загрузка...
Перескочить к меню

Альфа-1 (сборник) (fb2)

- Альфа-1 (сборник) (пер. Владимир Игоревич Баканов) 374 Кб, 107с. (скачать fb2) - Джеймс Типтри-младший - Альфред Бестер - Пол Уильям Андерсон - Рон Гуларт - Ларри Нивен

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Альфа-1 (сборник)

Рон Гуларт Пора в ремонт

Официантка вскрикнула — с живым персоналом такое не редкость — и протянула руку к окну, выходящему на стоянку. Стью Клеменс резко повернулся на стуле. Сквозь зеленоватое стекло он увидел, как темноволосый мужчина лет тридцати рухнул на колени, судорожно хватаясь за грудь. Крим-фургон бесшумно выкатился из ряда машин и подъехал к упавшему.

— Да там нет никого, в машине, — сказала официантка и уронила чашку с кофе.

«Должно быть, недавно на Барнуме, из какой-нибудь дыры приехала», — подумал Клеменс.

— Это моя машина, — объявил он, нажав на рычажок. Выскочила салфетка. — Вот, вытрите передник. Крим-фургон знает, что делает.

Официантка поднесла салфетку к лицу и отвернулась.

Тем временем крим-фургон связал мужчину и, оглушив его еще раз в целях безопасности, отправил на заднее сиденье для допроса и опознания.

— Он никогда не ошибается, — сказал Клеменс в спину официантке. — Я почти год служу старшим инспектором двадцать третьего округа, и за это время крим-фургон ни разу не ошибся. Так уж он устроен.

По-видимому, фургон сделал подозреваемому укол, и тот исчез из виду. Стол без всякой команды выбросил еще три салфетки. Клеменс чертыхнулся и стукнул кулаком по щели.

— Такое с ним бывает, — заметила официантка и снова повернулась к Клеменсу. Стараясь не смотреть в окно, она подала ему кредитную карточку.

Вставая, Клеменс коснулся ее руки.

— Ну, ну, успокойтесь. Закон на Барнуме всегда справедлив. Жаль, что вам пришлось увидеть преступника так близко.

— Он только что обедал, — сказала официантка. — Совсем как обычный клиент.

— Даже преступник должен есть. — Клеменс расплатился, и кассовый аппарат пропустил его к выходу.

Вблизи крим-фургона не осталось ни одной машины. Оказавшись в беде, люди охотно зовут полицию, но в других случаях стараются держаться от нее подальше. Клеменс поморщился, оглядев высохшее желтое пространство, окружавшее оазис придорожного ресторана. Только что закончил он расследование одного дела и возвращался к себе в Центр № 23. Ехать оставалось не менее часа. Клеменс закурил сигарету и направился к фургону. Интересно, кого он взял?

— Внимание! Прослушайте сообщение службы порядка, — раздалось из динамиков, установленных на крыше машины. — Крим-фургоном А-10 только что задержан Шелдон Клуг, находившийся в розыске по обвинению в убийстве. Состоялось судебное разбирательство. Подсудимый признан виновным и приговорен к смертной казни. Приговор приведен в исполнение в полном соответствии с процедурой, предписанной законом. Вы прослушали сообщение службы порядка Управления юстиции Барнума.

Клеменс перешел на бег. Вот так удача! Шелдон Клуг — убийство жены и демонтаж всех домашних андроидов. За ним охотятся по одиннадцати округам. У дверцы Клеменс вынул из кармана брюк идентификационную карточку и произнес пароль текущего дня. Затем дал отзыв на запрос фургона и повторил формулу присяги. Дверца открылась.

Сев за руль, Клеменс сказал:

— Поздравляю… Как ты его обнаружил?

— Произвел опознание с положительным результатом через пять секунд после выхода Клуга из помещения, — ответил динамик на приборном щитке. Странно, что вы его не заметили. Клуг был без грима. Все особые приметы указывали на предрасположенность к убийству.

— Он сидел в другом конце зала, к сожалению. — Клеменс взглянул на пустое заднее сиденье. В крим-фургонах этого типа предусмотрена возможность выбора: удерживать убийцу до полного кибернетического дознания в одном из окружных центров или, если виновность убийцы не вызывает сомнения и он представляется опасным, немедленно приводить приговор в исполнение. — Где он?

Открылся вещевой ящик, и прямо в руки Клеменса выкатился белый матовый сосуд. На ярлыке значилось: «Прах Шелдона Клуга». Дезинтегратор оставил не слишком много. Положив капсулу обратно в ящик, Клеменс спросил:

— Ты отправил в округ фотографии, отпечатки пальцев, рисунок сетчатки?

— Разумеется, — сказал фургон. — Плюс полный стенографический отчет о процессе. Все в четырех экземплярах.

— Хорошо, — одобрил Клеменс. — Наконец-то с Клугом покончено. — Он закурил новую сигарету и взялся за руль. Крим-фургон мог управляться и автоматически, однако Клеменс предпочитал вести машину сам. — Едем в окружной центр, — скомандовал он. — И соедини меня с моим младшим инспектором.

— Слушаю, сэр, — сказал фургон.

— У тебя что-то с голосом, дребезжит немного, — заметил Клеменс, поворачивая на гладкую черную ленту шоссе, ведущем прямо к Центру № 23.

— Прошу извинить, сейчас исправлю. «Прослушайте сообщение службы порядка. Прослушайте сообщение службы порядка…» Лучше?

— Отлично. Теперь дай мне Кеплинга.

— Соединяю.

Вдалеке высоко над пустыней стая птиц образовала пунктирный круг. Клеменс облизал губы и откинулся в кресле.

— Младший инспектор Кеплинг на связи, — донеслось из динамика.

— Кеплинг, вам телепортированы материалы опознания. Оставьте один экземпляр для нашей картотеки, остальное отправьте в Управление юстиции в Центр № 1.

— Будет исполнено, сэр.

— Мы взяли этого убийцу, Шелдона Клуга.

— Превосходная работа, сэр. Поставить его на очередь для суда в Зале Кибернетики?

— Суд уже состоялся, — сказал Клеменс. — Есть что-нибудь новое?

— Сигнал из района Деспоса. Похоже на изнасилование.

— Похоже или точно?

— Уверенности у меня нет, сэр, — ответил Кеплинг. — Сообщение весьма туманное. Вы же знаете, как бестолковы патрульные андроиды в поселках. Час назад я отправил туда робота. К полудню он будет на месте. Если дело серьезное — дождусь вас, возьму крим-фургон и поеду туда сам.

Клеменс нахмурился.

— Имя пострадавшей?

— Одну минуту. Вот оно. Диана Мармон. Двадцать пять лет, рост пять футов шесть дюймов, вес…

Клеменс резко повернул руль вправо. Фургон завихлял на обочине.

— Стой, — приказал Клеменс. — Кеплинг, вы сказали — Диана Мармон?

— Точно. Вы ее знаете?

— Сообщите все, что вам известно об этом деле.

— Диана служит в архиве Деспоса. Сегодня утром она не явилась на работу, и к ней, как это принято, послали андроида из отдела кадров. В квартире обнаружены следы борьбы. Патрульный докладывает, что признаки ограбления отсутствуют. Наиболее вероятно похищение с какой-либо целью. Если помните, в отчете Центра прогнозирования преступности за прошлую неделю говорилось об ожидаемом в периферийных поселках, вроде десятом, всплеске преступлений на сексуальной почве. Потому я и предположил, что дело похоже на изнасилование. Так вы ее знаете?

Клеменс познакомился с ней пять лет назад в университетском кампусе Центра № 23. Диана Мармон, симпатичная блондинка. Они часто встречались до тех пор, пока Клеменс не перешел из университета в Полицейскую академию. Потом он потерял ее из виду.

— Я сам займусь этим делом, — сказал он. — Через два часа буду в Деспосе. Если поступит что-нибудь важное, сообщите.

— Да, сэр. Стало быть, вы ее знаете?

— Я ее знаю, — сказал Клеменс. И добавил, обращаясь к машине: — Поворачивай и гони к десятому поселку.

— Да, сэр, — сказал крим-фургон.

За Деспосом дорога пошла в гору, петляя между желтыми полями пшеницы. В динамике раздался голос Кеплинга:

— Сэр, патрульные андроиды опрашивают свидетелей. После одиннадцати вечера Диану никто не видел. Именно в это время она вернулась домой. На ней было зеленое пальто, оранжевое платье, зеленые перчатки. Сумка тоже зеленая. Из квартиры слышался какой-то шум, но никто не придал этому значения. Это произошло чуть позже одиннадцати. Возможно, кто-то вывел из строя охранную сигнализацию и проник в дом. Пока все. Отпечатков не обнаружено.

— Дьявол, — сказал Клеменс. — Самое типичное похищение. Я буду там через час, не раньше. Ну ничего, фургон его схватит, мы должны успеть.

— Еще одно сообщение, — сказал Кеплинг.

— О Диане Мармон?

— Нет, о Шелдоне Клуге.

— Что именно?

— В Управление юстиции поступили сведения, что сегодня утром Шелдон Клуг сдался властям в парке на территории двадцатого округа. Сдавшийся идентифицирован как Шелдон Клуг. В то же время проверка посланных нами материалов дала отрицательный результат.

— Что за вздор? Мы же поймали Клуга.

— Если верить Управлению, нет.

— Но это невозможно, Кеплинг. Крим-фургон не ошибается.

— Как только вы вернетесь, Управление проведет полный контроль фургона.

— Они что-то путают, — сказал Клеменс. — Ладно, держите меня в курсе по делу Дианы Мармон.

— Слушаю, сэр, — сказал младший инспектор. — Конец связи.

Клеменс обратился к фургону.

— Как ты полагаешь, что происходит? Ведь ты не мог ошибиться с Клугом?

В машине прекратился всякий шум. Она съехала на обочину и, задев невидимый барьер, огораживающий поле, остановилась. Наступила мертвая тишина.

— Я не приказывал остановиться, — сказал Клеменс.

Молчание.

Крим-фургоны не должны ломаться. В тех редких случаях, когда такое происходило, они сами себя и ремонтировали. Но сейчас все усилия Клеменса оказались тщетными. Крим-фургон А-10 не подавал признаков жизни. Клеменс не мог даже послать сигнал о помощи.

Час отделял его от Дианы. Он пытался заставить себя не думать о ней, не думать о том, что там происходит. Что, быть может, уже произошло.

Клеменс вылез из машины и остановился в нескольких шагах от нее.

— Последний раз, — сказал он, — ты поедешь?

Ответа не последовало.

Он повернулся и побежал назад, к Деспосу. Дневной жар, казалось, выжал из него всю влагу. Он чувствовал себя сухим и ломким. Надо же случиться такому, когда в беду попала именно она. Надо же случиться такому именно сейчас.

Скорая техпомощь ничего не могла обещать до конца смены, то есть еще четверть часа. Клеменс попросил пару фургонов у соседей. Двадцатый округ ему отказал: из-за аварии реактора все машины были заняты. Двадцать первый округ пообещал направить в Деспос для захвата похитителя Дианы Мармон первый же освободившийся крим-фургон с младшим инспектором. Аналогичное сообщение пришло из двадцать второго округа, правда, с оговоркой: свободный фургон можно ожидать не раньше чем стемнеет. В конце концов Клеменс приказал своему младшему инспектору вылететь в Деспос и сделать все, что в его силах, до подхода машины. Хотя что может живой инспектор по сравнению с крим-фургоном?

Крохотное кафе в Деспосе, из которого он звонил, было полностью автоматизировано. Клеменс сел за кофейный столик и принялся ждать мастера. Круглый голубой зал был почти пуст. Лишь старик горбун сидел за столом для завтрака и дергал рычажок заказа. Печеный картофель уже покрыл всю столешницу, и старик начал второй слой. К еде он, похоже, не приступал.

Клеменс выпил чашку кофе и перестал обращать внимание на старика. Не исключено, что это клиент для психофургона, но инспектору не хотелось с ним возиться. Подъехал автомобиль, и Клеменс вскочил с места. Увы, это был обычный посетитель.

— Невозможно, — сказал мастер, когда они шли к выходу из кафе. Смотрите сами. — Он показал на маленький одноместный мотороллер, стоявший на площадке.

Клеменс покачал головой.

— Скоро стемнеет. Под угрозой жизнь женщины. Черт возьми, я потеряю куда больше времени, если буду ждать, пока вы отремонтируете фургон и пригоните его сюда.

— Мне очень жаль, — сказал мастер, маленький, дочерна загорелый мужчина, — но я не могу подбросить вас к фургону. Перевозить пассажиров на этих машинах запрещено. При нагрузке более двухсот фунтов они отключаются и вообще не трогаются с места.

— Ладно, ладно.

Можно было бы реквизировать автомобиль, но стоянка была пуста.

— Где фургон, я знаю. Раз он стал прямо у дороги, найти его не составит труда. Ждите.

— Сколько?

Мастер пожал плечами.

— Ломаются они редко. Но уж если сломаются… Могу и до утра провозиться.

— До утра? — Клеменс схватил его за плечо. — Вы шутите.

— Сломаете мне руку, ремонт займет куда больше времени.

— Извините. Я подожду здесь. Вы сумеете пригнать фургон?

— Конечно. У меня специальный набор идентификационных карт и паролей. Идите и выпейте кофе.

— Так и сделаю, — сказал Клеменс. — Спасибо.

— Я постараюсь побыстрей.

— Вы умеете обращаться с этими столиками на двоих? — спросил Клеменса худой юноша в мешковатом костюме.

Клеменс сидел у самой двери и глядел на дорогу. Спустились сумерки.

— Что ты сказал?

— Мы заказали свечу, а нам подали спаржу с зажженными листьями. Понимаете, инспектор, я в первый раз пригласил эту девушку, и мне не хочется выглядеть растяпой.

— Стукни кулаком по выходному окошку, — посоветовал Клеменс и отвернулся.

— Спасибо, сэр.

Клеменс встал и пошел звонить в диспетчерский пункт Управления юстиции в Деспосе. Автомат сообщил, что младший инспектор Кеплинг только что прибыл. Теперь он на пути к дому жертвы. Других сообщений не поступало.

— Она не жертва, — сказал Клеменс и повесил трубку.

— Арестуйте эту пару, — потребовал старик горбун, когда Клеменс вышел из телефонной будки.

— За что?

— Они швырнули свечу на мой стол и раскидали всю мою картошку.

Юноша подошел ближе.

— Я стукнул, как вы сказали, и свеча полетела через весь зал.

— Молодежь, одно слово, — сказал старик.

— Вот, возьмите, — сказал Клеменс и дал обоим немного мелочи. Повторите заказ.

— Но дело не в… — начал было старик.

Поймав взглядом смутную тень на дороге, Клеменс бросился к выходу. Когда он добежал до шоссе, крим-фургон замедлил ход и остановился. Он был пуст.

— Добро пожаловать, сэр. Садитесь, — сказал фургон.

Глядя вдоль дороги в сторону, откуда появился крим-фургон, Клеменс выполнил обряд идентификации и влез в машину.

— Где мастер? Он с тобой не поехал?

— Я его распознал, — ответил фургон. — Мы едем в Деспос?

— Да, и поторопись, — сказал Клеменс. — А что значит — распознал?

Вещевой ящик снова открылся. Теперь там лежали два белых сосуда.

— Шелдон Клуг не причинит нам больше хлопот, сэр. Я только что арестовал его и судил. Под видом сотрудника ремонтной службы он пытался демонтировать транспортное средство, принадлежащее Управлению юстиции. Это преступление вместе с числившимся за Клугом убийством сделало приговор однозначным.

Клеменс сглотнул слюну, стараясь не выдать волнения судорожным движением рук на руле. Скажи он что-нибудь, и машина может снова остановиться. Что-то вышло из строя. Как только Диана будет в безопасности, крим-фургон А-10 отправится в мастерскую для тщательной проверки. Но сейчас он нужен Клеменсу позарез. Без фургона похитителя Дианы не выследить. И Клеменс ровным голосом произнес:

— Молодец, отличная работа.

Фары высветили крутые скалы, стоящие по обе стороны узкой дороги. Длинные рваные тени поползли вперед.

— Похоже, мы приближаемся к месту, — сказал Клеменс. Он был на связи с диспетчерским пунктом Управления юстиции в Деспосе, где оставил младшего инспектора Кеплинга. Кеплингу он строго-настрого запретил упоминать о деле Клуга, если их мог услышать крим-фургон.

— Центральная картотека Управления идентифицировала похитителя по найденным отпечаткам, — сказал Кеплинг. Совершенно неожиданно ему удалось обнаружить в квартире Дианы отпечатки пальцев, которые ни патрульный андроид, ни робот-полицейский не нашли. — Это Джим Оттерсон. До сих пор за ним числились только мелкие делишки.

— Хорошо, — сказал Клеменс. — Может быть, он не тронет Диану. Если только он не выбрал именно этот момент, чтобы пойти на серьезное преступление. — Крим-фургон взял след. Должны схватить его с минуты на минуту. Он идет пешком, и фургон утверждает, что Диана с ним. Уже совсем близко.

— Желаю удачи, — отозвался Кеплинг.

— Спасибо. Конец связи.

Когда Клеменс и крим-фургон достигли Деспоса, счет времени уже шел на минуты. Клеменс это знал. Фургон без труда напал на след похитителя. Теперь, глубокой ночью, они были в двадцати пяти милях от Деспоса. Машина Оттерсона со сгоревшим сцеплением осталась в шести милях позади. Она была брошена на проселочной дороге часа за четыре до того, как ее нашел крим-фургон. Оттерсон колесил по округе зигзагами. Всю ночь после похищения он, по-видимому, провел в заброшенном складе в пятидесяти милях от Деспоса. Согласно докладу крим-фургона, около полудня преступник покинул склад и направился в сторону одиннадцатого поселка. Потом, заложив петлю, метнулся снова к Деспосу. Час за часом Клеменс и фургон двигались по его следу. Теперь уже без машины, Оттерсон и девушка не могли уйти далеко.

Крим-фургон свернул с дороги и, подпрыгивая, покатил по каменистому плато. Вдруг он резко развернулся и встал. Перед ним был крутой склон, усеянный пещерами.

— По-моему, они наверху, — сказал фургон и заглушил двигатель.

— Хорошо, — сказал Клеменс. Если Оттерсон в одной из пещер, подкрасться к нему вряд ли удастся. Придется пойти на риск и вызвать его на переговоры.

— Освети склон, — приказал он фургону, — и включи внешние динамики.

Вспыхнули два прожектора. Из приборного щитка выполз микрофон. Прихватив его, Клеменс вылез из машины.

— Оттерсон, говорит старший инспектор Клеменс. Предлагаю вам сдаться. В случае отказа буду вынужден применить паралитический газ. Нам известно, что вы в одной из пещер, и мы, если понадобится, проверим каждую. Сдавайтесь.

Клеменс ждал. Через минуту посредине склона мелькнуло что-то зеленое и покатилось вниз.

— Дьявол! — Клеменс бросился вперед. Склон был отделен от плато узкой расселиной глубиной футов тридцать. На дне расселины Клеменс разглядел зеленое пятно. Как будто руки обнимали куст. Неужели Диана?

— Фонарь и веревку, — потребовал Клеменс.

Не трогаясь с места, фургон метнул фонарь. По земле зазмеился тонкий шнур.

— Следи за пещерами. Я спущусь посмотреть, что упало.

— Готовы?

Клеменс пристегнул фонарь к поясу и ухватился за веревку. Потом встал на край плато спиной к расселине.

— Готов.

Фургон стал медленно вытравливать шнур, и Клеменс начал спуск. Около куста нога нащупала камень, Клеменс отпустил веревку. Потом отцепил фонарь и повел лучом вокруг. Облегченно вздохнул. Это было всего лишь пальто. Оттерсон пытался заманить его в ловушку.

Встав на камне поудобнее, Клеменс потянулся к веревке. Конец шнура качнулся в его сторону и, прежде чем Клеменс успел ухватиться, взвился вверх и исчез из виду.

— Эй, куда? Дай-ка веревку.

— Опасность! — объявил фургон и завел двигатель.

Наверху зашипел бластер, покатились камни. Клеменс выхватил пистолет и поднял глаза. По склону спускался мужчина, неся на руках связанную девушку. В каждой ладони Оттерсон сжимал по бластеру. Во рту у Дианы был кляп. Оттерсон шел зигзагами, прикрываясь Дианой, как щитом. Стрелял он не в Клеменса, а в крим-фургон. Перепрыгнув через расселину, Оттерсон оказался в двадцати ярдах от того места, где Клеменс начал спускаться.

Убрав пистолет в кобуру, Клеменс полез наверх. На полпути он услышал крик Оттерсона. Потом наступила тишина.

Клеменс попытался лезть быстрее, но острые выступы, покрывавшие склон, затрудняли подъем. Наконец он рывком перебросил тело на плато.

— Прослушайте сообщение службы порядка, — заговорил крим-фургон. — Только что задержаны, судимы и приговорены к смертной казни Шелдон Клуг и его сообщница. Приговор приведен в исполнение. Вы слушали сообщение службы порядка Управления юстиции. Благодарю за внимание.

Клеменс зарычал. Зажав в каждой руке по камню, он двинулся к фургону.

— Ты убила Диану, — хрипел он, — безумная машина, будь ты проклята.

Крим-фургон развернулся и поехал навстречу Клеменсу.

— Ты попался, Клуг, — сказал он.

Роберт Шекли Добро пожаловать: стандартный кошмар

Космический пилот Джонни Безик состоял на службе в компании «Эс-Би-Си Эксплорейшис». Он исследовал подступы к скоплению Сирогона, в то время совершенной terra incognita. Первые четыре планеты не показали ничего интересного. Безик приблизился к пятой, и начался стандартный кошмар. Ожил корабельный громкоговоритель. Раздался низкий голос:

— Вы находитесь в окрестностях планеты Лорис. Очевидно, собираетесь произвести посадку?

— Верно, — подтвердил Джонни. — Как получилось, что вы говорите по-английски?

— Одна из наших вычислительных машин овладела языком на основе эмпирических данных, ставших доступными во время вашего приближения к планете.

— Ишь ты, недурно! — восхитился Джонни.

— Пустяки, — ответил голос. — Сейчас мы войдем в непосредственную связь с корабельным компьютером и выведем параметры орбиты, скорость и другие сведения. Вы не возражаете?

— Конечно, валяйте, — сказал Джонни. Он только что впервые в истории Земли вошел в контакт с иным разумом. Так всегда и начинался стандартный кошмар.

Рыжеволосый, низенький, кривоногий Джонни Чарлз Безик выполнял свою работу добросовестно, компетентно и механически. Он был тщеславен, чванлив, невежественен, сварлив и бесстрашен. Короче говоря, изумительно подходил для исследований глубокого космоса. Лишь определенный тип человека может вынести умопомрачительную безбрежность пространства и грозящие шизофренией стрессы, вызванные опасностью неведомого. Тут нужен человек с огромным и незыблемым самомнением и воинственной самоуверенностью. Нужен кретин. Поэтому исследовательские корабли ведут люди, подобные Джонни, чье вопиющее самодовольство твердо опирается на безграничную самовлюбленность и поддерживается непоколебимым невежеством. Таким психическим обликом обладали конкистадоры. Кортес и горстка головорезов покорили империю ацтеков только потому, что так и не осознали невозможности этого предприятия.

Джонни развалился в кресле и наблюдал, как приборы на пульте управления регистрировали изменение курса и скорости. На видеоэкране появилась планета Лорис — голубая, зеленая, коричневая. Джонни Безик вот-вот встретит парней со своей улицы.

Чудесно, если эти парни, эти, выражаясь межгалактически, соседи — смышленые ребята. Но вовсе не так здорово, если они соображают намного лучше вас и при этом, возможно, сильнее, проворнее и более агрессивны. Подобным соседям может взбрести на ум сделать что-нибудь с вами. Разумеется, вовсе не обязательно будет так, но к чему кривить душой, мы живем в жестокой вселенной, и извечный, вопрос — это кто наверху.

Земля посылала экспедиции, исходя из расчета, что если «где-то там» кто-то есть, то лучше пусть мы найдем их, чем они свалятся нам на голову одним тихим воскресным утром. Сценарий стандартного земного кошмара всегда начинается контактом с чудовищной цивилизацией. Потом шли варианты. Иногда инопланетяне оказывались высокоразвитыми технически, иногда обладали невероятными психокинетическими способностями, иногда были глупы, но практически неуязвимы ходячие растения, роящиеся насекомые и тому подобное. Обычно они были безжалостны и аморальны — не в пример хорошим земным парням.

Но это второстепенные детали. Лейтмотив кошмара постоянно одинаков: Земля вступает в контакт с чужой могущественной цивилизацией, и они нас покоряют.

Безик вот-вот узнает ответ на единственный вопрос, который серьезно волнует Землю: они нас или мы их?

Пока он не решался делать ставки…

Воздухом Лориса можно дышать, а вода годна для питья.

Обитатели Лориса — гуманоиды. Несмотря на мнение нобелевского лауреата Сержа Бонблата, будто бы вероятность этого один к десяти в девяносто третьей степени.

Лорианцы при помощи гипнопедии преподали Безику свой язык и показали ему главный город Атисс. Чем больше Джонни наблюдал, тем становился мрачнее.

Лорианцы были приятными, уравновешенными и доброжелательными существами. За последние пять столетий их история не знала войн или восстаний. Рождаемость и смертность были надежно сбалансированы: население многочисленно, но всем хватало места и возможностей. Существовали расовые отличия, однако никаких расовых проблем. Технически высоко развитые, лорианцы с успехом соблюдали чистоту окружающей среды и экологическое равновесие. Каждый занимался любимой творческой работой, в то время как весь тяжелый труд выполняли саморегулирующиеся механизмы.

В столице Атисс — гигантском городе с фантастически красивыми зданиями, башнями, дворцами — было все: базары, рестораны, парки, величественные скульптуры, кладбища, аттракционы, пирожковые, песочницы, даже прозрачная река. Все, что ни назови. И все бесплатно, включая пищу, одежду, жилье и развлечения. Каждый брал, что хотел, и отдавал, что хотел, и каким-то образом это уравновешивалось. Поэтому на Лорисе обходились без денег, а при отсутствии денег отпадала нужда в банках, казначействах и хранилищах. Даже замки не требовались: все двери на Лорисе открывались и закрывались по обыкновенному мысленному приказу.

В политическом отношении правительство отражало единый коллективный разум лорианцев. И коллективный этот разум был спокойным, мудрым, благим. Между желаниями общественности и действиями правительства не существовало расхождений, не возникало задержек.

Более того, чем внимательнее Джонни всматривался, тем больше ему казалось, что Лорис вовсе не имел никакого правительства. Пожалуй, ближе всех к образу правителя подходил некто Веерх, руководитель Бюро Проектирования Будущего. А Веерх никогда не отдавал распоряжений — лишь время от времени выпускал экономические, социальные и научные прогнозы.

Безик узнал все это за несколько дней. Ему помогал специально назначенный гид по имени Хелмис, ровесник Джонни. Поскольку он обладал умом, терпимостью, сметкой, добротой, неисчерпаемым юмором, самокритичностью и прозорливостью, то Джонни его на дух не выносил.

Размышляя на досуге в роскошном номере гостиницы, Джонни понял, что лорианцы настолько близки к воплощению человеческих идеалов безупречности, насколько можно ожидать. Казалось, что они олицетворяют абсолютно все достоинства. Но это никак не противоречило стандартному земному кошмару. Своенравные земляне попросту не желают плясать под дудку инопланетян, даже самых добродетельных, даже ради благополучия самой Земли.

Безик ясно видел, что лорианцы не любят лезть на рожон: они домоседы, не домогаются ничьих территорий, не хотят никого покорять, и само понятие «экспансия» им чуждо. Но, с другой стороны, они не могли не сообразить, что если не предпринять что-нибудь по отношению к Земле, то уж она точно предпримет что- нибудь по отношению к ним и из кожи вон вылезет, пытаясь это сделать.

Возможно, правда, что никаких трудностей не возникнет вовсе. Возможно, у народа столь мудрого, доверчивого и миролюбивого, как лорианцы, и в помине нет никакого оружия.

Но на следующий день, когда Хелмис предложил осмотреть Космический флот Древней Династии, Безик убедился в беспочвенности своих надежд.

Флоту было тысяча лет, и все семьдесят кораблей работали, как отлаженные часы.

— Тормиш, последний правитель Древней Династии, намеревался завоевать все обитаемые планеты, — пояснил Хелмис. — К счастью, наш народ созрел прежде, чем успел начать исполнение своего замысла.

— Но корабли вы сохранили, — заметил Джонни.

Хелмис пожал плечами.

— Это памятник нашей прошлой безрассудности. Ну и, по правде сказать, если на нас вдруг все-таки нападут… попробуем отбиться.

— Думаю, небезуспешно, — промолвил Джонни. Он прикинул, что один такой корабль запросто справится со всем, что Земля сможет вынести в космос в ближайшие два столетия.

Такова была жизнь на Лорисе — точь-в-точь какой ей следовало быть по сценарию стандартного кошмара. Слишком хороша для правды. Идеальна. Ужасающе, отвратительно идеальна.

Но уж так ли она безупречна? Джонни в полной мере обладал свойственной землянам верой в то, что на каждое достоинство есть соответствующий порок. Сию мысль он обычно выражал следующим образом: «Где-то здесь должна быть лазейка». Даже в раю господнем дела не могут идти гладко.

Безик наблюдал, критически взвешивал, сопоставлял. У лорианцев была полиция. Их называли «наставниками», и вели они себя чрезвычайно вежливо. Но, по существу, были полицейскими. Это указывало на существование преступников.

Хелмис развеял выводы Джонни.

— У нас, разумеется, есть отдельные случаи генетических отклонений от нормы, но вовсе нет преступного мира. Наставники занимаются, скорей, образованием, чем отправлением закона. Любой гражданин вправе поинтересоваться мнением наставника по каким-либо нюансам личного поведения. А уж если он ненароком нарушит закон, наставник на это укажет.

— А потом арестует?

— Нет! Гражданин извинится, и инцидент будет исчерпан.

— Но что, если гражданин нарушает закон снова и снова? Как тогда поступают наставники?

— Такого никогда не бывает.

— И все-таки?

— Наставники способны действовать эффективно при любых обстоятельствах.

— Больно они хлипкие, — сомнительно пробормотал Джонни.

Что-то мешало ему убедиться в правоте слов Хелмиса до конца. Скорее всего, он просто не мог позволить себя убедить. И все же… Дела на Лорисе шли. Шли потрясающе здорово. Они не шли потрясающе здорово только у Джонни Безика. Это потому, что он был землянином — иными словами, неуравновешенным дикарем. А еще потому, что Джонни с каждым днем становился все более мрачным и свирепым.

Кругом царили радость и совершенство. Наставники вели себя, как скромные деликатные девушки. На дорогах никогда не было пробок, никто не портил друг другу нервы. Миллионы автоматических систем доставляли в город жизненно важные продукты и возили отходы. Люди блаженствовали, наслаждались общением с окружающими и занимались искусством.

И все так благоразумны! Так дружелюбны! Так доброжелательны! Так красивы и умны!

Да, это был настоящий рай. Даже Джонни Безик не мог не признать этого. Его и без того дурное настроение портилось все больше и больше. Вам, вероятно, трудно это понять если вы сами, случайно, не с Земли.

Оставьте такого, как Джонни, в месте подобном Лорису, и потом не расхлебаете неприятностей. Почти две недели Джонни держал себя в руках. Затем в один прекрасный день, сидя за рулем (автомобиль был на ручном управлении), он сделал левый поворот, не подав сигнала.

Машина сзади как раз увеличила скорость, собираясь обходить слева. Резкий поворот Джонни едва не привел к столкновению. Машины завертелись и остановились нос к носу. Джонни и другой водитель вылезли.

— Ну и ну, дружище!… - весело сказал водитель. — Мы едва не треснулись.

— Какое там треснулись, к чертовой матери! — рявкнул Джонни. — Ты меня подрезал.

Водитель доброжелательно рассмеялся.

— По-моему, нет. Хотя, разумеется, я признаю возможность…

— Послушай, — перебил Джонни. — Из-за твоей проклятой невнимательности мы оба могли отправится на тот свет.

— Но вы, безусловно, находились впереди, а делать внезапный поворот…

Джонни резко подался вперед и угрожающе прорычал:

— Не городи чепухи, парень. Сколько раз повторять, что ты неправ?!

Водитель опять рассмеялся, пожалуй, с некоторой нервозностью.

— Я предлагаю вопрос виновности вынести на суд свидетелей, — кротко произнес он. — Убежден, что все эти стоящие здесь люди…

Джонни покачал головой.

— Мне не нужны никакие свидетели, — заявил он. — Я знаю, что произошло. Я знаю, что виноват ты.

— Похоже, вы совершенно уверены…

— Еще бы я не был уверен! — возмутился Джонни. — Я уверен, потому, что я знаю.

— Что ж, в таком случае…

— Ну?

— В таком случае, — молвил водитель, — мне остается лишь извиниться.

— Да уж, по меньшей мере, — сказал Джонни, величаво прошел к машине и умчался на недозволенной скорости.

После этого Безик почувствовал некоторое облегчение, но стал еще более непокорным и упрямым. Он был сыт по горло превосходством лорианцев, его тошнило от их рассудительности, от их добродетелей.

Он вернулся в номер с двумя бутылками бренди, выпускавшегося в медицинских целях, пил и предавался мрачным раздумьям. Пришел советник по этике и указал, что поведение Джонни было вызывающим, невежливым и диким. Он изложил все в очень тактичной форме.

Джонни посоветовал ему убраться восвояси. Нельзя сказать, что Безик был особенно безрассуден — для землянина. Оставь его в покое, дня через два он наверняка почувствовал бы раскаяние. Советник продолжал выговаривать. Он рекомендовал лечение: Джонни чересчур подвержен злости и агрессивному настроению, он являет угрозу для граждан.

Джонни велел советнику сгинуть. Советник отказался сгинуть и оставить проблему неразрешенной. Джонни разрешил проблему, вытолкав его за дверь.

Потрясенный советник поднялся на ноги и из-за двери поставил Джонни в известность, что до выяснения обстоятельств дела ему придется смириться с изоляцией.

— Только попробуйте, — многообещающе заявил Джонни.

— Вы не беспокойтесь, — обнадежил советник. — Это недолго и не будет связано с неприятными ощущениями. Мы осознаем культурные различия между нами. Но мы не можем допустить неконтролируемое и необоснованное насилие.

— Если вы не станете меня заводить, я не выйду из себя, — сказал Джонни. — Главное, не ерепеньтесь и не вздумайте меня запирать.

— Наши правила абсолютно ясны. Скоро сюда придет наставник. Я предлагаю вам о ним не спорить.

— Похоже, вы напрашиваетесь на неприятности, — заметил Джонни. — Ладно, малыш. Делайте что считаете нужным. И я буду делать, что считаю нужным.

Советник удалился. Джонни пил и размышлял. Пришел наставник. Как официальный представитель закона, наставник ожидал от Джонни беспрекословного повиновения. Когда Джонни отказался, он был ошеломлен. Так не положено! Наставник ушел за новыми указаниями.

Джонни продолжал пить. Через час наставник вернулся ж сообщил, что он наделен полномочиями увести Джонни силой, если потребуется.

— Это правда? — спросил Джонни.

— Да, так что не принуждайте меня…

Джонни вышвырнул его, тем самым избавив от необходимости применить силу.

Безик покинул номер на не совсем твердых ногах. Он знал, что нападение на наставника — тяжелый проступок. Так просто ему не выкрутиться. Он решил вернуться на корабль и убраться подобру-поздорову. Они, конечно, могут помешать взлету или уничтожить его в воздухе, но вряд ли станут утруждать себя. Они наверняка будут только рады избавиться от него.

Безик достиг корабля без приключений. Вокруг суетились два десятка рабочих. Он сказал мастеру, что хочет немедленно взлететь. Тот был чрезвычайно расстроен, что не может услужить. Двигатель разобран, его прочищают и модернизируют — скромный дружеский дар лорианского народа.

— Дайте нам еще пять дней, и у вас будет самый быстрый корабль к западу от Ориона, — пообещал мастер.

— Чертовски мне это пригодится, — прорычал Джонни. — Послушайте, я страшно спешу. Не могли бы вы поставить двигатель поскорее?

— Работая круглосуточно и без перерывов на обед, мы постараемся управиться за три с половиной дня.

— Просто великолепно, — выдавил Джонни. — Кто велел вам трогать мой корабль?

Мастер принес извинения. Джонни взбесился еще больше.

Очередной акт бессмысленного насилия был предотвращен прибытием четырех наставников.

Безик оторвался от преследования в лабиринте извивающихся улочек, заблудился сам. Над ним возвышалась аркада. Сзади появились два наставника. Безик побежал по узким каменным коридорам. Вскоре путь его преградила закрытая дверь.

Он приказал ей открыться. Дверь оставалась закрытой очевидно, по указанию наставников. В ярости Безик повторил приказ. Мысленная команда была настолько сильна, что дверь с грохотом распахнулась, как и все двери в непосредственном окружении. Джонни убежал от наставников и остановился перевести дыхание на замшелой мостовой.

Долго так продолжаться не может. Необходимо разработать план. Но какой план способен выручить одного землянина, преследуемого целой планетой лорианцев? Шансы слишком не равны, даже для конкистадора, каковым по духу был Джонни.

И вдруг, совершенно самостоятельно, Джонни родил идею, которую использовал Кортес и которая спасла шкуру Писарро. Он решил найти здешнего правителя и пригрозить ему смертью, если его люди не успокоятся и не прислушаются к голосу разума.

У плана был только один изъян — этот народ не имел правителя. Самая нечеловеческая черта лорианцев.

Тем не менее, у них было несколько важных чиновников. Например, Веерх. Конечно, подобную шишку положено охранять. Однако обитатели сумасшедшего дома под названием Лорис, наверное, попросту не додумались до этого.

Дружелюбный прохожий сообщил ему адрес. До Бюро Проектирования Будущего оставалось четыре квартала, когда Безика остановил отряд из двадцати наставников.

Они неуверенно потребовали, чтобы он сдавался. Джонни пришло в голову, что, хотя в аресте людей заключается смысл их работы, производить им его приходилось наверняка впервые. В первую очередь, это были миролюбивые, рассудительные граждане, и лишь во вторую — полицейские.

— Кого вы хотите арестовать? — спросил он.

— Чужеземца по имени Джонни Безик, — ответил старший наставник.

— Я рад это слышать, — сказал Джонни. — Он причинил мне немало неприятностей.

— Но разве вы не…

Джонни рассмеялся.

— Не я ли тот опасный чужеземец? Мне жаль вас разочаровывать, но вынужден ответить отрицательно. Я знаю, однако о нашем сходстве.

Наставники стали обсуждать создавшееся положение.

Джонни продолжал:

— Послушайте, друзья, я родился вот в этом доме. Меня могут опознать двадцать человек, включая жену и четырех детей. Какие вам нужны еще доказательства?

Наставники снова засовещались.

— Более того, — не унимался Джонни, — неужели вы искренне полагаете, что я опасный и неудержимый преступник? По-моему здравый смысл должен подсказать вам…

Старший наставник извинился.

Джонни продолжал путь. От цели его отделял всего квартал, когда появилась новая группа наставников в сопровождении его бывшего гида, Хелмиса.

Они призвали Джонни сдаваться.

— У меня нет времени, — заявил Безик. — Ваши приказы отменены. Я уполномочен сейчас же открыть свою истинную личность.

— Мы знаем вашу истинную личность, — сказал Хелмис.

— Если б вы знали мне не пришлось бы ее открывать, не так ли? Слушайте внимательно. Я лорианец, много лет назад обученный агрессивности для особого задания. Это задание теперь выполнено. Я вернулся — как планировалось — и провел несколько простейших тестов с целью проверки психологической атмосферы на Лорисе. Вам известны результаты. Они удручающи, с точки зрения выживания расы. Я обязан немедленно обсудить эту проблему и другие высокие материи с Главным Проектировщиком Бюро Проектирования Будущего. Могу сообщить вам совершенно конфиденциально, что наше положение крайне серьезно и не оставляет времени на раздумья.

Сбитые с толку наставники попросили Джонни подтвердить свое заявление.

— Я же сказал, что дело не терпит промедления. С удовольствием все подтвердил бы — если бы было время.

— Сэр, без приказа мы не можем позволить вам уйти.

— В таком случае, вероятная гибель нашей планеты лежит на вашей совести.

— Какое у вас звание, сэр? — спросил офицер наставник.

— Выше, чем у вас, — быстро ответил Джонни.

Офицер пришел к решению.

— Что прикажете, сэр?

Джонни улыбнулся.

— Сохраняйте спокойствие. Пресеките панику. Ждите дальнейших указаний.

Безик уверенно продолжал свой путь. Он достиг двери Бюро и приказал ей открыться. Дверь открылась. Он собирался пройти…

— Поднимите руки и отойдите от двери! — раздался жесткий голос сзади.

Безик обернулся и увидел группу из десяти наставников. Все десять были одеты в черное и держали оружие.

— Мы имеем право стрелять, — предупредил один из них. — Не пытайтесь нас обмануть. Нам приказано не обращать внимания на ваши слова и любой ценой произвести арест.

— Не имеет смысла убеждать вас, да?

— Никакого. Идите.

— Куда?

— Специально для вас мы открыли одну из древних тюрем. Вам будут созданы все условия. Судья займется вашим делом, учитывая инородство и низкий уровень вашей культуры. Вы, безусловно, получите предупреждение и покинете Лорис.

— Это вовсе не плохо. Я в самом деле отделаюсь так легко?

— Нас в этом заверили, — сказал наставник. — Мы разумные и сострадательные люди. Ваше доблестное сопротивление высоко оценено.

— Благодарю.

— Но теперь с этим покончено. Вы пойдете с нами по доброй воле?

— Нет.

— Простите, не понимаю.

— Вы много чего не понимаете обо мне и землянах. Я намерен войти в эту дверь.

— Если попытаетесь, мы будем стрелять.

Существует единственный безошибочный способ отличить тип истинного конкистадора, настоящего берсеркера, искреннего камикадзе или крестоносца от обычных людей. Обычно люди, столкнувшись с невероятной ситуацией, склонны к компромиссу, к выжиданию более благоприятных условий для схватки. Но только не Писарро, не Готфрид Бульонский, не Гарольд Гардрадас, не Джонни Безик. Они одарены великой глупостью. Или великой храбростью. Или и тем, и другим вместе.

— Ладно, — сказал Джонни. — Стреляйте, черт с вами. И вошел в дверь. Наставники не стреляли. Идя по коридорам Бюро Проектирования Будущего, Джонни слышал, как они спорили за его спиной.

Вскоре он оказался лицом к лицу с Веерхом, Главным Проектировщиком. Веерх был спокойным маленьким человечком с лицом престарелого эльфа.

— Здравствуйте, — сказал Главный Проектировщик. — Садитесь. Я закончил прогноз взаимоотношений между Землей и Лорисом.

— Оставьте его при себе, — посоветовал Джонни. — У меня есть парочка незатейливых просьб, которые, я уверен, вы с радостью выполните. Иначе…

— Полагаю, вам было бы интересно, — перебил Веерх, — что мы экстраполировали черты вашего народа и сравнили с нашими. Похоже, между нами неминуемо произойдет столкновение в борьбе за господство. Инициаторами, естественно, явитесь вы. Вы, земляне, попросту не успокоитесь, пока не выясните, кто здесь главный. Исход неизбежен, учитывая уровень вашего развития.

— Чтобы прийти к такому же выводу, мне не потребовались ни высокий пост, ни причудливый титул, — сказал Джонни. Теперь слушайте…

— Я не закончил. С точки зрения развития техники, у вас нет ни единого шанса. Мы можем в два счета уничтожить любой ваш флот.

— Выходит, вам не о чем беспокоиться,

— Но техника не имеет такого значения, как психология. Вы, земляне, достаточно развиты и не будете бросаться на нас в лоб. Пойдут переговоры, угрозы, нарушения, снова переговоры, нападения, объяснения, вторжения, битвы и тому подобное. Мы не в состоянии делать вид, будто вас не существует, и отказываться сотрудничать с вами, желая найти более разумное и справедливое решение. Это также невозможно для нас, как для вас оставить нас в покое. Мы — прямые, безмятежные и честные люди. Ваш же народ агрессивен, неуравновешен и способен на поразительное коварство. Учитывая все обстоятельства, мы психологически не можем вам противостоять.

— Гмм, проклятье! — произнес Джонни. — Чертовски странно слышать такие слова. Наверное, глупо с моей стороны давать советы, но посудите сами, если вы все это сами понимаете, почему бы вам не приспособиться? Заставить себя стать такими, какими вам необходимо сейчас стать?

— Как вы? — спросил Веерх.

— Нет, я не смог приспособиться. Но я же в подметки не гожусь вам, лорианцам.

— Ум тут не причем, — сказал Главный Проектировщик. — Никто не может мгновенно изменить свою культуру по собственному желанию. Но, положим, нам удастся переделать себя. Мы станем такими же, как вы. По правде говоря, нам это не понравится.

— Не могу вас винить, — признался Джонни.

— Предположим даже, совершится чудо, и наш народ станет воинственным, — все равно мы не сможем за несколько лет достичь уровня, к которому вы шли тысячелетия по пути агрессивного развития. Несмотря на превосходство в вооружении, мы, по всей вероятности, потерпим поражение, играя в вашу игру вашими же правилами.

Джонни моргнул. Он и сам об этом думал. Лорианцы просто чересчур наивны. Не составит труда, прикрываясь какими-нибудь мирными переговорами, внезапно захватить один из их кораблей. Может быть, два или три. Потом…

— Я вижу, вы пришли к такому же заключению, — заметив Веерх.

— Боюсь, вы правы, — сказал Джонни. — Мы действительно рвемся к первенству куда более рьяно, чем вы. Лорианцы слишком честные и милые люди, и будут играть по правилам, даже если дело пойдет о жизни и смерти. А мы, земляне, ни с чем не церемонимся и ради победы не побрезгуем ничем.

— Таковы результаты нашей экстраполяции, — заключил Веерх. — Так что мы решили просто-напросто сэкономить время и сейчас же сделать вас нашим главой.

— Что!?

— Мы хотим, чтобы вы нами правили.

— Лично я?

— Да. Лично вы.

— Это, конечно, шутка, — пробормотал Джонни.

— Тут совершенно не до шуток, — твердо сказал Веерх. — И мы, лорианцы, никогда не лжем. Я сообщил вам наш прогноз. Самое разумное — избавить себя от болезненных усилий и лишений и немедленно принять неизбежное. Вы согласны править нами?

— Чертовски лестное предложение, — проговорил Джонни. — Я вряд ли подхожу… Но какого дьявола? Тут вообще никто не подойдет… Ладно, придется заняться вашей планетой. Я буду милостивым правителем, потому что вы мне по душе.

— Благодарим вас, — сказал Веерх. — Вы убедились, что управлять нами легко, пока вы не требуете психологически невыполнимого. Но вот ваши соотечественники могут оказаться не такими покладистыми. Им это не понравится.

— Мягко говоря… — иронично усмехнулся Джонни. — Правительства Земли не знали такого потрясения за всю историю. Они в лепешку расшибутся, чтобы сместить меня и поставить одного из своих парней. Но ведь вы, лорианцы, меня поддержите?

— Вам известна наша натура! Мы не станем драться за вас, как не станем драться за себя. Мы будем подчиняться наделенному властью лицу.

— Пожалуй, большего ожидать нельзя, — произнес Джонни. — Мне видятся определенные сложности… Надо, вероятно, посоветоваться, создать организацию, прощупать обстановку в конгрессе…

Джонни замолчал.

— Нет, что-то не так… Я не до конца логичен. Дело сложнее, чем мне казалось. Я не все продумал.

— К сожалению, бессилен вам помочь, — сказал Главный Проектировщик. — Должен признаться, тут я ничего не понимаю.

Джонни нахмурился. Потер лоб. Почесал голову. Потом проговорил.

— Да… Что ж, мне ясно, что делать. А вам?

— Я полагаю, есть много разумных путей.

— Только один, — отчеканил Джонни. — Рано или поздно, но я должен завоевать Землю. Иначе они завоюют меня. То есть, нас. Разве не очевидно?

— Весьма вероятное предположение.

— Это сущая правда! Или я или они.

После некоторого молчания Джонни продолжил:

— Мне такое и привидеться не могло. Меньше чем за две недели — от простого космонавта до императора могущественной планеты. А теперь мне предстоит покорить Землю, и к этой мысли я еще не привык. Впрочем, им будет только лучше. Мы принесем цивилизацию этим обезьянам, научим их, как надо жить. Пройдет время, и они нас возблагодарят.

— У вас есть приказания для меня? — спросил Веерх.

— Я желаю получить все сведения о флоте Древней Династии. Но раньше, пожалуй, надо провести коронацию. Нет, сперва референдум, провозглашающий меня императором, а потом коронацию. Вы сможете все устроить?

— Я приступаю немедленно, — сказал Главный Проектировщик.

Так разразился, наконец, тот самый стандартный земной кошмар. Высокоразвитая инопланетная цивилизация вознамерилась насадить на Земле свою культуру. На Лорисе иная ситуация. Лорианцы, прежде беззащитные, обрели воинственного командира и вскоре подыщут наемников для космического флота, что не сулит Земле ничего хорошего, но вовсе не вредит Лорису.

Это, разумеется, неизбежно. Ибо лорианцы развиты и разумны. А в чем же цель истинного разума, как не в том, чтобы овладеть истинно желаемым, а не принимать за него ошибочно обыкновенную тень…

Пол Андерсон Этап

Это было деловое знакомство. Фирма Майклса собиралась открыть дочернее предприятие в пригороде Эванстона; так обнаружилось, что самые удобные места принадлежат мне. Они сделали выгодное предложение, но я отказался. Они предложили еще больше, но я был непоколебим. Наконец, меня посетил сам шеф. Не таким я его себе представлял. Энергичный, настойчивый, разумеется, но в то же время вежливый, обходительный и столь изысканных манер, что совершенно скрывались пробелы в его формальном образовании. Между прочим, недостаток последнего он быстро восполнял вечерними курсами и жадным чтением.

Мы решили обсудить дела в каком-нибудь баре, и он привел меня в местечко, мало похожее на другие заведения Чикаго, — тихое, спокойное, без музыки, без телевизора. Там едва набралось бы с полдюжины посетителей — этакие профессора-книгоеды и отставные политики. Мы нашли укромный столик и попросили пива.

Я объяснил, что деньги меня практически не интересуют и уродовать природу, чтобы возвести очередное стеклобетонное чудовище, я не позволю. Перед тем как ответить, Майклс набил трубку. Это был подтянутый худощавый человек с длинным подбородком и орлиным носом, с благородной сединой на висках и темными лучистыми глазами.

— Разве наш представитель не объяснил? — произнес он. — Мы не собираемся строить похожие, как две капли воды, дома. Есть шесть основных проектов и, располагая таким образом…

Он взял карандаш и набросал рисунок. Его акцент стал заметнее, но речь не потеряла плавности. Должен отметить: свое дело он знал гораздо лучше, чем все его представители. Хотите вы того или нет, сказал он, сейчас середина XX столетия, век массового производства.

Беседа текла свободно, и вскоре мы отошли от темы.

— Приятный бар, — заметил я. — Как вам удалось его найти?

Майклс пожал плечами.

— Я часто брожу по вечерам…

— Разве это не опасно?

— Смотря с чем сравнивать, — помрачнев, ответил он.

— Э… если я правильно понял, вы родились не здесь?

— Да. Я попал в Соединенные Штаты в 1946 году. Как принято называть, «перемещенное лицо». Я превратился в Теда Майклса, потому что устал произносить «Тадеуш Михаловски».

Впредь он редко говорил о себе. Позже от завистливых конкурентов я узнал подробности его карьеры. Это был головокружительный взлет для нищего эмигранта. Мне стало известно, что его впустили в США по специальной визе за оказанные особые услуги на последней стадии войны. Услуги эти требовали сообразительности и крепких нервов.

Наши отношения развивались. Я продал ему тот участок земли, но мы продолжали периодически встречаться — иногда в знакомом кабачке, иногда в моей холостяцкой квартире, чаще в его роскошных апартаментах. У него была поразительно красивая жена и пара чудесных мальчуганов. Тем не менее он казался одиноким человеком; я восполнял его нужду в дружбе.

Примерно через год после нашего знакомства он рассказал мне историю.

Меня пригласили на обед в День Благодарения. Когда, обсудив вероятность благополучного исхода городских выборов, мы перешли к вероятности жизни на других планетах, Амали извинилась и ушла спать. Было уже далеко за полночь. Майклс и я продолжали разговаривать. Никогда прежде не видел я его таким возбужденным. Наконец он поднялся, не очень твердой рукой вновь налил виски и подошел, бесшумно ступая по густому зеленому ковру, к большому окну.

Ночь была ясной и холодной. Мы смотрели на притаившийся внизу город, на бегущие огни, вспышки причудливо завивающегося света, на черную блестящую гладь Мичигана; казалось, за озером угадываются бескрайние белые равнины. А наверху, изогнувшись, застыло бездонное небо, где грозно ощерилась Большая Медведица и шагал по Млечному пути Орион. Не часто увидишь такое величественное в морозной неподвижности зрелище.

— В конце концов, — продолжая разговор, сказал Майклс, — я знаю, что говорю.

Я пошевелился в своем уютном кресле. Слабый огонь камина бросал в комнату колышущиеся тени, и леденящий звездный свет, пожалуй, не менее ярко освещал ставшие незнакомыми предметы. Я усмехнулся.

— Вы там лично побывали?

Он повернул ко мне застывшее лицо.

— А как вы поступите, если я отвечу «да»?

Я отпил из бокала.

— Предположу, что у вас есть основания так говорить, и буду надеяться, что вы мне их откроете.

Он криво улыбнулся.

— О, ради бога, я тоже с этой планеты… И все же… и все же небо чудовищно безгранично и непостижимо. Не изменится ля человек, вышедший к звездам? Не изменится ли Земля?

— Продолжайте. Вы знаете, я люблю фантазировать.

Майклс смотрел в ночь, будто не слыша меня, и вдруг резко повернулся и осушил бокал.

— Хорошо, — произнес он внезапно хриплым голосом, и акцент прозвучал как никогда сильно. — Тогда я расскажу вам сказку. Это мрачная сказка, ледяная; советую вам не принимать ее близко к сердцу.

Я затянулся замечательной сигарой из его коробки и приготовился слушать.

В наступившей тишине он сцепил за спиной руки и, опустив голову, несколько раз прошелся у окна, потом наполнил бокал и сел рядом со мной. Его глаза смотрели на картину — угрюмое тяжелое переплетение красок, — которую никто кроме него, не любил. Казалось, она придала ему уверенности, потому что он наконец решился.

— В далеком-далеком будущем существует некая цивилизация. Не стану вам ее описывать, это бесполезно. Представьте, что вы попали во времена строителей египетских пирамид: попробуйте рассказать им про вот этот город. Дело даже не в том, что они вам не поверят; конечно, не поверят, но не это главное. Они вас просто не поймут. Весь ваш рассказ покажется им бессмыслицей. А жизнь наших современников, их работа, мысли и верования окажутся для них еще более непостижимы, чем эти огни, небоскребы и машины. Разве нет? И если я начну вам описывать великую энергетику будущего, генетические изменения, условные войны и говорящие камни, вы можете чувствовать все, что угодно, но вы не поймете.

Поэтому прошу вас лишь вообразить себе, сколько миллионов раз обернулась Земля вокруг Солнца после нашей смерти; как тщательно мы погребены и забыты. И еще представьте, что эта цивилизация мыслит так чуждо для нашей логики и наших законов, что открыла средства путешествия во времени. Но хоть каждый обитатель, каждый средний образованный житель смутно знает, что в незапамятные времена какие-то полудикари однажды впервые расщепили атом, — лишь один или двое действительно были здесь, ходили среди нас и изучали. Ровно никому нет до нас дела, точно так же, как вас не волнует период ранней Месопотамии. Вы понимаете?

Его взгляд упал на бокал в руке, и он поднял его перед собой, словно вещее зеркало. Напряжение росло. Наконец я произнес:

— Хорошо, я принимаю вашу предпосылку. А путешественники во времени, очевидно, невидимы и никак не вмешиваются в наши дела — боятся изменить прошлое.

— О, такой опасности нет. А много бы они узнали, начни кричать о своем происхождении? Представьте.

Я рассмеялся.

Майклс бросил на меня испытующий взгляд.

— Как по-вашему, какую пользу можно извлечь из путешествия во времени — кроме научного интереса?

— Что ж, вероятно, предметы искусства или природные ископаемые, — предположил я. — Вернуться в эпоху динозавров и утащить всю руду, прежде чем до нее добрался человек.

Он покачал головой.

— Подумайте еще. В конце концов, сколько нужно предметов старины? Сколько нам нужно наскальных рисунков? Так, несколько образцов для музеев — если здесь можно употребить слово «музей». Говорю вам, они не похожи на нас. Что касается природных ископаемых… В них давно не нуждаются.

Майклс на миг замолчал.

— Можете придумать более изощренное наказание для преступника, чем ссылка в прошлое?

— Я полагаю, они выше мести. Даже сейчас, в наше время, мы осознаем тщетность…

— Вы уверены? — тихо спросил он. — Бок о бок с нашей просвещенной пенологией разве не растет преступность? Вы вот недавно удивлялись, как осмеливаюсь я бродить в одиночестве по ночным улицам… Более того, наказание очищает общество. Там, в будущем, вам бы объяснили, что публичные казни уменьшали уровень преступности. Что еще важнее, подобные зрелища вызвали в восемнадцатом веке рождение гуманизма. — Он иронично усмехнулся. — Так, по крайней мере, говорят в будущем. Сейчас нас не интересует, правы они или всего лишь пытаются оправдать свои недостатки. Вам просто надо допустить, что за тяжкое преступление ссылают в прошлое.

— Довольно нелюбезно по отношению к прошлому, — заметил я.

— Да нет. Хотя бы потому, что все, что должно случиться, уже случилось… Учтите, на обычных злоумышленников столько усилий не тратят. Нужно совершить действительно редкое и кошмарное преступление… А, как известно, в каждую эпоху существовало свое представление о тягчайшем преступлении. Убийство, бандитизм, работорговля, государственная измена, ересь, торговля наркотиками, патриотизм — все они в одни века влекли высшую меру наказания, в другие рассматривались как легкое правонарушение, а порой и вызывали восхищение. Вспомните!

Я молча смотрел на него, отмечая про себя, как резко очерчены все линии его лица, как глубоко лежат тени.

— Очень хорошо, согласен. Но ведь человек из будущего, с его знаниями…

Майклс со стуком опустил бокал на стол. Его лицо исказилось.

— С какими знаниями?! Думайте! Представьте, что вас бросили в Вавилоне. Вы хорошо знаете язык или историю? Как имя правителя, сколько он продержится у власти, кто его сменит? Каким законам и порядкам вы должны следовать? Вы помните, что некогда ассирийцы или персы, или еще кто-то завоевали Вавилон. Но когда? Начавшиеся беспорядки — просто пограничные стычки или надвигающаяся катастрофа? Если последнее, каковы будут условия мира?.. Сегодня на всем свете не найдется и десятка человек, которые могли бы ответить на эти вопросы, не заглядывая в книги. И вы не из их числа; и книг вам не дали.

— Думаю, — медленно проговорил я, — надо подучиться языку и пойти в храм. Потом предложить священнику устроить… фейерверк…

Он печально засмеялся.

— Как? Вы в Вавилоне, не забывайте. Где взять серу или селитру? Даже если вам удастся растолковать священнику, чего вы хотите, и кто-нибудь убедит его достать для вас эти вещества, как вы сделаете настоящий порох? К вашему сведению, это целое искусство. Черт побери, да вы и в матросы не годитесь! Хорошо еще, если вам посчастливится стать уборщиком. А скорее, вас ждет участь раба. Разве не так?

Огонь в камине почти угас.

— Пожалуй, — согласился я.

— Они ведь выбирают эпоху не наобум. — Майклс обернулся к окну. Стекло тускло блестело, отражением комнаты закрывая звезды. — Но все — и неудобства, и опасность — меркнет перед тоской по дому. О боже, — прошептал он, — тоска по дому!

Такая боль, такой надрыв прозвучали в его голосе, что я поспешил вернуть его на землю прозаичным замечанием:

— Они, должно быть, делают прививки против всех древних болезней. Иначе это будет та же смертная казнь.

Майклс отрешенно посмотрел на меня.

— Да. И, разумеется, вакцина долголетия по-прежнему течет в его венах. Но и только. Его забрасывают во тьме, машина исчезает, и он отрезан от своей жизни. Он знает лишь, что ему подобрали такую эпоху… с такими чертами… которые сделают наказание достойным вины.

В комнате вновь наступила тишина, и тиканье часов на каминной полке вдруг заполнило весь мир, как будто все остальные звуки замерли. Ночь была холодна.

— Какое преступление вы совершили? — спросил я.

Он ответил спокойно и горько:

— Это не имеет значения. Я же говорил: преступления одного века служат примером героизма в другом. Если бы моя попытка удалась, потомки славили бы мое имя. Но я потерпел неудачу.

— Вероятно, многие пострадали, — сказал я. — Вас, должно быть, ненавидел весь мир.

— Да, — коротко ответил Майклс. И, помолчав, добавил: — Разумеется, все это выдумки. Мы просто коротаем время сказкой.

— Стараюсь подыгрывать, — улыбнулся я. — Куда и когда вас бросили?

— Меня оставили под Варшавой, в 1939-м, чуть слышно проговорил он.

— Вам, полагаю, не хочется вспоминать военные годы?

— Нет.

Тем не менее он продолжал:

— Мои враги просчитались. Смятение, вызванное нападением Германии, позволило мне затеряться. Постепенно я стал разбираться в обстановке. Конечно, я ничего не мог предсказать; не могу и сейчас — только узкие специалисты знают, что происходило в двадцатом столетии. Но когда меня забрали в фашистскую армию, я понял, куда попал, связался с американцами и стал их разведчиком. Рискованно — ну и что? А потом мне помогли устроиться здесь.

Его настроение менялось. К нему вернулись былые уверенность и спокойствие.

— Да, конечно, сначала было трудно. Я не имею в виду условия жизни. Вы, без сомнения, ходили в походы и замечали, как быстро можно приспособиться к отсутствию горячей воды, электрического освещения и прочих вещей, к которым привыкли с детства. Я бы не отказался от гравикостюма и нейростимуляторов, но прекрасно обхожусь и без них. Тоска по дому — вот что не дает покоя. Это хуже всего. Но я привык…

На его лице внезапно появилась усмешка.

— Даже если бы меня сейчас помиловали, я бы не вернулся назад.

Я допил свой бокал, смакуя виски.

— Вам здесь нравится?

— Да, — ответил Майклс. — Теперь, да. Эмоциональное потрясение прошло. Мне помогло то, что я был очень занят: сперва боролся за жизнь, потом — за становление в этой стране. Времени на переживания просто не хватало. Дело, которым я занимаюсь, все больше и больше интересует меня. Я обнаружил здесь у вас такие приятные черты, которые будущее утратило… Спорю, вам и в голову не приходит, в каком экзотическом городе вы живете. Подумайте, в эту самую минуту солдат стоит на часах у атомной лаборатории, в подворотне замерзает бродяга, в разгаре оргия у миллионера, где-то сидят проповедник, торговец из Индии, шпион…

Его возбуждение спало. Он отвернулся от окна и посмотрел назад, в сторону спальни.

— И моя жена, дети… — произнес он с огромной нежностью. — Нет, я не вернусь ни за что на свете.

Я в последний раз затянулся сигарой и неохотно затушил ее.

— Вам действительно неплохо живется.

Мрачное настроение окончательно покинуло его. Он широко мне улыбнулся.

— Кажется, вы всерьез поверили этой ерунде.

— О, не сомневайтесь. — Я встал и потянулся. — Уже поздно. Нам пора идти.

Он не сразу понял.

— Нам?..

— Конечно. — Я достал из кармана пистолет-парализатор.

— В таких делах нельзя полагаться на случай. Мы проверяем.

Кровь отхлынула от его лица.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет. Амали, дети…

— Это, — объявил я, — часть наказания.

Я оставил его в Дамаске, за год до вторжения Тамерлана.

Джеймс Типтри Человек, который шел домой

Переброска! Ледяной ужас! Он выкинут куда-то и потерян… набран в немыслимое, брошен, и никогда не будет известно — как: не тот человек в самом не том из всех возможных не тех мест из-за невообразимого взрыва устройства, которое уже вновь не вообразят. Покинут, погублен, спасательный канат рассечен, а он в ту наносекунду осознал, что единственная его связь с домом рвется, ускользает, неизмеримо длинный спасательный канат распадается, уносится прочь, навсегда недостижимый для его рук, поглощен стягивающейся воронкой-вихрем, по ту сторону которой его дом, его жизнь, единственно возможное для него существование; он увидел: канат засасывается в бездонную пасть, тает, и он выкинут и оставлен на непознаваемом берегу, где все беспредельно, не то, быть может, красотой, превосходящей радость? Или ужасом? Или пустотой? Или всего лишь своей беспредельностью? Но каково бы ни было место, куда он переброшен, оно не способно поддерживать его жизнь — разрушительную и разрушающую аберрацию. И он, комок яростного безумного мужества, весь единый протест, тело-кулак, отвергающий собственное присутствие тут, в этом месте, где он покинут, — что сделал он? Отвергнутый, брошенный изгой, томимый звериной тоской по дому, какой не ведал ни один зверь, по недостижимому дому, его дому, его ДОМУ, и ни дороги, ни единого средства передвижения, никаких механизмов, никакой энергии, ничего, кроме его всесокрушающей решимости, нацеленной на дом по исчезающему вектору, последней и единственной связи с домом, он сделал… что?

Он пошел.

Домой.

Что за поломка произошла в главном промышленном филиале Бонневиллской ускорительной установки в Айдахо, так навсегда и осталось неизвестным, ибо все те, кто мог бы определить ее причину, были почти немедленно сметены в небытие разразившейся следом за ней еще более серьезной катастрофой.

Но природа и этого катаклизма не была определена сразу. Точно известно только то, что в одиннадцать часов пятьдесят три минуты шесть секунд 2 мая 1989 года по старому стилю Бонневиллские лаборатории со всем своим персоналом преобразились в чрезвычайно дробную форму материи, сходную с высокотемпературной плазмой, и она тотчас начала распространяться по воздуху, что сопровождалось ширящимися сейсмическими и атмосферными явлениями.

К несчастью, в зоне этого происшествия находилась сторожевая ракета типа «Мир» в боевой готовности.

За несколько часов хаоса численность населения Земли заметно сократилась, биосфера претерпела значительные изменения, а сама Земля обзавелась некоторым количеством новых кратеров в дополнение к прежним. Первые годы уцелевшие люди были заняты проблемами непосредственного выживания, и своеобразная пылевая чаша в Бонневилле пребывала в полном забвении от одного меняющегося климатического цикла к другому.

Кратер был невелик — чуть больше километра в поперечнике — и без обычного крутого края. Поверхность его покрывало мелкозернистое вещество, которое, высыхая, превращалось в пыль. До начала ливней поверхность эта выглядела почти абсолютно плоской, и только при определенном освещении внимательный наблюдатель, если бы он откуда-то там взялся, мог различить практически в самом центре что-то вроде пятна или неровности.

Через два десятка лет после катастрофы с юга появилась небольшая орда бронзово-смуглых людей, гнавших стадо довольно-таки атипичных овец. Кратер теперь выглядел неглубокой круглой вдавленностью, где трава росла плохо, что, без сомнения, объяснялось отсутствием в почве необходимых ей микроорганизмов. Однако выяснилось, что ни эти чахлые побеги, ни более сочная трава вокруг овцам вреда не причиняют. У южного края возникло несколько примитивных землянок, и поперек кратера протянулась еле заметная тропка, пересекавшая его почти рядом с обнаженным центром.

Как-то весенним утром на стоянку с воплями примчались двое мальчишек. Они погнали было овец через кратер, но из земли перед ними вдруг выскочило чудовище — огромный плоский зверь, который взревел и тут же исчез, только молния сверкнула да земля содрогнулась. Остался лишь поганый запах. А овцы разбежались.

Поскольку в последнем можно было убедиться воочию, старейшины отправились на место происшествия. Никаких следов чудовища им обнаружить не удалось, спрятаться же ему было негде, и они по зрелому размышлению задали мальчишкам хорошую взбучку, а те по зрелому размышлению начали обходить заклятое место далеко стороной, и некоторое время ничего необычного не случалось.

Однако на следующую весну все повторилось. Теперь свидетельницей оказалась девочка постарше, но она смогла уточнить только, что чудовище словно мчалось, распластавшись над землей, но с места не двигалось. И земля там словно выскоблена. Вновь ничего обнаружить не удалось, но возле залысины установили сук с развилкой, в которую вложили зелье против злых духов.

Когда то же самое повторилось в третий раз год спустя, тропа свернула далеко в сторону, а к прежнему суку добавили еще несколько. Но поскольку дурных последствий словно бы не было, а бронзовые люди видывали многое и похуже, они продолжали пасти своих овец. Чудовище возникало внезапно еще несколько раз — и всегда весной.

На исходе третьего десятилетия новой эры с южной гряды холмов приковылял высокий старик, катя свои пожитки на велосипедном колесе. Он устроил бивак у дальнего края кратера и вскоре, обнаружив заклятое место, попытался расспросить людей, но его никто не мог понять, и он просто выменял кусок мяса за нож. Хотя сразу было видно, что сил у него маловато, что-то в нем было такое, из-за чего они не решились его убить. И вышло к лучшему, потому что потом он помогал женщинам лечить заболевших детей.

Старик много времени проводил возле места, где, по слухам, видели чудовище, и оказался поблизости при следующем его появлении. Он пришел в большое волнение и совершил несколько необъяснимых, но вроде бы безобидных поступков — например, перебрался жить в кратер, поближе к тропе. Целый год он следил за заклятым местом и при очередном появлении чудовища был настороже. Затем он за несколько дней выделал колдовской камень, положил его на заклятое место и ушел на север, все так же ковыляя.

Миновало несколько десятилетий. Ветер и дожди все больше выравнивали чашу кратера, и у края ее уже пересекал овражек, периодически преображавшийся в ложе ручья. На бронзовых людей и их овец напали люди с седыми волосами, после чего уцелевшие ушли на юг. Зимы в области, которая некогда была штатом Айдахо, стали теперь теплыми, и влажная земля поросла осинами и эвкалиптами. Но не в кратере, который обрел теперь вид совсем мелкой ложбины, поросшей травой. С лысиной в центре. Небо более или менее очистилось.

Еще три десятилетия спустя более многочисленная орда черных людей с впряженными в повозки волами обосновалась было возле кратера, но покинула его окрестности после явления громового чудовища. Забредали туда и одинокие скитальцы.

Через пять десятилетий на ближней гряде холмов выросло небольшое селение, и тамошние мужчины верхом на лошадках с темными полосами по хребту пригоняли к кратеру пастись свой горбатый скот. У ручья была построена пастушья хижина, которая со временем стала постоянным обиталищем смуглой рыжеволосой семьи. В положенный срок кто-то из них увидел чудовище-молнию, но эти люди не ушли. Они обратили особое внимание на камень, поставленный высоким стариком, и оставили его стоять, как стоял.

Вместо одной хижины у ручья их скоро стало три, затем к ним прибавились новые, и тропа через кратер превратилась в проселок, а через ручей был перекинут бревенчатый мост. На середине все еще чуть различимой впадины проселок описывал крутую дугу, в центре которой среди травы виднелся примерно квадратный метр голой, странно утрамбованной земли и обломок песчаника с глубокими насечками.

Теперь уже все в хижинах знали, что каждую весну неким утром на этом месте появляется чудовище, и мальчишки вызывали друг друга на спор: а тебе слабо стать там! Его обозначили выражением «Старый Дракон». Являлся Старый Дракон всегда одинаково: в громовой вспышке возникало драконоподобное существо, которое словно мчалось по земле, хотя на самом деле не двигалось. Какое-то время после этого в воздухе стоял скверный запах, а почва дымилась. Люди, находившиеся поблизости, говорили потом, что по ним словно пробегала дрожь.

В самом начале второго столетия в городок с севера въехали два молодых всадника. Лошадки их были заметно косматее местных, а снаряжение включало два ящика, которые они и установили на месте появления чудовища. Прожили они там год с лишним и присутствовали при двух материализациях Старого Дракона. За это время они рассказали много интересного о торговых городах в более прохладных областях на севере и раздали карты, на которых были указаны удобные дороги. Эти люди построили ветряную мельницу, которую община приняла с благодарностью, и предложили соорудить осветительную машину, от которой община решительно отказалась. Потом они уехали, забрав свои ящики после нескольких бесплодных попыток найти среди местных юнцов желающего научиться обращению с ними.

В последующие десятилетия и другие путешественники задерживались здесь, чтобы посмотреть на чудовище, а на юге за горной грядой время от времени происходили военные столкновения. Вооруженная банда попыталась угнать скот, принадлежавший деревушке в кратере, но его отбили. Однако нападавшие принесли с собой пятнистую болезнь, которая погубила многих. И все это время чудовище продолжало появляться, независимо от того, наблюдали за ним или нет. Городок на склоне рос, менялся, а деревушка в кратере успела стать городком. Дороги ширились, сплетались в сеть. Склоны кратера теперь покрылись серовато-зелеными хвойными деревьями, которые начинали расти и на равнине. На их ветках обитали чирикающие ящерки.

В конце столетия с запада внезапно нахлынула орда одетых в шкуры кочевников с карликовым молочным скотом и попыталась обосноваться близ кратера. Однако большая часть кочевников была перебита, а остальные предпочли уйти. Тем временем местные стада заразились губительной паразитарной болезнью, и из торгового города на севере пригласили ветеринаров. Но сделать ничего было нельзя. Семьи, жившие там, переселились, и на несколько десятилетий местность обезлюдела. Затем на равнине появился скот новой породы, и городок снова заселился. А на голой площадке в центре кратера ежегодно снова и снова появлялось чудовище, но теперь это считалось само собой разумеющимся. Несколько раз наблюдать его приезжали даже из отдаленного Северо-Западного Единения.

Городок процветал, теперь он занял и луга, где пасся скот, а часть былого кратера превратилась в городской парк. Появление чудовища стало теперь источником сезонного дохода: местные жители сдавали комнаты туристам, а в трактирах продавались более или менее неподдельные сувениры, так или иначе с ним связанные.

Успело оно породить и несколько религиозных культов. Особенно распространилось поверье, что это не то демон, не то проклятая душа, которая осуждена являться в муках на землю во искупление катастрофы, произошедшей триста лет назад. Другие утверждали, что оно (или он) вестник чего-то, и его рев возвещает то ли гибель, то ли надежду (это уже зависело от точки зрения верующего). Одна местная секта проповедовала, что дракон — это призрак, оценивающий нравственное поведение горожан на протяжении прошедшего года, и при его появлении выискивала изменения, которые можно было бы истолковать как добрые или недобрые знамения. Соприкосновение с поднятой им пылью считалось хорошей приметой или дурной. В каждом новом поколении непременно находился мальчишка, который пытался ударить чудовище палкой; он обретал сломанную руку и тему для рассказов за трактирной стойкой до скончания своих дней. Швырять в чудовище камни и всякие другие предметы стало весьма популярной забавой, а одно время его осыпали цветами и записочками с молитвами. Однажды какие-то смельчаки попытались поймать его в сеть — в руках у них остались жалкие обрывки веревок, а все остальное испарилось. Сам участок в центре парка был давным-давно огорожен.

А чудовище все продолжало свои ежегодные молниеносные таинственные появления — распростертое над землей в стремительной неподвижности, ревущее и непостижимое.

Только в начале четвертого столетия новой эры обнаружилось, что чудовище чуть-чуть меняется. Теперь оно уже не выглядело просто распростертым — одна нога и одна рука приподнялись, словно в попытке ударить или отбить что-то. Год за годом оно изменялось все быстрее и к концу веку приподнялось в скрюченной позе с протянутыми вперед руками, будто замерло в бешеном кружении. Рев его приобрел иную тональность, а земля после его появления дымилась все больше.

Возникло и окрепло убеждение, что человек-чудовище вот-вот что-то сотворит, как-то явит свою сущность. Ряд природных катастроф, а также некоторые чудеса весьма способствовали распространению культа, энергично провозглашавшего эту доктрину. Многие религиозные деятели приезжали в городок, чтобы убедиться во всем своими глазами.

Однако десятилетие сменялось десятилетием, а человек-чудовище лишь медленно поворачивался, и теперь выглядел так, словно не то скользил, не то брел, подталкиваемый ураганным ветром. Разумеется, никакого ветра не ощущалось. Затем наступил спад сейсмической деятельности, так что все кончилось ничем.

В начале пятого века по новому календарю оказавшиеся в этой области три топографических отряда из Северо-Центрального Единения задержались, чтобы провести наблюдения над этим феноменом. Горожане получили заверения, что Опасная Наука тут ни при чем, и разрешили установить в загородке постоянное фиксирующее устройство. Юнец, которого было обучили обращению с ним, тут же сложил с себя новые обязанности, так как поссорился из-за них с подружкой, однако сразу же нашелся доброволец, вызвавшийся заменить его. Теперь уже почти никто не сомневался, что чудовище — это либо какой-то человек, либо его дух. Оператор фиксирующего устройства и еще некоторые в том числе учитель механики в городской школе — прозвали его «Наш Джон». В последующие десятилетия дороги стали много лучше, движение по ним заметно усилилось, и начались разговоры о постройке канала до реки, некогда называвшейся Снейк-Ривер.

Как-то майским утром на исходе пятою века молодая парочка в щегольской зеленой бричке, запряженной мулами, катила по тракту, который сворачивал на юго-запад от гряды Сент-Рифт. Златокожая новобрачная весело болтала с мужем на языке, которого Наш Джон не слышал ни в начале, ни в конце своей жизни. Впрочем, говорила она то, что говорилось во все века и на всех языках.

— Ах, Сирил, я так рада, что мы отправились путешествовать сейчас! Ведь на будущую весну я бы уже не смогла уехать от маленького.

Сирил ответил то, что в таких случаях обычно отвечают молодые мужья, и, продолжая беседовать, они подъехали к городской гостинице. Оставив там бричку и саквояжи, супруги отправились искать дядю новобрачной, который пригласил их сюда. На следующий день должен был появиться Наш Джон, и дядя Лейбен приехал в городок как представитель Исторического музея Маккензи для наблюдений и чтобы кое о чем договориться с городскими властями.

Нашли они его в обществе преподавателя механики городской школы, который по совместительству был штатным хранителем записей. Вскоре дядя Лейбен повел их всех в ратушу, где в канцелярии мэра ему предстояла встреча с различными религиозными деятелями. Принимая во внимание всю важность туризма, мэр помог дяде Лейбену вырвать у сектантов согласие на распространение светского истолкования феномена, предложенное дирекцией Исторического музея. Некоторую роль сыграло то обстоятельство, что у каждой секты было свое, единственно верное объяснение этого явления. Затем мэр, очарованный хорошенькой племянницей Лейбена, пригласил их отобедать у него.

Когда они вечером вернулись в гостиницу, там вовсю веселились туристы.

— О-о! — сказал дядя Лейбен. — Дочь моей сестры, у меня от всех этих разговоров глотка пересохла. Одна бабища Мокша чего стоит! Вот уж неисчерпаемый кладезь святой чепухи! Сирил, мальчик мой, я понимаю, у тебя накопилось множество вопросов. Вот, возьми, почитай. Это брошюрка, которую мы им всучили для продажи. А на остальные я отвечу завтра!

И он исчез в переполненном буфете.

Молодожены поднялись к себе в номер, намереваясь прочесть брошюру перед сном, но руки до нее у них дошли только за завтраком на следующее утро.

— «Все, что известно о Джоне Делгано, — читал Сирил вслух между двумя глотками, — восходит к двум документам, оставленным его братом Карлом Делгано в архивах Группы Маккензи в первые годы после Катастрофы»… Майри, детка, намажь мне лепешку медом. Дальше следует полное воспроизведение записей Карла Делгано. Слушай! «Я не инженер и не космонавт, как Джон. У меня была мастерская по ремонту электронных приборов в Солт-Лейк-Сити. Но и Джон только прошел тренировки, но настоящим космонавтом не стал, потому что экономический спад положил всему этому конец. Вот он и пошел работать в Бонневиллский промышленный филиал. Им там требовался человек для каких-то опытов с полным вакуумом. Больше мне об этом ничего не известно. Джон с женой перебрался в Бонневилл, но мы по нескольку раз в году гостили друг у друга — наши жены очень подружились. У Джона было двое детишек — Клэр и Пол.

Опыты были засекречены, но Джон намекнул мне, что они пытаются создать антигравитационную камеру. Не знаю, получилось ли у них что-нибудь. Было это за год до взрыва. Зимой Джон и Кейт с детьми приехали к нам на Рождественские каникулы, и он сказал, что они открыли нечто сногсшибательное. Он прямо-таки сиял. Смещение во времени — так он выразился. Что-то, связанное с временным эффектом. Он сказал, что их Главный — ну, просто сумасшедший гений. Идей хоть отбавляй. Чуть чья-нибудь программа зайдет в тупик, он обязательно отыщет что-нибудь новенькое, если только сумеет арендовать их оборудование. Нет, я не знаю, филиалом чего они были. Может, страхового конгломерата — ведь все капиталы-то были у них, верно? А уж кто, как не они, согласились бы отвалить куш, лишь бы заглянуть в будущее, ясное дело. Во всяком случае Джон так и рвался. Кэтрин, конечно, перепугалась. Ей так и чудилось, что он будет, как… ну, вы знаете… как Герберт Уэллс, скитаться неприкаянным в неизвестном будущем мире. Джон ее успокаивал: дескать, это совсем другое — только проблеск, и займет он секунду-другую. Все очень сложно»… Да-да, жадный ты поросеночек! Налей и мне, не то я совсем осипну! «Помнится, я спросил его, что Земля-то движется, так вдруг он вернется не в то место? А он ответил, что это все предусмотрено, какая-то там пространственная траектория. Кэтрин пришла в такой ужас, что мы сменили тему. Но Джон сказал, чтобы она не боялась, он обязательно вернется домой. Только он не вернулся. Хотя какая разница? Там же ничего не осталось. И от Солт-Лейк-Сити тоже. Я-то жив только потому, что двадцать девятого апреля уехал в Калгари навестить маму. А второю мая все там взлетело на воздух. К вам в Маккензи я добрался только в июле. И, пожалуй, тут и останусь. Идти мне ведь некуда. Вот и все, что я могу рассказать про Джона. Только одно: он был человек надежный. И если всему причиной тот взрыв, так не по его вине». Второй документ? Да побойся бога, мамочка, я уже и так голос сорвал. Неужто и дальше читать? Ну, ладно-ладно! Только прежде поцелуйте меня, сударыня. Вам обязательно надо выглядеть такой вкусненькой? «Второй документ, датированный восемнадцатым годом нового стиля, написан Карлом»… Хочешь посмотреть старинный почерк, курочка моя поджаристая? Ну хорошо, хорошо! «Писалось в Бонневиллском кратере. Я видел моего брата Джона Делгано. Когда я узнал, что болен лучевкой, то отправился сюда взглянуть, что и как. Солт-Лейк-Сити еще очень горяч. Вот я и пришагал в Бонневилл. На месте лаборатории еще виден кратер, но и он зарастает травой. И все не так — никакой радиоактивности. Мои пленки не засветились. Местные индейцы предупредили меня, что там каждую весну является чудовище. Несколько дней спустя я увидел его своими глазами, но издали, и рассмотрел только, что это человек. В скафандре. От грохота я растерялся. Да еще пыль. А через секунду все кончилось. Я прикинул: время почти совпадает. То есть со вторым мая по-старому.

Я задержался там еще на год, и вчера он снова возник. Я встал так, чтобы быть спереди, и увидел его лицо за щитком. Это действительно Джон. Он ранен. Рот у него в крови, и скафандр поврежден. Он лежит навзничь. Пока я его видел, он не сделал ни едином движения, но пыль взвилась столбом, как если бы человек проехался спиной по земле, не шевелясь. Глаза у него открыты, словно он смотрит прямо перед собой. Я не понимаю, что и как, но одно знаю твердо: это Джон, а не его призрак. Оба раза он находился в одном положении, раздавался оглушительный треск, точно удар грома, и еще один звук, точно вой сирены, только ускоренный. И еще — запах озона и пыль. Я ощутил какую-то дрожь.

Я знаю, это Джон, и он жив. Мне необходимо уйти, пока я еще способен ходить, чтобы мои записи не пропали. По-моему, кому-то надо побывать здесь и посмотреть. Может, вы сумеете помочь Джону». Подписано: «Карл Делгано». «Группа Маккензи сохранила эти документы, но прошло несколько лет, прежде чем…» Ну, и так далее… Первый световой отпечаток и так далее… архивы, анализ и так далее… Очень мило! Ну, а теперь пора идти к твоему дяде, съедобнушка моя! Только на минутку поднимемся в номер.

— Нет, Сирил, я подожду тебя внизу, — благоразумно решила Майри.

В городском парке дядя Лейбен руководил установкой небольшой дюритовой стелы напротив того места, где появлялся Наш Джон. Стела была укутана простыней в ожидании торжественного открытия. В аллеях теснились горожане, туристы, ребятишки, а в оркестровой раковине пел хор Божьих Всадников. Солнце уже сильно припекало. Лоточники предлагали мороженое и соломенные фигурки чудовища, а также цветы и приносящие счастье конфетти, чтобы бросать в него. Чуть поодаль в темных одеяниях стояли члены еще одной религиозной общины, принадлежавшей Церкви Покаяния, видневшейся за воротами парка. Их пастырь метал мрачные взгляды в зевак вообще, и в дядю Майры в частности.

Трое мужчин официального вида, которые тоже остановились в гостинице, подошли к дяде Лейбену и представились. Они оказались наблюдателями из Центральной Альберты и вместе с ним направились в шатер, воздвигнутый над огороженным участком. Горожане с подозрением косились на инструменты в их руках.

Преподаватель механики расставил вокруг закрытой стелы караул из старшеклассников, а Майра с Сирилом последовали в шатер за дядей Лейбеном. Там было заметно жарче, чем на улице. Вокруг огороженного участка около шести метров в диаметре были кольцами расставлены скамьи. Земля вокруг ограды была голой и утрамбованной. К столбикам снаружи были прислонены букеты и ветки цветущей цезальпинии. А внутри не было ничего, кроме обломка песчаника с глубоко вырезанными непонятными метками.

Едва они вошли, как через центр участка пробежала толстенькая девчушка. Это вызвало возмущенные крики. Наблюдатели из Альберты возились возле ограды там, где был установлен светопечатающий ящик.

— Ну, нет! — буркнул дядя Лейбен, когда альбертец, перегнувшись через ограду, установил внутри нее треножник, что-то подкрутил и над оголенным участком раскинулся пышный плюмаж тоненьких нитей.

— Ну, нет, — повторил дядя Лейбен. — Это совсем лишнее.

— Они пробуют получить образчик пыли с его скафандра, верно? — спросил Сирил.

— Вот именно! Чистейшее безумие. У вас нашлось время прочесть?

— Ну, конечно, — ответил Сирил.

— Более или менее, — добавила Майра.

— Ну, так вы знаете. Он падает. Пытается снизить свою… Можете назвать это хоть скоростью. Пытается замедлиться. Он, видимо, не то поскользнулся, не то оступился. Мы очень близки к тому моменту, когда он споткнулся и начал падать. Но что произошло? Кто-то подставил ему ножку? — Лейбен посмотрел на Сирила и Майру взглядом, вдруг ставшим очень серьезным. — А что, если это кто-то из вас? Приятная мысль, э?

— Ой! — испуганно вскрикнула Майра и добавила: — А-а!

— Вы имеете в виду, что тот, кто стал причиной его падения, вызвал все… вызвал…

— Не исключено, — ответил Лейбен.

— Минуточку! — Сирил сдвинул брови. — Но он ведь упал. Значит, кто-то должен был… То есть ему необходимо споткнуться… или… ну, что там произошло… Ведь если он не упадет, прошлое же все переменится, верно? Ни войны, ни…

— Не исключено, — повторил Лейбен. — Но что произошло на самом деле, известно одному богу. Мне же известно только, что Джон Делгано и пространство вокруг него — наиболее нестабильный, невероятно высоко заряженный участок, какой только был на Земле, и, черт побери, я считаю, что ни в коем случае не следует совать в него палки.

— Да что вы, Лейбен! — К ним, улыбаясь, подошел альбертец. — Наша метелочка и комара не опрокинула бы. Это же всего только стеклянные мононити.

— Пыль из будущего, — проворчал Лейбен. — О чем она вам поведает? Что в будущем имеется пыль?

— Если бы мы могли добыть частичку штуки, зажатой в его руке!

— В руке? — переспросила Майра, а Сирил принялся лихорадочно перелистывать брошюру.

— Мы нацелили на нее анализатор, — альбертец понизил голос. — Спектроскоп. Мы знаем, там что-то есть. Или, во всяком случае, было. Но получить более или менее четкие результаты никак не удается. Оно сильно повреждено.

— Ну, когда в него тычут, пытаются его схватить… — проворчал Лейбен. — Вы…

— ДЕСЯТЬ МИНУТ! — прокричал распорядитель с мегафоном. — Займите свои места, сограждане и гости.

Покаяне расселись на нескольких скамьях, напевая древнюю молитву:

— Ми-зе-ри-кордия! Ора про нобис![1]

Нарастало напряжение. В большом шатре было жарко и очень душно. Рассыльный из канцелярии мэра ужом проскользнул сквозь толпу, знаками приглашая Лейбена и его гостей сесть в кресла для почетных приглашенных на втором ярусе с «лицевой» стороны. Прямо перед ними у ограды один из проповедников покаянно спорил с альбертцем за место, занятое анализатором: на него же возложена миссия заглянуть в глаза Нашего Джона!

— А он правда способен нас видеть? — спросила Майра у дяди.

— Ну-ка, поморгай! — сказал Лейбен. — И вообрази, что всякий раз, когда твои веки размыкаются, ты видишь уже другое. Морг-морг-морг — и лишь богу известно, сколько это уже длится.

— Ми-зе-ре-ре, пек-кави[2], - выводили покаяне, и вдруг пронзительно проржало сопрано: — Да мину-у-ует нас багрец гре-е-ха!

— По их верованиям, его кислородный индикатор стал красным потому, что указывает на состояние их душ! — засмеялся Лейбен. — Что же, их душам придется оставаться проклятыми еще довольно долго. Резервный кислород Джон Делгано расходует уже пятьсот лет… Точнее сказать, он еще будет оставаться на резерве грядущие наши пятьсот лет. Полсекунды его времени равняются нашему году. Звукозапись свидетельствует, что он все еще дышит более или менее нормально, а рассчитан резерв на двадцать минут. Иными словами, спасение они обретут где-нибудь около семисотого года, если, конечно, протянут так долго.

— ПЯТЬ МИНУТ! Занимайте свои места, сограждане и гости. Садитесь, пожалуйста, не мешайте смотреть другим. Садитесь, ребята!

— Тут сказано, что мы услышим его голос в переговорном устройстве, шепнул Сирил. — А вы знаете, что он говорит?

— Слышен практически только двадцатицикловый вой, — шепнул в ответ Лейбен. — Анализаторы выделили что-то вроде «эй» — обрывок древнего слова. Чтобы получить достаточно для перевода, понадобятся века.

— Какая-то весть?

— Кто знает? Может быть, конец какою-то распоряжения: скорей, сильней. Или просто возглас. Вариантов слишком много.

Шум в шатре замирал. Пухлый малыш у ограды захныкал, и мать посадила его к себе на колени. Стало слышно, как верующие бормочут молитвы и шелестят цветы — члены Святой Радости по ту сторону огороженного центра взяли их на изготовку.

— Почему мы не ставим по нему часы?

— Время не то. Он появляется по звездному.

— ОДНА МИНУТА!

Воцарилась глубокая тишина, оттеняемая лишь бормотанием молящихся. Где-то снаружи закудахтала курица. Голая земля внутри ограды выглядела совершенно обыкновенной. Серебристые нити анализатора над ней чуть колыхались от дыхания сотни человек. Было слышно, как тикает другой анализатор.

Одна долгая секунда сменяла другую, но ничего не происходило.

Воздух словно чуть зажужжал. И в тот же миг Майра уловила неясное движение за оградой слева от себя.

Жужжание обрело ритм, как-то странно оборвалось — и внезапно все разом произошло.

Их оглушил звук. Резко, невыносимо повышаясь, он словно разорвал воздух, что-то будто катилось и кувыркалось в пространстве. Раздался скрежещущий воющий рев и…

Возник он.

Плотный, огромный — огромный человек в костюме чудовища: вместо головы тускло-бронзовый прозрачный шар, в нем — человеческое лицо, темный мазок раскрытого рта. Немыслимая поза — ноги выброшены вперед, торс откинут, руки в неподвижном судорожном взмахе. Хотя он, казалось, бешено устремлялся вперед, все оставалось окаменевшим, и только одна нога не то чуть-чуть опустилась, не то чуть-чуть вытянулась…

…И тут же он исчез, в грохоте грома, сразу и абсолютно, оставив только невероятный отпечаток на ретине сотни пар перенапряженных глаз. Воздух гудел, дрожал, и в нем поднималась волна пыли, смешанной с дымом.

— О-о! Господи! — воскликнула Майра, ухватившись за Сирила, но ее никто не услышал.

Вокруг раздавались рыдания и стоны.

— Он меня увидел! Он меня увидел! — кричала какая-то женщина.

Некоторые в ошеломлении швыряли конфетти в пустое облако пыли, но остальные вообще о них забыли. Дети ревели в голос.

— Он меня увидел! — истерически вопила женщина.

— Багрец! Господи, спаси нас и помилуй! — произнес нараспев глубокий бас.

Майра услышала, как Лейбен свирепо выругался, и снова посмотрела через ограду. Пыль уже оседала, и она увидела, что треножник с анализатором опрокинулся почти на середину участка. В него упирался бугорок золы, оставшейся от букета. Верхняя половина треножника словно испарилась. Или расплавилась? От нитей не осталось ничего.

— Какой-то идиот кинул в него цветы. Идемте. Выберемся отсюда.

— Треножник упал, и он об него споткнулся? — спросила Майра, проталкиваясь к выходу.

— А она все еще красная, эта его кислородная штука! — сказал у нее над головой Сирил. — Время милосердия еще не пришло, э, Лейбен?

— Ш-ш-ш! — Майра перехватила угрюмый взгляд пастыря покаян.

Они протолкались через турникет и вышли в залитый солнцем парк. Кругом слышались восклицания, люди переговаривались громко, возбужденно, но с видимым облегчением.

— Это было ужасно! — простонала Майра вполголоса. — Я как-то не верила, что он настоящий, живой человек. Но он же есть. Есть! Почему мы не можем ему помочь? Это мы сбили его с ног?

— Не знаю. Навряд ли, — буркнул ее дядя.

Они сели, обмахиваясь, возле стелы, еще укрытой простыней.

— Мы изменили прошлое? — Сирил засмеялся, с любовью глядя на свою женку. Но почему она надела такие странные серьги? Ах, да это те, которые он купил ей, когда они остановились возле индейского пуэбло!

— Но ведь альбертцы не так уж виноваты, — продолжала Майра, словно эта мысль ее преследовала. — Все этот букет! — Она вытерла мокрый лоб.

— Инструмент или суеверие? — усмехнулся Сирил. — Чья вина — любви или науки?

— Ш-ш-ш! — Майра нервно посмотрела по сторонам. — Да, пожалуй, цветы — это любовь… Мне немножко не по себе. Такая жара… Ах, спасибо! (Дяде Лейбену удалось подозвать торговца прохладительными напитками).

Голоса вокруг обрели нормальность, хор затянул веселую песню, у ограды парка выстроилась очередь желающих расписаться в книге для посетителей. В воротах показался мэр и в сопровождении небольшой свиты направился по аллее бугенвиллей к стеле.

— А что написано на камне у его ноги? — спросила Майра.

Сирил открыл брошюру на фотографии обломка песчаника, поставленного Карлом. Внизу был дан перевод: «Добро пожаловать домой, Джон!»

— А он успевает прочесть?

Мэр начал речь.

Гораздо позднее, когда толпа разошлась, в темном парке луна озарила одинокую стелу с надписью на языке этого места и этого времени:

«Здесь ежегодно появляется майор Джон Делгано, первый и единственный из людей, путешествовавший во времени.

Майор Делгано был отправлен в будущее за несколько часов до катастрофы Нулевого Дня. Все сведения о способе, каким его сместили во времени, утрачены и, возможно, безвозвратно. Согласно одной гипотезе, он по какой-то непредвиденной причине оказался гораздо дальше в будущем, чем предполагалось. По мнению некоторых аналитиков — на целых пятьдесят тысяч лет. Когда майор Делгано достиг этой неведомой точки, его, предположительно, отозвали назад или попытались вернуть по тому же пути и во времени и пространстве, по которому он был отправлен. Вероятно, его траектория начинается в точке, которую наша Солнечная система займет в будущем, и он движется по касательной к сложной спирали, описываемой нашей Землей вокруг Солнца.

Он появляется здесь ежегодно в тот момент, когда его путь пересекает орбиту нашей планеты, и, видимо, в эти моменты он способен соприкасаться с ее поверхностью. Поскольку никаких следов его продвижения в будущее обнаружено не было, напрашивается вывод, что возвращается он иным способом, чем забрасывался. Он жив в нашем настоящем. Наше прошлое — его будущее, а наше будущее — его прошлое. Момент его появления постепенно смещается по солнечному времени таким образом, что должен совпасть с моментом 1153,6 — 2 мая 1989 года по старому стилю, иными словами — с Нулевым Днем.

Взрыв, которым сопровождалось его возвращение в его собственное время и место, мог произойти, когда какие-то элементы прошлых мгновений его пути перенеслись вместе с ним в свое предыдущее существование. Несомненно, именно этот взрыв ускорил всемирную катастрофу, которая навсегда оборвала Век Опасной Науки».


Он падал, теряя власть над своим телом, проигрывая в борьбе с чудовищной инерцией, которую набрал, стараясь совладать со своими человеческими ногами, содрогаясь в нечеловеческой жесткости скафандра, а его подошвы накалялись, теряли опору из-за слишком слабого трения, пытались ее нащупать под вспышки, под это мучительное чередование света, тьмы, света, тьмы, которое он терпел так долго под ударами сгущающемся и разрежающегося воздуха о его скафандр, пока скользил через пространство, которое было временем, отчаянно тормозя, когда проблески Земли били в его подошвы — теперь только его ступни что-то могли: замедлить движение, удержаться на точном пути, ведь притяжение, его пеленг, слабело, теперь, когда он приближался к дому, оно размывалось, и было трудно удерживать центровку; он подумал, что становится более вероятным. Рана, которую он нанес времени, заживлялась сама собой. Вначале она была такой узкой и тесной — единственный луч света в смыкающемся туннеле, — и он ринулся за ним, как электрон, летящий к аноду, нацелившись точно по этому единственному, изысканно изменяющемуся вектору, выстрелив себя, как выдавленную косточку, в этот последний обрывок, в это отторгающее и отторгнутое нигде, в котором он, Джон Делгано, мог предположительно продолжить свое существование, в нору, ведущую домой; и он рвался по ней через время, через пространство, отчаянно работая ногами, когда под ними оказывалась реальная Земля этого ирреального времени, держа направление с уверенностью зверька, извилистой молнией ныряющего в спасительную норку, он, космическая мышь в межзвездности, в межвременности, устремляющаяся к своему гнезду вперегонки с неправильностью всего вокруг, смыкающейся вокруг правильности этого единственного пути, а все атомы его сердца, его крови, каждой его клетки кричали, домой! ДОМОЙ! пока он гнался за этой исчезающей отдушиной, и каждый шаг становился увереннее, сильнее, и он несся наперегонки с непобедимой инерцией по бегущим проблескам Земли, словно человек в бешеном потоке — с крутящимся в волнах бревном. Только звезды вокруг него оставались постоянными от вспышки к вспышке, когда он косился мимо своих ступней на миллион импульсов Южного Креста и Треугольника; один раз на высшей точке шага он рискнул на столетие поднять взгляд и увидел, что Большая и Малая Медведицы странно вытянулись в сторону от Полярной звезды, но ведь, сообразил он, Полярная звезда тут на полюс не указывает, и подумал, снова опуская взгляд на свои бегущие ступни: «Я иду домой к Полярной звезде! Домой!» Он утратил память о том, где был, какие существа — люди, инопланетяне или неведомое нечто — вдруг возникали перед ним в невозможный момент пребывания там, где он не мог быть; перестал видеть проблески миров вокруг: каждый проблеск — новый хаос тел, форм, стен, красок, ландшафтов; одни задерживались на протяжении вздоха, другие мгновенно менялись: лица, руки, ноги, предметы, бившие в нет, ночи, сквозь которые он проходил, темные или озаренные странными светильниками, под крышами и не под крышами, дни, вспыхивающие солнечным светом, бурями, пылью, снегом, бесчисленными интерьерами, импульс за импульсом снова в ночь; теперь он опять был на солнечном свету в каком-то помещении. «Я наконец-то уже близко, — думал он. — Ощущение изменяется…» Только надо замедлиться, проверить — этот камень у его ног остается тут уже некоторое время, и он хотел рискнуть, перевести взгляд, но не осмеливался; он слишком устал, и скользил, и терял власть над телом в старании одолеть беспощадную скорость, которая не давала ему замедлиться; и он ранен — что-то его ударило там, что-то они сделали, он не знал, что где-то там, в калейдоскопе лиц, рук, крючьев, палок, столетий кидающихся на него существ, а его кислород на исходе, но не важно, его должно хватить, ведь он идет домой! Домой! Если бы он только мог погасить эту инерцию, не сбиться с исчезающего пути, соскользнуть, скатиться, съехать на этой лавине домой, домой… и гортань его выкрикнула: ДОМОЙ! Позвала: Кейт! Кейт! Кричало его сердце, а легкие почти совсем отказывали, а ноги напрягались, напрягались и слабели, а ступни цеплялись и отрывались, удерживались и соскальзывали, а он клонился, молотил руками, пробивался, проталкивался в ураганном временном потоке через пространство, через время в конце самой длинной из самых длинных дорог — дороги Джона Делгано, идущего домой.

Дорис Писерчи Наваждение

Голая металлическая камера, непонятно откуда падающий свет… Если это сумасшедший дом, то стены покрывал бы мягкий войлок. Нет, скорее, самая настоящая тюрьма. Кое-кто за это поплатится!

Дункан напряженно прислушался. Стояла закладывающая уши тишина, прерываемая лишь его дыханием. Он опять опустился на холодный пол. Каменноликий тюремщик, затолкавший его сюда, явно был садистом… Впрочем, сейчас надо благоразумно сохранять спокойствие и ждать, ничем не выдавая своего смятения.

Некоторое время Дункан сидел и думал, затем внезапно вскочил и бросился на дверь, замолотил по ней кулаками. Через несколько минут дверь открылась, и на пороге появился Каменноликий — квадратный, тяжелый, с пустыми глазами.

— В чем дело?

— По закону мне разрешается воспользоваться телефоном!

Уверенность моментально слетела с Дункана, когда Каменноликий нахмурился и произнес:

— Что такое «закон»?

— Не пытайтесь сбить меня с толку, — недоверчиво сказал Дункан. — Вы бросили меня в камеру, даже не объяснив, в чем моя вина. Я требую свидания с адвокатом.

— Что такое «адвокат»?

Дункан яростно взглянул на него, и Каменноликий отступил, закрывая дверь.

— Сколько вы собираетесь меня здесь держать?! — закричал Дункан.

— Пока не придут Они, — ответил тюремщик, и дверь захлопнулась.

Дункан сжал зубы и уставился на пол. Больше он не закричит, не доставит им удовольствия слышать его страх, знать, в каком состоянии его нервы.

Он потер ушибленную руку. Пока не придут Они…

— Они, — мягко проговорил Дункан, пытаясь придать слову правильную интонацию, раскрыть его смысл. Кто это «Они»? Наряженная для расстрела команда? Может быть, его расстреляют за сопротивлению аресту?

«Прекрати! — приказал он себе. — Высшую меру давно отменили».

Дункан, вероятно, заснул; когда он открыл глаза, к нему двигались две высокие тени. «Они» пришли. Он вжался спиной в стену и отчаянно подумал: «Если меня попытаются вытащить, я буду драться до конца».

Его не коснулись. Оба мужчины остановились в проходе и глядели на Дункана; затем один поднял руку и щелкнул пальцами. Каменноликий принес два складных стула.

Не сводя с узника глаз, гости сели; Дункан, в свою очередь, пристально изучал их. На вид им перевалило за пятьдесят, но оба были в хорошей форме. Он еще отметил их странную одежду — штаны из грубой ткани, рубашка и высокие тяжелые ботинки.

Обхватив колени руками, чтобы унять дрожь, Дункан сказал:

— Думаете прикинуться такими же тупоумными, как ваш охранник? Зря тратите время — я могу ждать, сколько надо.

— Мы вовсе не собираемся прикидываться, — произнес один их них, и Дункан впился глазами в его лицо.

На румяных щеках говорящего выступили капельки пота, как будто он только что вышел из парной. Нельзя сказать, что было холодно, хотя, конечно, прохладнее, чем днем, когда Каменноликий вошел в дом Дункана и арестовал его.

— Кто вы? — спросил он, не ожидая ответа.

— Мое имя Рэнд. А это мистер Диверс.

Насколько Рэнд был розовощек, настолько Диверс был желто-бледен, словно из него выкачали всю кровь. Он выглядел измученным. Они оба выглядели измученными. Почему они так одеты? Где их форма?

Дункан сложил руки на груди и вызывающе посмотрел им в глаза. Он скорее умрет, чем спросит, за что его арестовали!

Диверс нетерпеливо дернул головой, и Рэнд заговорил снова.

— Мы хотим задать вам несколько вопросов, а потом, может быть, ответим на ваши. — Рэнд улыбнулся, но его улыбка казалась натянутой. Он чувствовал себя явно не в своей тарелке.

— Спрашивайте.

— Когда вы заметили пропажу личной бирки?

Опять! Он не хотел больше слышать об этом! Просто какая-то чушь!.. Дункан внезапно почувствовал неодолимую усталость, его потянуло ко сну.

— Не знаю.

— Постарайтесь вспомнить, пожалуйста.

— Это была не бирка, а удостоверение личности. Я что-то искал в бумажнике, карточка выпала, и ее тут же смыло в канализационную решетку.

Подавшись вперед, Рэнд спросил:

— Где это случилось?

— Я кончил работу и шел домой.

— В каком городе? — быстро вставил Диверс.

— Идите к черту.

Диверс откинулся на спинку стула и посмотрел на Рэнда.

— Мы зря теряем время.

Дункан облизал пересохшие губы.

— Если вас интересует, кто я, возьмите мое свидетельство о рождении.

Они уставились на нем, как будто он сказал что-то из ряда вон выходящее. Через секунду лицо Рэнда приобрело обычное равнодушное выражение, а Диверс неприкрыто ухмыльнулся.

— Где оно?

— У Каменноликого. Вашего тюремщика.

Рэнд взглянул на Диверса:

— Сходи.

Все еще ухмыляясь, Диверс поднялся.

— Повторяю, это бесполезно. Пора кончать.

Он вышел из камеры и скоро вернулся с клочком бумаги.

— Любопытно, где он ее подобрал? — проговорил Рэнд, мельком взглянув на бумажку.

— Кругом полно всякого мусора. Похоже на обрывок…

— Но почему он вообще стал искать?

— Откуда ты знаешь, что он делал до том, как его привели сюда? — возразил Диверс.

Дункан плотно сжал колени. Они разговаривают, будто его здесь нет! А свидетельство о рождении значит для них не больше, чем для Каменноликого. Арест. Неприятная была сцена…

— Минутку! — возмущенно заявил при аресте Дункан. — Пусть я потерял удостоверение личности, но разве я больше не существую? Что за чепуха? У меня есть права!

И Каменноликий спросил:

— Что такое «права»?

Да, именно это он и спросил. Тогда Дункан выхватил из бумажника свидетельство о рождении и сунул его под нос этому идиоту.

Каменноликий прочитал вслух запись в документе и спросил:

— Что такое «мать»? Что такое «отец»? Что такое «рождение»?

Дункан смотрел на Рэнда. Тот начал комкать свидетельство, потом передумал и сунул его в карман. Было очевидно, что эти двое принимают его за кого-то другого. За преступника. Надо немедленно все прояснить, иначе дело зайдет слишком далеко, если еще не поздно.

— Как выглядело ваше удостоверение личности?

Это не может продолжаться бесконечно, пронеслось в голове Дункана.

— Белое, примерно семь на пять. Там были записаны имя, адрес, отношение к воинской службе.

— Белое?

— Я же сказал — белое.

Диверс смотрел на него со скрытой враждой. Почему? У него не могло быть причины для ненависти. Он никогда в жизни не видел этого человека. Рэнд закинул ногу на колено и стал отскребать ногтем грязь с подошвы ботинка.

— Как оно выглядело после того, как выпало из вашего бумажника?

Как выглядело? Он обреченно проводил взглядом плывущую в грязи белую карточку. «Черт побери»! Тогда он произнес это вслух. Потому что на миг ему померещилось, что перед тем как провалиться в решетку, карточка изменила цвет и форму. Она показалась металлической и округлой, зеленой и странно незнакомой.

— Как будто бы зеленого цвета, — выдавил Дункан и осекся. — Нет, оно было белым. Я же говорил.

Пальцы Рэнда застыли на ботинке, и теперь уже он смотрел на Диверса с легкой улыбкой.

Диверс нахмурился и покачал головой.

— Это ничего не значит.

— Именно значит.

— Что за черт… — пробормотал Дункан и словно вышел из оцепенения. — Подумаешь, обронил удостоверение личности! Мало ли с кем могло случиться! Не понимаю, почему это так вас волнует. Не так уж сложно установить, кто я такой.

— Мы знаем, кто вы, — многозначительно сказал Диверс.

— Тогда почему я под замком? — Голос Дункана прозвучал хрипло и надтреснуто. — По крайней мере свяжите меня с адвокатом.

Рэнд отвел взгляд.

— Боюсь, что это невозможно.

— Почему?

— Такой разговор дорого бы стоил, — вставил Диверс, и в глазах его ярче прежнего сверкнула усмешка.

— Прекрати, — раздраженно бросил Рэнд.

Они поднялись и вышли в проход.

— Подождите! — отчаянно взмолился Дункан. — Выпустите меня. Выпустите! За что вы меня здесь держите?.. Я ничего не сделал. Если думаете, что я совершил преступление, то скажите хотя бы, какое.

Рэнд покачал головой.

— Вы не совершали преступления.

— Ну хорошо, я ничего не понимаю, не понимаю, что происходит: я червь, а вы боги… Но выпустите меня!

— Не могу.

— Почему?!

— Потому что вы сумасшедший.

Дункан отпрянул, как ужаленный, ударился о стену камеры и сильно ушиб спину и голову. Какой-то миг, как затравленный зверь, он дико озирался вокруг себя, затем повернулся к Рэнду.

— Я не верю вам! — выдавил он и подался вперед. Рэнд быстро отступил. — Это не сумасшедший дом. Здесь нет врачей. Где я? Что это за камера?

— Это кладовая — единственное место, куда мы могли вас поместить.

И дверь захлопнулась.

Дункан мерил шагами камеру. Ему казалось, что скоро он уже протрет пол. Какие странные стены. Трудно представить себе более гладкий металл. Как стекло.

Он постепенно успокаивался и обретал присутствие духа. Пока что его не тронули и, вероятно, не тронут. По какой-то причине Рэнд и Диверс хотят, чтобы он сошел с ума, и постарались соответствующим образом все подстроить. Но его не проведешь. Это не тюрьма — значит, и полицейский участок тоже обман. Очевидно, он действительно находится в кладовой, хотя, пожалуй, не всякий бульдозер снесет такую кладовку.

Наконец Дункан растянулся на холодном полу, подложив руки под голову. Рано или поздно эта чудовищная история выплывет, и тогда он поднимет такой шум, что Рэнд и Диверс кончат свои дни за решеткой.

Когда Рэнд вернулся, Дункан все так же лежал на полу и даже не повернул головы.

— Нам надо еще немного поговорить.

— Об удостоверении, разумеется, — сказал Дункан.

Рэнд слабо улыбнулся.

— Между прочим, да. Вы же знаете, это очень важно.

— Я знаю только, что по виду вы нормальный человек. На кого вы работаете? Вы шпион? Зря стараетесь, у меня нет никаких секретов.

Рэнд вздохнул и прислонился к стене.

— Сосредоточьтесь на бирке. На карточке, я имею в виду. Что вы почувствовали, увидев, как она скользнула в решетку?

— Не помню.

— Постарайтесь вспомнить.

— Ничего не чувствовал. А что я должен был чувствовать?

— Думаю, вы лжете.

Дункан приподнял голову.

— Сделайте одолжение — уйдите.

— Поверьте, это крайне важно.

— Поверить вам? Хорошо!..

— Вы почувствовали злость?

— Нет.

— Грусть?

— Конечно, нет.

— Радость?

— Уйдите!

— Обреченность?

Дункан сжал голову и повернулся на спину.

— Нан! — выкрикнул он.

— Кто это? — удивился Рэнд.

— Моя жена, идиот!

— Ваша жена?!

Его жена, его любящая жена…


— Что случилось? Ты упал? — спросила она.

Он только вошел в дом — уставший, голодный и уже начинавший злиться, потому что на столе не было еды. Она с ужасом уставилась на его грудь, потом подошла к телефону и вызвала полицию…


— Хотя бы принесите мне койку. Вам бы поспать на этом полу.

— Простите, — сказал Рэнд. — Я не подумал, что вам может быть неудобно. Я пришлю НН… Каменноликого.

Рэнд ушел, а Дункан улыбнулся и поднялся на ноги. Если они хотят играть, пусть! Он не выйдет из игры.

Отворилась дверь, и вошел Каменноликий. Ничего не подозревая, он наклонился, опуская койку, и тут Дункан что было сил ударил его в основание шеи…

Он вышел из камеры и застыл: все вокруг изменилось. Куда-то исчез полицейский участок; его место заняло маленькое помещение со стальными стенами.

Дункан подавил пробудившийся ужас. Пускай меняют декорации, это его не остановит!

Он осторожно, на миллиметр, приотворил другую дверь и, затаив дыхание, замер, прислушиваясь к разговору между Рэндом и Диверсом.

— Сознание — это функция разума, — говорил Рэнд, и в его голосе звучала злость. — Неужели ты не чувствуешь своей ответственности?

— Ну и что? У нас хватает других дел. Ты тянешь время.

— Черт возьми, он и так скоро пойдет в Распылитель.

Дункан проскользнул за дверь. Говорящие были скрыты от него стеной каких-то коробок. Он тихо пошел на звук голосов.

— Это случилось, потому что он потерял личную бирку. — Рэнд говорил монотонно, словно повторяя старый довод.

— И что же ты предлагаешь? — язвительно спросил Диверс.

— Не волнуйся, твои деньги будут целы… Потеряв бирку, он испытал потрясение: внезапно он стал никем. Невозможно!.. И он немедленно обратился к подсознанию. Не ухмыляйся, черт побери! Да, у него есть подсознание. Иначе откуда взялись эти воспоминания? Неужели ты не видишь?!

То, что видел Диверс, не имело никакого отношения к словам Рэнда. Его глаза расширились, лицо побелело. Рука дрогнула, и чашка с кофе упала на пол.

Неожиданно напрягшаяся спина Рэнда была единственным признаком тот, что он также почувствовал неладное.

— Я моложе и сильнее вас обоих. Кроме того, мне нечего терять, — предупредил Дункан. — Не делайте глупостей.

— Не подходи! — выкрикнул Диверс, закрыв лицо руками и съежившись в кресле. — Где охранник?

— Он без сознания. Не волнуйтесь, я его не убил.

— О Боже, — простонал Диверс, и его глаза сверкнули в сторону Рэнда. — Все ты и твоя проклятая психология.

Рэнд медленно повернулся. Он был бледен, но казался спокойным.

Дункан вышел из-за коробок и, наконец, рассмотрел помещение. Его внимание привлекло содержимое открытого шкафа — теплая одежда, ботинки и пара странных костюмов, наподобие водолазных. Он повернулся и увидел, что Диверс целится в него из пистолета.

Рэнд тоже заметил оружие и рявкнул:

— Убери!

Рука Диверса дрогнула.

— Что он собирается делать?

Дункан сжал кулаки.

— Вы не имеете права стрелять в меня. Я не сделал ничего плохого. Я невиновен.

— Он прав, — сказал Рэнд. — Положи пистолет.

Диверс поколебался и швырнул оружие к ногам Дункана.

— Валяй. Бери. Ты же здесь главный.

— Мне не нужен пистолет. Я хочу уйти.

— Идти некуда, — странным голосом произнес Рэнд.

— Я хочу домой.

— Это…

— Заткнись. Пусть идет, — процедил Диверс сквозь стиснутые зубы.

— Неужели ты не можешь понять, что он страдает?

— Иди, — с усмешкой повторил Диверс. — Не слушай его. Он еще безумней тебя.

Дункан на негнущихся ногах подошел к двери. Уже у порога его окликнул Рэнд.

— Когда будете выходить, закрывайте все двери. На обратном пути тоже.

— Я не вернусь.

Рэнд тяжело опустился на край стула и склонил голову.

— Вернетесь. Заблуждение дало трещину, когда вы признали, что бирка была зеленой. Не вините нас… Мы не хотели.

Дункан замер, по спине пробежал холодок. Чего они добиваются? Очередной трюк, чтобы задержать его?..

Он целеустремленно шел вперед, и эхо шагов гулко разносилось по стальному коридору. Вдоль стен стояли какие-то аппараты, но они не привлекали его внимания.

В лицо ударил свет, рука автоматически закрыла последнюю дверь. Он, вероятно, не туда попал, вероятно, где-то не там повернул. Потому что вдруг…

Пусть его вытаскивают из дома, пусть бросают в тюрьму и изощренно издеваются. И даже пусть поменяют полицейский участок стальной пещерой. Но нельзя же заменить один мир другим!

В ослепительно белом небе сверкало чужое солнце. Над каменистой почвой колыхался раскаленный воздух.

Вдали что-то двигалось, какие-то точки на мрачном горизонте, и Дункан с яростно колотящимся сердцем пошел в ту сторону. Он молился, чтоб это оказалась Земля, какая-нибудь неисследованная пустыня, но в глубине души уже знал, что это место не имеет ничего общего с его родиной.

Тело планеты было прорезано лощиной, и на дне ее работал гигантский механический комплекс. Экскаваторы зачерпывали породу и грузили в вагонетки. Вагонетки бежали по рельсам и скрывались за скалами.

Дункан резко остановился. Точки оказались не людьми. Это были насекомые большие, похожие на муравьев существа, запросто ворочающие полутонные куски руды. Они трудились быстро и молча. Рабочие в лощине, операторы вагончиков, отдельные фигуры, копошащиеся у какого-то купола вдалеке, — все были муравьями.

Дункан шагнул вперед и упал, споткнувшись о камень. Над ним склонилось насекомое.

— Ты упал, — бесстрастно произнесло оно. — Я помогу тебе встать и проведу осмотр повреждений.

Две сильные трехпалые руки поставили его на ноги. В центре груди муравья находилась круглая зеленая пластинка с буквами АВТ. Выпученные горящие глаза медленно оглядели Дункана.

— У тебя нет бирки.

Дункан попятился.

— Ты насекомое, — прошептал он. — Ты ничего не знаешь. — Он сорвался на крик. — Ты глупое насекомое и ничем не знаешь! Глупая безмозглая тварь! — Он продолжал пятиться, снова споткнулся и упал. Муравей шагнул к нему, и он выкрикнул: — Не подходи!

— У тебя нет бирки, — повторил муравей. — Надо уведомить человека.

— Я человек, — воскликнул Дункан.

— Ты ничто. Почему ты здесь?

Неожиданно между ними появился второй муравей, с буквами НН. Его рука поднялась и указала на грудь Дункана.

— Он потерявшийся. Оставь его, не смотри. Для нас его нет, он только для человека.

Дункан, пошатываясь, отошел за скалу. Муравьи проводили его взглядом и бесстрастно вернулись к работе.

Тут, наконец, до него дошел весь ужас происходящего. Чужое небо, чужое солнце, чужой воздух. Он существует, и планета существует, и эти два факта означают, что он дышит не кислородом.

Но он на Земле! Он землянин! У него маленький белый дом и жена по имени Нан с карими глазами. Их дети будут похожи на нее, когда родятся. Или уже родились? Солнце…

Солнце печет невыносимо.

Шатаясь, как слепой, натыкаясь на скалы, падая и подымаясь, он вернулся в туннель, закрывая за собой все двери.

Рэнд и Диверс внесли Каменноликого в свою комнату. Дункан остановился и посмотрел на то, что недавно казалось ему человеком. Он думал, что ударил человека. На самом деле он уничтожил гигантского муравья. Удар почти перерубил шею, в ране виднелась белая влажная ткань. На полу, как насмешливый глаз, лежала бирка с буквами НН.

Диверс при появлении Дункана торопливо отошел за стол и сел, подозрительно глядя на него. Рэнд, сцепив руки за спиной, стоял посреди комнаты, не в силах поднять глаза.

Дункан медленно приблизился к нему и опустил голову, готовясь услышать чудовищный приговор.

И все-таки он был не готов. Слова жгли, как огонь. Он не смотрел на Рэнда, но искал в его тоне ложь, тщился уловить тончайшее коварство, которое докажет, что все это обман, мистификация…

Но голос Рэнда звучал ровно и спокойно, искренне и жестоко, и лишь морщинки вокруг глаз выдавали его муку.

— Диверс и я — владельцы компании, известной на Земле под названием «Лаборатория ДНК». Мы создаем живые организмы, способные трудиться на не пригодных для человека планетах. Большей частью мы производим крупных насекомообразных существ для разработки металлических руд.

Наши «насекомые» — трех типов, по-разному выращенные и обученные. ДКН и АВТ управляют рудопромывочными желобами и добывают сырье. НН предназначены для контроля. Несколько лет назад один из АВТ сошел с ума — решил, что он человек. Эти годы мы с Диверсом пытались выяснить, что сломало его психику. Теперь мы знаем — благодаря вам. Мозг наших созданий состоит из тех же белков, жиров и углеводов, что и человеческий, и ничем ему не уступает, хоть и рассчитан на другие условия.

Мы породили то, в чем сами не разобрались. Диверс и я хотели продолжать проверку, но правительство нуждалось в металле и заставило нас поторопиться. Да и мы не особенно возражали, никак не ожидая, что нашим насекомым известно что-нибудь, кроме того, чему их учили.

Несколько часов назад вы потеряли личную бирку — может быть, ее сорвало захватывающим контейнеры крюком или случайно отлетевшим камнем — так или иначе, вы утратили ощущение личности, и мозг ваш немедленно придумал новую. Мы не понимаем, каким образом могли у вас появиться представления о Земле, о человеческой жизни и культуре. Но мы понимаем, что вы чувствуете себя человеком.

Я бы немедленно все прекратил. Нужно время, чтобы изучить наши творения, провести с ними все мыслимые психологические проверки и узнать в конце концов, кого же мы создали. Существо, удовлетворенное выполнением порученной работы, или обреченного на муки несчастного человека в облике чудовища. Но мне не дают времени. Остается только одно, и я искренне надеюсь, что это поможет. Отныне мы будем создавать работников, не наделенных личностью. Хочу думать, что, не имея представления об индивидуальности, они не смогут ее утратить. Больше я ничего сделать не могу.

Рэнд замолчал. Его плечи поникли.

Дункан поднес к лицу руку. Он видел морщины на ладонях, волосы на тыльной стороне, резко выступившие суставы. Он чувствовал, как сердце перекачивает кровь. Это наваждение — если только его ощущения и мысли можно назвать наваждением — просто так не исчезнет. Наконец он поднял голову.

— Что произошло с тем, с другим?

— Он хотел умереть.

— Я тоже, — прошептал кто-то, и Дункан узнал свой голос.

— В куполе у лощины стоит Распылитель, — сказал Рэнд. — Там мы уничтожаем пустую породу.

Пустую породу? Умереть так — все равно, что не жить, а он жил. Последние несколько часов он жил! Для смерти должна быть причина.

Он перерыл свою память и судорожно ухватился за единственную подсказку. Когда-то людей казнили за преступления — а он виновен в обмане. Возомнил себя человеком. Ложь. Его зачали в лабораторных установках, а родили на конвейере. Он заявлял, что его дом Земля. Тоже ложь. У него нет дома.

Он виновен. Приговор — смертная казнь.

— Я готов.

Рэнд достал из стенного шкафа резиновый костюм и стал одеваться. Диверс с безразличным видом сидел за столом, наблюдая за поднимающейся к потолку струйкой сигаретного дыма. Когда Дункан двинулся с места, его голова дернулась.

— У нас с вами есть общая черта, — проговорил Дункан. — Нам обоим не хватает человечности.

Лицо Диверса напряглось. Он начал что-то отвечать, потом вдруг замолчал и отвернулся.

Рэнд посадил Дункана в маленькую открытую машину и вел ее всю дорогу до купола. Яркий свет резал глаза, но Дункану виделось желтое ласковое солнце. На каменистой равнине он видел раскачиваемую ветром траву. Серый кролик выскочил из норы, на миг принюхался, затем юркнул обратно. Распылитель был больнице и шире человека. Дункан заглянул в его прозрачную дверь и увидел, как мерцает внутри воздух, подобно воздуху пустыни.

Рэнд опустил руку ему на плечо.

— Вы слышите меня? — Его лицо было бледно за маской костюма, а рука заметно дрожала. — Вам надо только войти и закрыть дверь.

Дункан шагнул вперед.

Рэнд сжал свою руку.

— Постойте. Пусть наваждение исчезнет!..

Дункан подумал, что это могло быть и с приговоренным к смерти на Земле. Придет священник, а потом врач предложит заглушить страх. Как разрешено законом.

Но он не хотел легкой смерти.

Дункан шагнул внутрь и своей рукой закрыл дверь — думая о солнце.

Он еще мысленно крикнул: «Я человек!..» Разрушительные силы добрались до человеческой плоти за резиновой оболочкой тела, и его смерть была болезненной и мучительной. Как он и хотел.

Ларри Нивен Весь миллиард путей

Временные линии разветвляются и делятся. Каждый миг, постоянно; мегавселенная новых вселенных. Миллионы каждую минуту? Миллиарды?.. Тримбл никак не мог представить себе эту теорию — мир расщепляется всякий раз, когда кто-нибудь принимает решение. Где угодно. Любое. Расщепляется так, что каждый выбор мужчины, женщины, или ребенка что-то изменяет в соседнем мире. Эта теория способна сбить с толку любого, не говоря уже о лейтенанте-детективе Джине Тримбле, обеспокоенном иными проблемами.

Бессмысленные самоубийства, бессмысленные преступления… Эпидемия охватила весь город. И другие города тоже. Тримбл подозревал, что она свирепствует повсюду, на всем свете.

Печальный взгляд Тримбла остановился на часах. Пора закругляться. Он встал, собираясь идти домой, но медленно опустился на стул. Ибо уже завяз в этой проблеме.

Хотя ничего практически не достиг.

Но уйди он сейчас, завтра все равно придется вернуться к тому же.

Уйти или остаться?

И снова начались деления. Джин Тримбл представил бесчисленные параллельные вселенные, и в каждой — параллельный Джин Тримбл. Некоторые ушли рано. Многие ушли вовремя и сейчас находились на пути домой, в кино, в кафе, спешили на новое задание. Во множестве растекались из полицейских штаб-квартир. Джин Тримбл развернул на столе утреннюю газету. Из нижнего ящика стола достал приспособление для чистки револьвера, затем кольт 45-то калибра и начал его разбирать.

Оружие было старым, но вполне пригодным. Он стрелял из него только в тире и не собирался применять иначе. Тримблу чистка револьвера заменяла вязание — успокаивала, занимала руки и не отвлекала мысли. Отвернуть винты, не потерять их. Аккуратно разложить части по порядку.

Через закрытую дверь кабинета приглушенно донесся шум спешащих людей. Еще одно происшествие? Отдел уже не мог со всеми справиться.

Оружейное масло. Ветошь. Протереть каждую деталь и положить ее на место.

Почему такой человек, как Амброуз Хармон, выбросился из окна?


Он лежал на мостовой тридцатью шестью этажами ниже своей фешенебельной квартиры. Асфальт вокруг был забрызган кровью, еще не засохшей. Хармон упал лицом. Целой осталась лишь пижама.

Кровь возьмут на анализ, проверят на содержание алкоголя или наркотиков.

— Но почему так рано? — произнес Тримбл. Вызов поступил в 8.03, как только Тримбл пришел на работу.

— Так поздно, ты имеешь в виду. — Бентли прибыл на место происшествия на двадцать минут раньше. — Мы связались с его приятелями. Он всю ночь играл в покер. Разошлись около шести.

— Проиграл?

— Выиграл пятьсот долларов.

— Так… И никакой записки?

— Может, просто не нашли? Давай поднимемся.

— Мы тоже ничего не найдем, — предсказал Тримбл.


Еще три месяца назад Тримбл подумал бы: «Невероятно!» Или: «Кто мог столкнуть его?» Теперь, поднимаясь в лифте, он думал лишь: «Репортеры». Даже среди эпидемии самоубийств смерть Амброуза Хармона привлечет всеобщее внимание.

Вероятно, колоссальное наследство, доставшееся четыре года назад после гибели родителей, ударило ему в голову. Он вкладывал огромные суммы в самые безумные затеи.

Одна из таких затей удалась, и он стал еще богаче. Корпорация Временных Пересечений держала в руках немало патентов из альтернативных миров. Эти изобретения породили не одну промышленную революцию. А Корпорация принадлежала Хармону. Он стал бы миллиардером — не спрыгни с балкона…

Просторная, роскошно обставленная квартира, приготовленная на ночь постель. В беспорядке только одежда — брюки, свитер, шелковая водолазка, носки грудой свалены на стуле в спальне. Еще влажная зубная щетка.

Он приготовился спать, подумал Тримбл. Почистил зубы, а потом вышел на балкон полюбоваться рассветом. Человек, имевший обыкновение ложиться так поздно, вряд ли часто видит рассвет. Итак, он полюбовался рассветом, а когда солнце взошло — спрыгнул.

Почему?

Все самоубийства были такими же. Спонтанные, без предварительных планов, без предсмертных записок.

— Как Ричард Кори, — заметил Бентли.

— Кто?

— Ричард Кори, который имел все. «И вот Ричард Кори однажды тихим летним вечером пришел домой и пустил себе пулю в лоб».[3] Ты знаешь, я подумал — самоубийства начались через месяц после того, как стали ходить корабли Корпорации. Не занесли ли они какой-нибудь вирус из параллельной временной линии?

— Вирус самоубийства?

Бентли кивнул.

— Ты спятил.

— Джин, тебе известно, сколько пилотов Корпорации покончили с собой? Более двадцати процентов!

— Я не знал.

Тримбл был потрясен.


Тримбл закончил сборку револьвера и машинально положил его на стол. Где-то в глубине души зудело ощущение, что ответ совсем рядом.

Почти весь день Тримбл провел в Корпорации, изучая отчеты и опрашивая людей. Невероятно высокий уровень самоубийств среди пилотов не мог быть случайностью. Интересно, почему никто не замечал этого прежде…

Хорошо бы выпить кофе, подумал Тримбл, внезапно почувствовав усталость и сухость в горле. Он оперся руками на стол, собираясь встать, и…

Вообразил бесконечный ряд Тримблов, как будто отраженных в зеркалах. Но каждый Тримбл — немного другой. Он пойдет за кофе, и не пойдет, и попросит кого-нибудь принести кофе, и кто-нибудь сам принесет, не дожидаясь просьбы. Многие уже пили кофе, некоторые — чай или молоко, некоторые курили, некоторые качались на стульях (кто-то упал, слишком далеко откинувшись назад)…


У Хармона не было деловых затруднений. Напротив.

Одиннадцать месяцев назад экспериментальный корабль достиг одного из возможных миров Конфедеративных Штатов Америки и вернулся. Альтернативные вселенные оказались на расстоянии вытянутой руки.

Отныне Корпорация более чем окупала себя. Был найден мир (кошмарная Кубинская война не переросла там рамок обычного инцидента) с чудесно развитой техникой. Лазеры, кислородно-водородные ракетные двигатели, компьютеры, пластики — список все рос. А патенты держала Корпорация.

В те первые месяцы корабли стартовали наугад. Теперь можно было выбрать любую ветвь развития: царскую Россию, индейскую Америку, католическую Империю… Были миры неповрежденные, но засыпанные радиоактивной пылью. Оттуда пилоты Корпорации привозили странные и прекрасные произведения искусства, которые нужно хранить за свинцовыми стеклами.

Новейшие корабли могли достигать миров, столь похожих на свой, что требовались недели, чтобы обнаружить различие. Существовал феномен «расширения ветвей»…

Тримбл поежился.

Когда корабль покидает свое Настоящее, в ангар идет сигнал, свойственный именно данному кораблю. Возвращаясь, пилот просто пересекает все вероятностные ветви, пока не находит свой сигнал.

Только так не получалось. Пилот всегда находил множество сигналов, расширяющих полосу… Чем дольше он отсутствовал, тем шире была полоса. Его собственный мир продолжал делиться и разветвляться в бурном потоке постоянно принимаемых решений.

Как правило, это не имело значения. Любой сигнал, выбранный пилотом, представлял покинутый им мир. А так как пилот сам обладал выбором, он, естественно, возвращался во все миры. Но…

Некто Гарри Уилкокс использовал свой корабль для экспериментов — хотел посмотреть, как близко можно подойти к собственной временной линии и все же оставаться вне ее. В прошлом месяце он вернулся дважды.

Два Гарри Уилкокса, два корабля. Создалось щекотливое положение, так как у Уилкокса были жена и ребенок. Но один из них почти немедленно покончил с собой. Тримбл попытался связаться с другим. Слишком поздно. Прыгая с самолета, Гарри Уилкокс не раскрыл парашют.

Неудивительно, подумал Тримбл. По крайней мере у Уилкокса была причина. Знать о существовании других бесчисленных Тримблов — идущих домой, пьющих кофе и так далее — уже плохо. Но представьте, что кто-то входит в кабинет, и это — Джин Тримбл?

Такое могло случиться.

Убежденный в том, что Корпорация причастна к самоубийствам, Тримбл (какой-нибудь другой Тримбл) может запросто решиться на путешествие; короткое путешествие. Он может оказаться здесь.


Тримбл закрыл глаза и потер их кончиками пальцев. В другой временной линии, очень близко, кто-то принес ему кофе. Жаль, что в другой.

Возьмите Кубинскую войну. Было применено атомное оружие. Результат известен. Но могло кончиться хуже.

А почему не было хуже? Почему нам посчастливилось? Разумная политика? Неисправные бомбы? Человеческая неприязнь к поголовной резне?

Нет. Никакой удачи. Осуществляется весь мириад решений. А если каждый выбор в каком-либо ином мире переиначат, то зачем вообще принимать решения?

Тримбл открыл глаза и увидел револьвер.

Бесчисленно повторяющийся на бесчисленных столах. Некоторые револьверы заросли годичной грязью. Некоторые еще пахли порохом; из каких-то стреляли в людей. Некоторые были заряжены. Все — такая же реальность, как и этот.

Некоторым суждено случайно выстрелить.

Часть из них, по страшному совпадению, была направлена на Джина Тримбла.

Представьте себе бесконечный ряд Джинов Тримблов; каждый за своим столом. Некоторые истекают кровью, а в кабинет на звук выстрела врываются люди. Многие Тримблы уже мертвы.

Чепуха. Револьвер не заряжен.

Тримбл зарядил его, испытывая мучительное ощущение, будто вот-вот найдет ответ.

Он опустил оружие на стол, дулом в сторону, и подумал о возвращающемся под утро домой Амброузе Хармоне. Амброузе Хармоне, выигравшем пятьсот долларов. Амброузе Хармоне, который, постелив постель, вышел посмотреть на зарю.

Полюбоваться на зарю и вспомнить крупные ставки. Он блефовал и выиграл. А в других ветвях — проиграл.

А в других ветвях потерянная ставка включала его последний цент. Возможно и это. Если бы не получилось с Корпорацией, все его состояние могло развеяться как дым. Он был картежником.

Наблюдал восход, думал о всех Амброузах Хармонах. Если он сейчас шагнет в пропасть, другой Амброуз Хармон лишь засмеется и пойдет спать.

Если он засмеется и пойдет спать, другие Амброузы Хармоны полетят навстречу своей смерти. Некоторые уже на пути… Один передумал, но слишком поздно; другой смеялся до конца.

А почему бы и нет?

Одинокая женщина, смешивающая себе коктейль в три часа дня. Она думает о мириадах альтер эго, с мужьями, детьми, друзьями. Невыносимо представить себе, что все это так возможно и реально. А почему бы и нет?..

А вот добропорядочный гражданин с глубоко запрятанным и тщательно подавленным стремлением совершить однажды изнасилование. Он читает газету: Корпорация натолкнулась на мир, в котором Кеннеди был убит. Шагая по улице, он размышляет о параллельных мирах и бесчисленных разветвлениях, о себе, уже мертвом, или сидящем в тюрьме, или занимающем пост президента. Рядом проходит девушка в мини-юбке, у нее красивые ноги. Ну, а почему бы и нет?..

Случайное убийство, случайное самоубийство, случайное преступление. Если альтернативные вселенные — реальность, тогда причина и следствие — просто иллюзия. Можете сделать все что угодно, и где-то это вами уже было или будет сделано.

Джин Тримбл посмотрел на вычищенный и заряженный револьвер. А почему бы и нет?..

И выбежал в коридор с криком:

— Бентли, слушай! Я понял…

И тяжело поднялся и вышел, покачивая головой. Ибо ответ не предвещал ничего хорошего. Самоубийства и преступления будут продолжаться.

И, потянувшись к селектору, попросил принести кофе.

И взял револьвер с газеты, внимательно осмотрел, чувствуя его тяжесть, затем бросил в ящик. Его руки дрожали. В линии, очень близкой к этой…

И взял револьвер с газеты, приставил к голове и…

выстрелил. Боек попал в пустую камеру.

выстрелил. Револьвер дернулся и проделал дыру в потолке.

выстрелил. Пуля оцарапала висок. Снесла полголовы.

Рафаэль Лэфферти Раз по разу

Барнаби позвонил Джону Кислое Вино. Если вы посещаете такие заведения, как «Сарайчик» Барнаби (а они есть в каждом портовом городе), то наверняка знаете Кислого Джона.

— У меня сидит Странный, — сообщил Барнаби.

— Занятный? — осведомился Кислый Джон.

— Вконец спятивший. Выглядит так, будто его только что выкопали, но достаточно живой.

У Барнаби было небольшое заведение, где можно посидеть, перекусить и поболтать. А Джона Кислое Вино интересовали курьезы и ожившие древности. И Джон отправился в «Сарайчик» поглазеть на Странного.

Хотя у Барнаби всегда полно приезжих и незнакомцев, Странный был заметен сразу. Здоровенный простой парень, которого звали Макски, ел и пил с неописуемым удовольствием, и все за ним с удивлением наблюдали.

— Четвертая порция спагетти, — сообщил Коптильня Кислому Джону, — и последнее яйцо из двух дюжин. Он умял двенадцать кусков ветчины, шесть бифштексов, шесть порций салата, пять футовых хот-догс, осушил восемнадцать бутылок пива и двадцать чашек кофе.

— Ого! — присвистнул Джон. — Парень подбирается к рекордам Большого Вилла.

— Друг, он уже побил большинство этих рекордов, — заверил Коптильня, и Барнаби утвердительно закивал. — А если выдержит темп еще минут сорок, то побьет их всех.

— Я вижу, ты любишь поесть, приятель, — завязал беседу Кислый Джон.

— Я бы сказал, что мне это не вредит! — со счастливой улыбкой прочавкал Странный, этот удивительный Макски.

— Можно подумать, что ты не ел сто лет, — произнес Кислый Джон.

— Ты здорово соображаешь! — засмеялся Макски. — Обычно никто не догадывается, и я молчу. Но у тебя волосатые уши и глаза гадюки, как у истинного джентльмена. Я люблю некрасивых мужчин. Мы будем говорить, пока я ем.

— Что ты делаешь, когда насыщаешься? — спросил Джон, с удовольствием выслушавший комплимент, пока официант расставлял перед Макски тарелки с мясом.

— О, тогда я пью, — ответил Макски. — Между этими занятиями нет четкой границы. От питья я перехожу к девушкам, от девушек — к дракам и буйству. И наконец — пою.

— Превосходно! — воскликнул Джон восхищенно. — А потом, когда кончается твое фантастическое гулянье?

— Сплю, — сказал Макски. — Мне следовало бы давать уроки. Мало кто умеет спать по-настоящему.

— И долго ты спишь?

— Пока не проснусь. И в этом я тоже побиваю все рекорды.

Позже, когда Макски с некоторой ленцой доедал последнюю полудюжину битков — ибо его аппетит начал удовлетворяться, — Кислый Джон спросил:

— А не случалось, что тебя принимали за обжору?

— Было дело, — отмахнулся Макски. — Это когда меня хотели повесить.

— И как же ты выкрутился?

— В той стране — а это случилось не здесь — существовал обычай дать осужденному перед смертью наесться, — пробасил Макски голосом церковного органа. — О, мне подали отличный ужин, Джон! И на заре должны были повесить. Но на заре я еще ел. Они не могли прервать мою последнюю трапезу. Я ел и день, и ночь, и весь следующий день. Надо отметить, что я съел тогда больше обычного. В то время страна славилась своей птицей, свиньями и фруктами… Ей не удалось оправиться от такого удара.

— Но что же случилось, когда ты насытился? Ведь тебя не повесили, иначе ты не сидел бы здесь.

— Однажды меня повесили, Джон. Одно другому не мешает. Но не в тот раз. Я одурачил их. Наевшись, я заснул. Все крепче, крепче — и умер. Ну не станешь же вешать мертвеца. Ха! Они решили убедиться и день продержали меня на солнцепеке. Представляю, какая стояла вонь!.. Почему ты так странно на меня смотришь, Джон?

— Пустяки, — проговорил Кислый Джон.

Теперь Макски пил: сперва вино для создания хорошей основы, затем бренди для ублажения желудка, потом ром для вящей дружественности.

— Ты не веришь, что все это достигнуто таким обычным человеком, как я? — внезапно спросил Макски.

— Я не верю, что ты обычный человек, — ответил Кислый Джон.

— Я самый обычный человек на свете, — настаивал Макски. — Я слеплен из праха и соли земли. Может быть, создавая меня, переборщили грязи, но я не из редких элементов. Иначе бы мне не придумать такую систему. Ученые на это не годны — в них нету перца. Они упускают самое главное.

— Что же, Макски?

— Это так просто, Джон! Надо прожить свою жизнь по одному дню.

— Да? — неожиданно высоким голосом произнес Кислый Джон.

— Гром сотен миров разносится в воздухе. Мой способ — дверь к ним и ко всей Вселенной. Но, как говорят: «Дни сочтены». И это налагает предел, который нельзя превзойти. Джон, на Земле были и есть люди, до которых мне далеко. И то, что проблему решил я, а не они, значит только, что она больше давила на меня. Никогда не видел человека, столь жадного на простые радости нашей жизни, как я.

— Я тоже не видел, — признался ему Кислый Джон. — И как же ты решил проблему?

— Хитрым трюком, Джон. Ты увидишь его в действии, если проведешь эту ночь со мной.

Макски кончил есть. Но пил он, не прекращая, и во время развлечений с девочками, и во время драк, и в перерывах между песнями. Мы не будем описывать его подвиги, но их детальный перечень имеется в полицейском участке. Как-нибудь вечерком выбирайтесь повидать Мшистого Маккарти, когда у него дежурство, — прочитаете. Это уже стало классикой. Когда человек имеет дело с Мягкоречивой Сузи Кац, и Мерседес Морреро, и Дотти Пейсон, и Маленькой Дотти Несбитт, и Авриль Аарон, и Крошкой Муллинс, и все в одну ночь — о таком человеке складывают легенды.

В общем, Макски взбудоражил весь город, и Кислый Джон с ним на пару. Они подходили друг другу.

Встречаются люди, чья утонченная душа не выдерживает необузданных выходок товарища. Это те, кто морщится, когда друг поет слишком громко и непристойно. Это те, кто пугается, когда мерный гул «приличной» жизни переходит вдруг в грозный рев. Это те, кто спешит спрятаться при первых признаках надвигающейся битвы. К счастью, Кислый Джон к ним не относился. У него была утонченная душа — но широкого диапазона.

Макски обладал самым громким и, несомненно, самым неприятным голосом в городе, но разве настоящий друг может из-за этого изменить?

Эти двое подняли много шуму во всех отношениях, и немало бывалых ребят, потирая ладони и сжимая кулаки, таскались за ними из одного кабака в другой: и Неотесанный Буффало Дуган, и Креветка Гордон, и Коптильня Потертые Штаны, и Салливан Луженая Глотка, и Пай-мальчик Кинкейд. Факт, что все эти великолепные мужчины хотя и сердились, но все же не осмеливались близко подойти к Макски, красноречиво говорит о его достоинствах.

Но временами Макски прекращал пение и хохотал чуть потише. Как, например, в «Устрице» (что напротив «Большой Макрели»).

— Первый раз я пустил свой трюк в ход, — информировал Макски Джона, — скорее по нужде, чем по собственному желанию. Было это в стародавние времена; я плыл на корабле и слишком надоел своим приятелям. Они сковали меня, прицепили груз и выбросили за борт.

— И что же ты сделал? — поинтересовался Кислый Джон.

— Друг, ты задаешь глупейшие вопросы!.. Захлебнулся, естественно, и утонул. А что мне оставалось делать? Но утонул я спокойно, без всяких там бесполезных воплей. Вот в чем суть, ты понимаешь?

— Нет, не понимаю.

— Время на моей стороне, Джон. Кто хочет провести вечность на дне? Морская вода — весьма едкая, а мои цепи, хотя я не мог порвать их, были не очень массивны. Меньше чем через сто лет цепи поддались, и мое тело всплыло на поверхность.

— Немного поздновато, — заметил Кислый Джон. — Довольно странный конец, учитывая все обстоятельства; или это не конец?

— Это был конец той истории, Джон. А однажды, когда я служил в армии Александра Македонского…

— Минутку, дружище, — перебил Кислый Джон. — Надо кое-что уточнить. Сколько тебе лет?

— Ну, около сорока — по моему счету. А что?

— Да нет, ничего.

Ночью, малость помятые и слегка окровавленные, Макски и Кислый Джон оказались в полицейском участке. Нужно заметить, что только арест спас их от недвусмысленной угрозы линчевания. Они весело провели время, болтая с полицейскими, ибо Кислый Джон был там своим человеком. Слову Джона верили; даже когда он врал, он делал это с честным видом. По прошествии некоторого времени, когда линчеватели разошлись, Кислый Джон принялся действовать.

Они давали самые страшные клятвы, что будут вести себя, как все хорошие граждане, что отправятся спать немедленно и без криков, что не будут больше куролесить этой ночью и не оскорбят действием ни одной порядочной женщины, что они будут безоговорочно придерживаться всех законов, даже самых глупых. И не будут петь.

Полиция не устояла.

Когда они вдвоем вышли на улицу, Макски нашел бутылку и немедленно швырнул ее. Вы бы и сами так поступили — она просто идеально подходила к руке. Бутылка описала высокую красивую дугу и попала в окно участка. Это был восхитительный бросок!

Снова погоня! На этот раз с сиренами и свистками. Но Кислый Джон стреляный воробей: ему были известны самые укромные закоулки.

— Вся штука в том, чтобы сказать себе: «Стоп!» — продолжал Макски, когда они оказались в безопасности в баре, еще менее пристойном, чем «Сарайчик», и еще более тесном, чем «Устрица». — Я тебе кое-что расскажу, Кислый Джон, потому как ты славный парень. Слушай и учись. Умереть может каждый, но не каждый может умереть, когда ему хочется. Сперва надо остановить дыхание. Наступит момент, когда твои легкие запылают, и просто необходимо будет вдохнуть. Не делай этого, иначе тебе придется начинать все сначала. Затем останавливай сердце и успокаивай мозг. Выпускай тепло из тела, и на этом конец.

— Что же дальше?

— А дальше ты умрешь. Но надо сказать — это непросто. Требуется дьявольски много практики.

— Зачем практиковаться в том, что делаешь только раз в жизни? Ты имеешь в виду умереть буквально?

— Джон, я говорю просто. Раз я сказал умереть, значит, я имел в виду умереть.

— Есть две возможности, — произнес Кислый Джон. — Либо я туго соображаю, либо твоя история не стоит выеденного яйца. Первую возможность смело исключаем.

— Знаешь что, Джон, — сказал Макски, — дай мне двадцать долларов, и я докажу, что твоя логика неверна. Кажется, мне пора. Спасибо, дружище! Я провел полный день и полную ночь, которая близится к концу. У меня были приятная еда и достаточно шуму, чтобы позабавиться. Я отлично провел время с девушками, особенно с Мягкоречивой Сузи, и с Дотти, и с Крошкой Муллинс. Я спел несколько своих любимых песен (к сожалению, не всем они нравятся) и участвовал в парочке добрых потасовок — до сих пор гудит голова. Кстати, Джон, ты почему не предупредил меня, что Пай-мальчик Кинкейд — левша?! Это было здорово, Джон. Теперь же давай допьем то, что осталось в бутылках, и пойдем к побережью, поглядим, что бы такое устроить напоследок. Ведь недаром говорят: конец — делу венец!.. А потом я буду спать.

— Макски, ты несколько раз намекал, что у тебя есть секрет, как взять от жизни все, что она дает, но так и не открыл его.

— Эй, парень, я не намекаю, я говорю прямо!

— Так что за секрет?! — взревел Джон.

— Живи раз по разу, по одному дню. Вот и все.

Макски пел песню бродяги — слишком старую, чтобы быть известной сорокалетнему мужчине, неспециалисту.

— Когда ты ей научился? — спросил его Джон.

— Вчера. Но сегодня я узнал много новых.

— Я обратил внимание, что в начале нашего знакомства в твоей речи было нечто странное, — заметил Джон. — Теперь странности нет.

— Джон, я очень быстро приноравливаюсь. У меня отличный слух и превосходная мимика. Кроме того, языки не слишком сильно меняются.

Они вышли на пляж. «Приятно умирать под звук прибоя», — заметил Макски. Все дальше и дальше от огней города, в чернильную тень дюн. О, Макски был прав, здесь их ждало приключение; вернее, оно за ними следовало — возможность последней славной схватки.

То была тесная группа мужчин, так или иначе задетых и оскорбленных за день и ночь буйного разгула. Наша пара остановилась и повернулась к ним лицом. Макски прикончил последнюю бутылку и кинул ее в центр группы.

Мужчины так неуравновешенны — они воспламеняются мгновенно, а бутылка попала в цель.

И началась битва.

Некоторое время казалось, что правые силы возьмут верх. Макски был великолепным бойцом, да и Кислый Джон всегда проявлял компетентность в таком деле. Они раскидывали противников на песке, как только что выловленную трепыхающуюся рыбешку. То была великая битва — на долгую память.

Но их было слишком много, этих мужчин, как и ожидал Макски, ибо успел он сделать себе необычайное количество врагов.

Неистовое сражение достигло своего пика и взорвалось, как гигантская волна, громоподобно ниспадающая в пене. И Макски, достигнув высшей славы и удовольствия, внезапно прекратил биться.

Он издал дикий вопль восторга, прокатившийся по побережью, и набрал волную грудь воздуха. Он стоял, улыбаясь, с закрытыми глазами, как статуя.

Сердитые мужчины повалили его. Они втоптали его в песок и долго молотили руками и ногами, выбивая последние остатки жизни.

Кислый Джон понял, что Макски ушел, и поступил так же. Он вырвался и убежал. Не из трусости, но по соображениям личного характера.

Часом позже, с первыми лучами солнца, Кислый Джон вернулся на поле боя. Макски уже окоченел. И еще — от него пахло. По одному запаху можно было определить, что он мертв.

Детским совком, валявшимся на песке, Кислый Джон вырыл у одной из дюн могилу и здесь похоронил своего друга. Он знал, что у Макски еще оставалось в штанах двадцать долларов, но не тронул их.

Затем Кислый Джон вернулся в город и вскоре обо всем забыл. Он продолжал скитаться по свету и встречал интересных людей. Наверняка он знаком и с вами, если в вас есть хоть что-то любопытное.

Прошло двенадцать лет. Кислый Джон снова оказался в этом портовом городе, но… Наступил тот неизбежный день (молите бога, чтобы он не пришел к вам), когда Кислый Джон отцвел. Тогда, с пустыми карманами и пустым животом, он вспомнил о былых приключениях. Он думал о них со счастливой улыбкой…

«То был действительно Странный, — вспоминал Джон. — Он знал один трюк — как умереть, когда захочется. Он говорил, что для этого требуется много практики, но я не вижу смысла упражняться в вещи, которую делаешь только единожды».

Затем Кислый Джон вспомнил о двадцатидолларовом билете, захороненном в песке. Незабвенный образ Макски встал перед его глазами. Через полчаса он нашел те дюны и вырыл тело. Оно сохранилось лучше, чем одежда. Деньги были на месте.

— Я возьму их сейчас, — грустно произнес Кислый Джон, — а потом, когда немного оклемаюсь, верну.

— Да, конечно, — сказал Макски.

Слабонервный мужчина, случись с ним такое, вздохнул бы и отпрянул, а то и закричал бы. Джон Кислое Вино был не из таких. Но, будучи просто человеком, он сделал человеческую вещь. Он мигнул.

— Так вот, значит, как?.. — проговорил Джон.

— Да, дружище. Живу по одному дню!

— Готов ли ты подняться снова, Макски?

— Разумеется, нет. Я же только недавно умер. Пройдет еще лет пятьдесят, прежде чем нагуляется действительно хороший аппетит. А сейчас я умру, а ты вновь похорони меня и оставь в покое.

И Макски медленно отошел в другой мир, и Кислый Джон опять укрыл его в песчаной могиле.

Макски, что на ирландском означает «Сын Дремоты», — замечательный мастер бесчувствия (нет-нет, если вы так думаете, то вы ничего не поняли, это настоящая смерть), который жил свою жизнь по одному дню, а дни эти разделялись столетиями.

Альфред Бестер Время — предатель

Вы не сможете вернуться и вас не догонят. Счастливые окончания всегда с горчинкой.

Жил человек по имени Джон Страпп, самый ценный, самый могущественный, самый легендарный человек в мире, содержащем семьсот планет и семнадцать сотен миллиардов людей. Его ценили за одно-единственное качество. Он мог принимать Решения. Обратите внимание на заглавную «Р». Он был одним из немногих людей, которые могли принимать Главные Решения в мире невероятной сложности, и его Решения были на 87 % правильными. Продавал он эти решения дорого.

Было промышленное предприятие под названием, скажем, «Бракстон Биотикс», с заводами на Альфа Денебе, Мизаре-3, Земле и с главной конторой на Алькоре-4. Валовой доход «Бракстона» составлял 270 миллионов кредитов. Сложность торговых отношений Бракстона с потребителями и конкурентами требовала опытных служащих численностью в двести экономистов, каждый из которых был специалистом по одному крошечному штриху общей гигантской картины. И никто не был настолько всесильным, чтобы координировать все в целом.

И вот «Бракстону» потребовалось Главное Решение. Специалист — исследователь по имени Э.Т.А.Голланд открыл в лаборатории Денеба новый катализатор для синтеза биотика. Это был эмбриональный гормон, который воспроизводил нуклеоны молекулы как пластмасс, так и живого вещества. С его помощью можно было создавать живое вещество и развивать его в любом направлении. Спрашивается: должен ли «Бракстон» бросить старые модели культивации и перестроиться на новую технологию? Решение вовлекало в себя бесконечные разветвления взаимодействующих факторов: стоимость, сбережения, время, снабжение, спрос, обучение, патенты, легализацию, судебные иски и так далее. Был только один выход: спросить Страппа.

Первоначальные переговоры были недолгими. Помощники Страппа ответили, что гонорар Джона Страппа составляет 100.000 кредитов плюс 1 % будущих прибылей «Бракстона». «Бракстон Биотикс» с удовольствием принял эти условия.

Второй шаг был более сложным. На Джона Страппа существовал громадный спрос. У него было составлено расписание по норме два Решения в неделю на год вперед. Может ли «Бракстон» столько подождать? «Бракстон» не мог. Тогда «Бракстон» был внесен в список будущих клиентов Джона Страппа и ему предложили устроить обмен очередями с любым из клиентов, который согласится. «Бракстон» торговался, давал взятки, шантажировал и устраивал торги. В результате Джон Страпп должен прибыть на главный завод Алькора в понедельник, 29 июня, ровно в полдень.

Затем появилась тайна. В понедельник в девять утра Элдос Фишер, кислолицый агент Страппа, появился в конторе «Бракстона». После коротких переговоров с самим Стариком Бракстоном последовало сообщение, переданное по заводскому радио: «ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! СРОЧНО! СРОЧНО! ВСЕМ ЛИЦАМ ПО ФАМИЛИИ КРЮГЕР СВЯЗАТЬСЯ С ЦЕНТРАЛЬЮ. СРОЧНО! ПОВТОРЯЮ. СРОЧНО!»

Сорок семь мужчин по фамилии Крюгер связались с Централью и были отправлены по домам со строгой инструкцией оставаться там вплоть до дальнейших распоряжений. Заводская полиция спешно организовала прочесывание и, подгоняемая раздражительным Фишером, проверила личные карточки всех служащих, которых успела охватить. Никого по фамилии Крюгер не оставалось на заводе, но было невозможно проверить все 2500 человек за три часа. Фишер кипел и дымился, как азотная кислота.

К одиннадцати тридцати «Бракстон Биотикс» лихорадило. Почему отправили по домам всех Крюгеров? Какое это имеет отношение к легендарному Джону Страппу? Что за человек Страпп? Как он выглядит? Как он работает? Он зарабатывает десять миллионов кредитов в год. Он владеет одним процентом всего мира. Он был так близок к богу в глазах заводского персонала, что они ждали ангелов, золотые трубы и гигантское седобородое существо бесконечной мудрости и сострадания.

В одиннадцать сорок прибыли телохранители Страппа — отряд из десяти человек в штатском, которые с ледяной продуктивностью проверили двери, холлы и тупики. Они отдавали распоряжения. Это передвинуть. То запереть. Сделать так и этак. И все исполнялось. Никто не спорил с Джоном Страппом. Отряд телохранителей занял позиции и стал ждать. «Бракстон Биотикс» затаил дыхание.

Наступил полдень и в небе появилась серебряная пылинка. С тонким визгом, с большой скоростью и точностью она приземлилась перед главными воротами. Распахнулся люк корабля. Из него проворно вышли два дородных человека с оживленными глазами. Командир отряда телохранителей подал сигнал. Из корабля вышли две секретарши — брюнетка и рыженькая, — хорошенькие, шикарные и деловитые. За ними появился тощий сорокалетний клерк в поношенном костюме, с набитыми документами боковыми карманами, имевший роговые очки и беспокойный вид. А за ним вышло великолепное существо, рослое, важное, правда, чисто выбритое, но создающее впечатление бесконечной мудрости и сострадания.

Дородные мужчины подошли к красавцу и повели его по корабельной лестнице и через главные ворота. «Бракстон Биотикс» испустил счастливый вздох. Джон Страпп никого не разочаровал. Он в самом деле являлся богом, и было счастьем отдать один процент прибыли в его распоряжение. Гости прошли через главный холл и вошли в кабинет Старика Бракстона. Бракстон ожидал их, величественно восседая за столом. Когда они появились, он вскочил на ноги и выбежал вперед. Он горячо пожал руку великолепного человека и воскликнул:

— Мистер Страпп, сэр, от имени всей моей организации я приветствую вас.

Клерк, шедший сзади, прикрыл за собой дверь и сказал:

— Я Страпп. — Он кивнул своему подставному лицу, которое скромно уселось в углу. — Где ваши материалы?

Старик Бракстон робко указал на стол. Страпп сел за стол, взял толстые папки и начал читать. Вот такой человек. Беспокойный. Сорокалетний. Прямые черные волосы. Фарфорово-голубые глаза. Добрый рот. Крепкое телосложение. Выделялось одно качество — полное отсутствие застенчивости. Но когда он говорил, в его голосе чувствовался любопытный подтекст, обнаруживавший его бурную и властную глубину.

Через два часа непрерывного чтения и бормотания замечаний своим секретаршам, которые тут же делали пометки, Страпп сказал:

— Я хочу осмотреть завод.

— Зачем? — спросил Бракстон.

— Чтобы почувствовать его, — ответил Страпп. — Всегда есть нюансы, полезные для Решения. Это самый важный фактор.

Все покинули кабинет и начался парад: отряд телохранителей, дородные мужчины, секретарши, клерк, кислолицый Фишер и великолепное подставное лицо. Они промаршировали всюду. Они осмотрели все.

«Клерк» выполнял большую часть работы за «Страппа». Он разговаривал с рабочими, мастерами, техниками, высшими, низшими и средними служащими. Он спрашивал имена, болтал, представлял их великому человеку, беседовал об их семьях, условиях работы, стремлениях. Он изучил, вынюхал и прочувствовал все. Через четыре утомительных часа они вернулись в кабинет Бракстона. Клерк закрыл дверь. Подставное лицо отошло в сторону.

— Ну? — спросил Бракстон. — Да или нет?

— Подождите, — сказал Страпп.

Он просмотрел заметки своих секретарш, впитал их, закрыл глаза, постоял молча и неподвижно посреди кабинета, как человек, пытающийся услышать отдаленный шепот.

— Да, — РЕШИЛ он и заработал 100.000 кредитов и один процент от дохода «Бракстон Биотикс». В свою очередь, «Бракстон» получил 87 % гарантии, что Решение было правильным. Страпп открыл дверь, снова выстроился парад и замаршировал с завода. Заводской персонал ухватился за последний шанс сфотографировать и прикоснуться к великому человеку. «Клерк» содействовал его публичным отношениям с нетерпеливой приветливостью. Он спрашивал их имена, знакомил и развлекался. Гул смеха и голосов усилился, когда она добрались до корабля. Затем произошло нечто невероятное.

— Ты! — внезапно крикнул клерк. Голос его ужасающе взвизгнул. — Ты сукин сын! Ты проклятый, вшивый, недоношенный ублюдок! Я ждал этой встречи. Ждал десять лет! — Он выхватил из внутреннего кармана плоский пистолет и выстрелил какому-то человеку прямо в лоб.

Время остановилось. Прошли, казалось, часы, прежде чем мозги и кровь вылетели из затылка у жертвы и тело осело на землю. Тогда персонал Страппа бросился действовать. Они зашвырнули клерка в корабль, за ним последовали секретарши, потом лже-Страпп. Двое дородных мужчин запрыгнули следом за ними и захлопнули люк. Корабль взмыл в небо и со слабеющим визгом исчез. Десять человек в штатском спокойно отошли к своему кораблю и тоже исчезли. Только Фишер, агент Страппа, остался возле трупа в центре пораженной ужасом толпы.

— Проверьте его личную карточку, — прорычал Фишер.

Кто-то вытащил у мертвеца бумажник и раскрыл его.

— Уильям Ф. Крюгер, биомеханик.

— Проклятый дурак! — дико взревел Фишер. — Мы ведь предупредили его. Мы предупредили всех Крюгеров. Ладно, вызовите полицию.


Это было шестое убийство на счету Джона Страппа. Оно обошлось ему ровно в 500.000 кредитов. Остальные пять стоили столько же, и половина этой суммы обычно переходила к человеку, достаточно отчаянному, чтобы подменить убийцу и сослаться на временное помешательство. Другая половина причиталась наследникам скончавшегося. Шесть таких подменщиков томились в различных исправительных домах, осужденные на срок от двадцати до пятидесяти лет, а их семьи обогатились на 250.000 кредитов.

В своих апартаментах в «Алькоре великолепном» мрачно совещался персонал Страппа.

— Шестеро за шесть лет, — с горечью сказал Элдос Фишер. — Мы не можем спокойно продолжать в том же духе. Рано или поздно кто-нибудь начнет задавать вопросы, зачем Джон Страпп возит с собой сумасшедших клерков.

— Тогда мы заплатим и ему, — сказала рыжеволосая секретарша. — Страпп выдержит это.

— Он способен убивать каждый месяц, — пробормотал красавец.

— Нет, — резко помотал головой Фишер, — мы не можем замалчивать это все время. Когда-нибудь мы должны достигнуть предела и, пожалуй, уже достигли. Что будем делать?

— Что за чертовщина со Страппом? — спросил один из дородных мужчин.

— Кто бы знал! — сердито воскликнул Фишер. — Крюгер — его идея-фикс. Встретив человека по фамилии Крюгер — любого человека по фамилии Крюгер, — он кричит, сыплет проклятиями и убивает. Не спрашивайте меня, почему. Что-то кроется в его прошлом.

— А вы не спрашивали его об этом?

— Каким образом? Это словно эпилептический припадок. Он потом не помнит, что было.

— Так покажите его психоаналитику, — пожал плечами красавец.

— Это вне обсуждения.

— Почему?

— Вы у нас новичок, — сказал Фишер. — Вы не понимаете.

— Так объясните мне.

— Я приведу аналогию. В девятнадцатом веке люди играли в карточные игры сорока двумя картами на столе. Это были простые времена. Сейчас все усложнилось. Нам приходится играть сорока двумя сотнями карт. Понимаете?

— Я слежу за вашими рассуждениями.

— Мозг может справиться с сорока двумя картами. С таким количеством он может принимать решения. Это легко делали в девятнадцатом веке. Но нет такого мощного мозга, чтобы справиться с сорока двумя сотнями — такого мозга нет, за исключением Джона Страппа.

— У нас есть компьютеры.

— Они совершенны, когда речь идет только о картах. Но когда вы имеете дело также и с сорока двумя сотнями картежников, с их симпатиями и антипатиями, мотивами, склонностями, кругозором, тенденциями и так далее — тогда Страпп может сделать то, чего не может никакая машина. Он уникален, а мы можем уничтожить этот уникальный аппарат.

— Почему?

— Потому что у Страппа это подсознательный процесс, — раздраженно объяснил Фишер. — Он не знает, как это делает. Если бы он знал, то был бы прав на сто процентов вместо восьмидесяти семи. Это подсознательный процесс, и только мы знаем, что он может быть связан с тем самым дефектом, который делает его убийцей Крюгеров. Если мы избавимся от одного, то можем уничтожить другое. А такую возможность допустить никак нельзя.

— Что же тогда нам делать?

— Защищать свою собственность, — сказал Фишер, зловеще глядя вокруг.

— Не забывайте этого ни на минуту. Мы потратили на Страппа слишком много сил, чтобы позволить все это уничтожить. Мы защищаем свою собственность!

— Мне кажется, ему нужен друг, — сказала брюнетка.

— Зачем?

— Так мы сумеем узнать, что беспокоит его, ничего не уничтожая. Люди часто доверяются своим друзьям. Страпп может сам раскрыть свою тайну.

— Мы все его друзья.

— Нет, мы только союзники.

— Он не разговаривает с вами?

— Нет.

— А с вами? — бросил Фишер рыженькой.

Она покачала головой.

— Он что-то ищет, чего не может найти.

— Что?

— Мне кажется, женщину. Определенную женщину.

— Женщину по фамилии Крюгер?

— Не знаю.

— Черт побери, в этом нет никакого смысла! — Фишер на секунду задумался. — Ладно, мы найдем ему друга и облегчим расписание, чтобы дать этому другу возможность общаться со Страппом. Мы сейчас же урежем программу до одного Решения в неделю.

— Боже мой! — воскликнула брюнетка. — Это же уменьшит доходы на пять миллионов в год.

— Это необходимо сделать, — сказал Фишер. — Уменьшить доходы сейчас или позже потерять все. Мы достаточно богаты, чтобы позволить себе это.

— Как вы собираетесь искать друга? — спросил красавец.

— Я уже сказал, мы кого-нибудь найдем. Мы найдем самого лучшего. Мы свяжемся с Землей по ТТ, поручим им найти там, скажем, Фрэнка Алкиста и срочно связать его с нами.

— Фрэнки! — воскликнула рыженькая. — Я падаю в обморок!

— О-ох, Фрэнки! — Брюнетка принялась обмахиваться ладонями.

— Вы имеете в виду Рокового Фрэнка Алкиста, чемпиона тяжеловесов? — с благоговением спросил дородный мужчина. — Я видел его бой с Лойзо Джорданом. О, это человек!

— Теперь он актер, — объяснил красавец. — Я однажды работал с ним. Он поет. Он танцует. Он…

— И он вдвойне роковой, — прервал их Фишер. — Мы наймем его. Составьте контракт. Он станет другом Страппа, как только Страпп встретится с ним. Он…

— С кем я там встречусь? — В дверях спальни появился Страпп, зевая и морщась от яркого света. После убийств он всегда спал, как убитый. — С кем я должен встретиться? — Он оглядел присутствующих, стройный, грациозный, но беспокойный и, несомненно, одержимый.

— С человеком по имени Фрэнк Алкист, — сказал Фишер. — Он надоел нам просьбой познакомить его с вами, и мы больше не можем откладывать.

— Фрэнк Алкист? — пробормотал Страпп. — Никогда не слыхал о таком.


Страпп мог принимать Решения. Алкист мог стать его другом. Это был могучий человек лет тридцати пяти с волосами песочного цвета, веснушчатым лицом, перебитым носом и глубоко посаженными серыми глазами. У него был высокий и тихий голос. Он двигался с ленивой плавностью атлета, что выглядело почти по-женски. Он очаровывал неизвестно чем, даже если ожидать этого. Он очаровал Страппа, но и Страпп очаровал его. Они стали друзьями.

— Нет, это настоящая дружба, — сказал Алкист Фишеру, когда возвращал чек, которым ему заплатили. — Мне не нужны деньги, мне нужен старина Джонни. Порвите контракт. Я постараюсь сделать Джонни счастливым.

Алкист повернулся, чтобы покинуть апартаменты «Ригеля великолепного», и увидел большеглазых секретарш.

— Если бы я не был так занят, леди, — пробормотал он, — мне бы захотелось поухаживать за вами.

— Поухаживай за мной, Фрэнки, — сболтнула брюнетка.

Рыженькая томно смотрела на него.

Пока единомышленники Страппа таскались из города в город и с планеты на планету, Алкист и Страпп наслаждались обществом друг друга, в то время как роскошный красавец давал интервью и позировал для картин. Были и перерывы, когда Фрэнки летал на Землю сниматься в фильме, но в промежутках они играли в гольф, теннис, заключали пари на лошадей, собак и доулинов, ходили на бокс и рауты. Они также посетили ночные заведения, и Алкист вернулся с любопытным докладом.

— Не знаю, насколько хорошо ваши люди присматривают за Джонни, — сказал он Фишеру, — но если вы думаете, что каждую ночь он спит в своей постели, то лучше вам перейти в галантерею.

— Как это? — в удивлении спросил Фишер.

— Старина Джонни где только не шляется по ночам, когда ваши люди думают, что он дает своему мозгу отдых.

— Как вы это узнали?

— По его репутации, — печально сказал ему Алкист. — Его знают везде. Старину Джонни знают в каждом бистро отсюда до Ориона. И знают с худшей стороны.

— По имени?

— По кличке. Кутила, так его зовут.

— Кутила?!

— Угу. А также мистер Бабник. Он бегает за женщинами, как огонь по прерии. Вы это не знали?

Фишер покачал головой.

— Должно быть, он расплачивается из своего кармана, — задумчиво сказал Алкист и ушел.

Было очень странное в том, как именно Страпп бегал за женщинами. Он входил в клуб с Алкистом, занимал столик, садился и пил. Затем вставал и холодно осматривал помещение, столик за столиком, женщину за женщиной. По этому поводу мужчины начинали беситься и лезть в драку. Страпп отделывался от них спокойно и жестоко, такими приемами, что возбуждал профессиональное восхищение Алкиста. Фрэнки никогда не дрался сам. Ни один профессионал не тронет любителя. Но он пытался сохранить мир и, когда терпел в этом неудачу, по крайней мере, держал ринг.

После осмотра женщин Страпп садился и ждал шоу, расслабленный, болтающий, смеющийся. Когда появлялись девушки, он снова мрачнел и, внимательно и бесстрастно, изучал их шеренгу. Очень редко он находил девушку, которая интересовала его, всегда одного и того же типа — с агатовыми глазами, черными волосами и чистой, шелковистой кожей. Затем начиналось сплошное несчастье.

Когда наступал перерыв, Страпп уходил вместе с участницами шоу за кулисы. Там он давал взятки, дрался, бушевал и силой врывался в ее туалет. Он стоял перед изумленной девушкой, молча осматривал, затем просил ее заговорить. Он слушал ее голос, затем приближался, как тигр, и вдруг стремительно проводил по ней руками. Иногда это вызывало вскрик неожиданности, иногда бурную оборону, иногда согласие. Но Страпп ни разу не был удовлетворен. Он резко оставлял девушку, оплатив, как джентльмен, все убытки и недовольства, и представление повторялось в клубе за клубом до глубокой ночи.

Если это была одна из посетительниц, Страпп немедленно вмешивался, отделял ее от сопровождающих, а если это было невозможно, следовал за ней до дому и там повторял атаку на туалетную. И снова он покидал девушку, заплатив, как джентльмен, и продолжал свои таинственные поиски.

— Ну, я был поблизости, но меня пугает все это, — сказал Алкист Фишеру. — Я никогда не видел такого вспыльчивого человека. Он мог бы склонить к согласию большинство женщин, если бы был чуть-чуть помедлительнее. Но он не был таким. Его подгоняло…

— Что?

— Не знаю. Он словно работал наперегонки со временем.

После того, как Страпп и Алкист стали близкими друзьями, Страпп разрешил ему сопровождать себя днем, что было так же странно. Пока единомышленники Страппа мотались по планетам и заводам, Страпп в каждом городе посещал Бюро Статистики Населения. Там он давал главному клерку взятку и вручал длинную, узкую полоску бумаги. На ней было написано:

Рост 5 ф. 6 д.

Вес 110

Волосы Черные

Глаза Черные

Бюст 34

Талия 26

Бедра 36

Размер 12

— Мне нужно имя и адрес любой девушки старше двадцати одного года, подходящей под это описание, — говорил Страпп. — Я заплачу по десять кредитов за имя.

Через двадцать четыре часа приходил список, и Страпп пускался в обход, изучал, разговаривал, слушал, иногда ощупывал и всегда платил, как джентльмен. Процессия высоких, черноволосых, черноглазых, грудастых девиц вызывала у Алкиста головокружение.

— У него навязчивая идея, — сказал Алкист Фишеру в «Сайджнусе великолепном», — и я понял, в чем дело. Он ищет какую-то определенную девушку, но до сих пор не нашел.

— Девушку по фамилии Крюгер?

— Я не знаю, замешан ли в этом Крюгер.

— Может, ему просто трудно угодить?

— Ну, знаете! Некоторые из этих девушек… Я бы назвал их сногсшибательными. Но он не оказывал им никакого внимания. Только осматривал и шел дальше. Другие — настоящие сучки, а он скакал перед ними, как старый Бабник.

— Ну, и что все это значит?

— Я еще не знаю, — сказал Алкист, — но собираюсь выяснить. Я придумал маленькую хитрость. Конечно, рискованно, но Джонни заслуживает этого.

Это случилось в цирке, куда Страпп и Алкист пришли посмотреть, как две гориллы в стеклянной клетке рвут друг друга на клочки. Это было кровавое зрелище, и оба согласились, что бой горилл не более цивилизован, чем петушиные бои, и почувствовали отвращение. Снаружи, в пустом бетонированном коридоре, слонялся морщинистый человек. Когда Алкист подал ему знак, он подбежал к ним, словно собиратель автографов.

— Фрэнки! — закричал морщинистый человек. — Добрый старый Фрэнки! Ты помнишь меня?

Алкист пристально поглядел на него.

— Я Блунер Дэвис. Мы же вместе росли. Ты не помнишь Блунера Дэвиса?

— Блунер! — Лицо Алкиста осветилось. — Конечно. Но ты же тогда был Блумером Дэвидом.

— Ага, — рассмеялся морщинистый человек. — А ты был тогда Фрэнки Крюгером.

— Крюгер! — тонким, пронзительным голосом вскричал Страпп.

— Верно, — сказал Алкист, — Крюгер. Я сменил фамилию, когда занялся боксом. — Он махнул морщинистому человеку, который прижался к стене коридора и ускользнул прочь.

— Ты сукин сын! — закричал Страпп с побелевшим и отвратительно исказившимся лицом. — Ты проклятый, вшивый ублюдок! Убийца! Я ждал этого. Я ждал десять лет.

Он выхватил из внутреннего кармана плоский пистолет и выстрелил. Алкист едва успел шагнуть в сторону и пуля с визгом отрикошетила по коридору. Страпп выстрелил еще раз, пламя обожгло Алкисту щеку. Он ринулся вперед, схватил руку Страппа и парализовал ее в своем мощном захвате. Он отбросил пистолет в сторону и обхватил Страппа. Дыхание Страппа стало шипящим, глаза бегали. Сверху доносился рев толпы.

— Все верно, я Крюгер, — проворчал Алкист. — Моя фамилия Крюгер, мистер Страпп. И что из этого? Что ты хочешь сделать?

— Сукин сын! — завопил Страпп, отбиваясь, точно одна из горилл. — Бандит! Убийца! Я выпущу тебе кишки!

— Почему мне? Почему Крюгеру? — Напрягая все силы, Алкист потащил Страппа к стенной нише и втолкнул в нее. Там он припер его своей огромной фигурой. — Что я сделал тебе десять лет назад?

И прежде чем Страпп потерял сознание, Алкист услышал вперемешку с животными взрывами истерии всю историю.


Уложив Страппа в кровать, Алкист отправился в роскошный номер его свиты и все им рассказал.

— Старина Джонни любил девушку по имени Сима Морган, — начал он. — Она тоже любила его. Это очень романтическая история. Они собирались пожениться. Затем Сима Морган была убита парнем по фамилии Крюгер.

— Крюгер! Так вот где связь! Как?

— Этот Крюгер был нестоящим пьянчужкой. После многочисленных дорожных происшествий у него отобрали права, но семья Крюгера, невзирая на это, требовала денег. Он подцепил одного торговца и возил товары без прав. В один прекрасный день он врезался на своем грузовике в школу. Рухнула крыша, погибло тринадцать детей и учительница… Это было на Земле в Берлине. Крюгера не поймали. Он покинул планету и до сих пор находится в бегах. Семья высылает ему деньги. Полиция не может его разыскать. Страпп ищет его потому, что школьной учительницей была его девушка, Сима Морган.

Наступило молчание, затем Фишер спросил:

— Когда это случилось?

— Насколько я мог высчитать, десять лет и восемь месяцев назад.

Фишер тщательно произвел подсчеты.

— А десять лет и три месяца назад Страпп впервые обнаружил способность принимать Решения. Большие Решения. До этого он был никем. Затем произошла трагедия, а с нею истерия и способность. Не говорите мне, что одно не породило другого.

— Я ничего и не говорю вам.

— Значит, он убивает Крюгера снова и снова, — спокойно сказал Фишер.

— Правильно. Мания мести. Но при чем тут девушки и все его похождения?

Алкист печально улыбнулся.

— Вы когда-нибудь слышали выражение: «Одна девушка на миллион»?

— Кто не слышал?

— Если девушка одна на миллион, то значит, в городе с десятимиллионным населением должно быть еще девять таких, как она, да?

Персонал Страппа удивленно закивал.

— Старина Джонни исходит из этой идеи. Он думает, что сможет найти двойника Симы Морган.

— Как?

— Он исходит из простой арифметики. Он рассуждает примерно так: тогда была одна на шестьдесят четыре миллиарда. Но с тех пор население возросло до семнадцати сотен миллиардов человек. Значит, могут быть двадцать шесть таких, как она, а может, и еще больше.

— Не обязательно.

— Конечно, не обязательно, но это все, что нужно старине Джонни. Он подсчитал, что раз есть возможность существования двадцати шести двойников Симы Морган, то он может найти хоть одну, если будет достаточно старательно искать.

— Это странно.

— Я и не говорю, что нет, но это единственное, что поддерживает его. Что-то вроде самосохранения. Это поддерживает его голову над водой… Безумная мысль, что рано или поздно он может воскреснуть там, где десять лет назад его настигла смерть.

— Нелепо! — отрезал Фишер.

— Только не для Джонни. Он все еще любит.

— Невозможно.

— Я хочу, чтобы вы почувствовали то, что чувствую я, — ответил Алкист. — Он ищет… ищет. Он встречает девушку за девушкой. Он надеется. Он разговаривает. Он трогает ее. Если это двойник Симы, то он знает, что она отзовется так, как, по его памяти, отзывалась Сима десять лет назад. «Это Сима?» — спрашивает он себя. «Нет», — говорит он себе и уходит. Мы должны что-то сделать для него.

— Нет, — сказал Фишер.

— Мы должны помочь ему найти копию Симы. Мы должны заставить его поверить, что это двойник той девушки. Мы должны вернуть ему любовь.

— Нет, — с нажимом повторил Фишер.

— Почему нет?

— Потому что в тот момент, когда Страпп найдет свою девушку, он изменится. Он перестанет быть великим Джоном Страппом, Решающим. Он снова превратится в ничто — во влюбленного.

— Вы думаете, ему интересно быть великим? Он хочет быть счастливым.

— Все хотят быть счастливыми, — огрызнулся Фишер. — Но никто не счастлив. Страппу не хуже, чем любому другому, но он гораздо богаче. Мы должны поддерживать статус кво.

— А не хотите ли вы сказать, что вы гораздо богаче?

— Мы должны поддерживать статус кво, — повторил Фишер. — Мне кажется, нам лучше закрыть контракт. Мы больше не нуждаемся в ваших услугах.

— Мистер, мы закрыли его, когда я вернул вам чек. Сейчас вы разговариваете с другом Джонни.

— Извините, мистер Алкист, но теперь у Страппа не будет много времени на друзей. Я дам вам знать, когда он будет свободен в будущем году.

— Вам никогда не выиграть. Я буду встречаться с Джонни, когда и где мне будет угодно.

— Вы хотите оставаться его другом? — Фишер неприятно улыбнулся. — Тогда вы будете встречаться с ним, когда и где мне будет угодно. Либо вы будете встречаться с ним на этих условиях, либо Страпп увидит наш с вами контракт. Он все еще у меня среди бумаг, мистер Алкист. Я не разорвал его. Я никогда ни с чем не расстаюсь. Как вы думаете, долго ли Страпп будет верить в вашу дружбу после того, как увидит подписанный вами контракт?

Алкист сжал кулаки. Секунду они свирепо глядели друг на друга, затем Фрэнки отвернулся.

— Бедняга Джонни, — пробормотал он. — Он словно человек, бегущий за собственной тенью. Я должен поговорить с ним. Разрешите узнать, когда вы позволите мне встретиться с ним?

Он вошел в спальню, где Страпп только что проснулся после приступа, как обычно, без малейших воспоминаний. Алкист сел на край кровати.

— Привет, старина Джонни, — усмехнулся он.

— Привет, Фрэнки, — улыбнулся Страпп.

Они торжественно ткнули друг друга кулаками, единственным жестом друзей вместо объятий и поцелуев.

— Что было после боя горилл? — спросил Страпп. — Я что-то не помню.

— Ну, ты и наклюкался! Никогда не видел парня, который бы так нагрузился. — Алкист снова ткнул Страппа кулаком. — Слушай, старина, я должен вернуться к работе. У меня контракт на три фильма в год, и они уже воют.

— Но ты же взял месяц отдыха, — разочарованно протянул Страпп. — Я думал, ты нагонишь потом.

— Нет, я должен вылететь сегодня, Джонни. Мы скоро увидимся.

— Послушай, — сказал Страпп, — пошли ты к черту эти фильмы. Стань моим партнером. Я велю Фишеру написать договор. — Он высморкался. — Я веселюсь впервые за… за долгое время.

— Может быть, позже, Джонни. Сейчас я связан контрактом. Я вернусь, как только смогу. Не унывай.

— Не унывай, — грустно отозвался Страпп.

За дверью спальни, как сторожевой пес, ждал Фишер. Алкист взглянул на него с отвращением.

— Занимаясь боксом, я понял одну вещь, — медленно сказал он. — До последнего раунда не думай, что победил. Я проиграл вам этот раунд, но он не последний.

Выйдя, Алкист сказал то ли про себя, то ли вслух:

— Я хочу, чтобы он был счастлив. Я хочу, чтобы все были счастливы. Мне кажется, любой человек может быть счастлив, если все мы будем помогать друг другу.

Неужели Фрэнки Алкист не сумеет помочь другу?


Итак, персонал Страппа вернулся к прежней бдительности, установившейся за годы убийств, и увеличил расписание Страппа до прежних двух Решений в неделю. Теперь они знали, зачем нужно держать Страппа под наблюдением. Они знали, почему следует защищать Крюгеров. Но только в этом и была разница. У них был несчастный, истеричный человек, почти психопат, но им было все равно. Это небольшая плата за 1 % от всего мира.

Но у Фрэнка Алкиста был свой замысел, и он посетил на Денебе лаборатории «Бракстон Биотикс». Там он проконсультировался с неким Э.Т.А.Голландом, научным гением, который открыл новый способ создания жизни, что и свело Страппа с Бракстоном и косвенно послужило причиной его дружбы с Алкистом. Эрнст Теодор Амадей Голланд был приземистый, толстый, астматичный и полный энтузиазма.

— Ну, да, да! — Он забрызгал слюной, когда профан наконец-то понял ученого. — Да, действительно. Очень остроумное замечание. Почему оно никогда не приходило мне в голову? Это не вызовет никаких трудностей. — Он немного подумал. — Кроме денег, — добавил он.

— Вы сможете сделать копию девушки, которая умерла десять лет назад? — спросил Алкист.

— Без малейших затруднений, не считая денег, — выразительно кивнул Голланд.

— И она будет так же выглядеть, двигаться? Будет точно такой же?

— На девяносто пять процентов плюс-минус девятьсот семьдесят пять сотых.

— А что составит разницу? Я имею в виду, почему девяносто пять процентов личности, а не сто?

— А? Нет. Лишь немногим известно больше восьмидесяти процентов личности другого человека. Больше девяноста процентов — неслыханно.

— Как вы собираетесь приступить к делу?

— А? Так. Эмпирически мы имеем два источника. Первый: полный психический образец субъекта в Центаврийском Регистрационном Бюро. Они вышлют полную информацию по ТТ всего за сто кредитов через официальные каналы.

— Я заплачу. Второй?

— Второй: современная процедура бальзамирования, которая… Она ведь похоронена, да?

— Да.

— …которая на девяносто восемь процентов совершенна. Из останков и психического образца мы реконструируем тело и психику по уравнению Нигма, равному квадратному корню из минус двух по… Мы сделаем это без малейших затруднений, кроме денег.

— Я дам вам деньги, — сказал Фрэнки Алкист. — Вы сделаете все остальное.

Ради друга Алкист заплатил сто кредитов и написал заявление в Регистрационное Бюро на Центавре с просьбой выслать ему полный психический образец умершей Симы Морган. После его прибытия Алкист вернулся на Землю в город под названием Берлин, где с помощью шантажа вынудил некоего вора по имени Ауденбенк ограбить могилу. Ауденбенк посетил городское кладбище и извлек фарфоровый гроб из-под мраморного надгробия с надписью: СИМА МОРГАН. Его содержим была черноволосая, с шелковистой кожей девушка, которая, казалось, была погружена в глубокий сон. Окольными путями Алкист провез гроб через четыре таможенных барьера на Денеб.

Одним из аспектов этого путешествия, о котором не знал Алкист, но который привел в замешательство различные полицейские организации, была серия катастроф, преследовавших его, но так и не настигших. Взрыв реактивного лайнера уничтожил корабль и акр доков через полчаса после высадки пассажиров и разгрузки. Пожар в отеле через десять минут после того, как Алкист освободил номер. Авария, уничтожившая пневматический пригородный поезд, которым Алкист неожиданно отказался ехать. Несмотря на все это, он вручил гроб биохимику Голланду.

— А! — сказал Эрнст Теодор Амадей. — Прекрасное создание! Она достойна оживления. Ну, остальное все просто, кроме денег.

Ради друга Алкист устроил Голланду отставку, купил ему лабораторию и финансировал невероятно дорогую серию опытов. Ради друга Алкист направо и налево тратил деньги и терпение, когда, наконец, через восемь месяцев из прозрачной камеры матуратора появилось черноволосое, сероглазое создание с шелковистой кожей, длинными ногами и высоким бюстом. Оно отозвалось на имя Сима Морган.

— Я услышала рев, как от реактивного самолета, пикирующего на школу, — сказала Сима, не подозревая, что говорит одиннадцать лет спустя. — Потом раздался грохот. Что случилось?

Алкиста затрясло. До этого момента она была объективно… целью… неживой, нереальной. Теперь перед ним стояла живая женщина. В ее речи проскальзывало странное заикание, почти шепелявость. Говоря, она кивала головой. Она поднялась из-за стола. Движения ее не были плавными и грациозными, как ожидал Алкист. Она двигалась по-мальчишески резко.

— Я Фрэнк Алкист, — сказал он и взял ее за плечи. — Я хочу, чтобы вы хорошенько поглядели на меня и решили, можете ли мне доверять.

Их глаза встретились. Сима серьезно и спокойно изучала его. Алкиста, напротив, трясло. Руки его задрожали и он в панике отпустил плечи девушки.

— Да, — сказала Сима. — Я могу вам доверять.

— Независимо от того, что я скажу, вы должны доверять мне. Неважно, что я велю вам делать, вы должны поверить мне и сделать это.

— Зачем?

— Ради Джона Страппа.

Глаза ее расширились.

— С ним что-то случилось? — быстро сказала она. — Что именно?

— Не с ним, Сима. С вами. Будьте терпеливой. Я все объясню потом. Мысленно я могу объяснить хоть сейчас, но не нахожу слов. Я… я лучше подожду до завтра.

Ее уложили в кровать и Алкист ушел бороться с собой. Ночи Денеба мягкие и черные, как вельвет, густые и сладкие, точно отвар ромашки… Или так казалось Фрэнку Алкисту этой ночью.

— Тебе нельзя влюбляться в нее, — бормотал он. — Это безумие.

И позже:

— Ты видел сотни таких, как она, пока Джонни вел поиски. Почему ты не влюбился ни в одну из них?

И под конец:

— Ну, и что ты собираешься делать?

Он сделал единственное, что может сделать честный человек в такой ситуации, и попытался превратить свою страсть в дружбу. На следующее утро он вошел в комнату Симы, одетый в старый оборванный костюм, небритый, с взлохмаченными волосами. Он устроился в ногах ее кровати и, пока она ела заботливо приготовленный завтрак, предписанный Голландом, жевал сигарету и объяснял ей. Когда она заплакала, он не обнял ее, чтобы утешить, а шлепнул по спине, как сестру.

Он заказал для нее платье. Заказал не того размера и, когда она показалась в нем, она выглядела так восхитительно, что ему захотелось ее поцеловать. Но вместо этого он ткнул ее кулаком, очень ласково и торжественно, и повел покупать одежду. Когда она появилась в подходящей одежде, то выглядела настолько очаровательно, что он опять ткнул ее кулаком. Потом они пошли в кассу и взяли билеты на ближайший рейс до Росс-Альфы-3.

Алкист намеревался подождать несколько дней, чтобы девушка отдохнула, но был вынужден спешить, опасаясь самого себя. Это было единственное, что спасло обоих от взрыва, уничтожившего дом и частную лабораторию биохимика Голланда, в котором погиб и сам биохимик. Алкист не узнал об этом. Он с Симой уже был на борту корабля, бешено борясь с искушением.

Одной из известных всем вещей о космических путешествиях, о которой, однако, не упоминается, является их возбуждающее действие. Как в древности, когда путешествующие через океан на корабля пассажиры неделями оказывались изолированными в своем крошечном мирке, они были отрезаны от действительности. Лайнер являлся местом полной свободы от прежних связей и ответственности. Все осталось позади. Здесь ежедневно возникали тысячи мимолетных романов — быстрых, пылких связей, дающих наслаждение полной безопасностью и кончающихся в день прибытия.

И в такой атмосфере Фрэнк Алкист поддерживал строгий самоконтроль. Ему не помогало то, что он был известен своим громадным животным магнетизмом. В то время, как дюжина красивых женщин бросалась на него, он сохранял роль старшего брата, тискал и щипал Симу, пока она не взмолилась.

— Я знаю, вы прекрасный друг мне и Джонни, — сказала она в последнюю ночь, — но вы измучили меня, Фрэнки. Я вся покрыта синяками.

— Да, я знаю. Это привычка. Такие люди, как Джонни, думают мозгами. Я думаю кулаками.

Они стояли перед прозрачным штирбортом, омываемые мягким светом приближающейся Росс-Альфы, и не было ничего более романтичного, чем вельветовый космос, иллюминированный фиолетово-белым светом далекого солнца. Сима склонила голову на бок и взглянула на Алкиста.

— Я разговаривала кое с кем из пассажиров, — сказала она. — Вы знамениты, правда?

— Скорее, обо мне ходит дурная слава.

— Здесь столько желающих подцепить вас. Но я должна быть первой.

— Первой?!

Сима кивнула.

— Все произошло так внезапно. Я была сбита с толку… и так возбуждена, что не имела возможности отблагодарить вас, Фрэнки. Я вас отблагодарю. Я навечно признательна вам.

Она обняла его за шею и поцеловала полураскрытыми губами. Алкиста затрясло.

«Нет, — подумал он. — Нет. Она не понимает, что делает. Она так безумно счастлива при мысли о встрече с Джонни, что не сознает…»

Он отступал, пока не почувствовал ледяную поверхность прозрачной стены, касаться которой пассажирам строго-настрого запрещалось. Прежде чем отойти, он нарочно прижал руки к переохлажденной поверхности. Боль заставила его вздрогнуть. Сима в удивлении отпустила его, и, когда он оторвал руки, на стене осталось шесть квадратных дюймов окровавленной кожи.

Итак, он приземлился на Росс-Альфе-3 с одной девушкой в хорошем состоянии и двумя руками в плохом, и был встречен кислолицым Элдосом Фишером в сопровождении должностного лица, которое пригласило мистера Алкиста к себе в кабинет для очень серьезной конфиденциальной беседы.

— Мистер Фишер обратил наше внимание на то, — сказало должностное лицо, — что вы пытаетесь провезти молодую женщину, находящуюся в незаконном положении.

— Откуда мистер Фишер это узнал? — спросил Алкист.

— Вы дурак! — зашипел Фишер. — Вы думаете, я позволю продолжаться всему этому? За вами следили. Каждую минуту.

— Мистер Фишер информировал нас, — сурово продолжало должностное лицо, — что находящаяся с вами женщина путешествует под чужим именем. У нее поддельные документы.

— Как поддельные? — спросил Алкист. — Она Сима Морган. И в ее документах написано, что она Сима Морган.

— Сима Морган умерла одиннадцать лет назад, — ответствовал Фишер. — Находящаяся с вами женщина не может быть Симой Морган.

— И до выяснения вопроса об ее истинной личности, — сказало должностное лицо, — въезд ей не будет разрешен.

— В течение недели я предоставлю документы о смерти Симы Морган, — торжествующе добавил Фишер.

Алкист поглядел на Фишера и устало покачал головой.

— Сами того не зная, вы создали для меня облегчение, — сказал он. — Единственное в мире, что я хотел бы сделать, это увезти ее отсюда и никогда не допускать, чтобы Джонни встретился с ней. Я так безумно хочу сохранить ее для себя, что… — Он замолчал и потрогал свои забинтованные руки. — Возьмите назад свое обвинение, Фишер.

— Нет, — прорычал Фишер.

— Таким образом вам не удержать их порознь. Вы полагаете, ее интернируют? Кого первого я вызову в суд установить ее личность? Джона Страппа. Как вы думаете, сумеете вы остановить его?

— Существует контракт, — сказал Фишер, — и я…

— Подите ко всем чертям вместе с вашим контрактом. Можете показать ему. Ему нужна девушка, а не я. Возьмите назад свое обвинение, Фишер, и прекратите борьбу. Вы потеряете все.

Фишер злобно поглядел на него, затем проглотил застрявший в горле комок.

— Я беру назад свое обвинение, — прорычал он, затем взглянул на Алкиста налитыми кровью глазами. — Это еще не последний раунд, — бросил он и вышел из кабинета.


Фишер подготовился. С расстояния во много световых лет он мог чуть-чуть опаздывать. Здесь, на Росс-Альфе-3 он защищал свою собственность. Он собрал всю мощь и деньги Джона Страппа. Флаером, что забрал Фрэнка Алкиста и Симу из космопорта, управлял помощник Фишера, который не закрыл дверцу кабины и стал совершать в воздухе «бочки» и «мертвые петли», чтобы его пассажиры выпали из машины. Алкист разбил стеклянную перегородку и сжимал горло пилота искалеченной рукой, пока тот не выровнял флаер и не посадил его невредимым на землю. Алкист с удовлетворением отметил, что Сима при этом не суетилась больше необходимого.

На дороге их догнала одна из сотни машин, что следовали за флаером по земле. При первом же выстреле Алкист втолкнул Симу в двери ближайшего дома и последовал за ней, отделавшись раненым плечом, которое наспех перевязал разорванной комбинацией Симы. Ее черные глаза стали огромными, но она не жаловалась. Алкист подбодрил ее мощными тычками и повел вглубь дома, где ворвался в квартиру и вызвал по телефону «Скорую помощь».

Когда она приехала, Алкист с Симой вышли на улицу, где их встретили полицейские в форме, у которых был приказ арестовать парочку, отвечающую данному описанию. «Разыскиваются за разбойное ограбление флаера. Опасны. Вооружены». Алкист отделался от полицейских, а также от водителя «Скорой помощи» и врача. Они уехали в «Скорой помощи». Алкист вел машину, как фурия, а Сима орудовала сиреной, завывающей, точно баньши.

Они бросили машину в торговом районе нижнего города, вошли в универсальный магазин и минут сорок спустя появились оттуда в виде молодого слуги в униформе, толкающего старика в кресле на колесиках. Не считая трудностей с бюстом, у Симы была вполне мальчишеская фигурка, чтобы сойти за слугу. Фрэнк был достаточно покалечен, чтобы прикинуться стариком.

Они остановились в «Россе великолепном», где Алкист запер Симу в номере, получше перевязал плечо и достал пистолет. Затем он отправился на поиски Джона Страппа. Он нашел его в Бюро Статистики Населения, где тот давал взятку главному клерку и вручал ему лист бумаги с тем же самым описанием его возлюбленной.

— Привет, старина Джонни, — сказал Алкист.

— Привет, Фрэнки! — восторженно закричал Страпп.

Они любовно обменялись тычками. Со счастливой усмешкой Алкист наблюдал, как Страпп объясняет и обещает главному клерку дальнейшие взятки за имена и адреса всех девушек старше двадцати одного года, которые подойдут под описание. Когда они вышли, Алкист сказал:

— Я встретил девушку, которая может подойти под твое описание, старина Джонни.

Глаза Страппа сделались холодными.

— Да? — сказал он.

— Она слегка заикается.

Страпп холодно уставился на Алкиста.

— И у нее странная манера склонять голову набок при разговоре.

Страпп стиснул руку Алкиста.

— Одна беда, в ней мало женственности. Она больше выглядит мальчишкой. Ты понимаешь, что я имею в виду? Она похожа на юношу.

— Покажи мне ее, Фрэнки, — тихим голосом попросил Страпп.

Они взяли флаер и приземлились на крыше «Росса великолепного», лифтом спустились на двенадцатый этаж и прошли к номеру 20М. Алкист постучал в дверь условным стуком. Раздался женский голос: «Войдите». Алкист пожал Страппу руку и сказал: «Вперед, Джонни». Он отомкнул дверь, затем вышел в холл и оперся на перила балкона. Он вытащил пистолет на случай, если появится Фишер в последней попытке помешать их встрече. Глядя на спящий город, Алкист подумал, что каждый может быть счастлив, если все будут протягивать друг другу руку помощи, но иногда это очень дорого стоит.

Джон Страпп вошел в номер. Он закрыл дверь и стал изучать черноволосую, черноглазую девушку, изучать холодно, напряженно. Она в изумлении уставилась на него. Страпп подошел поближе, прошелся вокруг нее и снова остановился.

— Скажи что-нибудь, — попросил он.

— Вы Д-джон С-страпп? — заикаясь, спросила она.

— Да.

— Нет! — воскликнула она. — Нет! Мой Джонни молодой. Мой Джонни…

Страпп подошел вплотную, как тигр. Его руки и губы впились в нее, в то время как глаза оставались холодными и напряженными. Девушка закричала, забилась, боясь этих странных глаз, которые были чужими, этих чужих грубых рук, чужого немолодого человека, который когда-то был ее Джонни Страппом, но теперь беспощадные годы изменили его.

— Ты другой! — закричала она. — Ты не Джонни Страпп. Ты другой человек.

И Страпп, не столько на одиннадцать лет старше, сколько став иным на одиннадцать лет, спросил себя: «Это Сима? Это моя любовь… моя потерянная мертвая любовь?» И сам себе ответил: «Нет, это не Сима. Это опять не твоя возлюбленная. Уходи, Джонни. Иди и продолжай поиски. В один прекрасный день ты найдешь ее — девушку, которую утратил».

Он заплатил, как джентльмен, и вышел.

С балкона Алкист смотрел, как он уходит. Алкист был так изумлен, что не смог окликнуть его. Он вошел в номер и увидел остолбеневшую Симу, уставившуюся на пачку денег на столике. Он сразу же понял, что произошло. Увидев Алкиста, Сима заплакала — не как плачут девушки, а по-детски, со стиснутыми кулачками и сморщившимся лицом.

— Фрэнки! — рыдала она. — Боже, Фрэнки! — Она в отчаянии протянула к нему руки. Она была потеряна в мире, прошедшем мимо нее.

Он шагнул к ней, потом заколебался. Он сделал последнюю попытку погасить свою любовь к этому существу, найти способ свести их со Страппом. Потом потерял самообладание и обнял ее.

«Она не соображает, что делает, — подумал он. — Она просто испугалась. Она не моя. Она еще не моя и, может, никогда не станет моей».

И затем:

«Фишер победил, а я проиграл».

И напоследок:

«Мы помним только прошедшее. Мы никогда не узнаем его, если вдруг встретим. Воспоминания остаются на месте, а время движется вперед, и они расходятся навсегда».

Примечания

1

«Милосердие! Молись за нас!» (лат). Отрывки из католических молитв

(обратно)

2

Помилуй! Грешен! (лат)

(обратно)

3

Из стихотворения американском поэта Эдвина А.Робинсона «Ричард Кори».

(обратно)

Оглавление

  • Рон Гуларт Пора в ремонт
  • Роберт Шекли Добро пожаловать: стандартный кошмар
  • Пол Андерсон Этап
  • Джеймс Типтри Человек, который шел домой
  • Дорис Писерчи Наваждение
  • Ларри Нивен Весь миллиард путей
  • Рафаэль Лэфферти Раз по разу
  • Альфред Бестер Время — предатель


  • Загрузка...

    Вход в систему

    Навигация

    Поиск книг

    Последние комментарии