в молчанку, однако, не уменьшила ярости председателя КГБ Чебрикова. Он желал знать, каким образом МИ-6 удалось выкрасть и.о. резидента КГБ с оживлённой улицы в центре Москвы среди белого дня, учитывая, что тот подозревался в шпионаже в пользу британцев. Чебриков потребовал разъяснений от Крючкова, а шеф Первого главного управления, в свою очередь, обрушился в гневе на генерала Грушко. Последовавшие за этим события многое говорят о том, как делается политика внутри Кремля. До сих пор это не становилось достоянием общественности. сведения почерпнуты из интервью, взятых мной у двух офицеров КГБ в отставке, работавших с Крючковым. В целях их безопасности имена не будут названы.

Когда политбюро поставило вопрос о побеге Гордиевского, Чебриков и Крючков свалили всю вину на второе главное управление — подразделение КГБ, отвечавшее за внутреннюю безопасность и контрразведку. Но в действительности никто из Первого главного управления не сообщал второму, что Гордиевский подозревается в шпионаже и что возникла необходимость расследования. Об этом Первое главное управление умолчало. Все предпочли забыть о том, что в день побега за Гордиевским следили люди Грушко. Политические игры были в разгаре. В конце 1984 года стало очевидно, что здоровье Константина Черненко ухудшается и он больше не сможет исполнять обязанности генерального секретаря партии. Началась борьба за власть. Несмотря на то, что председатель КГБ Чебриков всегда был сторонником жёсткой партийной линии, он правильно предположил, что следующим генеральным секретарём будет реформатор Горбачёв, и КГБ всем своим авторитетом поддержало его, что было отмечено в нескольких газетных публикациях того времени, а позднее в книгах. После избрания Горбачёва он ввёл Чебрикова в политбюро, исполнив его давнишнюю мечту. Чебриков как председатель КГБ контролировал работу в целом 16 управлений. Каждое из них возглавлял честолюбец, горевший желанием занять его место. Несмотря на то что Крючков был наименее популярен среди всех этих разнокалиберных руководителей в КГБ, Горбачёву он нравился, и Чебриков прочил Крючкова на своё место. Именно эти связи и спасли Крючкова и Грушко от дисциплинарных взысканий из-за бегства Гордиевского. В официальном рапорте, поданном в политбюро, утверждалось, что Гордиевский улизнул по причине халатности второго главного управления, несмотря на то, что оно не имело к этому делу ни малейшего отношения.

«Побег Гордиевского был страшным позором. Было решено, что в дальнейшем ни одному шпиону не предоставится подобная возможность», — сказал мне отставной помощник Крючкова. По его словам, Чебриков и Крючков вкратце проинформировали Горбачёва об Эймсе. Но они не назвали ему подлинное имя источника. Горбачёву было сказано, что КГБ успешно внедрил в ЦРУ «крота» и что этот «крот» назвал имена ряда предателей.

Летом 1985 года Владимир Зайцев и его товарищи по группе «Альфа», успешно похитившие 9 июня Адольфа Толкачёва из его собственной машины, получили приказ приготовиться к новой серии тайных арестов. Именно в разгар этой заварухи Виталий Юрченко переметнулся в Риме на сторону противника.

Дезертирству Юрченко посвящены по крайней мере две книги, однако и по сей день следователи ФБР и ЦРУ спорят о том, являлся ли он настоящим перебежчиком или это была часть хитроумного плана с внедрением двойного агента, целью которого было одурачить Соединённые Штаты и отвести подозрения от Эймса. В этой дискуссии явно недоставало участия КГБ. Здесь я привожу версию Советов в том виде, в каком мне ее поведал Черкашин.

1 августа Черкашин, находившийся в советском посольстве в Вашингтоне, получил срочное послание за подписью Крючкова. В нем говорилось, что Юрченко исчез в Риме и следует полагать, что он дезертировал. Остальная часть телеграммы, по словам Черкашина, была посвящена тому, как оградить Эймса от опасности. Несмотря на то что Юрченко в последнее время участвовал в руководстве тайными операциями КГБ, мишенью которых являлись США и Канада, в телеграмме Крючкова говорилось, что перебежчик не входил в жёстко контролируемый круг офицеров, занимавшихся Эймсом. Однако нельзя было исключить возможность, что до Юрченко докатились какие-то слухи. «Крючков дал мхе в своей телеграмме два указания, — вспоминал Черкашин, — я должен был сообщить Эймсу, что КГБ готово организовать ему побег из Соединённых Штатов, если он того захочет. Мы были готовы повторить в Вашингтоне то, что британцы провернули в Москве с Гордиевским! Крючков также велел мне решить, есть ли необходимость засылать в США спецгруппу для того, чтобы заставить Юрченко замолчать. Из послания я понял, что Крючков готов дать добро на немедленную ликвидацию Юрченко, даже несмотря на то, что он находился под защитой ЦРУ и Соединённых Штатов».

Черкашину предписывалось войти в контакт с Эймсом как можно скорее, но Эймс был занят допросом Юрченко и не приходил на встречу со своим связным в течение трех-четырех дней. «Когда Эймс сообщил нам, что ему поручили допрашивать Юрченко, стало ясно, что он (Эймс) не думает, что со стороны перебежчика ему что-то угрожает. Поэтому мы не стали обсуждать с ним планы побега и другие предложения Крючкова».

Черкашин рассказал, что Крючков оказался в крайне сложном положении из-за бегства Юрченко и оно нанесло КГБ значительный моральный ущерб. Несколько недель спустя Юрченко позвонил Черкашину. «Он спросил меня, чего ему следует ожидать, если он вернётся домой, в Советский Союз, — рассказывал Черкашин. — Я связался с Крючковым, и тот велел сказать Юрченко все что угодно, лишь бы заполучить его обратно». С точки зрения Черкашина, принятое Юрченко 2 ноября решение о возвращении не было спонтанным, как его часто рисуют в американской прессе. Черкашин сказал: «мы не раз обсуждали такую возможность по телефону». Именно во время этих звонков Юрченко впервые заговорил о том, что был похищен ЦРУ и накачан наркотиками. «Я заверил его, что мы осознаем все коварство ЦРУ и что по возвращении на родину его встретят, как героя. Все будет прощено».

В то время как Юрченко с его стражем из ЦРУ завершали обед в ресторане Джорджтауна, за углом перебежчика "поджидала" машина, чтобы тут же сорваться с места. «Андросов и я расцеловали Юрченко, сжав его в объятиях. Мы встречали его с геройскими почестями. Крючков лично одобрил подобное представление». Тем временем Юрченко окружили вооружённые охранники. «Я сказал ему: "Виталий Сергеевич, эти люди здесь с тем, чтобы защитить вас. Нам обоим известно, что ФБР способно на все, лишь бы вы вновь оказались у них в руках, — даже вломиться на территорию посольства"». «Он поблагодарил меня, хотя прекрасно знал, что происходит на самом деле, — вспоминал Черкашин. — А теперь я доверю вам огромную тайну. В ночь возвращения Юрченко я получил ещё один приказ за подписью Крючкова, уполномочивающий меня организовать «самоубийство» Юрченко в том случае, если он решится на повторный побег. Он не должен был уйти от нас живым ещё раз».

Согласно Черкашину, Юрченко заявил, что «возвращается домой не с пустыми руками». Юрченко сообщил Андросову и Черкашину, что узнал имя нового предателя, работавшего в КГБ. Агент ФБР нечаянно проронил в разговоре, что Бюро завербовало ещё одного информатора в советском посольстве.

«Помню, я ещё подумал: "Ну Юрченко, ты профессиональный предатель, — рассказывал Черкашин. — Прежде чем перебежать на сторону американцев, собрал все доступные ему ценные сведения в КГБ, чтобы сдать своих товарищей новым друзьям. А решив вернуться обратно, постарался выведать как можно больше о работе ЦРУ и ФБР, чтобы предать на этот раз их". Меня от него тошнило».

Впоследствии я спрашивал федеральных следователей, намеренно ли Юрченко сообщили во время допросов имя советского источника. Мне сказали, что нет. Агент ФБР допустил ошибку, проговорившись, что Бюро недавно завербовало нового агента под кодовым именем Глэйзинг.

После возвращения Юрченко в Москву Глэйзинга вернули домой, арестовали и допрашивали в течение нескольких дней. Однако в конце концов отпустили без всяких объяснений. Он до сих пор живёт в Москве, и ни ФБР, ни ЦРУ не известно, почему он избежал наказания. Пиковая ситуация, возникшая во время допросов, до сих пор была известна лишь узкому кругу лиц. Мне сказали, что агент ФБР, навлёкший угрозу на Глэйзинга, также остался безнаказанным. К ноябрю 1985 года, когда Юрченко перебежал обратно к Советам, в КГБ уже знали о Глэйзинге. Эймс включил имя Глэйзинга в список, представленный им КГБ 13 июня.

Черкашин сказал, что спустя несколько часов после возвращения Юрченко он получил ещё одну срочную телеграмму от Крючкова. «мне были даны инструкции взять по одному офицеру из всех наших четырёх направлений работы и приставить к Юрченко в качестве "почётного караула"». Черкашин поначалу решил, что это самый глупый приказ из всех, что ему только доводилось читать, но к концу письма его мнение изменилось: это было великолепно. Идея почётного караула заключалась в том, чтобы вывезти из Штатов шпиона ЦРУ Валерия Мартынова, не возбудив при этом подозрений ФБР или ЦРУ. Он должен был войти в четвёрку почечных стражей». Крючков опасался, что, если Мартынову прикажут вернуться в Москву, он сбежит. «Нам был не нужен ещё один побег в стиле Гордиевского», — сказал Черкашин. Всю ночь перед запланированным возвращением Юрченко в СССР Черкашин не сомкнул глаз. «меня беспокоил не Юрченко. Меня беспокоило то, что ФБР раскусит наш замысел и воспрепятствует вывозу Мартынова из США в Москву. Я боялся, что они перехватят его».

Мартынов поднимался за Юрченко по трапу самолёта, который должен был в тот день, 6 ноября, доставить их в Москву. «Мартынов понятия не имел о том, что его арестуют, как только их самолёт приземлится в аэропорту Шереметьево. Потом нам рассказывали, что Крючков был так доволен, что даже наградил остальных членов почётного караула — и это несмотря на то, что они никак не участвовали в этих событиях!»

По словам Черкашина, Юрченко определённо был предателем. Однако сомнительно, чтобы его утверждения в какой-то мере смутили упрямцев в ЦРУ и ФБР, упорно продолжавших верить, что Юрченко являлся частью ловкого плана, к которому прибег КГБ в целях спасения Эймса. «Виталий Юрченко — типичный сукин сын, — сказал генерал Борис Соломатин в ответ на мой вопрос. — Не помню ни одного случая, когда бы подтвердилось похищение советских людей американцами… Такого не бывает, и не потому, что американские спецслужбы состоят исключительно из добропорядочных людей, не способных на подобный поступок. Они просто опасаются ответных действий, и правильно делают».

А вот что думает по этому поводу Олег Гордиевский: «Сама идея о засылке Юрченко ради того, чтобы защитить Эймса, — полная чушь. КГБ никогда бы не позволил Юрченко выболтать информацию — а именно это он и сделал — ради спасения какого-то Эймса, которому, кстати, в то время не угрожала серьёзная опасность».

Юрий Швец, бывший майор КГБ, работавший в советском посольстве в Вашингтоне в то время, когда Юрченко вернулся в СССР, сообщил мне во время интервью, а в 1994 году написал в своей книге «Вашингтонская резидентура: моя жизнь шпиона КГБ в Америке», что, по словам офицера КГБ, допрашивавшего Юрченко в Москве, по возвращении домой перебежчик сломался, во всем признался и начал умолять Крючкова о пощаде. «Полученное признание было спрятано, потому что Крючков хотел убедить политбюро в том, что Юрченко являлся частью гениального плана КГБ, а не просто сбежал на Запад, подобно многим другим», — рассказывал Швец.

И наконец, сам Эймс убеждён в том, что Юрченко действительно был перебежчиком. «Он ничего не знал обо мне. Он ни разу не подмигнул мне со значением, не обронил ни одного слова, которое могло бы иметь понятный мне подтекст. И КГБ никогда не хвастал тем, как ловко его заслали, чтобы обеспечить мою защиту».

Если даже побег Юрченко и являлся частью гениального представления, задуманного КГБ, то ему, как блестящему исполнителю главной роли, ничего за это не перепало. Сейчас он проживает в задрипанной московской квартире, получает пенсию КГБ, которой едва хватает на покупку еды. Он отказывается давать интервью и отворачивается в сторону, когда к нему обращаются иностранцы. Его соседи утверждают, что он постоянно пребывает в состоянии депрессии.

В августе 1986 года Черкашин был награждён престижным и до того момента редко вручавшимся орденом Ленина, вторым по значимости знаком отличия в Советском Союзе. Никому не было сказано, за что Черкашин получил эту награду, но позднее он признал, что ему дали орден за особые заслуги в деле Эймса. «Крючков наградил в тот день орденом Ленина десять человек и раздал другие знаки отличия десяткам офицеров КГБ», — сказал Черкашин. Раньше церемонии вручения подобных наград проходили в приватной обстановке, поскольку КГБ не желало, чтобы западные спецслужбы задавались вопросом, за что именно они были выданы. «Крючков устроил грандиозное представление. Он хотел, чтобы все в Кремле думали, что КГБ отлично поработало под его началом». После церемонии Черкашину сообщили о переводе в Москву на канцелярскую работу и о том, что отныне ему запрещён выезд за пределы СССР из опасений, что он скажет нечто, что может разоблачить Эймса. «Я был первым офицером КГБ, встретившимся с этим человеком. Это был взлёт в моей карьере— и предзнаменование ее конца».

Глава 15

Внутри ЦРУ, 1985 — 1986

Пройдёт время, и федеральные следователи, перебирая в памяти все происшедшее, попытаются указать на событие, которое должно было натолкнуть ЦРУ на мысль, что с его советскими шпионами творится что-то неладное. Одни из них будут утверждать, что предупредительным сигналом должен был стать арест Адольфа Толкачёва в июне 1985 года. По мнению других, первый знак был подан в августе, когда Виталий Юрченко объявил, что Олега Гордиевского по неизвестной причине вызвали в Москву. Однако сам Эймс считал точкой отсчёта сентябрь 1985 года. Именно тогда на горизонте замаячила кровавая рука КГБ.

Первые свидетельства поступили 14 сентября, на брифинге в кабинете Бертона Ли Гербера, начальника отдела Советского Союза и восточной Европы. Родни У. Карлсон, шеф контрразведки СВЕ, сообщил о том, что он и сотрудник ФБР узнали накануне ночью, во время тайной встречи с шпионом ЦРУ в советском посольстве Валерием Мартыновым (Джентилом). Мартынов передал им тревожную новость. По сообщению резидента КГБ Станислава Андросова, только что вернувшегося из Москвы, какого-то офицера КГБ задержали при попытке забрать пакет, оставленный для него ЦРУ. Мартынов не мог назвать ни имя офицера, ни место его ареста, однако Андросов упомянул о том, что шпион пришёл туда, где находился тайник, в нетрезвом виде.

— Вы говорите об агенте Уэйе, — неожиданно заявил Гербер, назвав псевдоним Леонида Полещука. — Это точно он.

Гербер знал, что Полещук любит выпить, а также был осведомлён о том, что 2 августа ЦРУ оставило для него пакет в Измайловском парке в Москве. Гербер вызвал к себе Сэнди Граймс, офицера по делу Полещука. Он сказал ей, что, по всей видимости, Полещук попал в беду. "Проклятье!" — вырвалось у неё. Именно Сэнди пришла в голову мысль о тайнике. Ей стало нехорошо. Она чувствовала, что в случившемся есть немалая доля ее вины. Но разве в своё время этот выбор не был единственно верным? Граймс напомнила себе, что решающий звонок поступил от Гербера. Он согласился с тем, что оставить для Полещука пакет с деньгами в тайнике — это выход. Что до нее, то ее дело было предложить… Однако все эти доводы не могли усыпить ее совесть.

— Я все пыталась понять, — призналась Сэнди позже, — в чем допустила промах. Действительно ли я в этом виновата?

Граймс, привлекательная блондинка, попала в Управление в 1967 году сразу же по окончании колледжа и пробилась в высшие слои преимущественно мужской бюрократической структуры ЦРУ благодаря трудолюбию и смекалке — качествам, которыми зачастую не могли похвастаться коллеги мужчины. Ее первый контакт с Полещуком произошёл в начале 70-х, когда он служил офицером политической разведки КГБ в Непале. Полещук, хитрец, красавец и повеса, поставлял Управлению незначительную, но весьма полезную информацию в обмен на деньги на карманные расходы. В то время Граймс выполняла офисную работу в Лэнгли, отвечая за то, чтобы в резидентуре ЦРУ в Катманду было достаточно наличных на оплату услуг Полещука, и по окончании командировки ему выдали комплект шпионского оборудования ЦРУ. Полещук обещал, что будет держать с ними связь, но, вернувшись в Москву, немедленно избавился от "шпионского комплекта". Более десяти лет Управление не имело от него вестей. Однако в начале 1985 года он «всплыл» в советском посольстве в Лагосе, Нигерия, в новой должности руководителя контрразведки. Как ни в чём не бывало он пришёл в посольство США и предложил возобновить шпионаж. Граймс, которая к тому моменту уже вела дела по операциям Советского Союза и стран восточной Европы в Африке, была в восторге от того, что Полещук вернулся. В Катманду он практически не имел доступа к большому объёму секретной информации, теперь же, благодаря своей работе в контрразведке, стал для ЦРУ весьма желательным источником. ЦРУ не могло похвастаться обилием агентов в советской контрразведке, к тому же Граймс знала, что Полещук — перспективный сотрудник. По окончании службы в Африке он, несомненно, займёт пост в московской контрразведке и сможет предоставлять Управлению важнейшие сведения.

В мае 1985 года Полещук объявил, что должен уехать в Москву в отпуск. Ежегодно КГБ разрешал своим офицерам кратковременный отдых в СССР. Полещуку не терпелось получить от ЦРУ деньги, но он не решался ввозить их в страну контрабандой. Именно тогда Граймс предложила оставить для него 20 тысяч долларов в рублях в тайнике в Москве.

— Рано или поздно Уэя отзовут, — сказала она Герберу. — Там он будет для нас очень полезен, если только опять не выбросит все оборудование и не исчезнет лег на десять. (ЭТИ деньги, по ее мнению, были шансом для ЦРУ доказать, что оно может беспрепятственно работать в тени Кремля, не подвергая риску своего агента.)

Рик Эймс не согласился с Граймс. Он утверждал, что передавать Полещуку деньги слишком рискованно. Граймс промолчала, но в глубине души заподозрила Эймса в мелочности. В апреле ее перевели на ставку СТ-15, и тем самым она обошла Рика, которого не повышали по службе уже четыре года. Переход от ставки СТ-14 до СТ-15 считался решающим скачком в карьере сотрудника Управления. Такие офицеры, как Рик, перевалившие за 40-летний рубеж и засидевшиеся на ставке СТ-14, понимали, что вряд ли могут рассчитывать на большее. Граймс наткнулась на Рика вскоре после того, как стало известно о ее повышении, и он не смог выдавить из себя даже вежливое поздравление.

— На мой взгляд, Рику не хватало хорошего рабочего чутья, — заметила Граймс позже. — Наши разногласия по поводу Полещука ещё раз подтвердили, что каких-то вещей он не понимал в нашей работе. А моё повышение лишь подлило масла в огонь…

Начальник отдела СВЕ Гербер и его заместитель Милтон Берден поддержали Граймс, и она передала офицеру ЦРУ в Москве указание приступить к выполнению операции с тайником. В Измайловском парке для Полещука была оставлена закладка в виде камня, набитого деньгами. В качестве дополнительной меры предосторожности Граймс предупредила московских сотрудников, что в закладке не должно быть записки. На тот случай, если Полещука задержат, он мог бы притвориться, что нашёл камень случайно, или заявить, что это плата за какую-то незаконную деятельность, не имеющую, однако, отношения к шпионажу. Кроме того, она запретила сотрудникам резидентуры проверять, забрал ли агент камень. Это вдвое увеличило бы опасность ареста офицера ЦРУ. Если Полещук не придёт за "камнем", 20 тысяч долларов останутся лежать на земле.

2 октября Граймс получила телеграмму из Москвы, подтвердившую ее худшие опасения. Сотрудники КГБ арестовали Полещука, когда он подбирал "камень". Граймс должна была сообщить о случившемся связнику Полещука в Африке. "Но как написать человеку о том, что наш общий друг арестован и ждёт расстрела?"

В своём кабинете на шестом этаже Гербер в одиночестве анализировал дело Полещука. Откуда КГБ стало обо всем известно? 52-летний Гербер, высокий, худой, педантичный человек, был нелюдим и глубоко религиозен. Стены его кабинета украшали фотографии волков. Волки были его страстью. На карточках с обратным адресом, которые он прикреплял к письмам личного характера, были напечатаны их изображения. Волчьи морды красовались и на его любимом галстуке. Он читал про них книги, во время отпуска ездил в заповедники, чтобы изучать волчьи повадки, восхищался их хитростью, смелостью и жизнестойкостью.

Гербер родился в штате Огайо, в детские годы подрабатывал разносчиком газет и привык вставать на рассвете, чтобы успеть прочитать новости, точнее, не "прочитать", а жадно впитать в себя все до последней заметки, фразы, опечатки. Его любимой темой после репортажей о бейсбольных матчах были события за рубежом. Вторая мировая война началась, когда Герберу было восемь. Он отравился в библиотеку и аккуратно переписал даты всех войн, в которых участвовали Соединённые Штаты. Он обнаружил, что его отечество отправляло своих сынов воевать примерно каждые 25 лет, и изрядно приуныл, подсчитав, что достигнет призывного возраста в мирное время. В 10 лет он твёрдо решил, что, когда вырастет, поступит на дипломатическую службу и будет жить за границей. Служба в ЦРУ была для него подарком судьбы, дав ему именно то, к чему он стремился: поездки за границу и затяжную битву с коммунизмом. Потерю Полещука Гербер принял близко к сердцу, так как считал русского одним из бойцов своей армии.

Гербер перебрал в памяти события последних месяцев. Он был уверен, что Толкачёва предал Эдвард Ли Ховард. Без всякого сомнения, виновником провала операции "Тау", в ходе которой ЦРУ прослушивало линии связи КГБ и ГРУ в Троицке, был тот же Ховард, специально обученный проникать в коммуникационный туннель и снимать магнитофонные плёнки, использовавшиеся для записи разговоров. Некоторое время назад операция "Тау" прекратилась. Но Ховард, уволенный в 1983 году, никак не мог быть виновником ареста Полещука, который возобновил сотрудничество с ЦРУ в Африке в начале 1985 года. Конечно, Ховард мог узнать о том, что Полещук был шпионом в 70-е годы, но это маловероятно. Старые дела были заперты в сейфе, к которому Ховард не имел доступа. Но что или кто, если не Ховард, стоит за провалом Полещука? Резидент КГБ сообщил, что Полещук пришёл к тайнику в нетрезвом виде. Однако Гербер не знал, так ли это было на самом деле. Это могла быть дезинформация КГБ. Разумеется, если резидент КГБ намеренно дезинформировал своих людей, это тоже что-то значило. Глядя на фотографии волков, Гербер терялся в догадках.

В октябре 1985 года в отдел СВЕ поступила очередная тревожная телеграмма из Лиссабона. 4 октября офицер ЦРУ должен был встретится с Геннадием Сметаниным, известным под псевдонимом миллион, но тот не пришёл. Во время их последней встречи, состоявшейся 6 августа, Сметанин сказал, что должен уехать в отпуск в Москву, но рассчитывает вернуться задолго до намеченного на 4 октября рандеву. Сметанин и его жена Светлана занимались шпионажем в пользу ЦРУ с 1983 года. В Управлении этого офицера ГРУ назвали миллион, так как ровно столько он запросил, вызвавшись сотрудничать с ЦРУ. Получив решительный отказ, он умерил свои аппетиты до 360 тысяч долларов. По его словам, ему была необходима именно эта сумма, чтобы покрыть растраченные из казны ГРУ деньги. Управление заплатило ему, но к его истории отнеслось с подозрением.

Никто не верил, что в такой маленькой точке, как Лиссабон, офицер ГРУ мог безнаказанно стащить 360 тысяч. Позже Сметанин признался, что солгал. Он не крал никаких денег, а просто пытался продаться подороже.

И вновь Герберу пришлось задуматься. Что случилось со Сметаниным? О чём говорит тот факт, что и он, и Полещук исчезли во время отпуска?

В середине ноября пропал очередной шпион, на этот раз в Германии. Чарльз Левен, сотрудник, работавший с офицером КГБ Геннадием Вареником, агентом по кличке Фитнесс, последний раз видел своего подопечного 4 ноября. Они договорились встретиться снова, но Вареник на встречу не явился. Устроив проверку, Левен выяснил, что вместе с Вареником исчезли его жена и дети. Левен познакомился с Вареником в апреле 1985 года, вскоре после того, как молодой офицер КГБ предложил свои услуги в качестве шпиона. Вареник растратил казённые деньги — семь тысяч долларов — и был страшно напуган. На эти деньги он купил платье жене, новую мебель, одежду для дочерей и книги для себя. Наличных, выданных ему ЦРУ, с лихвой хватило, чтобы вернуть долги КГБ.

"Вареник сообщил мне, что КГБ на случай чрезвычайных обстоятельств разработал план проведения секретной операции, которая, по сути, предполагала убийство американских солдат и их семей, — вспоминал Левен позже. — По поручению КГБ Вареник должен был найти рестораны, расположенные рядом с военными базами США, где можно было спрятать мини бомбы. КГБ планировал взорвать бомбы, когда рестораны будут переполнены, а затем обвинить в убийствах немецких террористов. Советские спецслужбы надеялись, что взрывы расстроят отношения между США и Германией, создадут видимость того, что войска США больше нежелательны в Германии, и напомнят немцам, что и они не защищены от терактов".

"Геннадию была отвратительна сама мысль об убийстве ни в чем не повинных американцев, — позже сказал Левен. — Не то чтобы у него были проамериканские настроения… Просто то, что КГБ планировал убийство невинных мужчин, женщин и детей, приводило его в ярость".

Отчёты Левена о планах с мини бомбами вызвали ажиотаж в Лэнгли. Некоторые офицеры отдела СВЕ из "стариков" сомневались, что КГБ когда-нибудь осуществит эту операцию в духе ковбойского боевика. Но остальные придерживались другого мнения, утверждая, что план с мини бомбами был наглядным примером чудовищной жестокости КГБ.

"Мы сообщили Белому дому о плане с мини бомбами, и можете себе представить, какова была реакция президента Рейгана и его советников, — вспоминал Эймс позже. — Это лишний раз доказывало, что империя зла все ещё существует.

Левен считал, что план с мини бомбами не выдумка. ЦРУ отправило своих офицеров в некоторые из ресторанов, в которых, по словам Вареника, должны были быть заложены бомбы. "вся его информация подтвердилась", — сказал Левен.

Но Вареник не ограничился предупреждением о плане с мини бомбами. Он также утверждал, что три высокопоставленных члена западногерманского правительства работали на КГБ.

"Геннадий предоставил нам богатейшую информацию об операциях КГБ в Германии. Он хотел как можно больше насолить КГБ, — заметил Левен. — Со временем он его возненавидел".

В октябре Вареник в панике связался с Левеном. Он был уверен, что КГБ вот-вот начнёт операцию с мини бомбами.

«Геннадий сказал: "Я не знаю, что делать. Мы должны этому помешать". Потом он заявил: "Если вы хотите, чтобы я дезертировал, я так и поступлю и сделаю публичное признание". Но я попросил его повременить с этим и держать ухо востро, пока мы держим ситуацию под контролем», — вспоминал Левен позже.

4 ноября у Левена состоялась внеочередная встреча с Вареником на конспиративной квартире ЦРУ. "Геннадий сказал, что его посылают в восточный Берлин за инструкциями относительно плана с мини бомбами. Мы оба страшно нервничали, не зная, что случится дальше".

Офицеры договорились встретиться, как только Вареник вернётся из восточного Берлина и будет готов выйти на связь. Левен ждал сигнала, но его не последовало. Теперь он опасался, что Вареника арестовали, а его семью выслали в Москву.

В телеграмме Левену Гербер спросил, не замечал ли Вареник в последнее время каких-либо странных событий в резидентуре КГБ. Левен вспомнил: Вареник сказал ему, что в сентябре резидента КГБ в Бонне неожиданно вызвали в Москву, но, когда он вернулся, Вареник не заметил в нем никаких перемен.

Гербер взял это на заметку. Резидент КГБ в Вашингтоне сообщил своим людям о Полещуке, вернувшись из Москвы в сентябре. Резидента КГБ в Бонне также вызвали в Москву в сентябре. Что это — простое совпадение или пища для размышлений? Трое агентов Гербера пропали без вести.

Теперь он был абсолютно уверен, что Ховард не был виновен в исчезновении всех троих. Вареник занимался шпионажем всего восемь месяцев. Про него Ховард знать не мог. Нужно было искать другое объяснение.

В другой части комплекса Лэнгли начальник отдела контрразведки ЦРУ Гарднер Гас Хэтэуэй тоже бился над загадкой исчезновения Вареника и был готов прийти к тому же выводу, что и Гербер. Он задавал себе тот же вопрос: если не Ховард, то что или кто за этим стоит? 60-летний Хэтэуэй посвятил почти 40 лет жизни исключительно операциям против Советского Союза и восточной Европы. Другие направления работы его никогда не интересовали. Именно Хэтэуэй в своё время настоял на встрече сотрудников Управления с Толкачёвым, и именно он был главой резидентуры в Москве, работники которой предупредили агента Федору о грозящей ему опасности. В Управлении Хэтэуэй прославился после того, как в 70-е годы в одиночку остановил группу переодетых пожарниками офицеров КГБ, когда те пытались проникнуть в самое секретное помещение узла связи ЦРУ во время пожара в посольстве США в Москве.

Все остальные в страхе бежали, но Хэтэуэй загородил собой дверь и отказался сдвинуться с места, когда появились лжепожарники с топориками в руках. Хотя Хэтэуэй никогда не выступал в средствах массовой информации, его имя периодически мелькало в статьях и книгах. Его неизменно описывали как "аристократа с мрачным чувством юмора".

Хэтэуэй и Гербер стали сравнивать свои записи и обмениваться идеями. Рождественские праздники и Новый год принесли обоим новые неприятные известия. В середине декабря до Управления дошли сведения об аресте Геннадия Сметанина и его жены Светланы. На них надели наручники прямо в электричке, когда они возвращались в Москву с дачи родственников. Позже КГБ заявит, что в подкладке кожаного ремешка Светланы обнаружили 44 бриллианта. В январе 1986 года сотрудники Управления подтвердили, что 4 ноября на территории восточного Берлина был арестован и Вареник.

Хэтэуэй и Гербер решили, что пора действовать. В январе 1986 года Гербер сообщил Граймс о понесённых потерях. Он также довёл до ее сведения, что Управление только что завербовало двух новых агентов в восточной Европе.

— Вы будете отвечать за то, чтобы эти двое остались в живых, — сказал он.

Гербер хотел, чтобы Граймс лично занималась новыми шпионами. Она должна напрямую работать с сотрудниками ЦРУ в восточной Европе, которые встречаются с агентами лицом к лицу. Отчитываться она будет непосредственно перед Герберам. Больше никто в отделе не должен знать о новичках. Однако она может выбрать себе помощника. Ни секунды не колеблясь, Гримас сказала, что хочет работать с Дианой Уортен. Гербера это не удивило. Он знал, что в 70-е годы обе женщины уже участвовали в аналогичной закрытой для других сотрудников операции, проходившей в угловой комнатке на пятом этаже. Сотрудникам было объявлено, что в новом офисе расположится секретариат, где клерки печатают и подшивают документы, но в действительности он был создан для помощи в работе с Дмитрием Поляковым — агентом по кличке Топхэт. Генерал ГРУ передавал в Управление такое количество секретных военных материалов, что ЦРУ не успевало их обрабатывать.

Гербер был доволен, что Граймс и Уортен будут работать в паре. Если в Управлении прознают, что Граймс прикреплена к новому шпиону, все решат, что агент действует где-нибудь в Африке, а не в восточной Европе, так как Граймс возглавляла африканское отделение. Уортен же служила в контрразведке, сотрудники которой редко руководили работой шпионов на местах.

— Гербер, Граймс и Уортен приняли драконовские меры безопасности, — позже вспоминал один из их боссов. — Никто не смог бы вытянуть из этих двух женщин имена новых агентов.

В январе происходящее было доложено директору Кейси. Хэтэуэй, Гербер, его заместитель Милтон Берден и шеф тайных операций Клэр Джордж сообщили ему о необъяснимых исчезновениях и арестах агентов.

— Как, черт возьми, вы решаете эту проблему? — рявкнул Кейси.

Они ответили, что выясняют, не удалось ли КГБ каким-то образом перехватить сообщения ЦРУ. Это предположение казалось логичным. В конце концов, ЦРУ прослушивало линии связи КГБ и ГРУ в ходе операции "Тау". Позже один из офицеров ЦРУ сказал: «мы думали: "Если нам это удалось, то им, вероятно, тоже"».

Кейси решил начать собственное расследование. Он попросил Джона Х. Стайна изучить дела потерянных агентов.

Стайн был опытным сотрудником в вопросах, касавшихся Советского Союза и восточной Европы. На его счету была служба на посту шефа отдела СВЕ и заместителя руководителя Оперативного директората, теперь же он заканчивал работать в качестве генерального инспектора ЦРУ, в обязанности которого входило руководство борьбой с растратами, мошенничеством и злоупотреблениями служебным положением внутри Управления. Стайн спросил Кейси, когда ему нужен отчёт о расследовании. "вчера", — буркнул Кейси.

Следующие несколько месяцев были отмечены рядом ключевых событий, которые разворачивались с головокружительной быстротой.

В феврале 1986 года до Управления дошли сведения о том, что 24 января на Транссибирской магистрали сотрудники КГБ остановили шедший на Запад поезд и изъяли грузовой контейнер со множеством электронных датчиков.

Операция "Абсорб" провалилась. (Позже сотрудники госбезопасности скажут мне, что КГБ неплохо нажился на операции "Абсорб". Советские спецслужбы не только перехватили новейшую технику ЦРУ, но и сумели выбить 500 тысяч долларов из японской компании, которая согласилась доставить этот грузовой контейнер ЦРУ в Гамбург. КГБ пригрозил японской компании, что обвинит ее в связях с ЦРУ, если она не заплатит за молчание взятку размером в полмиллиона долларов. Если верить КГБ, японцам ничего не оставалось, как согласиться. (Прим. авт.)

10 Марта КГБ устроил засаду офицеру московской резидентуры ЦРУ Майклу Селлерсу, когда тот направлялся на встречу со шпионом по кличке Коул. Настоящее имя Коула не было известно ЦРУ, так как он не назвал его Селлерсу, но позже в Управлении узнали, что это был Сергей Воронцов, офицер, работавший в московском управлении КГБ. Как ни странно, настоящую фамилию Воронцова рассекретили сами русские. После того, как Селлерса объявили персоной нон грата и выслали из страны, советское правительство направило в Госдепартамент ноту протеста, указав на Воронцова как на шпиона, с которым должен был встретиться Селлерс. Воронцов занимался шпионажем с 1984 года, информируя ЦРУ о том, как местные органы госбезопасности следят за посольством США в Москве. В 1985 году воронцов передал Селлерсу образцы "шпионского порошка", распыляемого КГБ в автомобилях представительства США.

В середине марта шпион по кличке Виллидж получил распоряжение вернуться в Москву со своего места работы в Сурабае (Индонезия). После пересечения границы он бесследно исчез.

В конце Марта сотрудник ЦРУ в Бонне нашёл в своём почтовом ящике письмо, автор которого утверждал, что может сообщить ЦРУ причины ареста Вареника в обмен на 50 тысяч долларов. Аноним назвался офицером КГБ и упомянул о своей дружбе с Вареником. В качестве доказательства того, что он говорит правду, автор написал, что с Вареником работал офицер ЦРУ Чарльз Левен. В то время Левен был под крышей Госдепартамента, и никто не должен был знать о его связи с Вареником. Автор письма также намекнул на то, что КГБ нашёл способ перехвата сообщений ЦРУ. Он подчеркнул, что его письмо строго конфиденциально и его ни при каких обстоятельствах нельзя пересылать в штаб-квартиру ЦРУ "электронными средствами связи".

Офицер в Бонне отправил письмо с курьером в ЦРУ, где его тщательно изучили Хэтэуэй, Гербер и Пол Редмонд-младший, заменивший Родни Карлсона на посту главы контрразведки отдела СВЕ[5].

Эта троица нарекла автора письма "мистером Икс" и незамедлительно решила заплатить ему 50 тысяч долларов. Берлинскому сотруднику было приказано доставить наличные в указанное в письме место в восточном Берлине. Через несколько дней пришло второе письмо. На этот раз "мистер Икс" сообщил им некоторые подробности. Он утверждал, что КГБ, используя электронные средства, перехватывает телеграммы ЦРУ, отправляемые через его секретный центр связи в Уоррентоне, штат Вирджиния. Он обвинил также Чарльза Левена в том, что тот прикарманил деньги, которые Управление передало ему для Вареника. И снова "мистер Икс" попросил 50 тысяч долларов, пообещав в обмен на деньги предоставить им более подробную информацию. Для затравки он упомянул о том, что в уоррентонском центре действует "крот".

Гербер, Хэтэуэй и Редмонд были готовы допустить, что КГБ занимается электронным перехватом телеграмм ЦРУ. Большая часть переписки ЦРУ проходила через уоррентонский центр, и, если КГБ получил доступ к этим сообщениям, он мог узнать имена шпионов. Однако обвинения, выдвинутые "мистером ИКС" против Левена, были абсурдны. Левен работал на Гербера в Москве и пользовался его доверием. Доверял ему и Хэтэуэй. У Редмонда и остальных возникли подозрения относительно самого "мистера Икс".

— КГБ и раньше посылал нам подобные записки, неизменно вставляя разные гадости про наших офицеров, — сказал Редмонд позже.

И хотя своими обвинениями против Левена "мистер Икс" не столько испортил тому репутацию, сколько вызвал недоверие к себе, трое руководителей все же сошлись на том, что Левена следует допросить, а "мистеру Икс" — заплатить.

В ожидании ответа от "мистера Икс" Редмонд решил устроить проверку уоррентонского центра связи. Он распорядился, чтобы за границу были отправлены два сообщения. Первая телеграмма была послана через центр резиденту ЦРУ в Найроби. В ней сообщалось, что заместитель Гербера Милтон Берден вскоре приедет туда, чтобы завербовать конкретного офицера КГБ. Спустя несколько недель из Найроби в штаб-квартиру ЦРУ было передано сообщение, что Берден успешно завербовал офицера для шпионской деятельности в пользу ЦРУ. Вторая телеграмма Редмонда была отправлена из штаб-квартиры в московскую резидентуру. Она гласила, что офицер КГБ в Бангкоке успешно завербован ЦРУ. В телеграммах Редмонда не было ни слова правды. Управление и не собиралось вербовать этих двух офицеров. Но если КГБ перехватывал сообщения ЦРУ, то, по мнению Редмонда, обоих офицеров КГБ немедленно вызвали бы в Москву на допрос. Редмонд сделал передышку и стал ждать реакции.

— Я выбрал двух офицеров КГБ, которые совсем не были приятными людьми, и, честно говоря, надеялся, что, если КГБ читает нашу переписку, они будут арестованы и их карьере придёт конец, — признался Редмонд.

Однако так ничего и не произошло. Офицеров не вызвали в Москву.

В течение 1986 года "мистер Икс" прислал в Управление тесть писем, в каждом из которых настойчиво утверждал, что КГБ читает телеграммы ЦРУ. Но в конце осени 1986 года проверка Редмонда была завершена, и Гербер с Хэтэуэем убедились в том, что "мистер Икс" — мошенник, дело с которым стоило им немалых денег.

Тем временем в Управление продолжали поступать тревожные известия. 7 мая был арестован Эрик Сайтс, официально занимавший должность атташе посольства США в Москве, при попытке выйти на связь со шпионом ЦРУ по кличке Истбаунд. Лишь спустя несколько лег ЦРУ обнаружит, что Истбаунд был "подставой" — офицером КГБ, который завербовался с целью разоблачить сотрудника ЦРУ и дезинформировать противников.

— Что, черт побери, творится в Москве? — заорал взбешённый Кейси, узнав о том, что Сайтса объявили персоной нон грата и выслали из СССР.

Прошло уже четыре месяца с тех пор, как ему сообщили о потерях 1985 года, однако по-прежнему никто ничего не знал. Кейси поторопил Джона Стайна с расследованием.

Вскоре Стайн положил ему на стол отчёт на десяти страницах. Он пришёл к выводу, что каждое из изученных им дел содержало "семена своего провала". Потери, по его мнению, скорее всего не были связаны между собой. Одних шпионов сдал Эдвард Ли Ховард, другие были раскрыты по собственной вине или в результате оплошностей работавших с ними офицеров ЦРУ. Ничего похожего на электронный перехват или, не дай Бог, "крота", Стайну обнаружить не удалось.

Отчёт Стайна не убедил ни Хэтэуэя, ни Гербера, ни Редмонда. В мае Хэтэуэй отправил телеграмму Жанне Вертефей, резиденту в Либревиле, столице западноафриканского государства Габон. Срок ее командировки истекал в июне, и он сообщил Жанне, что по возвращении ее ждёт спецзадание. Вертефей, которая относилась к Хэтэуэю с симпатией и восхищением, сразу же согласилась на любую предложенную им работу, однако ряд проблем задержал ее в Габоне до конца октября.

Позже федеральные следователи резко осудят Хэтэуэя и Управление за то, что официальное расследование потерь было отложено до приезда Вертефей. Однако пятимесячный разрыв между телеграммой Хэтэуэя и ее прибытием в Лэнгли не был основной причиной недостаточно пристального внимания высшего руководства ЦРУ к потерям 1985 года. За несколько недель до возвращения Вертефей ракета типа "земля — воздух", запущенная никарагуанским солдатом, прямым попаданием сбила грузовой самолёт С-123, летевший низко над землёй. Четыре дня спустя Юджин Хазенфус, единственный из оставшихся в живых пассажиров, на пресс-конференции в Манагуа признался, что поставлял оружие мятежникам, пытавшимся свергнуть Сандинистское правительство. По его словам, этот рейс финансировался ЦРУ.

Конгресс, наложивший двухлетний запрет на оказание помощи мятежникам, был в ярости, сразу же заподозрив Белый дом и директора Кейси в том, что они обходят закон. Управление оказалось на осадном положении. Это событие заставило директора Кейси надолго забыть о других неотложных делах.

Тем временем Хэтэуэй, Гербер, Редмонд и прибывшая из Африки Вертефей продолжали следить за действиями КГБ в Москве. 22 октября ТАСС передал мрачную новость: "Казнён шпион ЦРУ Адольф Толкачёв". Расправа над агентами Управления в Москве началась.

В том же месяце ЦРУ стало известно, что агенты Сергей Моторин и Валерий Мартынов с в тюрьме. Их арестовали в августе 1985 года, то есть более года тому назад. Но почему КГБ скрыл факт арестов? КГБ даже организовал телефонный разговор между Моториным, находившимся в Москве, и его подружкой в Вашингтоне. Сотрудники ФБР, подключившиеся к разговору, слышали, как Моторин заверил ее, что у него все в порядке. Очевидно, телефонный разговор был частью хитроумного плана КГБ.

— Органы госбезопасности явно старались скрыть от нас то, что произошло в 1985 году, — сказал Редмонд позже.

В ноябре 1986 года Вертефей начала встречаться с членами своей спецгруппы. Все они были отобраны Хэтэуэем. В состав группы вошли Фрэн Смит, Бенджамин Франклин Пеппер и Дэниэл Р. Нескьюр. Смит считался ветераном среди офицеров отдела СВЕ. Пеппер, который был в отставке уже несколько лет, в 60-е годы прославился как ведущий оппонент Джеймса Энглтона с его параноидальными теориями. Нескьюр, незадолго до того вышедший в отставку, был автором аналитического труда о Ларри Ву Тайчине, "кроте" в ЦРУ, который занимался шпионажем в пользу коммунистов около 30 лет.

Хотя Пол Редмонд-младший был рад тому, что Хэтэуэй назначил спецгруппу для расследования так называемых "потерь 1985 года", его раздражала медлительность сотрудников Управления. Кроме того, он был обеспокоен, что Кейси и его ближайшие помощники, поглощённые развитием скандала, известного как "Иран-контрас", практически не обращают внимания на кровавые расправы в Москве.

— Редмонда не назовёшь скрупулёзным человеком, — позже сказал один из его бывших коллег по ЦРУ. — Но благодаря своему умению настоять на решительных действиях он всегда был и будет ценнейшим кадром в Управлении. Он никого не боится и обожает атаковать.

Редмонд решил, что настало время перейти в наступление. Он составил докладную записку Кейси. "КГБ беспрепятственно одну за другой заваливает наши операции, — объявил он. — 45 операций в Советском Союзе и восточной Европе находятся под угрозой".

В этой докладной не было принципиально новой информации. Редмонд просто суммировал и подчеркнул то, что он, Гербер и Хэтэуэй обсуждали все эти месяцы. Но в его изложении сухие факты превратились в пламенное негодование потрясающего Библией евангелиста. Кроме того, Редмонд прямо заявил, что подозревает, что в Управление проник "крот". Он отправил докладную шефу отдела СВЕ Герберу на одобрение и возможные поправки. Гербер посоветовал смягчить ее. В докладной Редмонд ссылался на несколько старых, времён 70-х годов, дел и дело Тригона. Гербер предложил ему ограничиться упоминанием агентов и операций, проваленных с 1985 года. Редмонд составил их список.

1. Сфиэ

2. Тикл

3. Уэй

4. Миллион

5. Операция "Тау"

6. Фитнесс

7. Операция "Абсорб"

8. Коул

9. Виллидж

10. Истбаунд

11. Джентил

12. Гоз

По его подсчётам, десять агентов были арестованы и, очевидно, приговорены к высшей мере наказания. Это было чудовищно! Он не мог вспомнить другого случая в истории ЦРУ, когда было бы раскрыто столько агентов. Редмонд направил Герберу Новый вариант докладной, где снова предупредил о том, что в ЦРУ мог просочиться "крот".

Гербер не раз перечитал докладную Редмонда и был согласен с коллегой. Не зря он принял столько мер предосторожности, сохраняя в тайне имена новых агентов отдела СВЕ. Но при одной мысли о "кроте" Герберу становилось не по себе. Он не хотел, чтобы в ЦРУ снова разгорелась жестокая "охота на ведьм" в духе Джеймса Джесуса Энглтона. Гербер твёрдо решил, что, если начнутся поиски "крота", он сделает все, чтобы сохранить репутации невиновных сотрудников. Гербер внёс незначительные поправки в докладную Редмонда и направил ее наверх. Они стали ждать реакции. Ее не последовало.

В декабре с Кейси случился приступ прямо на рабочем месте. Врачи обнаружили злокачественную опухоль мозга и госпитализировали его. Заместитель Кейси Роберт М. Гейтс был назначен исполняющим обязанности директора. Потом он будет клясться, что ему никто не доложил, насколько серьёзны были потери 1985 года.

* * *

Говорит Рик Эймс

Вулси (директор ЦРУ) назовёт меня "серийным убийцей" и сравнит с Бенедиктом Арнольдом. Сначала отвечу на обвинение в "серийных убийствах: во-первых, я никого не расстреливал. Во-вторых, если бы в нашей стране была предусмотрена высшая мера наказания за шпионаж, у агентов, которых я предал, тоже были бы руки в крови! Интересно, назвал бы Вулси Полякова "серийным убийцей"?

Его замечание насчёт Бенедикта Арнольда представляется мне более занимательным. Пытаясь придерживаться исторических фактов, а не легенд, фольклора и официальной мифологии, позволю себе высказаться на эту тему. При этом, естественно, прошу учесть, что я прочёл оба превосходных романа Кеннета Робертса — "Арундель" и "вооружённый сброд», основанных на достоверной биографии Арнольда. Мне остаётся только предположить, что Вулси знает об Арнольде лишь понаслышке и явно поторопился со своим неподходящим сравнением.

Арнольд пообещал сдать Вест-Пойнт ради денег и славы, и, хотя его планы провалились, он все-таки неплохо нажился. Я тоже разбогател, хотя и временно. Тем не менее эта аналогия не проходит по нескольким пунктам.

Арнольд был глубоко разочарованным и доведённым до отчаяния человеком, находившимся в противостоянии с большинством своих военачальников и политических руководителей. Он чувствовал, что его травят, и, вероятно, так оно и было. В те времена, при тех обстоятельствах, верность нации и государству ещё не успела принять жёсткие формы законченной традиции, мифологии и ортодоксальности. Человек, отрёкшийся от Революции, обладал моральным и этическим правом выбора сторон, даже мог перейти на сторону противника, хотя, пожалуй, и не с целью личной наживы. Идея борьбы за независимость превратилась в войну за Независимость, и Арнольд постепенно осознал, что вожди революции не заслуживают победы и он больше не будет поддерживать их. Поэтому и решил стать перебежчиком.

Теперь рассмотрим мой случай. Изначально в своём стремлении надуть Советы я руководствовался чисто финансовыми соображениями, но в основе выбора, который я сделал в средине июня, — гораздо более сложная смесь разнообразных мотивов. Одно лишь то, что мне в голову могла прийти мысль об афере, которую я провернул, наглядно демонстрирует результаты подавления человеческой психики. Возникает вопрос: что, помимо возрастного кризиса и новой жены, могло послужить причиной охватившего меня азарта? в отличие от Арнольда, я не страдал манией преследования, однако со временем убедился, что большинство моих руководителей ведёт себя крайне безрассудно, демонстрируя абсолютную некомпетентность в осуществлении своих безумных замыслов. Безумием в первую очередь была сама демагогия холодной войны, а также коррумпирование разведки, или, если хотите, злоупотребление ею. Как ни странно, я, подобно Арнольду, в конце концов поверил в то, что имею право на вынесение собственных суждений, что я все понимаю гораздо лучше своих руководителей. Побуждаемый этими чувствами, я перешёл к действиям и так же, как он в своё время, пошёл на риск. Однако моё предательство было гораздо более радикальным, чем измена Арнольда. Арнольд поднял вооружённый народ против доверявших ему правительства и новорождённого государства и задумал сдать стратегический пункт Вест-Пойнт британцам, чтобы помочь им выиграть войну и подавить революцию. Естественно, это предполагало огромные потери среди его солдат. Что касается моего дела, то я убеждён, что не ставил под угрозу ни автономию, ни безопасность, ни интересы Америки, не говоря уже о жизнях американцев. Я не отрицаю, да и не смог бы отрицать, что причинил огромный вред сравнительно небольшому числу людей, и это заставило многих страдать. Однако если уж говорить начистоту, никакой войны не было, несмотря на десятилетия лицемерия и лжи.

Здесь мне хотелось бы сделать лирическое отступление. Натан Хэйл — официальный покровитель ЦРУ, практически причисленный к рангу святых. Его статуя выставлена в здании ЦРУ на всеобщее обозрение. Но с самых первых дней существования Управления настоящим кумиром и предметом ревностного почитания являлся вовсе не Хэйл, а майор Джон Андрэ — британский офицер, который руководил работой Бенедикта Арнольда После побега Арнольда его поймали и повесили. Хэйла в ЦРУ считают кем-то вроде бесхребетного слабака, в то время как Андрэ — не шпион, а руководящий офицер — пользуется безграничным уважением. Конечно, здесь сыграл известную роль тот факт, что он был английским джентльменом, но, по-моему, истинные причины этого восхищения гораздо глубже и содержательнее. Поскольку я сам был и оперативником, и шпионом, можете не сомневаться: я испытал на своей шкуре отношение к каждой из этих двух ролей в отличие от "штабных крыс", руководство Управления систематически порочит и унижает шпионов. Аллен Даллес, к примеру, обожал цитировать изречение сэра Фрэнсиса Уолсингэма о том, как он завербовал "неотёсанного увальня" в шпионы. Андрэ же считается примером профессионализма.

На мой взгляд, это лишний раз доказывает, что шпионаж порочен по своей природе. Все мы презираем предателя, чем бы он ни украшал и как бы ни оправдывал свою измену и как бы наша страна ни прославляла тех агентов, которые нам помогают… Давайте посмотрим правде в глаза: мы восхищаемся тем, кто убеждает другого предать свою родину, а не тем, кто совершает это предательство.

Говорят другие

Мой муж был и прекрасным отцом — честным, добрым, сильным. Мы познакомились в театре и полюбили друг друга с первого взгляда. Летом 1970 года мы поженились. Я работала учительницей в школе, а он был офицером спецслужб. В отличие от большинства своих коллег, он не пил, не курил и не заводил связей на стороне. Он обожал читать приключенческие романы, например, Джека Лондона. В 1980 году у нас родилась первая дочь. Жизнь была просто сказкой… мы очень любили друг друга. Сколько радости было, когда в январе 1982 года в КГБ ему сказали, что посылают в Германию! Его отец занимал высокий пост в КГБ, и мой муж делал все, чтобы тот мог им гордиться. В Бонне он просто выкладывался на работе, хотя остальные в его спецгруппе бездельничали и смеялись над ним. Там родилась наша вторая дочь, но нам было очень трудно. Не хватало денег на одежду, даже ка еду… Я не жаловалась, но он очень переживал, что не может обеспечить семью, и в конце концов у него началась депрессия. Он нашёл немца, который согласился поставлять ему информацию, но потом оказалось, что этот немец шпион, и мой муж стал бояться, что нас всех с позором вышлют в Москву. В ноябре 1985 года он сказал мне, что уезжает в восточный Берлин на важную встречу, и в тот же день один из его сослуживцев передал мне от него записку, где было сказано, что я должна взять детей и срочно выехать в Москву. Мы наспех собрались и поехали, но я забыла паспорт… Когда я вернулась в нашу квартиру, ее уже обыскивали офицеры КГБ, и меня туда не пустили. В Москве мне сказали, что его арестовали за контрабанду, но, по их словам, мне не нужно было волноваться, потому что его защитит отец.

Жена Геннадия Вареника


Мой сын не предавал свою родину. Да, он рассказал агентам ЦРУ о плане подложить бомбы в места, где бывают американцы, но я не верю, что он сделал что-либо в ущерб своему народу. Я работал в КГБ, но сейчас я в отставке. Я участвовал в великой Отечественной войне и имею награды. После войны я отвечал за борьбу с диссидентством и допрашивал шпионов. Я хорошо справлялся со своей работой, и моя совесть чиста. Перед отъездом в Германию сын сказал мне: "Я отомщу фашистам за тех 20 миллионов, что погибли во время войны!" Но я никогда не хотел, чтобы он пошёл по моим стопам. Он всегда был слишком доверчив, слишком честен и добросовестен. Он идеализировал эту работу, наверное, прочёл слишком много книг про разведчиков. Романтики всегда погибают первыми во имя долга… В разведке должны служить жёсткие люди, а мой сын был мечтателем. Как-то он признался мне, что в Германии начальник заставляет водить его жену по магазинам и помогать ей по хозяйству. Он говорил мне, что все его коллеги — алкоголики. Я предупредил его, что нужно держать язык за зубами. Народ должен верить, что в КГБ работают одни крутые парни. Пусть иногда они перегибают палку, пусть их боятся — от этого их будут уважать ещё больше. Зря он связался с этими хищниками из ЦРУ. Они его использовали. Он был всего лишь мальчишкой славным мальчишкой, который совершил ошибку. Будь его профессия другой, наказание не было бы таким суровым. Несколько лет в тюрьме — и свободен. Но только не в КГБ. Они должны были показать, что они крутые…

Отец Геннадия Вареника


Отец Геннадия работал в КГБ, и ему очень хотелось быть на него похожим, но потом он во всем разочаровался. Многие коллеги по резидентуре добивались повышения по службе, включая в отчёты то, что они видели по телевизору, или откровенные выдумки. Мы с ним были ровесниками, но его жизнь коренным образом отличалась от моей. Мы вели долгие задушевные разговоры, доверяли друг другу и, в конце концов, стали друзьями. У нас с женой долго не было ребёнка, и когда наконец он родился, Геннадий, узнав об этом, подарил мне золотой медальон. "Это для твоего сына, — сказал он. — Скажи ему как-нибудь, от кого этот подарок! Услышав о его аресте, я три месяца не спал по ночам. Все думал, может, это я в чём виноват… меня беспокоила судьба его жены и дочерей, но я не решался с ними связаться. После того, как он был казнён, я вернулся в штаб-квартиру ЦРУ. Помню, в мой кабинет зашёл Рик Эймс, и мы заговорили о потерях. Он видел, как я был расстроен. Я сказал ему, что не успокоюсь, пока не выясню, что произошло с Геннадием — кто его предал. Я помню, как Рик тогда взглянул на меня, но не произнёс ни слова.

Офицер ЦРУ, руководивший Геннадием Вареником


Этот человек — предатель. Зачем окружать его романтическим ореолом? Он был ничтожеством. У нас не было никаких оснований предполагать, что он совершил измену по идеологическим соображениям. На суде он, естественно, нёс всякую ересь про какой-то заговор с целью убийства американских солдат, про коррупцию в КГБ. Чего ещё можно было от него ожидать? Приговор ему был известен заранее. Лично я горжусь проделанной мной работой и не собираюсь оплакивать этого предателя.

Следователь КГБ


Посылки, которые я носила в Лефортовскую тюрьму, ему не передавали. Когда мне разрешили с ним увидеться, он был похож на мертвеца. Весь бледный, заговаривается… Я пыталась сдержаться, но все-таки заплакала. Детям я сказала, что их отец разбился в авиакатастрофе. Соврала, что он был военным и неудачно спрыгнул с парашютом. Ещё я говорила: "может быть, он не умер, а живёт в далёкой стране. Скучает без нас, пишет нам письма каждый день, но почему-то эти письма до нас не доходят. Во время нашего последнего свидания он сказал мне, что не сделал ничего плохого своей родине, только КГБ. На суд нас не пустили. Мы получили извещение о том, что его казнили 25 февраля 1987 г. Но, возможно, он ещё жив… Правда ведь? всякое бывает… Замуж я больше никогда не выйду. Мы, русские женщины, если уж полюбим, то на всю жизнь. Мне хочется верить, что когда-нибудь он вернётся домой. С тех пор многое изменилось… Наши дочери выросли. Все эти годы его не было с нами, но я обо всем ему расскажу. Я расскажу ему, как тяжело нам было без него. И какое счастье, что он наконец со мной… мы посмеёмся над нашими бедами и горестями. Когда он вернётся, все наладится. Мы доживём свою жизнь вместе — лишь бы только он пришёл домой.

Жена Геннадия Вареника

Глава 16

В Риме, 1986–1987 г.

Как Рик Эймс объяснял, откуда у него взялись деньги? К июлю 1986 года он уже успел потратить 50 тысяч долларов, которые ему якобы «одолжил Роберт из Чикаго», но при этом у него на руках оставалось ещё порядком наличных. «Я сказал Розарио, что мой друг Роберт и его коллеги собираются сделать крупные капиталовложения в Европе. Поскольку мы уезжали в Рим, то они мне решили выплачивать комиссионные, чтобы я присмотрел за их деньгами», — сказал Эймс.

Годы спустя Розарио повторит историю, рассказанную ей мужем, о щедром Роберте из Чикаго. «Я не видела ничего странного в объяснении Рика… Я знаю немало людей в Колумбии, живущих на комиссионные от капиталовложений», — заявила она.

Давая мне интервью, Эймсы твёрдо стояли на том, что за все время их брака Розарио никогда не выказывала любопытства относительно источника доходов Рика. Она не выспрашивала, что собой представляет Роберт из Чикаго, не интересовалась его фамилией и не удивлялась, почему он ни разу не навестил их, не прислал ни одной открытки с поздравлениями на Рождество или письма, ни разу не позвонил. Розарио также не задавала вопросов, почему ее муж не заявлял о своих «комиссионных» в совместно подаваемых ими налоговых декларациях, которые она сама же подписывала, несмотря на то что эти доходы превосходили зарплату Рика в ЦРУ на десятки тысяч долларов.

Федеральные агенты, допрашивавшие Рика и Розарио, сочли, что вся эта история о Роберте ловко состряпана и что оба супруга лгали, говоря о том, как мало в действительности было известно Розарио. Как стало ясно из моих интервью, той же точки зрения придерживалось большинство близких друзей Эймсов и даже членов их семей. К июлю 1986 года в Розарио проявились совершенно новые стороны характера. Детская наивность исчезла без следа. Розарио стала требовательной, властной. Хорошо знавшим в тот период Эймсов уже одна мысль о том, что Розарио могла молча проглотить версию о Роберте из Чикаго, казалась дикой. Не менее абсурдно выглядела и версия, что кто-то нанял Эймса присматривать за миллионами долларов в своих зарубежных капиталовложениях. Ведь у того не было ни малейшего опыта в этой области, кроме того, он никогда не проявлял никакого интереса к капиталовложениям и настолько плохо вёл свои собственные финансы, что по уши увяз в долгах.

Все это, разумеется, не может служить доказательством того, что Эймс сказал Розарио правду о своих доходах. Но мало кто впоследствии поверит в то, что она была так наивна, как утверждала. Диана Уортен, которая в 1986 году все ещё поддерживала дружеские отношения с Риком и Розарио, позднее предложила следующее объяснение: «Как мне кажется, Розарио должна была спросить Рика о деньгах, и, вероятно, он отшил ее так, что у неё пропало всякое желание задавать какие-то ещё вопросы. Вместо того чтобы докапываться до правды и, возможно, узнать то, что на самом деле она знать не хотела, Розарио решила закрыть эту тему и начала с удовольствием тратить деньги».

Эймсы тратили деньги и впрямь с большим удовольствием.

С того момента, как супруги 22 июля 1986 г. прилетели в Рим, они даже не пытались хоть как-то скрыть свой достаток. Розарио полностью обновила свой гардероб. Во время только одного похода по магазинам она потратила такую крупную сумму, что банк, выдавший Эймсам кредитную карточку, позвонил в Рим, чтобы спросить Рика, не стащил ли кто ее. Быть может, вор старается израсходовать как можно больше денег, прежде чем карточку аннулируют. Шкафы Розарио ломились от нарядов, созданных лучшими дизайнерами и купленных в лучших бутиках Рима. Но наиболее разительные перемены произошли во внешности Рика. Ушли в небытие времена потрёпанных синих свитеров из универмага «Джей Си Пенни», серых полиэстровых штанов и носков, приобретённых за полцены. Теперь Рик щеголял в сшитых на заказ итальянских шёлковых костюмах за 1,5 тысячи долларов, рубашках с монограммами и изготовленных вручную кожаных ботинках. Его зубы, пожелтевшие от многолетнего курения, были скрыты под коронками. Старые очки с чёрной громоздкой оправой отправились на помойку. Рик сделал модную стрижку. Он ездил на спортивной модели «Альфа-ромео» и носил часы «Ролекс». Рик и Розарио обедали в лучших ресторанах Рима, а их телефонные счета каждый месяц достигали 5 тысяч долларов: Розарио ежедневно звонила матери в Боготу. По выходным они осматривали достопримечательности Италии и других стран, при этом всегда путешествовали первым классом и останавливались в лучших отелях Европы.

С первых дней пребывания в Риме Розарио держалась в стороне от коллег Рика. Бросив взгляд на квартиру, которую снимал его предшественник, она заявила: «Здесь я жить не буду!» Квартира была расположена на окраине Рима в многоэтажном доме наподобие тех, что можно увидеть в Штатах. Там жило большинство сотрудников посольства. Это так похоже на американцев, — жаловалась она, закончив осмотр помещения. — Они приезжают в чужую страну и тут же находят жилье, точь-в-точь похожее на то, что оставили на родине». Розарио сняла квартиру в велабро, фешенебельном районе в центре старого Рима, неподалёку от римского Форума. ЦРУ оплатило Новый ковёр и покраску стен всех комнат квартиры. Розарио сама обставила своё жилище. Квартира выглядела элегантно и дорого.

Как-то раз Рика и Розарио пригласили на вечеринку, устроенную сотрудниками резидентуры. Розарио осталась невысокого мнения о присутствовавших на ней женщинах. Некоторые из них работали секретарями в посольстве, потому что другой работы в Риме они не могли найти.

— А вы не хотели бы попробовать себя в роли секретаря? — спросил кто-то.

— Разумеется, нет! — огрызнулась Розарио. — в Мехико-Сити я работала атташе по делам культуры и помощником посла. Я привыкла к тому, чтобы у меня были секретари.

Это было лишь одно из колких замечаний, сделанных ею в тот вечер. Потом Рик ласково отчитал ее за то, что она «задирает нос».

«И вовсе я не задираю нос, — обрушилась на него Розарио. — У меня много друзей из разных слоёв общества, но, скажи на милость, что у меня общего с этими женщинами?»

Большинство из них — матери, гнула свою линию Розарио. У неё самой детей не было. Большинство из них «с радостью покупают замороженную пиццу в лавке при американском посольстве». Розарио превосходно готовила самые изысканные блюда. Годы спустя Розарио жаловалась на то, что жены сотрудников американского посольства в Италии ее не приняли. В ее изложении это звучало так: «Я не разгуливала целыми днями в спортивном костюме и кроссовках. Я знала, что не вписываюсь в круг людей, работавших в посольстве. И, честно говоря, об этом ни капельки не жалела».

Розарио приехала в Рим вовсе не за тем, чтобы вести американский образ жизни или способствовать карьере своего мужа. «в Риме я поняла, что я чья-то жена, и не более того, — впоследствии говорила Розарио, — и это было не по мне!

Американские жены по-настоящему ничего не делают. Особенно если это жены первых секретарей посольства (должность Рика) и им подобных. К тому же Рика никогда никуда не приглашали!»

Розарио решила найти свой собственный круг общения. «Я просто села в такси и велела шоферу отвезти меня в итальянское министерство иностранных дел. Войдя туда, я сказала, что хочу вступить в клуб жён дипломатов». Отвечавшие за него женщины были в шоке. «Они сказали: «О, вы, наверное, из колумбийского посольства», а я им на это ответила: «вовсе нет, мой муж — американский дипломат».

Они не поверили своим ушам. Во-первых, потому, что я говорила по-итальянски, а ни одна из жён американцев до сих пор так и не удосужилась выучить язык. А во-вторых, потому, что у них никогда не было в клубе членов, чей статус был бы равен рангу моего мужа», — вспоминала Розарио. Вскоре она стала посетительницей собраний клуба и подружилась с жёнами нескольких послов. «Если мы и вели какую-то светскую жизнь в Риме, то только благодаря мне, но никак не Рику, — хвасталась Розарио. — Он никогда не хотел ничего делать». Тот факт, что ее муж занимал гораздо менее высокую должность, чем мужья большинства женщин в клубе, отнюдь не беспокоил Розарио: «Его должность была его проблемой, а не моей. Конечно, многих забавлял его ранг, поскольку обычно они общались с людьми, занимавшими в дипломатических кругах более высокие должности. Однако это были образованные и обеспеченные люди. Как раз с такими я и привыкла общаться, поэтому меня приняли в их круг без вопросов».

Розарио начала давать званые обеды в своей квартире. Она восстановила старые колумбийские связи. Когда Хулио Сезар Турбэ Алайя прибыл в Италию в качестве нового посла Колумбии в ватикане, то именно Розарио устроила у себя приём по случаю его приезда. Турбэ в прошлом был президентом Колумбии. Он и назначил в своё время Розарио на должность атташе по культурным связям. Она чувствовала себя перед ним в долгу. «Он попросил меня давать ему уроки итальянского, поэтому я начала очень часто днём посещать резиденцию посла. Но это был всего лишь предлог. На самом деле мы обычно просто пили чай — я, он и его жена».

Суматоха, которую Розарио устроила в дипломатических кругах Рима, не осталась незамеченной. Как-то вечером завистливая жена старшего помощника посла США Максвелла М. Рабба буквально напала на неё во время приёма в посольстве Новой Зеландии. «Представляете, эта женщина подбегает ко мне и говорит: «"Какого черта ты здесь делаешь?" — с возмущением рассказывала Розарио. — Я сообщила ей имя моей подруги из новозеландского посольства и объяснила, что она меня пригласила. Я ей сказала: «вам здесь что-то непонятно?» А потом она снова подошла ко мне и спроста: «Тебе приятно вращаться среди всех этих белокурых англосаксов?» Она вела себя как расистка, явно стремясь меня обидеть, но ничего поделать с моим присутствием на приёме не могла».

Рик решил, что, если они организуют вечеринку для его коллег и их супруг, те будут лучшего мнения о Розарио. Он хотел также, чтобы она познакомилась с Аланом Д. Вулфом, резидентом ЦРУ в Риме, и его заместителем Джоном П. Гауэром. Вечеринка не удалась. Вулф любил крепко выразиться и в тот вечер отпустил несколько непристойных шуток.

«Едва ли во всём Риме найдётся хоть один человек, менее цивилизованный и более грубый, чем Алан вулф, — пожаловалась Розарио Рику после того, как гост ушли. — Он пришёл сюда, напился, уделал мне ковёр. Он отвратителен». Розарио считала всех коллег Рика серыми и вульгарными. «Работники ЦРУ все на один лад, — позднее сказала она. — У них дурной вкус, они плохо одеваются и все как один соответствуют стереотипу дурня-американца… Рик обвинял меня в том, что я запугиваю людей, с которыми он работал. Согласна, наверное, я зашла слишком далеко в своём снобизме или излишне демонстрировала свою образованность во время маленьких вечеринок, на которые он меня таскал. Я имею в виду вечеринки, проводившиеся «в отделе» или как там это у них называется… Ну и что с того?

Один из его сослуживцев спросил меня, есть ли в Колумбии лошади. Нет, вы подумайте только! мы живём посередине бассейна Амазонки. Да, у нас есть лошади. Нельзя меня винить в том, что мне практически не о чем было говорить с этими людьми».

Розарио начала сетовать на судьбу. «миф том, что Рик будет всегда заботиться обо мне, в Риме начал развеиваться, — рассказывала она. — Если мне чего-то хотелось, то я сама должна была это найти. Если я хотела устроить вечеринку, то все ложилось на мои плечи… мне приходилось постоянно подталкивать его и подгонять, чтобы добиться каких-то пустяков». Розарио начала думать, что Рик «превращается в старика».

Дэйвид Сэмсон, навестив Эймсов в Риме, обратил внимание на периодически повисавшую в воздухе неловкую тишину и частые вспышки гнева супруги. «Порой Розарио так унижала Рика, что с ними рядом было просто неприятно находиться». Дэйвид и Анджела Блейк, друзья Рика и Розарио, приехавшие к ним в 1986 году погостить из Нью-Йорка, также были поражены. «Сначала мы удивились, откуда такое богатство. Просто голова шла кругом! мы оба предположили, что деньги водились у Розарио, — позднее сказал Дэйвид Блейк. — Либо так, либо всю эту роскошь оплачивало ЦРУ, чтобы Рик мог спокойно работать "под крышей"». Блейки заметили ещё кое-что. «Когда они только поженились, Рик бросался с высунутым языком выполнять малейшие пожелания Розарио, — рассказывала Анджела Блейк. — Он постоянно зажигал ей сигареты, приносил выпить, всячески угождал. Розарио, похоже, тоже была к нему внимательна и с готовностью что-то для него делала.

Но в Риме она постоянно критиковала и унижала Рика. Мы не могли не обратить внимания на то, что Розарио без умолку болтает о себе и презирает остальных людей. Этой черты характера мы в ней раньше просто не замечали».

Рик всегда защищал Розарио. «Ну, у неё нервишки пошаливают», — говорил он, когда его жена вела себя явно грубо. В другой раз отпускал шутливое замечание о «горячей латинской крови». В тот год на день рождения Розарио он устроил сюрприз — вечеринку в ее любимом ресторане. Рик пригласил посла Колумбии с женой и ещё четыре пары. Когда принесли счёт, Рик расплатился наличными. Розарио сказала ему, что эта неожиданная вечеринка была самым романтичным подарком, который он ей преподнёс за всю историю их отношений. Но восторги вскоре угасли. Уже через несколько дней, когда из-за срочного дела в посольстве Рик опоздал на 15 минут к ужину, Розарио обвинила его в том, что работу он любит больше, чем ее. «Ты вечно извиняешься, — сказала она ему, — но совершенно неискренне, потому что продолжаешь делать вещи, которые меня раздражают».

На следующий день Рик подарил ей цветы. Он ненавидел ссоры. Кроме того, у него были более серьёзные проблемы. Ещё до того, как они переехали в Рим, Рик узнал о потерях 1985 года. «в отличие от всех остальных, я прекрасно знал, что происходит. Я подумал: "Какого черта КГБ это делает? меня из-за них поймают"». КГБ передал Рику в Вашингтоне послание, в котором говорилось, что Влад встретится с ним в Риме 20 октября у аптеки неподалёку от Пьяцца Ре ди Рома. Рик пришёл туда раньше условленного времени. Он был крайне расстроен. За час до встречи он обнаружил у себя в моче кровь. Его отец умер от рака, и Рик был уверен, что его ожидает такой же конец. Он не рассказал о своей проблеме Владу, но выбросить о ней мысли из головы не смог. Из-за этого все, что говорил Влад, Рик слушал не так внимательно, как всегда.

Влад показал Рику фотографию Алексея Хренкова, сотрудника советского министерства иностранных дел, работавшего в посольстве в Риме. Он был назначен новым посредником между Риком и КГБ. Влад предложил, чтобы Рик и Хренков встретились за ленчем. «Быть может, вы скажете своим боссам из ЦРУ, что собираетесь его завербовать», — сказал Влад. Рик кивнул. Хренкова должны были представить Рику на следующей встрече членов дипломатической ассоциации, в которой состояли оба.

— Дружище, у меня для вас плохие новости, — продолжил Влад. — мы были вынуждены накрыть всех, кто был в представленном вами списке.

Рик был ошеломлён.

— Всех? вы арестовали всех в моем списке? всех шпионов до единого?

Влад пожал плечами.

— Большинство из них. Это происходит, пока мы тут беседуем.

— Бог ты мой! — воскликнул Рик. — Да меня из-за вас арестуют! Почему бы вам просто не вывесить над ЦРУ светящуюся вывеску и не написать на ней: "Среди вас агент"?

— Вы должны понять, мы не хотели этого делать. Позднее Эймс вспоминал, как Влад пытался его в этом убедить: «Влад сообщил мне, что решение было принято не КГБ, а на гораздо более высоком уровне. Он сказал: "вы можете быть спокойны, больше этого не повторится. Мы уже не будем так опрометчивы. Если вы дадите нам подобные наводки в будущем, мы обязательно защитим вас, положитесь на нас. Мы сейчас делаем все, что в наших силах, чтобы отвести от вас подозрения"».

Рик страшно расстроился. «С того дня я знал в глубине души, что обречён. Не было сомнений в том, что мне недолго осталось гулять на свободе».

КГБ старался повернуть дело так, будто бы Советы узнали о шпионах, подключившись к центру связи ЦРУ в Уоррентоне, штат Вирджиния. «Также мы, разумеется, валим все на Эдварда Ли Ховарда и согласимся с любыми вашими предложениями», — сказал Влад.

Рик упомянул о деньгах. До этого КГБ дал ему понять, что для него отложены два миллиона долларов. Рик хотел получить из них как можно больше сейчас. «К сожалению, такую сумму сложно доставить в пластиковом пакете», — ответил Влад. Рик предложил, чтобы КГБ перевёл деньги на счёт в швейцарском банке, однако Влад сказал, что это рискованно: легко проследить, откуда деньги пришли. «Как насчёт немецких облигаций на предъявителя? — спросил Рик. — вы можете купить их, а затем передать мне. Они не хуже наличных». Влад сказал: «Нет». Рик предположил, что Влад пытается уклониться от прямого ответа. Он знал, что КГБ не хочет выплачивать ему все сразу, так как в таком случае потеряет над ним контроль. «Дайте мне, сколько можете, наличными», — сказал Рик. Вернувшись вечером домой, он вновь проверил свою мочу. Крови оказалось больше, чем в первый раз. Рик не смог заснуть. Он несколько раз вставал и наливал себе выпить. Внезапно до него дошло, что он прослушал, когда они с Владом договорились встретиться в следующий раз. Рик думал, что встреча назначена на следующий вечер и в том же самом месте, однако до конца в этом уверен не был. Влад должен был дать ему ещё наличных. Вечером Рик ждал Влада у аптеки, но тот так и не появился.

Рик сказал посольской медсестре о проблеме со здоровьем. Она отравила его сдать анализы, и врач диагностировал мочеполовую инфекцию. У Рика с души свалился камень. Несколько дней спустя он получил от штаб-квартиры телеграмму с приказом вернуться в Лэнгли. ЦРУ хотело, чтобы он переговорил с двумя канадскими разведчиками, ведущими расследование по заявлению Виталия Юрченко, утверждавшего, что в правительстве Канады работают «кроты» КГБ. «Кто-то дал маху. То, что Юрченко рассказал нам о Канаде, почему-то не записали на магнитофон», — позднее сообщил Эймс. Все, что у них было по Канаде, — это собственные записи Рика. Он вернулся в Штаты 12 ноября. «Я выяснил, что у нас в Москве не осталось ни одного агента. Всю сеть арестовали. Я не мог поверить в то, что КГБ мог так со мной поступить». Рику сказали, что главой специальной группы, расследующей дело о потерях, назначена Жанна Вертефей. До него также дошли слухи о том, что Пол Редмонд-младший считает, что в ЦРУ работает «крот».

Рик знал их обоих. Вертефей в отличие от Редмонда ему нравилась. Несмотря на то что Рик и Редмонд были приблизительно одного возраста, у них было очень мало общего.

Приземистый и энергичный Редмонд был сыном преуспевающего страхового агента из Массачусетса. Он закончил элитарную частную школу и колледж в Гарварде. Редмонд стал почти легендарной фигурой в отделе Советского Союза и восточной Европы. Но благодаря не своему происхождению, а исключительно своей наглости. Он далеко не всегда играл по правилам и никогда никому не давал себя запугать. Вот типичный случай из его жизни. Редмонд получил приказ от директора Кейси. Приказ показался ему глупым. Богатый бизнесмен, в своё время активно поддержавший финансами предвыборную кампанию президента Рейгана, прочёл в газете статью о перебежавшем на сторону ЦРУ Виталии Юрченко и написал Кейси письмо. Бизнесмен желал жать, допросили ли Юрченко об исчезновении Рауля Валленберга, шведского бизнесмена, который во время второй мировой войны помог спастись от нацистских концлагерей почти 100 тысячам венгерских евреев. Советы арестовали Валленберга в 1945 году по сфабрикованному обвинению в шпионаже, и, несмотря на то что КГБ позднее признал арест ошибкой, Валленберга больше никто не видел. Советы утверждали, что он умер в московской тюрьме от сердечного приступа в 1947 году, но периодически поступали донесения, что он до сих пор жив и находится под стражей где-то в России.

Кейси передал письмо Бертону Ли Герберу, а тот, в свою очередь, отослал копию Редмонду. Последнего письмо вывело из себя. Он не хотел, чтобы спонсоры предвыборной кампании указывали ему, как допрашивать Юрченко, и не считал, что у его людей есть время гоняться за призраком Валленберга. Он швырнул запрос Кейси в ящик и забыл про него.

«У вас есть ответ для директора Кейси?» — несколько дней спустя спросил Гербер. «Да, я отреагировал на его запрос должным образом», — ответил Редмонд.

Гербер, который был хорошо знаком с бунтарскими замашками Редмонда, потребовал разъяснений. «Я ни хрена не сделал. Потому что все это — пустая трата времени. А сам вопрос — дурацкий», — парировал Редмонд.

Гербер приказал Редмонду подготовить ответ для Кейси. Вскоре ответ был готов. «Юрченко говорит, что ничего не знает о Рауле Валленберге, — написал Редмонд и добавил, что он не знает также, где похоронен Джимми Хоффа»[6]. Редмонд был в своем репертуаре.

Рик вернулся в Рим 15 ноября и написал докладную о своей поездке Владу. Он передал ее Алексею Хренкову, новому связному в КГБ, когда они встретились за ленчем. Хренков был гораздо общительнее, чем непробиваемый Сергей Чувахин в Вашингтоне. Русский сказал Рику, что он счастлив работать с ним, и добавил, что его прадедушка был большевиком и работал с Лениным во времена Октябрьской революции. «Он бы гордился мной, если бы увидел, как я здесь сижу и разговариваю с таким важным человеком, как вы», — сказал Хренков. Рик сиял от удовольствия. Хренков вручил ему пластиковый пакет — внутри были спрятаны 60 тысяч долларов наличными. Рик не хотел класть эти деньги в римский банк, поскольку не был знаком с местным банковским законодательством и не знал, как отреагирует клерк, когда перед ним на стол вывалят такую кучу денег. Он решил открыть счёт в Швейцарии.

Это был первый из двух текущих счетов, которые он завёл в Цюрихе. Второй был открыт на имя тёщи, однако контролировал его сам Рик. Пропуская наличные, полученные от КГБ, через счёт Сесилии, он поддерживал легенду, распространяемую им среди коллег, что все его богатство пришло со стороны родственников Розарио. У Рика не было проблем с тем, чтобы заставить Сесилию подписать все необходимые бумаги. По просьбе Розарио он ежемесячно высылал той деньги, а также оплачивал авиабилеты каждый раз, когда Сесилии приходило в голову навестить их в Риме. Она была у него в долгу.

Рик ладил с тещей лучше, чем сама Розарио, во всяком случае так он утверждал. Сесилия вела себя, как королева. Она была полностью поглощена собой и без конца болтала о том, какими богатыми были ее предки и какое высокое положение они занимали в обществе. Рик думал, что она оказывает огромное давление на Розарио, заставляя ту жить по недоступным ей меркам. Сесилия постоянно придиралась к дочери, говоря, что та не умеет одеваться, готовить и вести домашнее хозяйство. В конечном итоге Розарио поднимала бунт, и две женщины начинали орать друг на друга. Но стоило Сесилии вернуться в Боготу, как Розарио тут же начинала ей названивать, спрашивая у матери совета.

Особенно одинокой Розарио почувствовала себя во время Рождества 1986 года. Рику тоже было не по себе. В первый раз они праздновали Рождество одни. Их семьи были далеко, не звучали и звонкие детские голоса. Из-за этого рождественское утро показалось им таким же будничным, как остальные. Розарио всегда хотела иметь детей, и решила, что время пришло. Рик согласился с ней. Ему уже было 45. «Я даже не подумал, как на всем этом может в конечном итоге отразиться то, что я был шпионом КГБ. Я просто хотел ребёнка».

Той же весной врачи сказали Рику, что у его младшей сестры Алисон рак груди. Рик и Розарио отправились ее навестить. ЕЙ было хуже, чем предполагал Рик. Врачи сообщили, что прогноз неутешительный. Рик всегда не любил больницы. Его начали мучить тревожные мысли о собственном здоровье. После визита к Алисон он и Розарио полетели в Боготу. Погостив несколько дней у Сесилии, они поехали на машине в своё кондо в Картахене. Оттуда они отправились на север, в Ла Гуахиру, где в своё время у друзей Сесилии приобрели несколько акров земли на берегу моря. Она же и устроила им эту сделку. Рик любил это место больше всего на свете. Участок шириной в 150 метров вдоль моря, простое бунгало, кокосовые пальмы и песок — больше там ничего не было. Когда они вернулись в Рим, Розарио решила, что она устала от мужа. Там было вовсе не так весело и интересно, как она надеялась. Розарио хотела провести весь июль в Боготе со своей матерью. Рик покорно отвёз ее в аэропорт.

Через несколько дней в Рим прибыл Влад. С отъездом Розарио Рик начал много пить по вечерам. Он встретился с Алексеем Хренковым перед входом в ресторан. Они проскользнули на заднее сиденье стоявшего неподалёку "седана". Пока водитель около получаса кружил по Риму, Рик лежал, скрючившись на заднем сиденье. Когда машина остановилась, Рик обнаружил, что находится на территории жилого комплекса советского посольства.

Влад ждал его внутри. Он провёл Рика по лестнице на чердак.

«Мы оборудовали эту комнату специально для вас», — сказал Влад, открывая дверь. Комнату отделяли от остального дома две стены, между которыми оставался зазор шириной в пять дюймов. В пространстве между стенами играла музыка, чтобы никто не смог подслушать с помощью электронных устройств, о чём разговаривают внутри. Как всегда, Рик принёс с собой копии секретных телеграмм, украденных им в посольстве. Пачка бумаг была толщиной в 15 дюймов. Влад помрачнел, когда Рик вручил ему телеграммы.

«Я видел, что ему хочется что-то сказать, однако он боится меня обидеть, — позднее вспоминал Эймс. — Наконец он произнес: «Знаешь, ты нам даешь огромное количество информации. Несмотря на то, что она очень Денная и интересная, мы просто не успеваем ее обрабатывать». Влад говорил мне, что в Москве не поспевали за мной! Я оказался для них слишком хорош!»

Неожиданно Влад встал из-за стола и начал мерить комнату шагами.

— Я должен кое-что у тебя спросить как профессиональный разведчик разведчика, — промолвил он через несколько секунд. — Пожалуйста, не обижайся.

Рик пообещал не обижаться.

— Нередко мы выясняем, что люди, которые к нам приходят, говорят нам не все, что им известно, и в частности скрывают имена тех, с кем у них сложились особые отношения, — продолжил Влад. — Я уверен, что то же самое относится и к вашим агентам. Всегда чувствуется нежелание наших источников раскрывать личности людей, которых, к примеру, они сами завербовали.

Рик понял, к чему клонит Влад. В КГБ правильно догадались о том, что он придерживал имена шпионов, которых вёл самостоятельно. Перед глазами Рика мелькнуло лицо.

Эго был Сергей Федоренко, его приятель в период работы в Нью-Йорке, или Пиррик. Одно лицо сменилось другим.

Байплей, советский учёный, с которым он подружился лет десять назад.

— Скажите мне, дружище, — настаивал Влад, — нет ли кого-то, о ком бы теперь вы захотели нам сообщить?

С секунду Рик сидел молча, думая о Федоренко и Байплее. Он знал, что КГБ арестовал и казнил почти всех людей, чьи имена он назвал.

— Разумеется, вы правы, — сказал Рик. — Есть ещё два шпиона.

И он рассказал Владу о Федоренко и Байплее. В конце разговора Влад вручил Рику очередной толстый пакет со 100-долларовыми купюрами. Вернувшись домой, Рик напился и уснул. На следующий вечер Рик надрался во время приёма, проходившего в саду резиденции посла Рабба. Он начал препираться с одним из гостей, а затем вышел на улицу и отключился. Полиция отвезла его в госпиталь. На следующий день Рик не смог ничего вспомнить. Явившись на работу, он наткнулся на шефа резидентуры Алана Вулфа. «Он сказал мне, что надо быть осторожнее. Я посмотрел на него полными раскаяния глазами и сказал… что он прав.

Я знал, что люди клюют, когда ты говоришь им, что ты страшно раскаиваешься и что тебе ужасно, ужасно стыдно за своё поведение. Они начинают тебя жалеть». Той ночью Рик опять налился в одиночку в своей квартире.

Где-то неделю спустя после встречи с Владом один из коллег Рика дал ему папку, полную документов и фотографий. Они принадлежали итальянской разведке. «Итальянцы пытались вычислить, что за важная шишка приезжала несколько дней назад в Рим и зачем», — объяснил коллега Рику. Рик открыл папку, и на него глянуло со снимка лицо Влада. На фотографиях было запечатлено прибытие Влада в аэропорт Леонардо да винчи, где его встречал шеф контрразведки советского посольства. Рика охватила паника. «Разумеется, мне было известно, зачем Влад явился в Рим — чтобы встретиться со мной», — вспоминал он. Видели ли итальянцы, как он встречался с Владом или Хренковым?

Сумели ли они сфотографировать эти встречи? Он быстро просмотрел снимки. Его на них не было. Рик решил не говорить Владу о фотографиях. Он боялся, что Влад будет настаивать на перенесении встреч в Вену. КГБ чувствовал себя там уверенно, встречаясь с иностранцами, но Рику не нужно было лишних хлопот. Было гораздо удобнее, чтобы Влад приезжал в Рим.

Розарио осталась в Боготе ещё на месяц. Когда она наконец вернулась домой, то, не успев сойти с самолёта, разразилась слезами. У неё был выкидыш, сказала она. «Ничего страшного, — ободрил ее Рик, — ты снова забеременеешь». Розарио не была в этом так уверена. Она волновалась, что уже слишком стара для того, чтобы выносить ребёнка. Розарио решила начать принимать витамины в больших количествах. Ей не нравились те, что продавались в Риме, поэтому она позвонила Диане Уортен и попросила покупать и высылать в Рим американские витамины.

«После выкидыша Рик долгое время ко мне не прикасался, — утверждала впоследствии Розарио. — Он говорил, что не хочет причинить мне вреда, и другие тому подобные вещи. Но, помимо этого, было кое-что еще. Отсутствие интереса. Как будто бы его абсолютно перестал волновать секс». Когда без занятий любовью прошёл целый месяц, Розарио начала суетиться. Однажды ночью она сказала Рику, что хочет его, но тот ничего не смог. Следующей ночью она предприняла ещё одну попытку, и опять он оказался бессилен. Розарио почувствовала себя оскорблённой и посоветовала ему провериться у врача. Обследование показало, что все было в порядке. Розарио решила, что перестала нравиться Рику. Тот поклялся, что это неправда. Он просто устал от тяжёлой работы. Розарио сделала вывод, что у него интрижка с другой женщиной. Когда она выдвинула свои обвинения, Рик расхохотался. Оба некоторое время избегали занятий любовью, а потом Рик предложил поехать немного развеяться. Эймсы решили отравиться на машине в Германию, во Франкфурт, где жил один из колумбийских друзей Розарио. Они закончили все необходимые приготовления, как вдруг перед самым отъездом позвонила сестра Рика Пэнси Эверли. Алисон скончалась от рака груди. Нэнси не сомневалась, что Рик приедет на похороны. «Не могу, — пробормотал он. — Сейчас для меня это невозможно». Рик не сказал ей почему: он не хотел злить Розарио, отменяя их отпуск.

Когда они выехали из Рима во Франкфурт, Рик сперва чувствовал себя виноватым из-за того, что не поехал на похороны сестры. Но вскоре ему полегчало. Он купил у британского дипломата спортивный «Ягуар», и серебристая модель XJ-6 1983 года выпуска легко заскользила по дороге через Альпы. Достигнув немецкого автобана, где не было ограничения скорости, Рик разогнался вовсю. Вскоре «Ягуар» шел со скоростью 130 миль в час. «Я знаю, что это звучит немного глупо, но именно в тот момент почувствовал, что начали исполняться мои детские мечты», — признал Рик впоследствии. Несясь на своём «Ягуаре» по дорогам Германии, он ощущал себя Саймоном Темплером, британским агентом по кличке Святой.

Глава 17

Внутри ЦРУ

14 декабря 1986 г. Во время рождественского приёма для сотрудников американского посольства в столице Австрии Вене к руководителю резидентуры ЦРУ нерешительно подошёл молодой охранник, морской пехотинец, и шепнул:

— Я вляпался по самые уши в одну чертовски неприятную историю. Мне нужно поговорить с вами об этом.

Шеф резидентуры вывел сержанта Клэйтона Джона Лоунтри в коридор и спросил, что произошло. Срывающимся от волнения голосом Лоунтри признался, что на предыдущем служебном посту КГБ завербовал его в шпионы.

— Где вы служили до того, как вас перевели в Вену?

— В Москве, — произнёс Лоунтри. — в посольстве США в Москве.

В течение следующих девяти дней офицер контрразведки ЦРУ допрашивал Лоунтри в номере венской гостиницы "Интер континенталь". После каждого допроса офицер посылал в Лэнгли подробные отчёты. Жанна Вертефей и ее спецгруппа отнеслись к известию о Лоунтри со сдержанным оптимизмом. На первый взгляд казалось, что морской пехотинец вполне мог сдать КГБ русских шпионов ЦРУ. Но Вертефей и ее команда знали, что в их работе первому впечатлению доверять опасно. Судя по поступавшим из Вены телеграммам, Лоунтри стал жертвой традиционной секс приманки КГБ.

Эмоционально неустойчивый и страдавший от одиночества Лоунтри оказался единственным американским индейцем среди морских пехотинцев, направленных в конце 1984 года охранять посольство США в Москве. В письме к отцу Лоунтри жаловался, что из-за происхождения тут его считают "белой вороной". На первом же дипломатическом приёме Лоунтри окружили генералы стран варшавского договора, которым не терпелось узнать, как в Соединённых Штатах относятся к американским индейцам. Сначала Лоунтри опасался 200 советских сотрудников, работавших в посольстве США, но в конце концов влюбился в одну из переводчиц. Когда они стали близки, его новая возлюбленная виолетта Санни, украинская еврейка, познакомила Лоунтри со своим "дядей Сашей", который, по ее словам, интересовался жизнью американских индейцев. Позже средства массовой информации сообщат, что роль "дяди Саши" играл офицер КГБ Алексей Ефимов. Однако это был ещё один псевдоним. Его настоящее имя, которое до сих пор не разглашалось, — Алексей Егоров. Потом никто не сможет доказать, действительно ли Санни любила Лоунтри или же КГБ дал ей задание завести с ним роман и дальше этого дело не шло. Как бы то ни было, вскоре после их знакомства Егоров стал настойчиво выпытывать у Лоунтри сведения о его работе и сослуживцах.

10 Марта 1986 г. срок полуторагодичной службы Лоунтри в посольстве истёк, и его направили в Вену. "Дядя Саша" приехал к нему в гости с закапанным слезами письмецом от его покинутой, но не забытой возлюбленной. Лоунтри передал Егорову телефонный справочник посольства США, найденный им в мусорном ведре, и план этажа отделения ЦРУ в Вене на плакате противопожарной безопасности. За каждый предмет Егоров заплатил ему по 1800 долларов. Лоунтри потратил эти деньги на подарки для своей советской подружки. Во время следующей встречи сотрудник КГБ показал Лоунтри несколько фотографий работников посольства, которых КГБ подозревал в шпионаже на ЦРУ.

Опознав трёх офицеров Управления, Лоунтри указал на них Егорову.

После этого Лоунтри занервничал. Он должен был вновь встретиться с Егоровым 27 декабря 1986 г., чтобы окончательно утвердить план своей тайной поездки в Москву на свидание с Санни. Про себя он считал, что не выдал Егорову никакой серьёзной информации, но знал, что, если вернётся в Москву с его помощью, обе стороны будут рассматривать Лоунтри как "полноценного" шпиона КГБ. Он решил открыться ЦРУ и предложить свои услуги в роли двойного агента против КГБ. Как ни странно, Лоунтри не знал, кто являлся руководителем венской резидентуры ЦРУ, и ему пришлось выяснять это у Егорова.

Сделав признание 14 декабря, Лоунтри заявил офицеру контрразведки ЦРУ, который допрашивал его в отеле "Интер континенталь", что хочет искупить свои грехи. Он вызвался убить Эдварда Ли Ховарда для ЦРУ.

Ховард объявился в Москве 7 августа 1986 г., почти через год после того, как в пустыне Нью-мексико он выпрыгнул из автомобиля и исчез. В телевизионном интервью, которое он дал сотруднику КГБ, Ховард настаивал на том, что не совершил ничего противозаконного, "не причинил никакого вреда американцам и не ставил под угрозу безопасность родной страны". Ни в ЦРУ, ни в ФБР ему никто не поверил.

Лоунтри сказал, что готов продолжить встречи с Егоровым и вернуться с ним в Москву. Там Лоунтри уговорит Егорова познакомить его с Ховардом. Затем он выманит Ховарда туда, где его смогут схватить агенты ЦРУ, или задушит его голыми руками.

Трудно сказать, насколько серьёзно ЦРУ отнеслось к предложению Лоунтри. Однако известно, что Управление не стало разубеждать Лоунтри в том, что его используют в некой тайной операции. Единственное, что от него требовалось, — это выложить все до конца, что он и сделал. Когда поток его откровений иссяк, Лоунтри вежливо попросили повторить свой рассказ другим офицерам разведки, которых офицер ЦРУ обтекаемо назвал "своими коллегами".

Лоунтри охотно согласился, не подозревая о том, что ему предстоит встреча не с сотрудниками ЦРУ, а с криминальными следователями военно-морской службы расследований (ВМСР), посланными, чтобы завести на него дело. ЦРУ, не уполномоченное на аресты, предоставило это сделать ВМСР. Через несколько минут легковерный Лоунтри уже изливал душу "коллегам"…

Вертефей и ее спецгруппа занялись изучением заявлений Лоунтри в поисках улик, указывающих на то, что в арестах 1985 года был виноват именно он. Но вскоре они убедились, что тот не имел к ним никакого отношения, и переключились на другие варианты. Тем временем 27 января ВМСР предъявила Лоунтри обвинение в шпионаже и, проявляя уже собственную инициативу, обратила пристальное внимание на других морских пехотинцев, служивших вместе с ним в Москве.

Вертефей и ее спецгруппа пришли к выводу, что потерям 1985 года можно найти три объяснения:

1. Утечка информации через Эдварда Ли Ховарда.

2. Ошибки офицеров ЦРУ или самих шпионов.

3. Неизвестный фактор, или, как любила повторять Вертефей, "знак вопроса". Здесь, среди прочего, допускалась возможность технического или агентурного проникновения в ЦРУ.

Однако спецгруппа не верила, что все потери были вызваны лишь одной из вышеупомянутых причин.

— Бертон Гербер не раз предупреждал меня, что я не должна искать однозначное объяснение, — сказала Вертефей позже. — Поэтому никто из нас не рассматривал эти три возможности как взаимоисключающие.

По крайней мере, теперь команде было с чего начать работу.

На бумаге расследование этих трёх вариантов выглядело сущим пустяком. Боссы Ховарда, несомненно, могли сообщить спецгруппе, каким приёмам он был обучен и о каких шпионах поставлен в известность. Но спецгруппа убедилась, что выяснить, что знал и чего не знал Ховард на самом деле, было не так-то просто. Например, ни к чему было сообщать Ховарду об операции "Абсорб", и все в Управлении были уверены, что он о ней не знал. Но когда ЦРУ просмотрело личные записи Ховарда, обнаруженные в его столе, среди них были найдены написанные его рукой заметки, имевшие прямое отношение к тайной операции на Транссибирской железной дороге. Откуда ему стало известно об операции "Абсорб"? На этот вопрос ответа не было…

Не менее трудно было выяснить, сколько агентов ЦРУ раскрыто из-за ошибок Управления или из-за небрежности самих шпионов. Например, когда ЦРУ получило подтверждение ареста Полещука, от источников в Москве поступило по крайней мере три различных объяснения его провала. По первой версии, Полещук отравился изымать закладку (камень) в состоянии алкогольного опьянения. По второй — он попался на глаза КГБ, потому что в тот день в парке проходила молодёжная конференция и количество патрулировавших его офицеров госбезопасности было удвоено. Наконец, Управлению сообщили, что КГБ выследил офицера ЦРУ, спрятавшего в парке "камень" с деньгами. Возле тайника была устроена засада, в которую и попал Полещук. Какая из версий соответствовала истине? Никто не знал.

Третье возможное объяснение потерь, или пресловутый "знак вопроса", доводило спецгруппу до исступления. Ещё в первый месяц совместной работы члены спецгруппы насчитали у обречённых шпионов 44 "связующих звена". Например, практически все из них на каком-то этапе получили своё вознаграждение в рублях. Поскольку рубли были в обращении только в Советском Союзе, ЦРУ приходилось покупать их у советского министерства финансов. Мог ли КГБ каким-то образом метить рубли, покупаемые ЦРУ, чтобы позже отслеживать, кто тратит их в Москве? Никто не знал. Ещё одним звеном была система почтовой связи ЦРУ. Большинство шпионов время от времени передавали ЦРУ документы. ЦРУ приходилось доверять военным и дипломатическим курьерским службам доставку особо важных материалов в Лэнгли и в резидентуры в разных странах. Может быть, КГБ нашёл способ просматривать диппочту во время международного транзита? Никто не знал…

Естественно, в первую очередь шпионов объединяло то, что все они работали на ЦРУ. Но именно это звено на поверку оказалось самым запутанным. Например, Толкачёв шпионил на ЦРУ в течение восьми лет. Сколько подразделений Управления получили о нем телеграммы? Сколько секретарей обрабатывали донесения, поступавшие от Толкачёва? До каких из этих подразделений и секретарей дошла информация о других шпионах? Скольким из них было известно о Толкачёве и Полещуке, но не известно о Варенике? Никто не знал.

Спустя годы спецгруппу осудят за то, что, собирая мелкие факты и "не видя за деревьями леса", она впустую потратила время. Критики будут утверждать, что Вертефей и ее команда отказывались признать очевидный факт: в Управлении работал агент. Высказывалось предположение, что Вертефей и ее спецгруппа не хотели и думать о том, что кто-то в ЦРУ был предателем. Эти обвинения вызовут ярость у Вертефей и ее помощников.

— Я всегда знала, что среди нас мог оказаться предатель, — сказала она позже. — Я не прятала голову в песок, как страус. Уверена, что и мои люди этого не делали. Но определить, что в Управление проник агент, в то время было не так-то просто.

Вертефей и другие члены спецгруппы прекрасно помнили, сколько вреда причинил Управлению Энглтон во время поисков шпиона.

— Мы все сошлись на том, что действия в стиле Энглтона совершенно недопустимы, — рассказывала она потом.

Это означало, что спецгруппа хотела, чтобы к предполагаемому агенту ее привели улики, и не собиралась, подобно Энглтону, выбирать жертву и затем доказывать, что подозреваемый действительно являлся предателем.

Проблема была в том, что еще никому не удавалось найти агента с помощью одного лишь расследования. Все шпионы, раскрытые разведслужбой США за последние годы, были схвачены благодаря доносчикам. Виталий Юрченко донёс ЦРУ на Эдварда Ли Ховарда. Ховард рассказал КГБ про Адольфа Толкачёва. Предатели сдавали предателей. Именно так разоблачали "кротов". То, что пытались сделать Вертефей и ее спецгруппа, никогда не делалось раньше.

54-летняя Вертефей совершенно не вписывалась в стереотип офицера ЦРУ, особенно в его голливудский имидж. Она была скорее похожа на чью-то бабушку или учительницу английского, чем на героиню боевика о Джеймсе Бонде. Вертефей, невысокая, скромно одетая и седовласая, работала на Управление уже 32 года, став его сотрудницей в 1954 году, сразу после окончания колледжа. В те времена женщин, попадавших в ЦРУ, сразу направляли в секретариат. Немногим из них давали возможность получить профессиональную подготовку. Тот факт, что Вертефей говорила по-немецки и получила учёную степень по европейской истории, не имел никакого значения. Вертефей назначили машинисткой старших руководителей ЦРУ. Тогда ещё не был изобретён способ исправления ошибок на оригинале, и машинистка должна была печатать документ в девяти копиях. Если она делала ошибку, ей приходилось перепечатывать всю страницу. Однако Вертефей была вознаграждена за свою аккуратность. Ей одной из первых выдали электрическую печатную машинку, и не прошло года, как Жанну направили в Сенегал на административную работу в резидентуре. Там ее босс вскоре понял, что, перебирая бумажки, она впустую тратит свои таланты. Он начал как бы невзначай поручать ей более "творческие" задания. В начале 60-х Вертефей — одну из первых женщин в Управлении — послали на Ферму для повышения квалификации. В числе 66 сотрудников, проходивших обучение, было лишь семь женщин. Им не разрешали посещать курсы, предназначенные для мужчин, — Управление не верило, что женщины могут вынести такие физические нагрузки, — и не обучали стрельбе. В 70-е годы ее назначили руководителем секции персоналий в отделе СССР и восточной Европы. Если, к примеру, в Афинах объявлялся "неопознанный" офицер КГБ, звонили Вертефей. Почти всегда она помнила имя офицера, его предыдущий служебный пост и дела, в которых он участвовал. Если не помнила, то знала, где найти необходимую информацию. Ее отличала редкая способность складывать в целостную картину то, что другим казалось разрозненными фактами. В исследовании, написанном в 70-е годы, Вертефей привела ряд "бытовых" признаков, с помощью которых офицеры ЦРУ могли опознать своих противников. Вот одна из подсказок: в советских представительствах за рубежом послу полагался лимузин с шофером. Сотрудники среднего уровня и не связанные с КГБ работники посольств брали дежурные машины или покупали подержанные автомобили, если могли себе это позволить. Однако офицеры КГБ неизменно разъезжали на новеньких иномарках. В Управлении Вертефей славилась скрупулёзностью и вниманием к мелочам. Ее уважали за то, что она не боялась делать замечания своим боссам, когда они в чём-то ошибались.

В середине Марта 1987 года команду Вертефей стал преследовать призрак из недалёкого прошлого. ВМСР объявила, что найдены доказательства повального шпионажа среди охранной службы морских пехотинцев в Москве. Главной уликой, по сообщению ВМСР, послужило признание капрала морской пехоты Арнольда Брэйси, который служил в Москве вместе с Лоунтри и получил дисциплинарное взыскание за связь с советской женщиной. Брэйси признался ВМСР, что по ночам пропускал офицеров КГБ на территорию посольства США. Не прошло и нескольких дней, как ВМСР арестовала ряд других морских пехотинцев по обвинению в содействии КГБ, сотрудники которого с их помощью проникали в посольство под покровом ночи, чтобы сфотографировать документ и установить "жучки" в узле связи, где находились важнейшие шифровальные машины посольства.

Обвинения ВМСР послужили толчком к международному скандалу. Посольству в Москве было приказано прекратить передачу секретной информации по линиям связи и перестать использовать все компьютерные терминалы, электрические и даже механические печатные машинки т опасений, что в них могли быть установлены "жучки". Сотрудникам посольства приходилось разговаривать шёпотом и писать свои отчёты от руки. Всю корреспонденцию из Советского Союза отравляли с курьерами. Госдепартамент потратил 30 млн. долларов на замену сложного коммуникационного оборудования и усиление безопасности посольства. Министр обороны Каспар Уэйнбергер сравнил скандал в Москве с захватом посольства США в Тегеране. "мы очень, очень расстроены. Это серьёзнейший провал", — заявил он. Впервые в истории была заменена вся охранная служба морской пехоты в составе 28 человек. Президент Рональд Рейган, выступивший перед представителями средств массовой информации со специальным заявлением, осудил спецслужбы за нарушение норм безопасности и сказал, что давно подозревает КГБ в размещении подслушивающих устройств в злосчастном новом здании посольства США, которое все ещё строилось в Москве. В апреле 1987 года в Москву был отправлен специально оборудованный в автомашине узел связи, чтобы государственный секретарь Джордж П. Шульц мог спокойно отсылать в Белый дом отчёты о ходе напряжённых затяжных переговоров о ядерных ракетах средней дальности. На пресс-конференции Шульц пожаловался: "мы, в отличие от них, не врывались в их посольство. Они вторглись на нашу суверенную территорию, и нам это чертовски неприятно".

Между тем адвокаты обвиняемых морских пехотинцев заявили, что все расследование ВМСР было элементарным мошенничеством. По их словам, чрезмерно ревностные следователи ВМСР сфабриковали улики, подтасовали факты и запугали молодых пехотинцев.

Вертефей и ее спецгруппа не знали, что и думать. Дело принимало неожиданный оборот. Если верить ВМСР, Лоунтри и другие пехотинцы могли оказаться виновниками потерь 1985 года.

— Мы предположили, что они могли впустить технических специалистов КГБ в наиболее уязвимые отделы посольства, включая и резидентуру ЦРУ, — сказала Вертефей.

Отложив все остальные варианты, которые прорабатывались до этого, спецгруппа начала выяснять, действительно ли Лоунтри, Брэйси и другие охранники могли быть виновны в преступлениях, которые им приписывала ВМСР. Дэниэл Нескьюр возглавил это расследование, изучая вахтенные журналы, где были указаны дежурные посты Лоунтри и Брэйси.

Посреди всей этой суматохи Пол Редмонд призвал на помощь Сэнди Граймс.

— Вы возненавидите меня за это задание, — предупредил он, — но мне нужно, чтобы вы составили опись всей документации, хранящейся в московской резидентуре ЦРУ, до последнего клочка бумаги. Придётся предположить худшее. Если КГБ действительно пробрался в посольство, мы должны знать, что он там нашёл.

Граймс взяла в помощницы Диану Уортен.

Граймс потребуются месяцы, чтобы собрать, скопировать и инвентаризировать более 60 тысяч страниц телеграмм, донесений и других секретных документов, которые сотрудники Управления нашли в папках, на столах и полках московской резидентуры. Прочитать, подшить и описать все эти материалы было задачей не из легких. Однажды, когда Граймс сортировала кипу разведывательных донесений, в кабинет вошла Уортен в ярком итальянском шарфе.

— Откуда у тебя этот хорошенький шарфик? — поинтересовалась Граймс.

— Это подарок Рика с Розарио, — ответила Уортен. — Розарио попросила меня отправить в Рим упаковки витаминов и в знак благодарности прислала несколько шарфиков.

— Ты шутишь! — воскликнула Граймс. — Это же шарф от Сальваторе Феррагамо. Он, наверное, стоит несколько сотен долларов.

Женщины были поражены. Рик никогда не отличался щедростью.

— Может, мне тоже начать посылать Розарио витамины? — пошутила Граймс.

Пока спецгруппа занималась нашумевшим делом морских пехотинцев, а Граймс с Уорген разбирали горы посольских бумаг, Управление узнало об аресте ещё двух шпионов. КГБ снова постарался сохранить аресты в тайне. Владимир Поташов, агент по кличке Мидиум, был задержан в июле 1986 года. Он работал в Институте США и Канады и сотрудничал с ЦРУ с 1981 года. Тогдашний министр обороны Гарольд Браун был немало удивлён, когда на переговорах по стратегическим вооружениям Поташов попросил его устроить ему частную встречу с офицером ЦРУ. Это был первый случай в истории Управления, когда министр обороны завербовал советского шпиона. До Управления также дошли слухи об аресте Владимира Пигузова, известного под кодовым именем Джоггер. Он был завербован в 70-е годы в Индонезии, но с тех пор, как в 1979 году вернулся в Москву, ЦРУ потеряло с ним связь. Его арест удивил Управление. Теперь стало ясно, что КГБ арестовывал как "новичков", проработавших всего восемь месяцев, так и тех, кто сотрудничал с ЦРУ восемь лет назад.

Аресты Поташова и Пигузова расширили список рассекреченных агентов до 12 человек. Вертефей уже была знакома с делами всех разоблачённых шпионов, но остальным членам ее группы приходилось изучать новое дело после каждого ареста. Они должны были узнать как можно больше о каждом агенте, его семье, работе, продвижении по службе и причинах шпионажа. Все дела были досконально изучены. У каждого было своё "лицо".

Одна из любопытных особенностей работы заключалась в том, что деятельность ЦРУ и КГБ часто как бы зеркально повторялась. При каждом аресте шпиона ЦРУ Вертефей и ее спецгруппа принимались за новое дело, прекрасно зная, что их противники из пятого отдела "К" тоже его изучают, но с совершенно другой стороны. ЦРУ пыталось выяснить, почему шпион был разоблачён. КГБ оценивал ущерб, причинённый шпионом. Спецгруппа знала, что кэгэбешникам придётся изрядно попотеть над делом Пигузова. Своё последнее задание он выполнял в академии, где готовят разведчиков-офицеров КГБ (аналоге Фермы ЦРУ). Там он имел доступ к документам, содержавшим настоящие имена всех новых сотрудников КГБ и подробные психологические портреты двух поколений офицеров госбезопасности. Обычно КГБ удавалось выбивать из пойманных шпионов подробные признания. И все же советским следователям придётся гадать, насколько правдиво утверждение Пигузова о том, что с 1979 года он прекратил сотрудничество с ЦРУ.

ЦРУ не было единственной федеральной спецслужбой, расследовавшей потери 1985 года. ФБР сформировало собственную команду из шести человек для выяснения причин разоблачения его агентов Валерия Мартынова и Сергея Моторина. Тиму Карузо, руководителю службы контрразведки отделения ФБР в Вашингтоне, было поручено возглавить расследование. Он назвал операцию "Энлес" — в честь зловещего средневекового кинжала, которым закалывали в спину. Казалось, название было выбрано удачно. Узнав об "Энлес", Гас Хэтэуэй из ЦРУ предложил начать обмен информацией между ЦРУ и ФБР. Вслед за этим состоялось несколько совместных совещаний, и пару раз команды проводили ночные конференции за городом.

— Наши задачи не совсем совпадали, — сказала Вертефей позже. — ФБР опасалось, что у них в Бюро мог завестись "крот", а мы выясняли, что же творится в нашем Управлении.

12 июня 1987 г. корпус морской пехоты снял все обвинения с капрала Брэйси.

— Его признали невиновным не за недостатком улик и не из-за каких-то формальностей, — заявил на пресс-конференции адвокат майкл Л. Пауэлл. — Он невиновен, поскольку не совершал того, в чем его обвиняли. На самом деле ничего этого просто не происходило. Все было лишь фантазией сотрудников ВМСР. Просто фантазией.

Корпус снял все обвинения с Брэйси после того, как была поставлена под сомнение законность ведения допроса его и других молодых пехотинцев. В частности, у корпуса вызвало подозрение так называемое "признание" Брэйси. Два следователя ВМСР, которые допрашивали Брэйси 17 марта, получили от начальства указание "доложить о проделанной работе в течение 72 часов". Следователи заключили, что им дали 72 часа на то, чтобы найти Брэйси, допросить его и закончить расследование. На самом деле приказ означал, что они должны были составить отчёт в течение 72 часов после окончания допроса Брэйси. Из-за этого недоразумения агенты допрашивали Брэйси более 16 часов подряд, в течение которых они провели пяте тестов с "детектором лжи". В конце допроса Брэйси подписал признание. Но через несколько секунд, не успев покинуть комнату, где вёлся допрос, уже опроверг своё заявление. Позже он вспоминал, как один из следователей не удержался от торжествующего возгласа: "мы поймали шпиона!"

Тем же летом корпус морской пехоты снял все обвинения и с других морских пехотинцев. Над Лоунтри, однако, состоялся военный трибунал на основании его признаний о советской любовнице и "дяде Саше". 13 августа Лоунтри был признан виновным судом присяжных из 8 офицеров морской пехоты и приговорён к 25 годам тюрьмы. После суда он вновь подвергся длительным допросам со стороны ФБР, ЦРУ, Агентства национальной безопасности и других спецслужб США, и к началу 1988 года почти все пришли к одному и тому же выводу: ВМСР "запорола" следствие и сильно преувеличила так называемую "измену" охранников пехотинцев. Спустя почти год с начала расследования дела морских пехотинцев спецгруппа Вертефей была готова сделать такое же заключение. Результаты работы Нескьюра говорили о том, что Лоунтри и Брэйси лишь дважды дежурили на постах, через которые они могли пропустить сотрудников КГБ в посольство.

— Мнения все время менялись, — сказала Вертефей позже, — но постепенно мы убедились, что морские пехотинцы никак не могли сделать то, в чем их обвиняла ВМСР.

В начале 1988 года с этим согласился и Госдепартамент.

— По нашей сегодняшней оценке… русские не проникали в охраняемые помещения посольства, — заявил на пресс-конференции Роберт И. Лэмб, пресс-секретарь Госдепартамента.

В начале 1988 года Граймс и Уортен также завершили свою утомительную инвентаризацию резидентуры ЦРУ в Москве. Они доложили, что, если бы КГБ каким-то образом удалось проникнуть туда, он мог узнать имена всех арестованных шпионов, кроме одного. Шеф отдела Бертон Гербер, Гас Хэтэуэй и Пол Редмонд были удивлены. Никто и не предполагал, что в Москве хранилось столько секретных материалов.

Вскоре после того как Граймс разделалась со своим "неподъёмным" заданием, Редмонд пригласил ее на ленч. Зная Редмонда, это можно было рассматривать как извинение за ужасную работу, которую он на неё взвалил.

— Пол, мне хотелось бы у вас спросить, — сказала Граймс во время ленча, — зачем КГБ нужно было вербовать морского пехотинца в Москве, если его даже ни разу не попросили выкрасть секретные материалы из посольства? — Она имела в виду Лоунтри, который утверждал, что до отъезда в Вену не передавал КГБ никакой информации. Не дожидаясь его реплики, Граймс сама ответила на свой вопрос:

— Либо они поняли, что Лоунтри не имел доступа к ценным материалам, либо просто не нуждались в его помощи, потому что у них был другой источник информации.

К весне 1988 года Вертефей и ее спецгруппа исключили Лоунтри и других морских пехотинцев из списка предполагаемых виновников потерь 1985 года. Спецгруппа также не обнаружила утечки информации в центре связи ЦРУ в Уоррентоне. Тем временем до Управления дошли сведения об аресте очередного шпиона. Подполковник КГБ Борис Южин, агент по кличке Твайн, предложил ЦРУ свои услуги в середине 70-х, когда служил в Сан-Франциско. И опять-таки КГБ, задержав Южина 23 декабря 1986 г., хранил его арест в тайне более года. В "чёрном списке" разоблачённых агентов было уже 13 человек.

Как всегда, Редмонд рвался в атаку. Он связался со своим приятелем, служившим в контрразведке ФБР, и они договорились о начале совместной операции ЦРУ/ФБР. ФБР назвало ее "Баклюр", то есть "крупная денежная приманка". ЦРУ назвало ее "Рэкегир", просто потому, что Редмонду понравилось это слово. Обе спецслужбы стали распускать слухи о том, что правительство США готово заплатить миллион долларов наличными человеку, который расскажет, каким образом КГБ удалось разоблачить 13 шпионов ЦРУ. Редмонд решил вернуться к исходной позиции.

— Чтобы раскрыть это дело, — сказал он своим коллегам в Управлении, — нам нужен информатор — человек в КГБ, который скажет нам, что произошло.

По расчётам Редмонда, как только слухи о лакомом кусочке в миллион долларов дойдут до русских, рано или поздно кто-нибудь из КГБ или ГРУ клюнет на эту приманку.

Он был прав.

Глава 18

В Москве

В пятницу, 4 июля 1986 г., когда на улице стояла ясная тёплая погода, генералу ГРУ в отставке Дмитрию Фёдоровичу Полякову доставили на дачу приказ от начальства. Он должен был явиться в понедельник к 10 часам утра в штаб-квартиру ГРУ в связи с каким-то особо важным событием. Ему не сказали, в чем дело, сообщив лишь, что за ним придёт машина. Первой мыслью Полякова было, что ГРУ торжественно провожает на пенсию одного из его бывших коллег и хочет, чтобы эти проводы были для всех сюрпризом. Но после того, как на дачу ближе к вечеру приехал его младший сын Пётр, у Полякова зародились некоторые мрачные подозрения. Пётр, который по стопам отца пошёл работать в ГРУ, сказал ему, что неподалёку от дороги, ведущей к отцовской даче, стоят две машины «скорой помощи». Их присутствие в дачном посёлке выглядело несколько странно, так как ближайший городок был не настолько велик, чтобы иметь собственную службу «скорой помощи». Что делали эти две московские "неотложки" на обочине сельской дороги? ведь явной причины на то не было… Поляковы знали, что КГБ и ГРУ иногда используют машины «скорой помощи» во время арестов в качестве прикрытия. В их кузове могли свободно размеситься бойцы группы «Альфа». Кроме того, сам вид «скорой помощи» вызывал гораздо меньше беспокойства у местных жителей, чем милицейские машины.

Петр сказал, что ему тоже было велено явиться к 10 часам утра в понедельник на важное совещание в ГРУ. Полякову-старшему не хотелось расстраивать жену. В воскресенье ему исполнялось 65 лег, и она пригласила на праздничное застолье сыновей и соседей по даче. Он велел Петру молчать про "неотложки" и совещание. Несмотря на то, что вида они не подавали, мужчины были не на шутку встревожены. В июне 1980 года Полякова из Индии отозвали в Москву. Предполагалось, что это будет обычный отпуск на родине. Однако в Москве ему сказали, что его командировка в Дели прерывается и отныне он будет заниматься канцелярской работой в центральном аппарате ГРУ. Поляков осторожно расспросил коллег и выяснил, что его подозревают в шпионаже на Соединённые Штаты. Подозрения возникли из-за изданной в 1978 году книги «Легенда: тайный мир Ли Харви Освальда». Но не только. Один из его соперников в ГРУ был уверен, что Поляков — предатель. Он постоянно ставил под сомнение его лояльность.

Обдумав ситуацию, Поляков решил, что с его уходом из ГРУ соперник остудит свой пыл, и вышел на пенсию. Теперь Поляков спрашивал себя: а вдруг он его недооценил? Последние несколько лет Поляков работал на своей даче. Он построил ее собственными руками. Любил отдыхать там со своими внучками и время от времени писал статьи об охотничьих ружьях в специализированные журналы. У них с женой было два взрослых сына. Третий мальчик умер в начале 60-х годов, когда они жили в Нью-Йорке. Поляков попросил разрешения оперировать сына в нью-йоркском госпитале — это могло спасти ему жизнь, — но ГРУ ответило отказом. Приблизительно тогда же Поляков обратился к одному американскому кадровому военному, занимавшему высокий пост, с предложением работать на США. Так было положено начало 18 годам его шпионажа в пользу Соединённых Штатов, что уже само по себе было беспрецедентным случаем. В ЦРУ Поляков считался самым продуктивным советским шпионом. Он передал Управлению более 100 засекреченных выпусков журнала «военная мысль», в которых излагались идеи и планы советского командования. Он добыл тысячи страниц документов, в которых описывалось оружие русских, включая техническую информацию о противотанковых ракетах. Годы спустя, когда в 91-м разразился кризис в Персидском заливе, выяснилось, что эти ракеты имеются и у Ирака. Благодаря информации, полученной от Полякова, вооружённые силы США смогли с ними справиться. Во время войны во вьетнаме он предоставил США важную информацию о численности, структуре и возможностях северо-вьетнамских войск. В начале 70-х сообщил, что Китай находится на грани прекращения тесного сотрудничества с советской империей. Эта информация помогла президенту Ричарду Никсону и Генри Киссинджеру, в то время помощнику по вопросам национальной безопасности, "прорубить окно" в Китай в 1972 году.

За годы сотрудничества Поляков помог Управлению вывести на чистую воду по меньшей мере одного британского и шесть американских офицеров — шпионов КГБ. Несмотря на то что британское дело было закрыто в начале 60-х, в ЦРУ и 20 лет спустя не смолкали разговоры о том, как красиво оно тогда было проведено. Поляков передал ЦРУ снимки, произведённые им с фотографий, которые шпион КГБ, в свою очередь, сделал с секретных документов, описывающих системы управляемых ракет США. Изучив снимки Полякова, в ЦРУ проследили путь секретных документов и выяснили, на каком этапе они попали в руки шпиона КГБ. ЦРУ вышло на отдел управляемых ракет британского министерства авиации. Там и работал нужный им человек — Фрэнк Боссард. Его арестовали и приговорили к 21 году тюремного заключения. А в другой раз одно из первых донесений Полякова, направленных в 60-е годы в ФБР, привело к раскрытию и высылке нескольких советских «нелегалов» — шпионов, приехавших в США в качестве иммигрантов и проникших на работу в госучреждения.

В воскресенье на дачу приехал второй сын Полякова, Александр. Он также упомянул о том, что ему велели прибыть в понедельник утром в штаб ГРУ. В окружении внучек и сыновей Поляков отпраздновал своё 65-летие так, будто у него не было повода о чём-либо беспокоиться. На следующее утро он встал очень рано и надел свой парадный генеральский мундир. Аккуратно прикрепив к мундиру награды, полученные за долгий срок службы, Поляков поцеловал на прощанье жену и вышел на улицу. Там его ждала машина. Сразу же по прибытии в штаб ГРУ его арестовали и предъявили обвинение в шпионаже. На лице Полякова не дрогнул ни один мускул. Он объявил, что будет разговаривать только с председателем КГБ Чебриковым. Полякова отвезли на Лубянку, где он более часа с глазу на глаз беседовал с Чебриковым. Во время этой встречи они обсудили условия ареста.

Поляков согласился подписать полное признание и в течение нескольких месяцев отвечать на вопросы КГБ и ГРУ. В свою очередь, Чебриков дал слово, что больше в семье генерала арестов не будет и что его жене позволят сохранить построенную Поляковым дачу. Все остальное их имущество подлежало конфискации. В августе жене и сыновьям разрешили краткое свидание с арестованным. Несмотря на то что за решёткой он пробыл недолго, узнать генерала было трудно. У Полякова был совершенно измождённый вид. С его лица сбежали все краски. От природной жизнерадостности не осталось и следа. Он был утомлён и подавлен. Его родным не нужно было задавать вопросов, они и так знали, что ждало их отца и мужа по окончании допросов — безымянная могила.

Штаб-квартира всемогущего Первого управления КГБ расположена в Ясенево, во внушительном здании, возвышающемся среди полей и лугов на юго-западе Москвы.

Из окон верхних этажей главного здания — так его называют — видно, как крестьяне трудятся на полях, где они выращивают овёс. Скользнув вниз, ваш взгляд встретится со взглядом гранитного Ленина: его бюст стоит по другую сторону пруда, за ухоженным садиком и аккуратно подстриженным газоном. Здание головного офиса соединено с другими, менее внушительными помещениями — лекционным залом, библиотекой, больницей, спортивным комплексом и бассейном. Рядом со старым зданием вы увидите ещё одно — более новое, 22-этажное. Неподалёку расположен дачный посёлок. Случайный прохожий вполне мог бы решить, что это территория учебного заведения, если бы не двойная ограда, сторожевые собаки, вооружённый дозор, детекторы движения и прочие новомодные штучки для выявления и задержания непрошеных гостей. Владимир Крючков немало потрудился, чтобы стать хозяином комплекса в Ясенево.

Лысый и начисто лишённый чувства юмора, Крючков, которому сейчас где-то за шестьдесят, начал свою профессиональную карьеру рабочим на заводе. Учился он по ночам. Получив образование заочно, сначала стал прокурором, а потом дипломатом. Наставником у него был Юрий Андропов. Он и привёл Крючкова в КГБ, а также помог ему сделаться политиком. Крючков был, что называется, упёртым трудоголиком. За его спиной помощники язвили, что Крючков "работал офицером КГБ 25 часов в сутки". Он был очень формален в общении, даже с собственными детьми. Крючков правил Ясенево и домочадцами твёрдой рукой. В стране, где водка льётся реками и считается национальным напитком, Крючков умудрился остаться абсолютным трезвенником. Он постоянно трясся над состоянием своего здоровья, часто во время собраний упражнялся с теннисным мячиком, тренируя силу кисти, и терпеть не мог светских разговоров.

Крючков относился без всякой симпатии к тем, кто осмеливался оспаривать его точку зрения, даже если впоследствии выяснялось, что он был не прав. Он уволил нескольких подающих большие надежды офицеров. Самая заметная среди них фигура — Олег Калугин, который позднее обрёл известность на Западе. Несмотря на должность, Крючкову было мало что известно о противнике. По словам Олега Гордиевского, одна из гревших ему, начальнику Первого управления, душа теорий заключалась в том, что Ричард Никсон оставил пост президента США не из-за уотергейтского скандала, а по причине козней нью-йоркских евреев.

В своих решениях Крючков в значительной степени полагался на мнение генерал-лейтенанта Вадима Кирпиченко. Они вместе назначили в. И. Мечулаева, офицера, известного Эймсу под кличкой Влад, вести их самого ценного шпиона. В КГБ Мечулаев слыл крутым. Слушатели академии КГБ навесили на Мечулаева этот ярлык из-за содержания его лекций. Некоторые преподаватели жаловались на то, что КГБ сложно соперничать с ЦРУ, поскольку у последнего больше денег и лучше технологии. Такое мог сказать кто угодно, но только не Мечулаев. Ему было наплевать на какой-то там перевес сил. «Он искренне верил в превосходство советской системы, — позднее вспоминал