Фартовые деньги (fb2)

- Фартовые деньги (а.с. Мародеры-4) (и.с. Черная кошка) 1.88 Мб, 463с. (скачать fb2) - Леонид Игоревич Влодавец

Настройки текста:



Леонид Влодавец ФАРТОВЫЕ ДЕНЬГИ

Часть первая ПУЛЯ В ПУЛЮ

ГРАБЕЖ СРЕДЬ БЕЛА ДНЯ

Разномастные ларьки и палатки, почти слипшиеся боками, вытянулись в несколько рядов. Сигареты, водка, кассеты, компакты, памперсы, сникерсы. Вешалки с кофточками и турецкими кожанками, ремнями, галстуками, купальниками. Мрачные, ворчливые покупатели и унылые продавцы. Вонь гниющего мяса и плесневелых овощей. Кучи мусора на каждом шагу и ленивые менты, обирающие торгашей. Короче, российский провинциальный рынок. А над всем этим — хмурое, мутно-белое, как скисшее молоко, небо и бесконечные, серые тучи. Будто не июль, а октябрь на дворе.

Два паренька лет по шестнадцати, в мятых бейсболках козырьками назад, стояли в узком промежутке между двумя киосками и посасывали пиво из банок.

— Ща бы травки пыхануть, а? Скажи, Епиха? — мечтательно произнес тот, что был поменьше ростом, одетый в великоватую, мешком сидящую джинсовую куртку.

— Соску тебе, а не травки… — проворчал второй, мордатенький, коротко стриженный, в спортивном костюме с липовой надписью «Адидас». — Ты заработал на травку-то? Молчал бы, пока за мой счет пиво хлюпаешь…

— Пойдем к Пашке, может, ему погрузить чего надо?

— Корячиться еще за десятку… — сплюнул Епиха. — Мне, блин, надо пару сотен хотя бы сшибить. Задолжал малость Угрю. У матери с утра в комоде порылся — ни хрена. Все с собой унесла, сучара. А вечером отдавать надо. Иначе на счетчик встану. Понял, Шпиндель?

— С Угрем не пошутишь… — поежился тот. — Каникулы, бляха-муха, не кончились. Ща бы к школе пошли, потрясли малолеток.

— Много ты у них натрясешь… — отмахнулся Епиха.

— А тебе что, все двести отдавать надо?

— Ну, сотню вообще-то. Но и на жизнь-то надо, верно? Хоть пузырь засосать, все веселее…

Шпиндель вздохнул. Он бы тоже не отказался.

Из промежутка между ларьками пацанам был хорошо виден симпатичный, опрятный, по-заграничному отделанный торговый павильон — «Аудиовидеотехника». Народу вокруг него было немного. Стояла, правда, одна иномарка, в багажник которой два плечистых мужика загружали картонную коробку с телевизором «Сони».

— Тыщи три стоит, — завистливо оценил Епиха. — Живут же, е-мое… На «Хонде» катаются.

— Были бы мы крутые, — размечтался Шпиндель, — наскочили бы сейчас с пушками, ты справа, я слева. Выкинули бы, сели и погнали…

— Ну да, выкинул бы ты их! — хмыкнул Епиха. — Дали бы тебе промеж рог — так ты б на тот конец рынка улетел. В них по девяносто кило, и ростом они под метр девяносто. А пушка, самая дерьмовая — пятьсот баксов стоит. И потом, как бы ты на тачке погнал, козел, если за руль ни разу не садился?

Шпиндель только вздохнул. И помечтать не дает корешок, разом на землю опускает. Конечно, сразу вспомнишь, что сам еще до метра семидесяти не дорос, а вес только-только за сорок — кожа да кости. И не дорастешь, пожалуй, если одни макароны с хлебом жрать… А водить он и правда не умеет. Одна надежда, что перед армией в школу РОСТО направят. Хотя и там деньги на бензин собирают. Мать с отцом зарплату три месяца не видали, могут и это не потянуть.

Иномарка неторопливо выехала с территории рынка, увозя с собой телевизор. Епиха и Шпиндель тоскливо проводили ее глазами. Неужели им никогда не посветит в жизни? А тут еще и пиво кончилось. И так растянули банки, которые можно было осушить за минуту, на целых полчаса…

— Ну что? — спросил Шпиндель. — Пойдем, что ли?

— Погоди… — вновь поглядев в сторону павильона, произнес Епиха.

В это самое время в павильон вошла женщина лет сорока, довольно стройная, неплохо одетая, с кожаной хозяйственной сумкой.

— Что ты там зыришь? — поинтересовался Шпиндель.

— Баба туда зашла, — вполголоса ответил Епиха.

— Ну и что? Как зашла, так и выйдет…

— Вот именно. Раз зашла, значит, деньги есть.

Шпиндель посмотрел на кореша с легким страхом и недоверием:

— Ты чего, по правде ее грабануть хочешь?

— Нет, понарошку… — зло осклабился Епиха.

— Может, она просто так, поглядеть зашла, — прошептал Шпиндель, явно надеясь отговорить приятеля от рискованной затеи. — Она ж на себе телевизор не потащит…

— Все равно, есть у нее шуршики, нюхом чую, — алчно произнес Епиха. — Опять же, необязательно, чтоб она за теликом пришла. Может, купит чего-нибудь типа плейера, сунет в сумку и пойдет. Самый дешевый плейер, блин, в этом магазине по триста «деревянных». Прикинь?! А есть и по пятьсот, даже по тыще.

— Ну и чего? — Шпиндель до этого ничего, кроме морковки и яблок на базаре, не воровал. Правда, как-то раз они с Епихой арбуз стырили, но арбуз уносил Епиха, а Шпиндель только на стреме стоял. Его малость жуть забрала, когда он подумал, что Епиха намылился нападать на эту бабу.

— Как чего? — прошипел Епиха. — Зайдешь спереди, спросишь: «Девушка, который час?» Она к тебе повернется, может, даже сумку наземь поставит. Тут я — хоп! — беру сумку и делаю ноги в одну сторону, а ты в другую, усек?

— Где, прямо тут, на базаре, что ли? — испуганно пробормотал Шпиндель. — Тут же ментов до хрена… Враз поймают!

— Ну, ты тормоз, блин! Она же пешком пришла, правильно? Значит, выйдет на аллею. А там кусты справа и слева, понял? Ты направо, я налево — и нет проблем.

— На этой аллее, между прочим, полно народу… — заметил Шпиндель.

— Зассал? — нехорошо прищурился Епиха. — Тогда вали отсюда, понял?

Шпиндель еще больше испугался. С Епихой ему ссориться не хотелось. Тогда и во двор, пожалуй, не выйдешь…

— Ничего я не зассал, — пробормотал он. — Я прикидываю просто…

— Не хрен прикидывать, — произнес Епиха, выпятив нижнюю челюсть, — вон, смотри, она уже выходит! Не оборачивайся, не пялься на нее — спугнешь…

Женщина вышла из магазина и двинулась в сторону ворот рынка.

— Так и есть, — азартно прошипел Епиха, глядя ей вслед, — видишь, как пошла? Сумочка-то потяжелела. Не иначе, магнитолу купила. Ну, поплыли за ней!

Шпиндель, с колотящимся от волнения сердчишком, пошел рядом с друганом. Он уж был не рад, что обмолвился насчет пыханья. Не вякнул бы, так, может, и не завел бы Епиху. Это он про свои долги вспомянул. Сам-то Шпиндель Угрю не должен, слава Богу. А пыхать ему, если по правде, особо не хотелось. Он еще не втянулся в это дело по-настоящему. Оставалось надеяться, что Епиха сам не решится.

Они держались примерно в двадцати метрах позади женщины, стараясь не выпускать ее из виду и одновременно, что называется, не «прилипать» к ней, чтоб она ненароком их не приметила. Народу на рынке толклось довольно много. Это было и хорошо, и плохо. С одной стороны, пацаны в этой толпе не слишком выделялись и не мозолили глаза своей потенциальной жертве, с другой — ее легко было потерять из поля зрения. Но Епиха со Шпинделем, изредка приостанавливаясь у киосков, будто бы для того, что посмотреть товар, неуклонно продолжали следить за женщиной.

— Так… — прошептал Епиха. — За ворота вышла, лоханка… Пошла в аллею!

Они тоже миновали ворота рынка и двинулись по аллее. Поблизости от выхода находилось еще несколько ларьков, а дальше полоса мокрого, потрескавшегося асфальта тянулась мимо довольно густых кустов, через которые не каждый смог бы враз протиснуться. Метрах в пятидесяти, слева от аллеи, позади кустов располагался старинный забор из кованых железных прутьев, часть из которых была выломана или погнута умелыми и сильными руками местной молодежи, должно быть, еще в советские времена, когда эта молодежь имела избыток здоровья. Справа от аллеи, примерно на таком же расстоянии от нее, сплошной на первый взгляд стеной стояли ржавые жестяные гаражи, ворота которых выходили на двор какого-то старого четырехэтажного дома. Однако сплошной стена гаражей только казалась. На самом деле между несколькими из них имелись узкие промежутки, через которые вполне мог бы протиснуться такой парнишка, как Шпиндель.

— Работать будем вон там, — отдал последнее ЦУ Епиха, — метрах в двадцати за последним ларьком. Иди чуть побыстрее, понял? Обгоняй меня и подходи к бабе! Видишь, сумка тяжелая, она примерно через пару минут руки меняет? Лучше подходить, когда она ее в левую переложит, понял? А я буду делать с разгона. Учти, е-мое, как только она повернется на сумку, то есть на меня, — тут же рви когти в кусты и вали через промежуток между гаражами. Зазеваешься — она тебя, блин, сцапает, не вырвешься! А потом тебя менты живо расколют. Встречаемся в нашем подвале, усек? Ну, пошел, япона мать!

Шпиндель прибавил шагу и, унимая волнение на ходу, приблизился к женщине, которая, беды не чуя, неторопливо шла по аллее. Метрах в пяти перед ней шел какой-то мирного вида дядька с пластиковыми пакетами, чуть подальше — две молодые бабы, а сзади, между ней и юными грабителями, двигалась не очень старая бабка с какими-то старорежимными авоськами, наполненными картошкой и огурцами. Навстречу какой-то народ тоже шел, но ближе, чем в полсотне метров, никого не было. Епиха точно угадал: миновав последний киоск, тетка, намеченная в жертвы, переложила сумку в левую руку.

— Извините, девушка! — выдохнул Шпиндель, хотя дама ему, засранцу мелкому, вполне годилась в матери. — Не подскажете, который час?

Женщина, наверное, внутренне порадовалась, что ее еще за девушку принимают, поставила сумку на землю и глянула на маленькие, возможно, даже из натурального золота часики.

Епиха в этот момент резко рванул бегом и проскочил десяток метров секунды за две, не больше. Обладательница тяжелой сумки даже не успела произнести до конца: — «Пять минут вто…»

Топ-топ-топ! Фр-р! Епиха цапнул сумку за ручки и одним прыжком сиганул сквозь узкий промежуток в кустах.

— Ой! — взвизгнула дама, поворачиваясь в ту сторону, где исчез грабитель. Шпиндель, недолго думая, рванул по своему маршруту, то есть вправо, через кусты к гаражам. На свою беду, ему на пути попалась бабка с авоськами. Хоть и не тяжел был Шпиндель, но скорость развил приличную, и от его нечаянного толчка старуха отлетела аж на край аллеи, тюкнувшись головой о щербатый бордюрный камень. Но шпаненок этого не видел, он, не оборачиваясь, дунул сквозь кусты, к знакомой щели между гаражами. Сзади кто-то заорал басом: «Стой, падла! Держи его!» Затрещали кусты, Шпиндель услышал за спиной тяжелый топот. Похоже, что в погоню пустился тот дядька, который шел впереди. Это Шпинделя очень обрадовало. Он точно знал, что такой пузан просто не протиснется в промежуток, который избрал Шпиндель для своего отступления. Теперь главное было — добежать раньше него…

Тем временем Епиха, ловко проскакивая в промежутки между кустами, уже добежал до железного забора, протиснулся в щель между погнутыми прутьями и, обогнув какие-то сараюшки, очутился во дворе старого двухэтажного дома с подворотней, ведущей на родную улицу. Оглянувшись и убедившись, что за ним никто не гонится, Епиха перешел на шаг. Миновав подворотню, он прошел метров пятьдесят по тротуару, затем перебежал улицу и юркнул в свой двор, напоминавший по форме букву П. Здесь, в середине двора, тоже стояло с десяток жестяных гаражей. Обойдя их ускоренным шагом, Епиха вошел в облупленную дверь одного из подъездов и по темной, ничем не освещенной лестнице спустился вниз, к двери, ведущей в подвал. Постаравшись особо не шуметь, он проскользнул в полутемное помещение и прислушался. Вроде тихо. Только вода где-то капает.

Епиха пробрался в самый дальний от двери конец подвала. Там лежала какая-то ломаная мебель: стулья, столы, шкафы, доски от стендов. Все это в незапамятные времена принадлежало «красному уголку», где когда-то собиралась жэковская — то есть пенсионерская — парторганизация КПСС. Сейчас ее уже не было, но на это партийное имущество охотников не нашлось.

Человеку непосвященному казалось, будто дальше хода нет. Однако Епиха, Шпиндель и еще человек пять парней знали, что, если пролезть между тумбами тронутых гнилью двух письменных столов, поверх которых лежало еще четыре таких же, а затем отодвинуть в сторону обитый серым холстом стенд из ДСП, вроде бы прижатый к стене грудой столов и книжным шкафом, то откроется дверь в небольшую комнатку. Там проходила труба отопления и было тепло в зимние месяцы. Летом там пацаны обычно не тусовались, потому что труба оставалась холодной, а когда шли дожди, еще и сыро было. К тому же летом большая часть ребят разъезжалась по деревенским родственникам, а те, кто оставался, искали себе всякие заработки-приработки.

Епиха, когда назначал Шпинделю место встречи, был на сто процентов уверен, что в подвале, кроме них двоих, никого не окажется. Конечно, вся братва своя, но лучше, чтоб об их грабеже знало поменьше народу.

Отодвинув несколько поваленных набок стульев, которые прикрывали собой лаз, ведущий к двери, Епиха затолкал сперва сумку, а потом заполз сам. Добравшись до стенда, заслонявшего дверь, он с усилием сдвинул тяжелую ДСП вправо, толкнул дверь и протиснулся в комнатку, втянув за собой сумку. Потом развернулся, снова вполз в лаз, замаскировал его стульями, задом отполз за стенд, взялся за дверную ручку, привинченную к ДСП со стороны потайной двери, и задвинул плиту на место. Потом ощупью, в абсолютной темноте, закрыл дверь. Чиркнул зажигалкой и при свете маленького пламени нашел пивную бутылку, в горлышко которой был вставлен огарок свечки.

Бутылка-светильник стояла на столике, который когда-то был журнальным. На нем обычно пацаны раскладывали закуску и выпивку. Кроме него, в комнатушке имелся старый дерматиновый диван, пяток стульев и книжный шкаф без стекол, в котором на верхней полке стояли стаканы, а на нижней — два десятка пустых бутылок из-под пива и водки. На стенах было наклеено несколько плакатов рок-групп и картинок с голыми или полуголыми бабами, в основном из календарей и старых журналов, подобранных на свалках. Стены, само собой, были испещрены всякой «наскальной живописью»: матерными словами, проиллюстрированными соответствующими рисунками, эмблемами все тех же рок-групп, какими-то абстрактными рожами и персонажами из американских боевиков — очень далекими, разумеется, от оригиналов.

Оказавшись в потайной комнатке, Епиха более-менее успокоился и перевел дух. Теперь, конечно, его немного беспокоило, не попался ли Шпиндель, но все же основное напряжение с души спало. К тому же не терпелось глянуть, что же ему такое удалось хапнуть. Поэтому Епиха слегка трясущимися пальцами взялся за «молнию» сумки. Ш-ших!

Внутри оказалась коробка с цветной картинкой и нерусскими надписями, которые Епиха не разумел. Что такое «SONY» или «JVC», он соображал, но что означает «AL440LX Motherboard For Intel Pentium II Processor», было выше его понимания. Впрочем, на картинке был изображен компьютер с клавиатурой, и Епихе стало ясно, что в коробке, по идее, лежит какая-то хреновина, к этому компьютеру относящаяся. Настроение сразу упало.

Во-первых, Епиха сам в компьютерах ни хрена не петрил и друганов, которые в этих делах соображают, тоже не имел. Угорь, может, и имел, но ежели даже эта штука стоит больше 200 рублей, ни в жисть настоящей цены не даст. Во-вторых, ежели попробовать самому толкнуть где-нибудь, то обязательно кинут. Да и кому нужна такая фигулина, Епиха тоже не знал.

Тем не менее он вынул коробку из сумки и положил на стол. Внутри больше ничего не было. Правда, в боковом кармашке нашелся кошелек. Но лежали в нем всего-навсего три мятые десятки и еще какие-то копейки старыми рублями. Конечно, на бутылку хватит, но на отдачу долга Угрю — ни фига. Частями тот не примет…

Из-за двери послышались осторожные шаги, а затем шорохи и шум отодвигаемых стульев. Потом затарахтела отодвигаемая ДСП, чуть скрипнула дверь, и в комнату вполз Шпиндель.

— Ты тут, Епиха? — спросил он.

— Стулья задвинь, оболтус! — проворчал тот.

Пока Шпиндель возился, Епиха все переживал случившийся облом. Думал даже отвести душу с горя — придраться к Шпинделю и начистить ему морду. Просто так, чтоб успокоить сердце. Загадал: если Шпиндель сразу начнет спрашивать, чего было в сумке, — дать ему в пятак! Если нет — помиловать.

Но Шпиндель спрашивать не стал. Он начал рассказывать, как ловко ему удалось смыться.

— Там, блин, за мной такой кабан погнался — я бу-бу! Килограмм на двести! А я — шнырь! — и между гаражей проскочил. Он и передом, и боком, и раком — и ни хрена пролезть не может! Мата нагнул — во! А я — фьють! — в тот двор, рынок обежал — и сюда.

— Молодец, — иронически похвалил Епиха. — Ты, бля, как неуловимый Джо! Которого никто не ловит, потому что он на хрен никому не нужен. Видишь, бля, какие бабки крутые взяли?

И он потряс мятыми бумажками из кошелька.

— А коробку смотрел? — спросил Шпиндель.

— Нет. Там какая-то фигня электронная.

Но Шпиндель уже полез расковыривать серебристую заклейку на плоской стороне коробки. Трык! — коробка открылась, и на цементный пол подвальной комнатушки с шорохом и шлепаньем, одна за одной посыпались заклеенные бумажной лентой с печатями пачки зеленоватых купюр с овальными портретами лысоватого мужика и нерусскими буквами…

— Баксы! — вырвалось у Епихи и Шпинделя почти одновременно…

СУРОВОЕ ДЕЛО

Толстый мужик, неудачно пытавшийся поймать Шпинделя, в это самое время, запыхавшись и отдуваясь, возвращался на аллею. Он вовремя вспомнил, что, пустившись в погоню, оставил свои пакеты с покупками каким-то незнакомым бабам. Денег в них, конечно, не было, но продуктов лежало рублей на полтораста. Фиг его знает, бабы, конечно, вроде приличные, но нынче все воруют… А он как-никак почти полчаса безуспешно бегал вокруг гаражей и по дворам.

На аллее, когда он там появился, обнаружилась небольшая толпа, стояли «Скорая» и милицейский «уазик», расхаживало несколько милиционеров в форме и в штатском. Фотограф прятал в футляр камеру со вспышкой, какая-то дама что-то разглядывала в кустах. Другие свидетелей опрашивали. Служебно-розыскная собака виновато скулила — не могла унюхать след на мокром асфальте и сырой траве — дождь все еще моросил. Два мрачных санитара под командой толстой врачихи в кожаной куртке поверх белого халата запихивали в «Скорую» носилки. На носилках лежало тело, укрытое с головой, так сказать, по-покойницки, а около бордюрного камня, на асфальте, сиротливо валялись авоськи с картошкой и огурцами. Капли дождя нет-нет да и попадали в небольшую багровую лужицу, разбавляя кровь водицей…

Бабы, которым толстяк оставлял свои пакеты, никуда не делись. Они что-то рассказывали оперу в штатском.

— Вот, вот он! — загалдели они, указывая на толстого мужика. Тот даже испугался, потому что менты сразу начали на него смотреть, а собака загавкала. Еще, блин, заподозрят, будто он сумку вырвал или бабку затоптал…

Но выяснилось, что бабы просто объясняли оперу: мол, именно он за одним из грабителей погнался, оставив нам свои пакеты. Как раз за тем, который, удирая, толканул старушку.

— Документы предъявите, пожалуйста! — вежливо попросил опер у толстяка.

Тот предъявил и оказался Жулиным Василием Борисовичем.

— Василий Борисович, вы грабителей разглядели?

— Одного только. Невысокий такой, тощенький, в джинсовом костюме. Но прыткий — успел через гаражи проскочить, а мне их обежать пришлось. Не протиснуться было. Куда побежал — черт его знает, там двор проходной на три стороны.

— А второго, значит, не разглядели?

— Я ж шел-то впереди! Слышу, женщина кричит: «Ой!» Обернулся — как раз этот хлюст налетел на старушку, сшиб с ног — и бегом в кусты! Я вот этим девушкам пакеты оставил и за ним… Вы про второго у самой женщины спросите, она этого должна была рассмотреть.

— К сожалению, — произнес опер с явным удивлением, — исчезла она куда-то.

— Наверно, сама за парнем погналась, — предположил Жулин.

— Нет, — сказала одна из женщин, которым Василий Борисович оставлял свои пакеты. — Второй парень куда-то вправо побежал, к забору. Я, правда, только видела, как кусты шевелятся, самого не разглядела. А эта, потерпевшая, мимо нас по аллее побежала. Прямо вперед. Напугалась, наверно, сильно…

— А по-моему, — заметила вторая, — она больше всего испугалась, когда мы с Аленой стали кричать: «Милиция! Милиция!»

— Не ошибаетесь? — спросил опер. — Это точно?

— Мне так показалось… Мы ж вообще-то из-за этой бабушки кричать стали. Увидели, что она не встает и не шевелится, потом кровь разглядели — и заорали. Ужас, правда, ни за что ни про что…

— Она что ж, до смерти убилась? — охнул Жулин.

— «Скорая» поздно приехала, — произнесла сокрушенно та, которую назвали Аленой. — Я слышала, вроде бы перелом основания черепа…

— Надо же!

— Спасибо, — сказал опер. — Василий Борисович, дайте свой домашний телефон, пожалуйста. Вы нам можете понадобиться.

Жулин продиктовал телефон, забрал пакеты и пошел в том же направлении по аллее, в каком двигался до происшествия.

Аллея вывела его на небольшую площадь, ему надо было обойти ее по краю и свернуть в боковую улицу. У тротуара стояло несколько легковых автомобилей. Когда Василий Борисович проходил мимо малиновой «девятки» с тонированными стеклами, дверца машины неожиданно распахнулась, и оттуда выскочила та самая женщина, которую ограбили.

— Извините, — сказала она, — я вам даже «спасибо» не сказала…

— Не за что, — отмахнулся Жулин. — Не догнал я этого подонка. А вы чего ж убежали-то? Там милиционеры вас хотят расспросить, что и как… Вы ж второго видели, а я нет.

— Ой, — сказала женщина, — давайте не будем об этом на улице, а? Садитесь в нашу машину, там и поговорим…

И уселась на переднее сиденье рядом с водителем. Жулин неловко полез на заднее, разумеется, держа в руках пакеты с покупками. Сел и отчего-то забеспокоился.

В машине за рулем сидел крупный мужик, габаритами не меньше Жулина, но явно помоложе и покрепче. А на заднем сиденье располагался еще один. Не успел Василий Борисович ерзнуть назад к дверце, как откуда ни возьмись появился третий, сильным движением корпуса отпихнул Жулина на середину и уселся рядом. Клац! — дверца захлопнулась, а «девятка», зафырчав мотором, круто вывернула от тротуара на мостовую и понеслась прочь от площади. Жулин так опешил, что пришел в себя лишь через пару минут.

— Вы что? — испуганно пробормотал толстяк. — Куда везете?

— Молчи, сука! — И в мягкий бок Жулина уперлось пистолетное дуло.

— Да что вы… — охнул Жулин. — Не брал я вашей сумки!

Бац! — его крепко двинули пистолетом по голове, и Василий Борисович потерял сознание…

Очнулся он не скоро, только тогда, когда его уже выволокли из машины и тащили под руки в наручниках. Судя по всему, пока он был без памяти, «девятка» успела выехать куда-то за город и находилась на безлюдной территории какого-то заброшенного склада.

Жулина сперва втащили через ворота в приземистое, длинное кирпичное здание, а потом доволокли до открытого канализационного люка в асфальтовом полу и поставили на колени, держа с двух сторон за локти скованных рук и нагнув его лицом к колодцу, источавшему жуткую вонь.

— Значит, ты одного парня хорошо запомнил? — спросил спокойный голос откуда-то из-за спины.

— Да, — еле ворочая присохшим от страха языком, произнес Василий Борисович.

— Если его тебе предъявят, опознать сможешь?

— Да…

— Спасибо, — произнесли сзади. — Больше вопросов не имею!

Дут! — выстрел из пистолета с глушителем ударил как раз в тот момент, когда Жулин подумал, что его собираются отпустить. Пуля вонзилась в затылок, просверлила череп насквозь и вылетела через правый глаз вместе со студнеобразными ошметками, кровью и мозгом. Труп обмяк и шмякнулся на пол. Один из тех, что держал Жулина за локти, расстегнул и снял с убитого наручники, ухватил за лодыжки и спихнул в колодец, где журчала прокатывающаяся по коллекторам вонючая мутно-зеленая жижа.

— Зачем ты его? — испуганно взвизгнула «потерпевшая». — Он же ничего нам не сделал…

— Он слишком много знал, — ответил тот, кто застрелил Жулина. — Во-первых, пацана видел в лицо, а во-вторых — тебя. Если его менты допросят, то могут выйти и на эту шелупонь, которая тебя, корову траханую, облапошила, и за тебя зацепиться.

Женщину затрясло мелкой дрожью. Она поняла, что и ей жить недолго.

— Не трясись, слякоть! — процедил крутой. — Мы на тебя надеялись, стерва, понимаешь? У нас шанс был, маленький, но был. И если б ты, падла, варежку не разинула, мы бы сейчас имели эти баксы.

— Жо-орик! — взвыла баба, заливаясь слезами. — Кто ж знал?

— Если б тебя менты схавали — я б ничего не сказал, — жестко произнес Жора. — Это уж судьба была бы такая. Но ведь нормально прошла! Опера даже не усекли ничего, хотя стеклили в оба. А ты лопухнулась, гадина!

И он наотмашь хлестнул бабу по щеке.

— На пустом месте поскользнулась, лярва! — Жора левой рукой сгреб бабу за ворот платья, а правой приставил к ее испуганно зажмурившемуся глазу глушитель, навинченный на ствол пистолета.

— Так бы и нажал, чтоб мозги твои сучьи размазать! — прошипел он с яростью. — Но нельзя! Ты этих пацанов видела. Если, блин, мы их не найдем раньше, чем менты, — нам всем хана. Шура Казан не простит. Ему эти деньги нужны завтра до полудня. Поэтому, падла, придется тебе чуток пожить. Однако наказать тебя, прошмондовку, надо. Сухарь, Клим! Давай сюда козлы!

Парни приволокли со двора деревянные козлы, на которых в деревнях дрова пилят.

— Раздевайся, паскуда! — приказал Жора, оттолкнув бабу. — Догола!

— Жорочка! Милый! Не надо-о!

— Быстрей, стерва, если не хочешь, чтоб мы твое тряпье изодрали! Клади вон туда, на козлы, не попачкаешь…

Баба, всхлипывая, сняла кожаный жакет, положила его на шероховатый, изрезанный пилами чурбак, потом дрожащими руками расстегнула ворот кофточки.

— Живее, живее копошись, а то поможем! — прорычал Жора, когда женщина стянула через голову юбку и осталась только в колготках, туфлях и нижнем белье. — Титешник снимай, не стесняйся! Все свои… Телись живее, падла!

— Трусишки тоже не забудь! — хохотнул один из подручных. — А она еще ничего, Сухарь, верно?

Сухарь смачно сопел, держа руку в кармане штанов, алчно глядя на то, как женщина, скорчившись и инстинктивно пытаясь закрыться от лапающих взглядов, снимает колготки и трусы…

— Ложись животом! — приказал Жора, указывая на чурбак, поверх которого была набросана одежда. — Не бойся, сиськи не занозишь! Привязывайте ее!

Сухарь и Клим вытащили моток капронового шнура и проворно прикрутили женщину кистями рук к передним «рожкам» козел, а лодыжками — к задним «ножкам». Она не сопротивлялась, потому что знала: начнешь брыкаться — хуже будет.

— Клево! — хихикнул Клим и пошлепал привязанную по ягодицам.

— Ну, кто готов? — хмыкнул Жора.

— Я! — счастливо хохотнул Сухарь. — Как юный пионер…

— Иди, заряжай Нинке! В задницу…

Сухарь расстегнул штаны, достал мощный прибор, приставил, нажал…

— А-а-ай! — истошно завизжала женщина. — У-уй, мама-а! Больно-о-о!

— Ни хрена, потерпишь! — пропыхтел Сухарь, ухватывая ее за бедра и жадно дергая на себя. — На! На! На, с-сука!

— А! Ай! О-ой! — взвизгивала Нинка от этих пронзающих толчков. — Пожалейте, мальчики-и!

— Ничего, — безжалостно сказал Жора, — не помрешь. Пасть открой, сучонка! И упаси тебя Бог не только кусануть, а и чуть-чуть на зуб попробовать — сразу башку отверну! Соси, падла!

И сцапав ее за шею, надавил большими пальцами на подбородок, разжал рот и всунул туда хреновину.

Клим подошел сбоку, ухватил Нинку за груди и стал жадно мять их волосатыми ручищами.

— Ишь, сисятая! — урчал он. — Вот уж я тебя полапаю, полапаю!

— Ы! Ы! Ы! — ускоренно запыхтел Сухарь, кончая. — У-у-у, бля-а-а!

— Переход подачи! — объявил Жора. — Клим, становись на хлебальник! Сухарь — на сиськи!

А сам, по-быстрому накатив на шишку презерватив, пристроился на освободившееся после Сухаря место.

— Оп-па! — сладострастно воскликнул он, грубо вгоняя плоть.

— Уй! — вскрикнула Нинка, болезненно дернувшись.

— Не нравится, курва?! Не нравится?! А варежку разевать лучше? Лучше, сука?! Ты Бога благодари, что мы тебе в это место лом не впиндюрили! Поняла?! Поняла, падла?!

Нинка только мычала — рот у нее тоже был занят…

После того, как ее трахнул еще и Клим, Жора спросил у стонущей бабы:

— Ну как, понравилось? Сорок три года прожила, а не пробовала? Век живи, век учись… Сейчас мы тебя еще ремешком немного поучим — совсем умная будешь.

Клим и Сухарь выдернули из штанов крепкие ремни из жесткой кожи, сложили их вдвое и встали по обе стороны от козел.

— Двадцать горячих врубите, — огласил приговор Жора. — Но покрепче, блин, с оттяжечкой!

Сухарь занес руку, махнул… Ремень звонко хлестнул Нинку поперек ягодиц, оставив алую полосу на молочно-белой коже.

— А-а-а! — истошно заорала она.

Клим в свою очередь крепко стеганул бабу, и пошло… Жора, пока Нинку пороли и она, истерически, взахлеб визжа, извивалась, привязанная к козлам, неторопливо считал удары.

— Так, — сказал он, когда экзекуторы приложились по десятому разу, — хватит. Отвязывайте ее. Одевайся, лахудра!

Нинка, охая и всхлипывая, сползла с козел, стала натягивать трусы на исполосованную, припухшую задницу.

— Обрати внимание, сучка, — процедил Жора, — на морде тебе отметин не поставили. Пять минут даем, чтоб прореветься, подмыться-умыться и подштукатуриться. Поможешь найти этих засранцев — простим. Не найдем — будешь в этом люке гнить, уловила? И не от пули сдохнешь, поняла?

— Да где ж я их искать-то буду? — простонала Нинка.

— Искать мы будем, твое дело — опознать. Давай ворочайся, мы и так до хрена времени потеряли…

Клим сопроводил Нинку к умывальнику, Сухарь потащил козлы на двор, а Жора, оставшись один, закурил с устатку.

Да, отвели душу на Нинке, но не больно это утешило. И то, что они этого дурака толстого замочили, положение не шибко исправляло. Если менты найдут пацанов, стыбзивших сумку у этой разгильдяйки, — это хана. Шуре Казану никаких объяснений не потребуется, и перевалить вину на Нинку не удастся. Ему нужны его бабки. Такие, которых Мише и всем его друганам за сто лет не собрать. И эти бабки уже завтра должны быть у него на хате.

Жора успел за пять минут промотать в голове все, что стряслось в течение двух дней.

Вчера прибыл курьер от южных друзей Казана и привез баксы. За какой товар платили — фиг знает. Жоре и его корешам об этом знать не полагалось. Система была отработана с давних времен: курьеры приезжали в магазин «Аудиовидеотехника» с кейсом и оставляли деньги директору, который состоял под крышей Казана. Курьер выходил из магазина с пустым кейсом, а денежки перегружались в коробку из-под какой-нибудь магнитолы, телевизора или видака. Потом директор звонил в контору Казана и передавал факсом условную фразу: «Передайте Александру Петровичу, что SONY Black Trinitron KV-14T1R (называлась та марка изделия, коробку из-под которой использовали в качестве контейнера для денег), которым он интересовался, поступил в продажу». После этого Казан давал команду Жоре, и тот, в компании с Климом и Сухарем, приезжал в магазин в качестве покупателей. Надо было представиться, что, мол, от Александра Петровича, и предъявить распечатку факса, на которой было написано название изделия.

Однако не все коту масленица. То ли где-то завелся стукачок, то ли просто рожи Жоры и его друганов кое-кому примелькались. Наверное, могли бы и хуже влететь, если б не один из рыночных ментов, который еще вчера предупредил Клима, что за магазином установил наблюдение РУОП. Соответственно, Жора доложил об этом Казану.

Шура подсказал вроде бы простую и верную идею: послать в магазин кого-то, чья рожа еще не намозолила глаза. Причем желательно того, кто толком не будет знать, что именно забирает из магазина. Жора покумекал и решил, что для этой цели подойдет Нинка, которая работала на «лохотроне» около Богоявленского рынка. Ее должен был подвезти к магазину хахаль, у которого имелись «Жигули»-«шестерка». Забрав коробку из-под материнской платы «Пентиума II», как предполагалось, Нинка с хахалем отправятся к хахалю на квартиру. Там они могли спокойно передать коробку Жоре.

Все не заладилось с самого начала. У Нинкиного хахаля накануне что-то сломалось в машине, и поехать он не смог. Тогда и решили, что Нинка пойдет пешком, с сумкой, а Жора будет ждать ее с машиной на площади. Кто ж, блин, знал, что шпанята выхватят у дуры сумку? Хорошо еще, что она, не дожидаясь ментов, дунула с места происшествия и залезла в «девятку», а потом, когда рассказала, что случилось, углядела ныне покойного Жулина. Жора сразу сообразил, какая опасность исходит от толстяка. Нинка успешно заманила его в машину. Все-таки профессиональная «лохотронщица».

Но наказать ее, падлу, за разгильдяйство все-таки стоило.

Нинка вернулась. Умытая, подмазанная, даже причесанная. И не скажешь, блин, что ее только что отодрали в прямом и переносном смысле.

— Ну, готова?! — спросил Жора. — Поехали!

БОГАЧИ

Епиха и Шпиндель сидели в подвальной комнатушке и завороженно глядели на шестьдесят пачек стодолларовых купюр, нежданно-негаданно попавших к ним в руки. Эти пачки они уже пересчитали, благо считать до шестидесяти еще не разучились, и даже смогли вычислить общую сумму — 600 тысяч баксов. Они уже поделили их на две равные кучки.

— Не верится, блин! — пробормотал Шпиндель. — Мы ж теперь богачи, Епиха! Да?! Как во сне, е-мое…

— Ага… — несколько рассеянно отозвался тот.

— Мне, блин, кажется, будто вот ща проснусь — и все исчезнет. Это ж надо же — триста тыщ гринов! «Мерс» новый купить можно! Или коттедж… Бляха-муха!

Епиха был далек от всех этих восторгов и радужных планов. Он к романтикам и мечтателям не относился. И хотя деньги ему были очень нужны, он понимал, что втрекался в очень крутые дела, которые могут дорого обойтись.

Ясно, такие деньжата — не от трудов праведных. Либо это «черный нал», который мирные торгаши прячут от налоговиков, либо это вообще бабки мафии. Какой-нибудь расчет за оптовую поставку наркоты, оружия, левой водки или еще чего-то эдакого. В первом случае, конечно, эта кража может и сойти с рук, а вот во втором… Бандиты свои деньги вырвут из глотки вместе с кишками.

Епихе припомнилось, как Угорь, который, отсидев пару лет за хулиганство, считал себя знатоком блатных понятий, важно толковал насчет того, что если менты далеко не всегда сумеют найти преступника, то бандиты найдут всегда. И ежели кого блатные приговорили, то этот человек может хоть на Луну улететь — и там уроют.

Шпиндель молол языком насчет того, как он прибарахлится во все фирменное, как будет по ресторанам ходить и баб снимать, за границу ездить и так далее. Епиха все это только краем уха слушал, размышляя о вещах куда как менее вдохновляющих.

Перво-наперво стоило подумать, куда все эти тыщи спрятать. Конечно, какое-то время можно и здесь подержать, пока сюда, кроме них со Шпинделем, никто не лазит. Но фиг его знает, кто из ребят просидит все лето у бабки в деревне, а кто вернется с родителями уже завтра? Здесь, в комнатушке, по-нормальному ничего не спрячешь — разве что в диван. Но все здешние пацаны знают, как открыть этот самый диван. В прошлом году там какое-то время шмаль держали. Захотят в этом году положить — и найдут баксы. Хорошо, если это случится в его, Епихи, присутствии. А если нет? Потырят все, и хрен дотом разберешься, кто именно. Да если и не потырят, приятного мало. Как там Мюллер говорил в кино про Штирлица? «Что знают двое, то знает свинья». А тут не двое, тут семеро будут знать. И каждый в принципе может либо протрепаться, либо, например, от зависти или от обиды, кому-нибудь Епиху заложить. Либо ментам, либо бандитам. И то и другое — хреново. Менты посадят, а бандиты припорют. Впрочем, припороть и в тюрьме могут, если узнают, что Епиха у этой бабы сумку с деньгами выхватил…

И тут, как ни странно, Епиха впервые подумал: интересно, а с каких это рыжиков он Шпинделю отдал половину? Подумаешь, помог, у бабы спросил, который час! Да Епиха бы и без него сработал запросто. Баба так ошалела, что и глазом моргнуть не успела. Самое большее, что следовало бы отдать Шпинделю, так это треть. Двести тысяч баксов — это ему на всю жизнь хватит. А вякнет — в лобешник ему, недомерку!

Однако с этими переделами Епиха пока не стал торопиться. Потому что Шпиндель все равно никуда не денется. Потребует Епиха, чтоб тот три четверти денег отдал, — отдаст и не пикнет.

А вот вопрос о том, где запрятать деньги, надо было решать побыстрее. Домой нести нельзя. Там тоже нет укромных мест. Мать с отцом их уже давным-давно знают. Отец на пьянку заначки кладет, мать их находит, забирает, прячет в другие места. Но батя тоже не промах. Ежели сильно жаждет нажраться — в два счета отыскивает. Потом, конечно, скандал, визг, драка — иногда посудой недобитой кидаются, пару раз за кухонные ножи хватались. Подерутся, отведут душу — и совместно пропьют все, что осталось, «за мир и дружбу».

Но если они из-за какой-нибудь десятки глотки рвут, дерутся и посуду бьют, так из-за сотни баксов точно друг друга порежут. А если, упаси Бог, до смерти? Или хотя бы так крепко, что до больницы дело дойдет? Менты приползут, обшмонают все от и до, ну и нашарят баксы. Дальше все ясно — менты посадят, бандиты замочат.

В банк, что ли, снести? Там какие-то проценты, говорят, капают. Но Епиха хорошо знал, что частные банки то и дело лопаются, вкладчиков почем зря кидают. А если понесешь в Сбербанк, то сразу засветишься перед всякими там ментами и налоговыми полицаями. И опять же мафия застеклит. К тому же Епиха толком не знал, имеет он право в 16 лет валютные вклады делать или нет. Строго говоря, он доллары вообще первый раз в жизни руками трогал. Раньше в основном только издали видал. Близко посмотрел только раз: Угорь хвастался.

Была, конечно, у Епихи мыслишка посоветоваться с Угрем. Как-никак бывалый человек, ему уже двадцать два, в армии отслужил, в тюрьме два года отсидел, сейчас с крутыми знается… Но Епиха эту мысль очень быстро засунул куда поглубже. Угорь в момент кинет, и фиг с него спросишь. Ему только заикнись об этих баксах — сам отдашь, и еще порадуешься, что живой остался. У него такие друганы есть — семь на восемь, а уж рожи-то вообще как у монстров из видачных фильмов.

Может, закопать где-нибудь? В лесу, например, за городом? А что, вот это похоже на дело! Взять себе на первый случай пару сотен. Или даже пять. Поменять их где-нибудь по городу в разных обменниках — нормально будет. Особо не приметно. Ну а потом ездить помаленьку, как в банк. А там, глядишь, отец с матерью сдохнут, можно будет и домой привезти. Бандиты, возможно, тоже про эти бабки забудут или перестреляют друг дружку к тому времени… Глядишь — Епиха какой-нибудь бизнес откроет, отмоет весь этот нал по-тихому. Дом построит, квартиру продаст, машину купит.

Епиха стал прикидывать, где он бывал в окрестностях города, чтоб определить, какое место самое подходящее. Но тут ему опять внезапно подумалось, что Шпиндель может ему сложности создать.

Ведь этот дохлячишка уже рассуждал, блин, насчет того, как он себе яхту купит или самолет — еще не выбрал, видишь ли! Само собой, исходя из того, что ему Епиха триста тысяч не за хрен собачий отдаст. Но даже если такому всего десять тыщ оставить — звону будет дай Боже! Ну, если страдает человек словесным поносом, так сказать, в мирное время — это фигня. Однако сейчас им обоим надо ухо востро держать. Проскажешься лишку — не заметишь, как башку отрежут. За себя-то Епиха если и не был вполне спокоен, то по крайней мере знал: проболтаешься — будешь сам виноват. А вот заполучить кирпичом по голове из-за недержания речи, свойственного Шпинделю, ему очень не хотелось.

— Ты, слышь, — перебил он болтуна, — давай поменьше трепа разводить! Иначе нам за эти деньги бошки отломят, понял?

— Почему? — глаза у Шпинделя испуганно округлились.

— А ты не усек, козел, что это блатные деньги?

— Не-е…

— Ну, ты тормоз, корефан! Такие деньги с инкассаторами на бронемашинах возят, при автоматах даже. А тут какая-то тетка незаметная. Сумочка, коробочка… Небось менты за этим магазином стеклили или налоговая полиция. Они не просекли, что за такой суммой могут безоружную бабу прислать, понял? И она бы прошла, если б не мы, усек?! Так что нас теперь не только менты ищут, но и банда…

— И чего будет? — Шпиндель почуял, что у него аж рот свело от страха.

— Да ничего не будет, если мы с тобой будем язык за зубами держать. А деньги надо спрятать. Сегодня же за город вывезти и закопать.

— Точно! — восторженно поддержал Шпиндель. — Давай!

— «Давай, давай!» — осадил энтузиазм приятеля Епиха. — Надо сперва придумать, в чем выносить и куда…

— Так сумка же есть… — недоуменно произнес Шпиндель.

— Вот с этой сумкой-то нас и сцапают! — проворчал Епиха. — Соображай мозгами! У вас бидон какой-нибудь есть? Литра на четыре, а лучше — на пять?

— He-а… А зачем? У меня рюкзак есть, все влезет…

— Чувак! — Епиха покрутил пальцем у виска. — Сейчас дожди льют, твой рюкзак промокнет на хрен, понял? И доллары, блин, сперва в кашу превратятся, а потом их червяки сожрут. Усек, чучело?

— Ага… — сглотнул слюну Шпиндель.

— Надо в такой хреновине прятать, чтоб она не промокала и не проржавела быстро. И чтоб крышка плотная была… Ну, и объемистая такая, чтоб влезло все.

— У нас скороварка где-то на антресолях валялась, — припомнил Шпиндель. — Здоровая! У ней крышка вообще герметическая, только ручка отломилась.

— Во, это то, что доктор прописал! А без ручки — это даже хорошо. Меньше места займет. Положим в нее баксы, запихаем в рюкзак и поедем. Сумку и коробку надо покамест спрятать в диван, а вечером, когда вернемся, сожжем их на мусорке. Давай, я ща подниму диван, а ты туда коробку и сумку уложишь.

Так и сделали. Епиха, пару раз чихнув от пылюки, со скрипом приподнял дерматиновый матрас дивана, а Шпиндель запихнул в открывшийся под ним фанерный ящик сумку и коробку.

— Я здесь посижу, — сказал Епиха, — а ты давай быстро наверх, за рюкзаком и скороваркой. И переоденься в чего-нибудь. А то нашу одежку приметить могли. Не телись, понял?!

Шпиндель кивнул и торопливо выполз из комнатушки.

Оставшись наедине с двумя стопками долларовых пачек, Епиха погрузился в томительное и даже тревожное ожидание. Конечно, и так времени много потратили. Правда, баба, у которой он утащил сумку, в милицию вряд ли пошла. И даже скорее всего постаралась смыться, чтоб с ментами не общаться. Но на аллее и другие люди были, причем многие довольно близко. Толстяк, например, который не смог догнать Шпинделя, старуха, которую Шпиндель с ног сшиб, две бабы, которые впереди толстого шли… Они точно шухер подняли, и менты там рано или поздно появились. Может, конечно, они особо торопиться с расследованием и не станут — не Бог весть какое дело, блин — сумку сперли! Но ежели баба действительно смылась, могут заинтересоваться. Впрочем, менты, конечно, не главное. Бандиты — вот кого бояться надо… Ментам, если ни сумки, ни коробки не будет, можно мозги заполоскать. Они не свое ищут, им в принципе все по фигу. Улик нет против Епихи — ну и хрен с ним. Значит, не он, будем другого искать. А вот бандиты — это покрепче. Они свое, кровное, разыскивают. Там за деньги круто отвечают. Государство теперь даже за убийство не расстреливает, а у блатных за многое смертная казнь положена. И ежели они Епиху только заподозрят, то так его трясти начнут — мало не покажется! Причем даже если не вытрясут ничего — все равно замочат.

Стопки долларов, лежавшие совершенно открыто на столике, травили душу. С одной стороны, Епиха чуял страх: а вдруг вот сейчас, когда он тут сидит один, нагрянет кто-нибудь? Тот же Угорь, например, который сюда дорожку знает? Придет и скажет: «Классно обашлился, кореш! Но с братвой вообще-то делиться надо!» И заставит отдать тысяч пятьсот. Что он, Епиха, даже в компании с такой дохлятиной, как Шпиндель, против Угря сможет? Да ни хрена! Он им двоим, если надо, морду начистит в лучшем виде. А если с ним хоть один друган будет, то они Епиху со Шпинделем на месяц в больницу отправят.

Но Угорь — это полбеды. А вдруг те, хозяева баксов, сюда доберутся? Тут же, на месте, и уроют… Бр-р!

Епихе сразу стало казаться, будто Шпиндель явно запаздывает. Ему ведь, блин, всего-навсего на третий этаж подняться надо! Хрена ли он копошится? Во, бля, связался с козлом!

По идее родители Шпинделя должны быть на работе. Денег им, правда, не платят, но на работу они ходят. Мать у Шпинделя еще и уборщицей где-то вкалывает, там ей рублей триста платят, в натуре, а папаша вечерами шастает на станцию, вагоны разгружает. Тоже кое-какие бабки набегают. А на заводе им по буханке хлеба выдают и по пакету молока за каждый полный рабочий день. Так что раньше времени они навряд ли могли прийти, потому что хлеб и молоко только перед концом рабочего дня дают. Стало быть, Шпинделю никаких помех дома быть не может. Что ж он телится-то, сука?! Сейчас, правда, всего около часа дня, но ведь надо еще придумать, куда ехать… К тому же Епихе тоже, блин, надо переодеться. Снять этот костюм спортивный, надеть штормовочку, джинсы, бейсболку заменить кепкой, сапоги резиновые. В лесу небось сыро.

Ой, бля-а! Надо ж еще придумать, чем копать… Конечно, сейчас многие огородники за город с лопатами и тяпками ездят. Окучивать там, полоть, то, се… Но все-таки лучше, чтоб их с лопатой не видели. По крайней мере здесь, в родном дворе. Потому что тут все знают, что ни у Епихиных алкашей, ни у шпинделевских родителей отродясь дачных участков не было. Если дождь кончится и бабки-пенсионерки во двор выползут — точно приметят. Хорошо еще, что их не было, когда Епиха сюда с сумкой прибежал. Они же, стервы сморщенные, все и всегда за всеми секут. Сколько раз они Епиху и прочих других участковой инспекторше закладывали — жуть! И кто на стене писал, и кто кому первый в морду заехал, и кто стекло разбил — все от и до. Стукачихи поганые! Точно, если б они заметили, что Епиха с сумкой прибежал, сразу бы прикинули, что сумка не его. Потому что они опять же четко знают, кто с какой сумкой в магазин ходит. Про всех жильцов от мала до велика. Пакеты пластиковые, может, и не успевают запоминать, а вот хозяйственные сумки — наизусть помнят. Епиха сам слышал как-то, как они обсуждали бабу из соседнего подъезда: мол, вишь ты какая, разбогатела небось, новую сумку купила! Вот через таких мымр, е-мое, и бандиты могут про Епиху узнать, и менты… Сдохли бы поскорее, что ли?!

Где ж, однако, лопату взять? Эх, была бы маленькая, такая, типа саперной! Ее бы можно было в рюкзак запихнуть, чтоб не светилась на виду. Но ни у самого Епихи, ни у Шпинделя такой лопатки не имелось. Это он точно знал. Была, правда, где-то детская, игрушечная, с которой Епиха еще в детсад ходил, но ее могли и выкинуть уже. Начнешь искать — только время потратишь…

За дверью зашуршало, Епиха непроизвольно сжался, хотя вообще-то ждал Шпинделя. А вдруг не он?!

Но это все-таки был Шпиндель. С рюкзаком, в котором лежала скороварка, одетый в ветровку, штаны от охотничьей камуфляжки и резиновые сапоги. Вместо бейсболки какую-то трикотажную шапочку напялил.

— Молодец, — похвалил Епиха, — клево прикинулся! Кастрюлю принес?

— Ага! — Шпиндель с готовностью развязал рюкзак и вытащил скороварку с отломанной ручкой. Отвинтил герметическую крышку и показал, какая она вместительная.

— Годится! — кивнул Епиха. — Короче, загружай в нее баксы, а я переодеваться пошел…

Шпиндель начал запихивать в скороварку доллары, а Епиха, ползком выбравшись из комнатушки, проскочил через подвал и стал подниматься по лестнице. Ему было повыше, чем Шпинделю, на пятый этаж.

Дома никого не оказалось. Мать, наверно, еще не вернулась с рынка, а отец то ли бутылки сдавал, то ли уже квасил где-нибудь. Поэтому Епиха смог без проблем переодеться, не слушая пьяного бормотания и бессмысленных матюков в свой адрес. Переодевшись так, как заранее планировал, он решил все-таки заглянуть в стенной шкаф, заваленный всяким хламом: может, найдется детская лопатка?

Детской лопатки Епиха не нашел. Однако совершенно неожиданно обнаружил настоящую, о наличии которой не знал. Правда, только один штык, без черенка. Но это было даже хорошо. Штык можно было запрятать в рюкзак вместе со скороваркой, а черенок вырубить в лесу. Правда, для этого пришлось взять с собой еще и небольшой туристский топорик с пластмассовой ручкой в брезентовом чехольчике. С этим топориком когда-то, лет пять назад, когда отец у Епихи еще не пил как клизма, они несколько раз ездили на рыбалку. Это воспоминание сразу подсказало Епихе, куда стопы направить… Там такое место — хрен найдут!

Он положил топорик и лопату в пластиковый пакет, а затем, торопливо выскочив из квартиры, помчался вниз по лестнице.

Когда Епиха прополз в комнатушку, Шпиндель с радостью показал ему скороварку, наполненную долларами. Все успешно запрессовалось, и крышка при этом прекрасно завинчивалась.

— Орел! — похвалил Епиха, укладывая потяжелевшую скороварку в рюкзак и пристраивая туда же пакет с топориком и лопатой. Потом еще пару гвоздей положил — чтоб прибить штык к черенку. Рюкзак надел сам, Шпинделю не доверил.

— Куда поедем-то? — спросил Шпиндель, когда они уже выходили во двор.

— Сперва — на автовокзал, — уклончиво ответил Епиха и поскорее направился в промежуток между гаражами. Шпиндель тоже засеменил следом.

В это самое время с улицы во двор въехала малиновая «девятка» с тонированными стеклами…

СЛЕДСТВИЕ ВЕДУТ БАНДЮКИ

«Девятка» остановилась у подъезда, где жили Епиха и Шпиндель, буквально спустя минуту после того, как оба пацана скрылись за гаражами в соседнем дворе. В ее «экипаже» было небольшое прибавление. К Жоре, Сухарю, Климу и Нинке присоединился Угорь. Тот самый, которому Епиха задолжал 200 рублей.

Пока ехали в город, Жора еще раз заставил Нинку описать того парня, который вырвал у нее сумку, и рассказать поточнее, куда он побежал. Расспросил он ее и насчет первого, «отвлекающего» пацаненка.

— Шелупонь, короче, — констатировал он. — И скорее всего из этого района. Шибко хорошо местность знают. Клим, крути к Митяю!

Митяй числился хозяином небольшой кафешки, расположенной в трех кварталах от дома, где проживали Епиха и Шпиндель. Кафешка давно бы прогорела за недостатком посетителей, если б Митяй не приторговывал «травкой», поставляемой конторой Казана. Строго говоря, он был мелким оптовиком. Напрямую с ним работали десять постоянных сбытчиков, у которых, в свою очередь, основной клиентурой были пацаны, жившие поблизости.

К Митяю зашел один Жора, остальные дожидались в машине.

Посетителей в кафе было ноль целых хрен десятых, а Митяй скучал за стойкой, посасывая пиво из банки.

— Привет! — Жора, войдя, улыбнулся, а Митяй поежился. Не любили эти чмошники «необъявленных визитов». Небось подумал, паскуда, будто кто-нибудь настучал Казану насчет неполной сдачи «хозяйского» процента с выручки. Такие сигналы на него и впрямь были, но Шура Казан считал, что Митяй в целом работает нормально и эту маленькую нечестность пока можно проигнорировать.

— Здорово… — промямлил Митяй.

— Нормально бизнес идет? — осклабившись, поинтересовался Жора. Ему хотелось чуть-чуть пощекотать нервы торгашу, чтоб подумал, будто с ним разбираться приехали.

— Нормально…

— Ладно, — тоном, не обещающим ничего хорошего, произнес Жора. — Пройдем-ка в твою каморку!

Митяй понуро открыл перед высоким гостем дверцу позади стойки. Там было нечто среднее между подсобкой и кабинетом.

— Выпить не хочешь? — робко предложил Митяй.

— Спасибо, обойдусь, — строго ответил Жора, присаживаясь в кресло. — У меня дело к тебе…

Должно быть, Митяй уже мысленно предполагал, будто его прямо тут, в этой каморке, и замочат. Поэтому он аж просиял, когда Жора спросил:

— Ты тут окрестную шпану хорошо знаешь? Молодняк такой, лет по пятнадцать-шестнадцать?

— Сам — не очень, — сознался Митяй. — Но могу найти ребят, если что, которые проконсультируют. А какая проблема?

— Пару часов назад два каких-то штыбзика у одной нашей бабы рядом с рынком сумку вырвали. Надо бы вернуть по-быстрому. Ну, и наказать этих слегка, чтоб поумнее были.

— А это точно здешние? — спросил Митяй.

— Почти наверняка, — убежденно произнес Жора. — Высвистывай сюда своих «консультантов», и поживее.

Митяй уже собрался набирать первый телефонный номер, когда в заднюю дверь кафе трижды постучали, явно не простым, условным стуком.

— Во, на ловца и зверь бежит! — обрадованно сказал Митяй, глянув в глазок. — Угорь пришел. Этот почти всю пацанву знает.

Вошел крепко сбитый, рябоватый парень со шрамом на щеке и желтеющим, не первой свежести синяком под левым глазом. Вообще-то рожа у него была наглая, но он сразу понял, что у Митяя крутой гость, и выглядел прямо-таки овечкой.

— Здорово, — сказал он, опасливо глянув на Жору, — я что, не вовремя?

— Вовремя, вовремя! Очень даже вовремя! Заходи! — пригласил Митяй. — Ты всех здешних ребят знаешь?

— Ну, знаю… — пробормотал Угорь. — Частично… А вы что, из милиции, что ли?

— Нет, — криво усмехнулся Жора. — Скорее наоборот. Короче, если хорошо поможешь, заработаешь двести баксов. Если плохо — ни хрена, а если начнешь финтить — можешь в ящик сыграть. Доходчиво объясняю?

— Да-а… — протянул Угорь. — А чего надо?

— Мне два пацана нужны. Один такой стриженый, крепенький, ростом метр семьдесят пять примерно, в зеленом спортивном костюме с надписью «Адидас», кругломордый. Второй — тощий, на полголовы ниже, в джинсовке, которая на нем мешком висит. Лицо остренькое, на крысенка смахивает, прыщавое… У первого бейсболка зеленая, у второго — синяя.

— Вместе ходят? — спросил Угорь.

— Именно. А главное, бегают… — ухмыльнулся Жора.

— У нас во дворе такие есть… — с некоторой неохотой произнес Угорь. Двести баксов ему были не лишние, но чувство стыда за то, что закладывает пацанов со своего двора, все же просматривалось.

— Колись, колись, не тяни резину! — подбодрил Угря Жора. — Как зовут?

— Одного, который побольше, — Епиха. Епифанов Алексей. А второй — Шпиндель, он же Дремов Колька.

— С нами поедешь, понял? — жестко произнес Жора. — Покажешь, где вы там обитаете…

— А зачем они вам?

— Сумку у одной женщины украли. Сначала ты к ним поднимешься, объяснишь, что они поступили нехорошо. Если сами вернут все в целости и быстро — обойдутся парой плюх по роже. Если отпираться начнут, предложишь спуститься к нам. Наша дама их посмотрит. Если не опознает — будем других искать. А вот если опознает, парой плюх они не обойдутся. Совсем фигово будет, если они к нам не захотят спускаться. Тогда мы сами к ним поднимемся. Вот это все ты им как следует объяснишь, ладно? Пошли!

Вот так Угорь и очутился в малиновой «девятке». Наверно, если б не гаражи, стоявшие посреди двора, он сумел бы заметить, как Епиха со Шпинделем выходили из подъезда. И тогда, возможно, все вышло бы так, как обещал Жора. У него и впрямь не было особо кровожадных желаний. Что с дураков возьмешь? Конечно, если б они не стали врать и сразу же отдали деньги. Но, видно, не судьба была — разминулись…

— Давай, иди, как условились! — приказал Жора и, вынув две стодолларовых бумажки, помахал ими перед носом Угря. — Они тебя тоже дожидаться будут…

Угорь сперва поднялся на третий этаж, к Шпинделю. Позвонил несколько раз, прислушался. В квартире никаких звуков не слышалось. Поднялся выше, к Епихе, проделал то же самое — ни хрена. Раздосадованный, спустился обратно, к машине и доложил:

— Дома их нету.

— Точно? — прищурился Жора. — Финтишь, падла? Может, они тебе отступного положили, а?

— Ты что, командир, — испуганно пробормотал Угорь. — Я себе не враг. Они просто болтаются где-нибудь… А! Может, они в подвал залезли?

— Сходи с ним, Сухарь, — распорядился Жора.

Сухарь демонстративно показал Угрю рукоять пистолета и, включив фонарик, последовал за ним по лестнице, ведущей в подвал.

Когда добрались до лаза в комнатушку, Сухарь подтолкнул Угря вперед, выдернув пушку из-за пояса:

— Лезь! Если, блин, чего не так — понял?

Угорь, конечно, и так все понимал. Он пролез, отодвинул щит из ДСП, пропустил Сухаря с фонариком.

— Нет никого… — виновато сказал он.

Сухарь внимательно осмотрел пол при свете фонаря.

— Недавно кто-то был, — сказал он. — Грязь сырую нанесли, с кроссовок. И даже с травой.

Он осмотрел шкаф, стулья, пошарил по углам, наконец, подступил к дивану, легко, одной рукой поднял матрас и вытащил сумку с коробкой…

— Пустые… — заметил он, взвесив находки на руке. — Ну ладно, это уже по делу… Пошли обратно!

Когда поднялись, влезли в «девятку» и показали Жоре сумку с коробкой, тот одобрительно кивнул:

— Считай, Угорь, что полста баксов уже твои. Теперь надо подумать, братва, что дальше делать.

— Пошуровать надо в подвале! — сказал Сухарь. — Небось где-нибудь посреди деревяшек запрятали! Там мебели ломаной — до потолка!

— Несерьезно, — мотнул головой Жора. — На фига было тогда из коробки все вытряхивать и прятать сумку в диване? Уж лучше б и деньги в диван запрятали. Нет, в подвале они их точно не оставили.

— Постоим здесь? — предположил Клим.

— И сколько простоим, как думаешь? — ухмыльнулся Жора. — До вечера? Или недельку?

Он не стал говорить при Угре то, что и так знали Нинка, Сухарь и Клим. То есть напоминать, что им надо уже завтра доставить баксы Казану.

— Да они небось часа через два вернутся, — предположил Угорь. — У вас там много денег было?

Этот вопрос Угорь адресовал Нинке.

— Пять тысяч рублей новыми, — не моргнув глазом, ответил за Нинку Жора. Это он из гуманизма соврал. Если б реальную сумму сказал, то Угря пришлось бы мочить, поскольку он бы стал человеком, который слишком много знает.

Угорь догадался, что ему врут, но виду не подал.

— Тогда они, наверно, по карманам все распихали, — заметил он невинным тоном, — и с собой унесли.

— Возможно, возможно… — пробурчал Жора.

— Может, сами квартирки пощупаем? — осторожно предположил Клим. — Сейчас рабочий день еще, народу мало…

— Нет, это стремно, даже хуже, чем тут во дворе маячить, — обеспокоенно сказал основной. — И потом, навряд ли они деньги домой потащили. Отец или мать найти могут. Верней всего, братки, они их куда-нибудь прятать повезли. За город! У них дачи есть?

— Не-а… — отозвался Угорь. В это же время он углядел старуху с палочкой, в осеннем пальто и пуховом платке, которая выходила из соседнего подъезда. — Слышь, командир? — обратился он к Жоре. — Вот эта бабка Тоня целый день дома сидит у окошка. У нее телик сгорел, а новый купить не на что. Так она заместо телика в окно глядит. Я спрошу, может, она видала этих козлов?

— Спроси… — кивнул Жора.

Угорь вылез из машины, подошел к старухе.

— Добрый день, баб Тонь! Ты тут Лешку или Кольку не видела?

— Так уехали они, Игорек! — охотно отозвалась бабка. — Не то за грибами, не то за ягодами, не то просто гулять пошли. Сапоги надели, рюкзак взяли, а в рюкзаке чего-то круглое, не то кастрюля, не то ведро…

— И давно?

— Да незадолго до того, как вы приехали, не дождались небось…

— Садись! — велел Угрю Жора, который все прекрасно слышал. — Клим, жмем на автовокзал!

— А почему не на железнодорожный? — уже трогая «девятку» с места, спросил водила.

— У электричек сейчас «окно», — припомнил Жора. — До 15.30. Если эти самые Епиха со Шпинделем сейчас туда пошли, то будут там минимум полтора часа сидеть. Туда мы запросто успеем. А вот с автовокзала через двадцать минут автобус на Лузино идет. Если они на нем успеют укатить, придется нам до вечера ждать. Приедут они домой, не приедут, повяжут их где-нибудь менты или не повяжут…

— Ясно! — Клим лихо развернулся, даванул акселератор и, выкатив со двора, погнал к автовокзалу.

Доехали быстро, минут за десять, не больше.

— Вон они! — обрадованно воскликнул Угорь. — У кассы…

Клим притормозил неподалеку от стоянки междугородных такси, метрах в тридцати от пацанов. Через тонированные стекла они, конечно, не могли разглядеть, кто сидит в машине, а вот их весь «экипаж» «девятки» видел неплохо.

— Точно, в лес собрались, — рассмотрев пареньков, констатировал Жора.

— Мне б и не узнать их, — нарушила свое скорбное молчание Нинка. — Ишь, срань несчастная! Переоделись! Ну, я вам…

— Не спеши, жопа ты наша колхозная, — осадил разъярившуюся бабу Жора. — Здесь разбираться не резон. И народу до фига, и ментов. Прокатимся за ними. Они наверняка не в людном месте сойдут. Вот там и поговорим… Ну что, гражданин Угорь, получайте ваш гонорар!

— Так это ж только сотня… — произнес Угорь.

— Когда, как говорится, похищенное будет возвращено владельцу, — важно объявил Жора, — получите вторую через Митяя. Да, кстати, а за что тебя Угрем прозвали?

— Это со школы еще, — пряча сотню баксов в карман, ответил тот. — У меня «и» письменное получалось похоже на «у». Из-за петельки. Училка читала: «Тетрадь по математике ученика такого-то класса, такой-то школы Серякова Угоря», ну а ребята ржали, конечно. Так и прилипло — Угорь.

— А я думал, это потому, что ты такой склизкий… — нелицеприятно заметил Жора.

— Лузинский автобус подошел, — доложил Сухарь. — Наши кореша на посадку потопали…

Все пятеро напряженно наблюдали за тем, как пацаны усаживались в автобус. «Икарус», вобрав в себя всех пассажиров с тротуара-дебаркадера, величаво тронулся с места.

— Не спеши, — посоветовал Климу Жора, — не прилипай к нему, а то еще приметят ненароком. Отпустим вперед метров на полтораста-двести.

— Понял.

— Ну, ладно, — сказал Жора Угрю, убедившись, что с отъехавшего автобуса пацаны не разглядят своего знакомого. — Вали-ка ты, Игорек, по-быстрому из машины и язык на замок, понял?! Мы с тобой не общались, знать не знаем и видеть не видели…

Игорь-Угорь повторного приглашения ждать не стал и, прытко выскочив из кабины, поскорее смешался с толпой.

— Трогай! — приказал Климу Жора. — Дистанцию держи, не забывай…

ШУМЕЛ СУРОВО ЗДЕШНИЙ ЛЕС…

«Девятка» покатила следом за автобусом. Жора вполне успокоился — можно считать, деньги уже вернули!

Между тем машина успела выехать за город. Клим, не теряя из виду автобус, тянулся за ним на определенной Жорой дистанции.

— Приглядывай, — нарушил молчание Жора. — Сейчас первая остановка будет.

Но среди тех, кто вышел из автобуса, ребят не оказалось. «Девятка» покатила дальше.

— Может, обгоним? — предложил Клим. — Махнем до следующей остановки?

— Нет, — возразил Жора, — они могут где-то между остановками выйти. И даже наверняка именно так и выйдут. Им людное место не нужно.

Проехали еще пару остановок — Епиха и Шпиндель не вышли. Дорога пошла через лес, и Жора произнес:

— Вот тут, блин, внимание! Здесь остановки нет, но грибники по требованию выходят…

Действительно, несколько человек на этой остановке вышли, но Епихи и Шпинделя среди них не оказалось. Покатили дальше.

Следующая остановка тоже обошлась без них.

— Не прозевали мы их? — пробормотал Сухарь.

— Нет, — уверенно произнес Жора, — не могли они никуда деться… Чует мое сердце, что они на реке сойдут.

— Почему? — спросила Нинка.

— Фиг его знает, предчувствие такое…

Странно, но предчувствие Жору не обмануло. Минут через пять автобус миновал мост через довольно крупную реку. Позже и «девятка», проскочив мимо голубого указателя с белой надписью «р. Снороть», оказалась на другой стороне реки. В нескольких сотнях метров от моста автобус притормозил у железобетонного козырька, и из него вылезло человек пять мужиков с удочками в чехлах и оба парнишки.

— На самой остановке не останавливайся, — предупредил водителя Жора. — Чуть подальше. Вылезешь и капот откроешь для блезиру. Посмотрим, куда намылятся…

Автобус, высадив пассажиров, поехал своим маршрутом, а «девятка» притормозила у обочины метрах в пятидесяти от остановки. Клим вышел и открыл капот. Жора тоже вылез, закурил еще одну сигаретку. Вроде бы просто свежим воздухом дышал, но на самом деле внимательно посматривал в ту сторону, куда направились пацаны…

Пошли они следом за рыболовами, чуть позади. Остановка располагалась на краю негустой березовой рощицы, полого спускавшейся к реке по склону невысокого бугра. Прямо от остановки любители рыбалки протоптали тропку, которая, огибая рощу, выводила на берег. Рыбаки именно туда и направились, а вот Епиха со Шпинделем, пройдя метров двадцать, свернули в рощу.

— Клим, — Жора бросил бычок в кювет, — останешься у машины! Нинуля, Сухарь — со мной.

— Сыро-то как… — пожаловалась Нинка. — А я в туфлях…

— Ничего, не растаешь! — хмыкнул Жора пренебрежительно. — После дела в сауну тебя свозим, попарим как следует…

— Гы-гы! — гоготнул Сухарь. — В три смычка…

Углубившись в рощу, они пошли наискосок, намереваясь перерезать пацанам дорогу. Жора очень скоро понял, что Нинка в своих туфлях с каблуками — не лучшая спутница. В принципе ее, наверно, и вовсе брать не стоило. «Опознание» она уже провела, силовой поддержки Жоре и Сухарю против хлипких парнишек от нее не требовалось. Так что толку от нее особого не было, а вот осложнений — до фига. Она то увязала каблуками в сырой почве, то цеплялась ими за корни. Кроме того, она вздыхала, охала, ворчала себе под нос, то есть производила лишний шум, который мог насторожить Епиху и Шпинделя.

Когда отошли от дороги метров на сто в рощу, Жора решил, что с Нинкой дальше идти не стоит. Он приметил сломанное дерево и приказал Нинке:

— Сиди тут, жди! Обратно не ходи, мы за тобой придем сами.

— Я б и в машине посидеть могла… — проворчала баба.

— Сиди, где сказано, лярва! — прошипел Жора. — Если на десять метров отсюда отойдешь — ноги выдерну! Мало, блин, на козлах полежала сегодня? Вякать начала? Смотри — добавим!

Нинка притихла, кряхтя, уселась побитой попой на поваленную березу, нахохлилась и стала ждать.

Жора и Сухарь прибавили шагу, стараясь помягче ступать кроссовками, и очень скоро увидели в промежутках между белыми стволами берез две знакомые фигурки. Пацаны, не оглядываясь по сторонам, постепенно удалялись в сторону от реки, двигаясь вверх по склону. Братаны, не теряя их из виду, пошли параллельным курсом, чуток сзади.

— Уверенно идут, — пригляделся к пацанам Жора, — похоже, не абы куда собрались, а в какое-то конкретное место. Дорогу знают.

— Может, догоним? — прошептал Сухарь.

— Нет, рано еще, — мотнул головой Жора. — Слишком близко от дороги и от реки. Тут много народу шляется, еще невзначай углядит кто-нибудь…

— Ты что, мочить их собрался? — поинтересовался Сухарь с некоторым беспокойством.

— Не знаю, — мрачно ответил Жора, — еще не решил. Посмотрим вблизи — поймем. Вообще-то лишняя мокруха мне особо не нужна. Может, только морды им начистим, чтоб помнили. А если покажется, что от них вред может быть, — Нинку на мокрое определим. Она на них зла!

— Если по делу, — заметил Сухарь, — ее тоже не стоит оставлять.

— Не спеши, — сказал Жора, — и об этом помыслим, если время будет…

Пройдя следом за пацанами с километр, перевалили бугор и пошли под горку.

— Там болото впереди, — озадачился Жора, — они в сапогах, а мы в кроссовках. Неохота брюки пачкать! Ладно, будем догонять. Прибавь шагу!

…Билеты на автобус Епиха и Шпиндель купили на рубли, найденные в Нинкином кошельке. Пока ехали, в основном помалкивали. Волновались, конечно, каждый про свое думал.

Шпиндель, как ни странно, беспокоился меньше. Епиха ему казался прямо-таки каменной стеной: смелый, ловкий, хитрый — с таким не пропадешь. Ну а кроме того, Шпинделя все еще грели сладкие мечты насчет того, как они свои баксы будут тратить. Он бы еще раз пересказал корешку свои планы, но соображал, что в автобусе, принародно, это делать не стоит. К тому же Епиха сидел мрачнее тучи, и заговаривать с ним Шпинделю было боязно.

Епихина мрачнота происходила именно от того, что он не доверял Шпинделю. Трепло ведь известное! Может, пока трезвый, он и не проболтается, но ежели примет грамм триста или пыханет косячок, то забалдеет, и весь страх, который на него нагнал Епиха, может потеряться. И об ихней добыче сперва весь двор узнает, а потом и весь район. От этого, вестимо, добра не жди.

Вновь и вновь подкатывали те мысли, которые просачивались в Епихину башку еще там, в подвале. То есть те, которые подначивали гражданина Епифанова Алексея не делиться поровну со Шпинделем.

Епиха вновь и вновь вспоминал, как лихо он упер сумку у этой овцы в кожаном жакете, и все больше убеждался в том, что никакой заслуги недомерка Шпинделя в этом не было. Все, чем была набита скороварка, было добыто только им самим. Сама скороварка, правда, принадлежала Шпинделю, но это еще не повод, чтоб отдать ему хотя бы десять тысяч баксов. Тем более что даже если отдать Шпинделю тыщу или всего сотню, он раззвонит об этом на весь двор. Нет, этот козел точно опасен для благосостояния Епихи! Крутые таких звонарей мочат…

И тут у Епихи отчетливо прорисовалась мысль о том, что Шпинделя надо пришить. Жутковато, конечно, стало, но ничего другого, более спокойного, в голову не шло. Ведь ему ж не привяжешь язык, болтуну этому! Пока они вместе ходят, Шпиндель еще может помолчать, но ведь Епиха не будет постоянно при нем находиться. Придет домой с пачкой гринов, а там у него батя с матерью. И не такие, кстати, как у Епихи, допившиеся до чертей, а еще более-менее соображающие. Черт-те что может быть. Заберут деньги, и фиг их потом Епиха увидит. Могут даже сдуру в милицию сдать, потому что Шпинделю при таком раскладе тюрьма особо не угрожает. А вот Епиху, у которого семь приводов в милицию, запросто могут посадить. Он все придумал, он сумку уносил и так далее. А в тюрьме крутые точно достанут… Или вообще удавят, или опетушат навеки — неизвестно еще, что хуже.

Вот Епиха и подумал, что самое лучшее, если Шпиндель отсюда домой не вернется… Такие деньги нужно одному иметь, а не двоим. А уж сам про себя Епиха никому не протреплется.

Нет, конечно, Епиха не сразу утвердился в своем мрачном намерении. Убивать — дело серьезное. Тут надо все хорошо прикинуть сначала, чтоб все чисто сделать.

Место, куда они сейчас направлялись, было очень подходящее. И для того, чтоб баксы зарыть, и для того, чтоб труп запрятать. За рощей, в низине, начиналось длинное топкое болото, бывшая старица Снороти. Посередине болота имелось небольшое, поросшее камышом озерцо, которое соединялось с рекой извилистой и путаной протокой. В нескольких местах эта протока замелела до того, что камыши с двух берегов смыкались, и человеку, приехавшему на лодке со стороны Снороти, казалось, будто дальше проплыть не удастся. Именно поэтому большая часть рыбаков, особенно городских, до озерца не добиралась и даже не знала о его существовании. А вот Епихин папаша, уроженец здешних мест, не только знал про озерцо, где можно было и лещей, и карасей наудить, но и мог добраться до него по тропке через болото. Конечно, в те времена, когда еще был в здравом уме и трезвой памяти. Сейчас он небось уже ни хрена не помнил. Но Епиха не забыл этих счастливых поездок пятилетней давности. Пожалуй, потому, что у него по жизни не так уж много приятных воспоминаний набиралось. И потому дорожку помнил неплохо, тем более что было на ней немало примет, показанных отцом.

Первой такой приметой была старая береза с большущим наростом, очень похожим на огромное человеческое ухо. Батя даже пугал тогда одиннадцатилетнего Епиху: мол, говори потише, тут у деревьев уши растут! Именно от этой березы надо было спускаться вниз с бугра туда, где чисто березовая роща кончалась и смешивалась с ольховником и осинником. Там располагалась еще одна примета — старая воронка от бомбы. Отец у Епихи родился через десять лет после войны, но знал, должно быть, от деда, что появилась воронка в сорок втором году, когда немцы бомбили мост через Снороть и им помешали наши истребители. Вроде бы один «Юнкерс», уворачиваясь от них, сбросил бомбы, не долетев до моста. Вторая такая же воронка, только более заросшая, находилась в сотне метров от первой, и была третьей приметой. «Когда до второй воронки дойдем, — припомнил Епиха то, что говорил отец, — настоящее болото начнется. Там и утопнуть можно, если дороги не знаешь…»

Покамест пацаны дошли только до березы с «ухом».

— Долго еще? — спросил Шпиндель. Епиху покоробило: уж больно противным ему показался этот писклявый, ноющий голосок.

— Устал, что ли? — презрительно произнес он.

— Не… Срать охота, — сознался Шпиндель.

— От страха, что ли? — хмыкнул Епиха. — Ладно, иди вон за тот куст и вали… Только не в штаны.

Когда Шпиндель послушно отправился в указанном направлении, Епиха подумал, что, может, это как раз тот самый момент, когда самое оно с этим гаденышем разделаться. Достать топорик, подобраться по-тихому, пока Шпиндель на корточках сидит, — и рубануть по чердаку!

Епиха снял рюкзак, развязал, выдернул топорик, снял с острия брезентовый чехольчик. Попробовал острие — нормально, не затупилось. Батя когда-то здорово точить умел: волос на лезвие положит, дунет — и волос пополам распадается. Это он еще тогда, пять лет назад, после последней рыбалки наточил. «В следующую пятницу поедем!» — обещал. А сам в пятницу нажрался, в субботу продолжил, в воскресенье не остановился… И так полтора месяца. Потом чуть-чуть оклемался, два дня не пил, на работу ходил нормально — а тут день рождения какого-то друга подоспел. Короче, так он и не вышел из штопора. А топор наточенный лежал в чехле, все той пятницы дожидался. Хорошо еще, что мать его запрятала подальше. Тогда такие «дни веселые» бывали, когда папаша запросто мог Епиху с матерью этим топором порубить. Это он сейчас такой дохлый стал, что его Епиха с одного удара на пол валит. Он тогда здоровый был, а Епиха еще силы не набрал.

Ухватистая ручка у топорика, текстолитовая, как накладки на рукояти «Макарова». И сам топорик вороненый, как пистолет. Когда-то Угорь приносил в подвал газовый пистолет, очень похожий на боевой «ПМ». Потом он его то ли пропил, то ли проиграл в карты, но тогда ему все завидовали. Угорь хвастался, что запросто может и настоящий купить, когда понадобится. Эх, была бы сейчас у Епихи пушка! Шмякнул бы Шпинделю в затылок — и дело с концом. А то рубить… Противно как-то. Епиха вспомнил, как когда-то в деревне отец курице голову оттяпал. Кровью весь обляпался… Ему-то тогда ничего, поменял рубашку, и все. А если Епиха забрызгается? До города, может, и доедет, а на автовокзале точно менты привяжутся, топор найдут, начнут трясти.

Конечно, умел бы Епиха топор кидать, как индейцы свои томагавки метают: ж-жик! — и прямо в башку! Много раз такие картинки по телику видел. Тогда бы он мог запросто Шпинделя уделать, не замаравшись. Попробовать, что ли? Конечно, не в Шпинделя кинуть для начала, а в дерево какое-нибудь…

Епиха выбрал в качестве мишени березу, метрах в пяти от себя, стоявшую на бугорке, за которым была маленькая ложбинка с кустиками. Примерился, размахнулся — ш-ших! — и топор с шелестом, но не кувыркаясь, пролетел мимо дерева и исчез где-то в гуще кустов.

— А-а-у! — дико взревел кто-то невидимый, и тут же послышался негромкий хлопок: дут! А затем еще один скорее стон, чем крик, но уже другим голосом:

— О-о, бля-а-а!

От испуга Епиха прыжком сиганул вниз, в ольховник, прокатился через крапиву и, зацепившись сапогом за какой-то корень, шмякнулся наземь. Больно ударился коленом и грудью, даже дыхание перехватило, как от удара поддых. А наверху что-то шуршало, потрескивало. Епиха понял: его ищут! Хотел вскочить и бежать куда глаза глядят, но от ушиба нога могла только хромать. Да и страх парализовал. Хотя еще и не знал, что именно натворил, но понимал: случилось что-то страшное. Епиха уткнулся лицом в мокрую траву и замер, не в силах пошевелиться от ужаса.

НУ, ДЕЛА!

Шпинделя весь этот шухер застал как раз в тот момент, когда он, справив свою большую нужду и употребив на подтирку какие-то листики, застегивал штаны. Видеть он ничего не видел, о смертоубийственных планах приятеля по простоте душевной не догадывался, а потому вопли, хлопок и шум от промчавшегося мимо с шорохом и треском Епихи явились для него полной неожиданностью. Ежели б уже не облегчил желудок, то наложил бы в штаны наверняка. И страх на него напал куда больший, чем на Епиху. Тем более, что он ни в малейшей степени не понял, что стряслось. Одна мысль была: бежать отсюда! А соображалка работала очень плохо. Метнулся туда, метнулся сюда, вправо-влево, назад-вперед, потом побежал куда-то вверх по бугру, скорее инстинктивно, чем осознанно. Вверх по уклону бежать было трудно, к тому же березы казались одинаковыми, от них рябило в глазах, Шпиндель потерял ориентировку — если она у него вообще была! — и остановился, отдуваясь. Прислушался: вокруг было относительно тихо. Березы себе шелестели помаленьку, дождик накрапывал. Никто больше не орал и не топал. Постояв немного и отдышавшись, Шпиндель чуть-чуть успокоился. Потом даже стал соображать понемногу. Нет, возвращаться к болоту он вовсе не хотел — страшно было. Конечно, он хотел как можно скорее выбраться на дорогу, дождаться автобуса. Денег, правда, на билет могло и не хватить, но Шпиндель мог проехать на халяву. Попадались такие кондукторши, которые, увидев, как он плаксиво лепечет: «Тетенька, у меня мама больная, папа денег три месяца не получал», — дозволяли ему ехать без билета. Епихе, здоровенному — он Шпинделю прямо-таки великаном казался! — такое бы фиг удалось. Никто бы не поверил, будто он три дня ничего не кушал. А вот Шпинделю — верили запросто. Хотя на самом деле он покамест питался не хуже других. Пожалуй, даже лучше, чем Епиха, потому что родители у Шпинделя пили меньше, а зарабатывали больше.

Шпиндель помнил, что от дороги они шли вверх по бугру. И ему подумалось, будто он уже перебежал на другой склон. То есть решил, что если пойдет вниз, то выйдет к дороге. На самом же деле он, запутавшись в березах, обежал по роще петлю и вернулся почти на то же место, с которого убегал. Солнце село, небо было серое, и понять свою ошибку он сумел только тогда, когда, начав спускаться вниз, неожиданно очутился в той самой поросшей кустами ложбинке, которая находилась позади березы-«мишени»…

Раздвинув кусты, Шпиндель в ужасе охнул: около березы, головой в ложбинку, лежал человек с залитым кровью лбом, посередине которого торчал, врубившись на пол-лезвия, топорик Епихи. Второй лежал чуть поодаль в распахнутой ветровке, из-под которой на белой рубахе виднелось огромное алое пятно, расплывшееся на животе. У Шпинделя и зубы застучали, и ноги затряслись. Он опрометью шарахнулся от страшного места, взбежал обратно на склон, пометался туда-сюда среди берез и, еще раз сбежав с бугра, влетел в ольховник, где чуть не наступил на Епиху… Сдуру ему показалось, будто Епиха тоже мертвый лежит.

— А-а-а! — заверещал он, и Епиха, сообразив, кто прибежал, от души обложил его матом. Правда, почти шепотом.

— Кончай орать! — прошипел он.

— Там это… — пробормотал Шпиндель, задыхаясь от ужаса. — М-мертвые лежат…

— Где? — спросил Епиха. Как ни странно, то, что Шпиндель трясется со страху, придало ему сил. Не мог же он показать собственную панику перед этим недомерком! Хотя тоже трусил прилично.

— Там… — Шпиндель махнул рукой в ту сторону, откуда прибежал.

— Много мертвых-то? — спросил Епиха и сам удивился своему спокойному тону.

— Двое… У одного топор во лбу торчит… — округлив глаза, пролепетал Шпиндель присохшим языком.

— Да?! — изумился Епиха. — А второй?

— В кровище весь, страшный… — Шпиндель аж помотал головой, потому что недавняя картинка вновь возникла перед глазами.

— Пошли покажешь… — Епиха привстал на ноги и убедился, что ушибленная коленка почти не болит.

— Н-не… — бормотнул Шпиндель. — Б-боюсь…

— Чего бояться? — желая выдержать марку перед этим слабаком и трусом, расхрабрился Епиха. — Мертвые не кусаются…

Это он в каком-то боевике такую фразу услышал.

Нет, ему, конечно, было очень страшно. Тем более, что, услышав про топор, торчащий изо лба, сразу понял: это он сам, промазав мимо березы, попал в человека. Отчего погиб второй, он не мог понять, но это было не суть важно. Лишь бы там никого живых не было. Правда, то, что Шпиндель прибежал в целости и сохранности, заставляло надеяться на то, что живых нет. Иначе б догнали его.

Сначала Епиха добрался до места, где стоял развязанный рюкзак со скороваркой и лопатой, а также валялся чехол от топорика. Присмотрелся к кустам, прислушался. Никаких подозрительных звуков не услышал. Крадучись подошел к березе, потом осторожно просунулся в кусты… И тотчас испуганно отшатнулся, увидя расколотую голову, кровищу и бледное, неживое лицо, по которому уже какие-то букашки ползали… Бр-р!

Жутко было, но Епиха, подавив страх, снова полез в кусты. Превозмогая себя, решился поглядеть подольше… Да-а! Топор попал прямо как в кино — точно в середину лба.

От второго тела Епиха разглядел только ноги, обутые в огромные, сорок пятого размера кроссовки. Чтоб рассмотреть остальное, надо было перешагнуть через ноги первого трупа, а на это поначалу духу не хватило. Честно говоря, Епиха хотел было, сломя голову и наплевав на скороварку с долларами, — не было их, и не надо! — дунуть отсюда бегом. Но удержался. Потому что сообразил: на ручке топорика — его, Епихи, отпечатки пальцев. А Епиху однажды дактилоскопировали, когда заподозрили в причастности к квартирной краже в соседнем подъезде. Отпечатки могли у ментов сохраниться. Если топор оставить — считай, что сам себя заложишь.

И Епиха заставил себя подойти к голове трупа и выдернуть топорик. От запаха крови его чуть не вытошнило, но Епиха сумел затолкать обратно подступившую к горлу рвоту. К тому же в этот момент он увидел в траве, рядом с бессильно откинутой рукой трупа, рукоять пистолета. Пушка! Настоящая, даже с глушителем! Вот это да! Мельком оглядевшись, Епиха воровато ухватился за оружие. Блин, это же то, о чем он мечтал!

Правда, тут же пробрал страх, так сказать, задним числом. Ежели пушка лежала рядом с рукой, то, стало быть, этот тип уже держал ее в ладони, когда Епиха совершенно случайно зафинделил в него топором. То есть он готовился стрелять в Епиху! Бог помог, что ли? Ну, дела-а…

Топорик Епиха, морщась от брезгливости, обтер о штаны убитого. После этого он, чуя, что больше не может находиться рядом с трупами, выскочил обратно на прогалину, где лежал рюкзачок. Как ни странно, тут уже находился Шпиндель.

— В-видал? — слегка заплетающимся языком произнес Епиха, показывая приятелю трофейный пистолет.

— А другого там не было? — алчно произнес Шпиндель.

— Иди поищи! — хмыкнул Епиха, будучи на сто процентов убежден, что тот побоится идти к трупам. Но Шпиндель, должно быть, воодушевленный смелостью корешка, тоже расхрабрился и исчез за кустами.

Епиха, покамест Шпиндель возился за кустами, разглядывал пистолет. Когда Угорь показывал им в подвале свой «газовик», Епиха запомнил, как вынимается магазин, как снимается предохранитель, оттягивается затвор. Он для пробы разрядил оружие, пощелкал курком, свинтил и вновь навинтил глушитель, поцелился пустым пистолетом. Классная игрушка для шестнадцатилетнего! Минут пять так побаловался, а потом забеспокоился: что-то Шпиндель долго копошится! Уж не помер ли там со страху?

Но Шпиндель не помер. Он выбрался на прогалину с очень счастливой рожей, прижимая к груди целую кучку каких-то вещей. Надо ж, блин, не погнушался карманы обшмонать!

— Гляди! — вывалив все на траву, сказал он.

Он тоже нашел пистолет, но, кроме того, раздобыл еще две полные обоймы с патронами, бумажник, в котором было полно 100-рублевых купюр, нож-выкидуху с острым тонким лезвием и сотовый телефон.

— Я все понял! — лихорадочно выпалил Шпиндель. — Эти крутые нас убить хотели! Они за нами с пистолетами шли, а когда ты в одного топором кинул, он, падая, на спуск нажал, и пуля второму в грудь попала! Во повезло, а?! А ты классно топор кинул, прямо как индеец!

— Повезло… — пробормотал Епиха. Само собой, сообщать Шпинделю, что случайно в человека попал, он постеснялся. К тому же до него дошло наконец, что если б не эта дурацкая случайность и невероятное везение, то они оба уже были бы трупами. И лежали бы сейчас так же тихо, как те двое, которым не повезло. Жуть!!!

— А ножик шикарный! — Шпиндель нажал на кнопку выкидухи, выставив лезвие, и полюбовался.

Наверно, в другое время Епиха позавидовал бы Шпинделю черной завистью, но именно в этот момент ему пришло в голову, что вообще-то здесь не тайга сибирская и запросто могут люди появиться.

— Валить надо отсюда поскорее! — сказал он. — Покамест нас никто не увидел! И пока никто трупы не нашел…

— Домой? — обрадовался было Шпиндель.

— Куда домой, коз-зел?! А баксы? Мы зря, что ли, сюда ехали?! Придурок! Клади все в мой рюкзак — и ходу!

Шпиндель засунул пистолет за ремень, а остальное уложил. Рюкзак затянули, Епиха надел лямки и уже хотел было идти, как вдруг спохватился:

— Нельзя жмуров тут оставлять!

— Да мы их не поднимем! — испуганно произнес Шпиндель, которому его экспедиция за трофеями стоила немало нервов. — Они же здоровенные, как слоны!

— Волоком потащим, — упрямо сказал Епиха. — Тут недалеко воронка есть…

ПО КРОВАВОМУ СЛЕДУ

Клим нервно покуривал в машине, посматривая на часы. Что же, блин, Жора с Сухарем за час с лишним не могут пацанов догнать? Тем более, какие-то отдаленные крики слышались. Фиг поймешь.

Прошло ровно полтора часа. Подошел еще один автобус, сгрузил еще троих рыбаков, которые, минуя рощу, пошли на берег Снороти.

Ну что там можно делать так долго? Пацанов можно было догнать максимум за полчаса. На то, чтоб почикать из двух стволов, несколько секунд нужно. Ну, допустим, Жора мог их перед этим отдубасить, хотя на фига это нужно, неизвестно. На мордобой можно положить минут пятнадцать, хотя таких сопляков легко и за пять минут до смерти затоптать. На развлечения с Нинкой еще пятнадцать от силы. Сыро же, блин, на траве валяться!

Высидев еще полчаса, Клим всерьез забеспокоился. Начали лезть в голову всякие тревожные мысли насчет причин отсутствия Жоры и Сухаря. Может, из-за Нинки передрались? Навряд ли… Из-за таких сучонок не ссорятся. Пацаны при пушке оказались? Больно сопливые для такой крутизны. А вдруг они не для себя работали? Вдруг за ними контора стоит?

И хотя Клим прекрасно понимал, что большая часть его предположений есть чистой воды мандражный бред и ничего общего с действительностью иметь не может, все равно с каждой лишней минутой ожидания ему плохело. Может, в контору звякнуть, братву высвистать? Но сотовый Жора с собой унес. Или сгонять на машине? Только уедешь, а Жора из леса выйдет — неприятности будут. По роже настучит, пожалуй, за такой прикол. Но не до вечера же так сидеть, ни хрена не зная? Еще менты подвалят, заинтересуются…

В общем, Клим решил запереть машину и сходить в рощу. Сигнализация у него стояла звонкоголосая, за километр услышишь. Да и угонщиков тут много не найдется, не город.

Довольно быстро он заметил Нинку, сидящую на бревне, как ворона на заборе. Это его немного успокоило, но не так, чтобы сильно.

— Где братва? — спросил он.

— Почем я знаю? — огрызнулась баба. — Туда ушли куда-то, а мне тут сидеть велели. Сказали, уйдешь на десять метров от бревна — ноги выдернем. Вот я и сижу тут как дура! Простужусь, точно!

— Где ж они ходят, блин? Три часа уже мотаются…

— Может, они уже в машину залезли? — предположила Нинка, поправляя какую-то шпильку в волосах. — Мимо нас прошли и прямо к дороге?

— Ключи-то у меня, дура! А если б они к закрытой машине без меня подошли, то сделали б так, чтоб сигнализация сработала. Нет, они там еще. Пошли искать!

— Разминуться можем… — сказала Нинка опасливо. — Или сами заблудимся. Надо из машины погудеть.

— Пошли, лахудра! — рассвирепел Клим. — Выступает еще!

Пришлось Нинке на своих каблуках за ним ковылять.

Клим все присматривался к траве, к разным незаросшим проплешинам, чуть ли не носом по земле водил, как собака-ищейка. Изредка примечал чего-то, делал глубокомысленные рожи — сыщик Мегрэ да и только! Нинка над ним украдкой хихикала, хотя вообще-то ей было не до смеха. Она исподволь чуяла, что с Жорой и Сухарем что-то стряслось. Хрен его знает, как себя Клим поведет, если они, не дай Бог, совсем пропали. Может, пристрелит ее тут и укатит подальше от области.

Так или иначе, но Клим в конце концов — скорее всего случайно — вышел к той самой ложбинке с кустами. И увидел на траве багровые капельки.

— Кровь… — пробормотал он.

— Ой-ой… — испуганно взвыла Нинка.

— Не вой! — оборвал Клим, присматриваясь к траве. — Идем!

— Боюсь я! — пискнула Нинка. — Их двое было, а они пропали…

— Да ничего еще не ясно, — буркнул Клим. — Чего ты каркаешь, дура?! Может, тут кабана завалили или лося…

Даже Нинка, которая была полным профаном в трассологии, и то поняла, что отсюда, из ложбинки, выволокли что-то тяжелое и окровавленное, скорее всего тело. И не кабана или лося — от них бы шерсть или щетина на траве остались, — а человека. Кроме того, она разглядела то, чего знаменитый сыщик Клим не заметил: несколько белых ниток остались в том месте, где это самое тело протаскивали сквозь куст. А белая рубашка была у Жоры. Одежду пареньков, которые у нее сумку утащили, она видела на автовокзале. У них ничего белого на себе не было.

Но Нинка ничего говорить не стала. Потому что испугалась — вдруг Климу взбредет в голову, будто это она смогла подстроить что-нибудь? Как ни абсурдно было такое предполагать, Нинка всегда готовилась к худшему.

Они спустились вниз, к ольховнику, и очутились у первой бомбовой воронки, то есть круглой и глубокой ямы, залитой дождевой и грунтовыми водами, а также обросшей по краям кустами…

Именно до нее Епиха и Шпиндель сумели дотащить трупы. На большее у них не хватило ни сил, ни нервов.

— Сюда бросим, — объявил Епиха, утирая пот со лба и стараясь не глядеть на черно-багровый проруб в башке Сухаря. — Бери за руки, а я за ноги возьму.

— А яма-то глубокая? — поинтересовался Шпиндель, с опаской прикасаясь к холодным рукам мертвеца. Пальцы у Сухаря закоченели и не разгибались, но Шпинделю казалось, будто они вот-вот сожмутся и схватят его мертвой хваткой…

— Метра полтора, — пыхтя, отозвался Епиха, — надо только на середину забросить… Раскачивай! Раз, два, три!

Плюх! — пацаны вовремя отпустили руки, и труп бултыхнулся в залитую водой воронку, раздернув зеленую ряску, покрывавшую поверхность воды. Таким же образом отправили туда и Жору.

— Они плавают! — охнул Шпиндель, увидев, что лица покойников вновь появились над водой.

— Ничего, — сам себя успокоил Епиха, — одежда намокнет — потонут. А через кусты их не сразу увидят…

Как ни странно, он оказался почти прав. Клим с Нинкой даже не обратили внимание на кусты, окружавшие воронку. А о том, что за кустами большущая яма с водой, они просто не знали. Клим устремился вперед и проскочил мимо, а Нинка, сняв туфли, потащилась за ним, ежась от холода и сырости, проклиная свою жизнь непутевую и бандюков, с которыми связалась. Правда, про себя, не в голос.

Так они доплелись до второй воронки, за которой, как говорил Епихе папаша, начиналось настоящее болото.

— Туда ушли, суки! — проворчал Клим, без особого энтузиазма глядя на залитую водой осоку. Пацаны промяли на ней довольно отчетливую тропку своими сапогами, но на Климе были только кроссовки. А за полосой, поросшей осокой, хорошо просматривались мелкие зеркальца воды. Еще дальше начинались камыши.

— Клим, пойдем назад! — проныла Нинка. — Не найти их нам! Может, там целая шобла сидит! Что ты с одним пистолетом сделаешь?

— Помолчи ты… — прошипел Клим, уже понимая, что баба по большому счету права. Сейчас он лихорадочно соображал, что делать дальше. Положение было хуже губернаторского.

Денег не нашли. Казан за такое разгильдяйство не помилует. Конечно, вся затея с посылкой Нинки в магазин за коробкой с баксами была придумана Жорой, и он главный ответчик за то, что получился облом. Но Жоры нет. И Сухаря нет. То ли их каким-то образом почикали пацаны — в это Шура Казан хрен поверит! — то ли они сами скурвились. Нашли пацанов, тихо их уделали, забрали баксы, посмотрели, сколько их там — Клим точной суммы, вестимо, не знал, — а потом решили, что с такими бабками они спокойно проживут и без Шуры. Где-нибудь подальше от беспокойной России. А отвечать за все оставили его, Клима, и эту дуру толстожопую. При этом, само собой, Казан запросто может подумать, будто и он, Клим, был в доле с Жорой и Сухарем, — старые кореша как-никак. Сами смылись, а для прикрытия, чтоб Шура не сразу пустился в погоню, велели Климу водить пахана за нос, рассказывать ему сказочки о пацанятах, которые замочили матерых амбалов, искать трупы в этом непролазном болоте — короче, выигрывать время, пока Жора и Сухарь будут покупать загранпаспорта и визы, переводить валюту за кордон и так далее.

В общем, самое нежное, что ждало теперь Клима, — это быстрая замочка пулей в затылок. Если Казан разъярится настолько, что не совладает с эмоциями, или будет разбираться после крутого похмелья. Но Шура иногда бывает очень спокойным и обстоятельным человеком, с трезвой и хорошо работающей головой. В таком состоянии он не станет мочить Клима быстро и безболезненно, а отправит его в «подвалы к Мюллеру», где спалившихся братанов и расколотых стукачей осмаливают паяльными лампами, прижигают ногти паяльником и иными способами заставляют говорить «правду, только правду и ничего, кроме правды». А потом, когда от Клима мало что останется, его спихнут в яму с негашеной известью.

Нинка, конечно, может кое-что сказать в оправдание Клима, но кто этой курве-«лохотронщице» поверит? Шура сразу подумает, что ей тоже отстегнули малость или припугнули как следует. А если ей паяльник в задницу вставят, то она еще и подтвердит сдуру, что все так и было.

Нет, возвращаться в город и идти на доклад к Казану было чистым самоубийством. Надо было возвращаться к «девятке» и гнать куда подальше. Есть на Руси кое-какие места, где достать Клима будет не так-то просто. Тем более если Казан будет искать, то в первую очередь Жору. Во всяком случае, он станет думать, что слиняли все трое. Если Клим, укатив подальше от здешних мест, быстро сбагрит «девятку», то еще больше осложнит Казану поиски. В общем, шансы у Клима есть, но при таком раскладе ему надо срочно отделаться от Нинки. Она по всем статьям лишняя. Если оставить ее в живых, то Казан отыщет Клима в два раза быстрее. А вот если ее убрать, причем так, чтоб не сразу нашли, то Шура будет думать, что и она слиняла вместе с мужиками. То есть начнет искать четверых на красной «девятке». Трех мужиков и бабу. Соответственно, все его «кумы» и «сваты» в органах, кореша с хаз и блатхат будут докладывать: нет, таких ни хрена не видели. Конечно, Шура знает номер машины, но не знает, что у Клима есть другой комплект номеров и даже документы на машину под этим липовым номером. Так что пусть ищет, трехцветный флаг ему в руки!

Но Нинку надо мочить, и желательно побыстрее. Правда, здесь, где осока и не так много воды, этого лучше не делать. Могут случайно наткнуться. А вот впереди, там, где камыши, — поудобнее будет.

— Иди вперед, — велел Клим, постаравшись придать голосу спокойные нотки. — Я за тобой пойду…

— Там же болото! Вдруг провалимся?! — заробела Нинка. — Давай лучше ты впереди…

— Дура, — произнес Клим, — если ты провалишься, то я тебя вытянуть сумею. А если я провалюсь, то ты и меня не вытащишь, и сама утопнешь! Ты, главное, старайся идти там, где топтано, поняла? Не сворачивай…

Нинка поверила и, держа в руках свои туфли, пошла по тропинке, протоптанной Епихой и Шпинделем через осоку. Поначалу отпечатки сапог, заполнившиеся водой, были хорошо видны на вязкой земле, потом, когда прошли метров двадцать, все покрыла мутная вода, из которой торчали острые стрелки осоки, между которыми плавала тина и ряска. Нинка ойкала, царапая ноги об осочины, но шла, потому что сзади угрюмо пыхтел Клим. Он был уже не рад, что погнал Нинку в болото и сам туда полез. В кроссовках вода хлюпала, носки насквозь промокли, брюки пришлось подтянуть до колен. Вокруг — ни души. На фига лезть дальше только затем, чтоб пристукнуть эту дуру? И Клим вынул пистолет, не останавливаясь, на ходу навинтил глушитель. Потом примерился, пользуясь тем, что баба не смотрела в его сторону. Промеж лопаток дать или в затылок? Решил, что в спину вернее попадет, а потом, если не сразу завалит, добьет контрольным.

Однако в тот самый момент, когда Клим уже готов был нажать на спуск, Нинка обернулась, должно быть, хотела что-то спросить. Она сразу увидела пистолет и так пронзительно завизжала, что у Клима мороз по коже прошел. Кроме того, Нинка с перепугу, чисто инстинктивно швырнула в него туфлями, и один из острых каблучков с металлическими набойками больно тюкнул Клима по лбу. Он на секунду зажмурился, а Нинка, воспользовавшись этим, истошно визжа что-то нечленораздельное, сломя голову бросилась бежать, плюхая по воде увесистыми ногами.

Дут! — Клим навскид выпалил ей вдогонку, но не попал. Он приложился с двух рук, но чертова кукла как раз в это время споткнулась, бултыхнулась брюхом, и пуля просвистела выше. Клим сперва подумал, что попал, но баба вскочила и побежала дальше. Он рванул за ней и наверняка смог бы догнать, если б внимательней смотрел под ноги. Но он в азарте не заметил, что впереди него из-под воды, клокоча и вспучивая поверхность, вырываются пузырьки болотного газа. На метр бы правее ногу поставил — ничего бы не случилось. Но он скакнул туда, к этим зловещим пузырькам…

Ш-шух! — и Клим по колени ушел в зыбучую трясину. Сгоряча рванулся, заворочался, затолок это месиво ногами — и погрузился по пояс. А Нинка убегала, не оборачиваясь, под ней, сукой, ничего не проваливалось!

— Стой! — заорал Клим отчаянно, ворочаясь в грязи. — Стой, лярва! Помоги!

Черта с два она остановилась бы! Нинка влетела куда-то в камыши и скрылась из виду, до Клима долетали только плеск воды, треск и шуршание стеблей, через которые ломилась перепуганная баба.

А Клим уже ушел в топь по плечи, судорожно пытаясь выдернуть из липкого ила хотя бы руки. Но чем больше барахтался, тем глубже уходил в грязь. Так у него и по жизни было…

Когда вода, перемешанная с илистой жижей, оказалась на уровне губ, Клим инстинктивно задрал голову и глянул в мутно-серое, затянутое облаками небо, по-прежнему моросившее мелким дождем.

«Боже! — мысленно заорал Клим. — Если ты есть, спаси!»

Но то ли небеса были глухи к воплям души закоренелого грешника, то ли там, как учит нас материалистическая философия, вообще ничего не было, окромя опиума для народа. Клим еще раз судорожно дернулся, глотнул воздуха, и топь поглотила его с головой. На сомкнувшейся над его макушкой поверхности болота поднялись несколько воздушных пузырьков, поплавали несколько секунд — и лопнули.

ОСТРОВОК НА ОЗЕРЦЕ

Епиха и Шпиндель уже прошли нелегкой дорожкой через камыши, сумев не начерпать воды в сапоги, хотя местами она доходила до середины икр. Шпиндель не раз охал, утверждая, что они сбились с правильного пути, но Епиха свирепо рычал: «Заткнись, верно идем!» — и продолжал движение по своим приметам. Худо-бедно, но они добрались до того самого озерца, которое находилось в середине заболоченной старицы. Строго говоря, озерцо это было частью той самой заросшей камышом протоки, о которой уже упоминалось. Просто в этом месте протока делилась на две, обтекая небольшой бугорок-островок — по сути дела, большую кочку, вокруг которой росли камыши, а посередине, прочно вцепившись корнями в этот клочок почвы, росло несколько деревьев. Одно из этих деревьев все же не удержалось и рухнуло поперек правого рукава протоки, обтекающего островок. Корни его продолжали оставаться на островке, а крона переплелась с камышами.

Вот по этому дереву ребята и перебрались на островок. Епиха почему-то думал, что Шпиндель обязательно кувырнется в воду, но тот прошел благополучно. Ну а сам Епиха, конечно же, в грязь лицом не ударил.

— Покурим? — предложил Шпиндель.

— А у тебя есть, что ли?

— Ага! — порадовался тот возможности произвести впечатление и вытащил целую пачку «Мальборо» и длинную зажигалку зеленого цвета с белой надписью «RONSON@ Since 1896».

— У этих взял, что ли? — слово «убитых» Епиха произносить не хотел.

— Ну! — подтвердил Шпиндель. — На фига им оставлять? На том свете не курят…

Епиха заметил, что Шпиндель, заполучив пистолет, рукоять которого торчала у него из-за ремня, явно обрел такую самоуверенность, какой у него раньше не было. Хотя небось толком не знал, как его в боевое положение привести.

Нашли местечко под деревьями, где дождик почти не ощущался, постелили на траву пластиковый пакет, чтоб штаны не намочить, и мирно закурили, чиркнув зажигалкой, произведенной фирмой, справляющей 102-й год существования.

— Где закапывать будем? — поинтересовался Шпиндель.

— Прикинем, — лаконично ответил Епиха, пуская дым.

За всеми этими жутковатыми делами, связанными с нечаянным убийством, грабежом трупов и утоплением их в воронке, Епиха как-то позабыл, что замышлял угробить Шпинделя. Теперь, когда они пришли сюда, на этот островок, окруженный камышами, и когда Шпиндель опять начал много болтать, Епиха вновь вспомнил о том, что этот хлипкий болтунишка может сломать весь кайф. Мало того, что он про деньги может проболтаться, так теперь у него еще и оружие появилось. Ясно ведь, что он его домой потащит. И пистолет, и обоймы, и выкидуху. И спрячет где-нибудь у себя в столе или книжном шкафу, где мать их запросто нашарит. А что потом? Либо выбросит потихоньку, либо, что гораздо хуже, снесет в милицию, соврав, будто во дворе нашла. Но ведь те, что сейчас лежат в воронке, — крутые ребята были. И может быть, из этих пистолетов, что Епиха и Шпиндель греют у себя на животах, не одного человека грохнули. Стволы-то с глушаками, киллерские…

Именно в этот момент — хотя до этого надо было гораздо раньше додуматься! — Епиха отчетливо понял, что им теперь вообще жизни не будет. Потому что крутые их достанут и дома.

— Как же они нас вычислили? — вслух произнес он.

— Кто? Те двое? — спросил Шпиндель.

— Двое здесь было, — Епиха досадливо поморщился. — Но они ж наверняка от конторы. И не пешком из города пришли. Просекаешь фишку?

— Ты думаешь, это те самые? Чьи деньги? — оторопело пробормотал Шпиндель.

— Ну ты, блин, тормоз! — покачал головой Епиха. — Неужели раньше не понял? С чего другим крутым нас мочить?!

— Но откуда ж они узнали? И как догадались, что мы сюда поехали?

— Фиг его знает, может, та баба, у которой мы сумку выдернули, нас запомнила. Но вообще-то непонятно, конечно.

— Так ведь нам теперь домой нельзя… — испуганно произнес Шпиндель. — Если они нас здесь нашли, то и где мы живем в два счета узнают…

— То-то и оно, — проворчал Шпиндель. — Они, блин, нас и здесь могут застукать. Сперва тех двоих найдут, а потом и сюда доберутся! Запросто!

— Чего делать-то? — явно паническим тоном пробормотал Шпиндель.

— Не знаю… — Епиха, опять же с большим опозданием, но сообразил, что они себя сами в мышеловку загнали. Он вспомнил, что, когда выходили из автобуса, мимо проехала машина темно-красного цвета и остановилась где-то впереди. Должно быть, те, кого они чисто случайно убили, посмотрели им вслед и, увидев, что они пошли в рощу, двинулись следом. А там, в машине, еще кто-то оставался. И сейчас, не дождавшись братанов, они небось пошли их искать. Может, еще и подмогу вызвали. На траве, пока они со Шпинделем волокли трупы, могла кровь остаться. До первой воронки доберутся наверняка, найдут, где их братки плавают… По следам дойдут до болота, а там по примятой осоке и камышу отыщут путь к озерцу и островку…

— Ай-и-и-и! — откуда-то из-за камышей донесся пронзительный визг, плеск воды, мат какой-то.

Епиха и Шпиндель услышали Нинкин визг и крики Клима, находясь почти в полукилометре от места событий. Что там, на краю камышовых зарослей, происходит, они не разглядели.

— По-моему, баба визжала, да? — спросил Шпиндель шепотом.

— Мужик вроде тоже орал. Может, кто-то из них в болото провалился… Хоть бы, блин, все там утопли, суки!

— Думаешь, это те, крутые? — испуганно пробормотал Шпиндель.

— А кто еще в эту трясину полезет? Наверно, они с собой ту бабу привезли, которую мы ограбили… — догадался Епиха. — Ты стрелять-то умеешь?

— Не-а, — стыдливо сознался Шпиндель. — Я только из духовушки в тире стрелял.

— Ща покажу… — Епиха не стал признаваться, что он тоже ни разу не стрелял из пистолета. Но он по крайней мере мог объяснить Шпинделю, как обойму вставлять, как с предохранителя снимать и так далее. Шпиндель уже успел проделать все нужные операции самостоятельно и готовился еще разок попробовать, когда Епиха насторожил уши.

— Тихо! По-моему, кто-то прет через камыши… Небось они.

Шпиндель ухватился за свой пистолет и залег у ствола дерева. Епиха тоже. Затаили дыхание, ждали, слушали… Плюхающие шаги и потрескивание камыша слышались все громче.

Теперь ребята со своего бугорка хорошо видели, как шевелятся камыши. Похоже, шел только один человек. И двигался он не по тропе, которую они протоптали, а гораздо правее. Кто именно — разглядеть пока не могли, камыш скрывал идущего с головой.

Прошло около минуты, и тот, кто ломился через камыш, вылез на открытую часть протоки.

— Это та самая баба! — зашептал Шпиндель. — В кожаном жакете…

— Вижу, — отозвался Епиха. — Неужели одна приперлась?

Он внимательно поглядел на камыш. Нет, нигде он больше не шевелился. Если б кто-то еще шел, было бы слышно и видно. По воде можно бесшумно плыть, но нельзя бесшумно ходить и ползать. А через камыши можно было либо идти, либо ползти.

Тем временем баба, оказавшись у края протоки по пояс в воде, сделала еще пару шагов, погрузилась по грудь, испуганно ойкнула и поплыла через протоку к островку.

— Сюда лезет! — возбужденно пробормотал Шпиндель. — Что делать будем? Стрелять?

— Посмотрим, — неопределенно ответил Епиха. — Оружия у нее нет вроде бы…

Он еще раз обшарил взглядом камыши. Фиг его знает, может, эту бабу послали, чтоб она их отвлекла, а сами втихаря подбираются? Но ничего подозрительного не увидел…

Нинка с трудом проплыла в одежде пять метров, но все-таки перебралась через протоку и, дрожа от холода, вылезла на берег островка. Продралась через камыши, окаймлявшие островок, и оказалась всего в нескольких шагах от деревьев, за которыми прятались Епиха и Шпиндель. Она их не заметила, устало села на траву, а затем повалилась на живот и заплакала навзрыд.

Этого ни Епиха, ни Шпиндель не ожидали.

— Чего она ревет? — заморгал глазами Шпиндель.

— Может, придуривается… — недоверчивый Епиха еще раз огляделся. Нет, больше никто не подползал и не подплывал к островку.

Нинка ревела от того, что накопилось в душе за этот сумасшедший день. День, в который ее успели ограбить, избить, несколько раз изнасиловать, а теперь еще и застрелить хотели. И еще — от понимания того, что теперь вся ее более-менее налаженная, привычная жизнь пошла под откос. Больше того — она была убеждена, что ей конец. Никто ее не защитит, никому она не нужна.

Она слышала, что Клим провалился в болото, но как он утонул, не видела. Догадывалась, что раз орал: «Помоги!», то мог и утонуть, но это, по ее мнению, ничего не меняло. Стоит ей вернуться в город — и через день-другой ее навестят парни Шуры Казана. Или на рынке, где она «лохотронит», или прямо дома. Увезут, затащат в какое-нибудь глухое место и начнут пытать, куда делись Жора, Сухарь и Клим. А что она скажет, как и что объяснит? Ей там такое устроят, что сегодняшние мучения на складе покажутся нежными ласками. Не ходить домой, спрятаться у хахаля, который ее сегодня с машиной подвел? У него через два дня жена с югов вернется, да и трус он… Если узнает, отчего она прячется, ни за что не примет. К тому же его братки знают, обязательно навестят. Всех подруг — тоже. Вообще не возвращаться в город? А куда денешься? У нее в карманах ни копейки, уехать не на что. Паспорта тоже нет, он дома остался. Да и куда ехать? Родни у нее нет в других городах, все здешние. Знакомые, правда, есть, но лучше, чтоб их не было. Нет, не уехать ей никуда! Остается одно — самой помереть, пока не убили…

Так она ревела минут пять, наверно. Пока все слезы не выревела.

Все это время Епиха со Шпинделем за ней наблюдали, но окликнуть не решались и между собой не шептались. Оба, не сговариваясь, опасались подставы. Фиг ее знает, вылезешь, а она выхватит пистолет из-под юбки и постреляет обоих… Баба-то бандитская! Сами они, правда, тоже пока стрелять не собирались. Тем более, что еще не были до конца уверены, получится ли это у них. Да и вообще страшно это, стрелять в живую, когда совсем недавно видели, как убитые выглядят.

Нинка решила умереть. Упасть в воду и утонуть. Все равно жизнь паршивая была, похабная, и многим сама она успела пакостей наделать. И на «лохотроне», когда заманивала дурачков счастья в лотерее попытать, и прежде, в молодости, когда ходила деньги на дефицитные товары собирать по предприятиям. А еще у нее были времена, когда она работала под проститутку и приводила денежных мужиков в один уютный двор, где их глушили по голове, грабили и раздевали. И другие времена были, когда Нинка бандитов на богатые квартиры наводила. Шубы продавала с понтом дела. Ходила по домам, звонила в квартиры, предлагала шикарную импортную дубленку — тогда дефицит был! — всего-навсего за пятьсот-шестьсот рублей. А они по тем временам до тыщи и даже больше стоили. Почти все бабы соглашались примерить и Нинку в квартиру пускали. Иногда покупали, иногда нет, но Нинка уже могла оценить, стоит эту квартиру брать или нет. Тех, кто покупал дубленку, грабили обязательно, и она потом к Нинке возвращалась… Но самое удивительное, очень редко кто из пострадавших Нинку подозревал в пособничестве ворам. Было ее за что сажать, а не посадили ни разу. Должно быть, приберегал ей Господь кару покрепче.

Нет, дожидаться, когда «Казаны» ее начнут живьем жарить, она не хотела. Лучше утопиться!

Она тяжело встала, поглядела по сторонам, будто желая проститься с белым светом… и увидела пацанов. Тех самых, из-за которых она сегодня столько страданий и мук пережила.

Епиха и Шпиндель, увидев, что тетка перестала плакать и поднялась на ноги, тоже вскочили и наставили на нее пистолеты.

— А-а! — истерически заорала Нинка. — Вот вы где, гаденыши! Вооружились, да?! С пушками, да?! А плевать я на вас хотела! Стреляйте!!!

И, испустив какой-то почти звериный рев, от которого у обоих ребят мороз по коже прошел, ринулась прямо на них. Думала, что они выстрелят и убьют — все быстрее, чем в воде захлебываться. Епиха вообще-то нажал на спусковой крючок, но пистолет не выстрелил. Так получилось потому, что, разобъясняя Шпинделю, как обращаться с оружием, Епиха свой «ПМ» поставил на предохранитель, а снять — позабыл. А Шпиндель, у которого пистолет был в боевой готовности, едва увидев страшное лицо этой разъяренной бабищи — ему, маломерку, она жутко здоровой показалась! — шарахнулся назад, запнулся о корень дерева и полетел наземь вверх тормашками. Слава Богу, что пистолет вылетел у него из рук, не выстрелив, и благополучно шлепнулся на траву неподалеку от камышей.

Епиха, конечно, был более хладнокровным и даже, возможно, сумел бы снять пушку с предохранителя, если б у него времени хватило. Но налетевшая Нинка так толканула его обеими руками в подбородок, что Епиха, выронив оружие, отлетел к дереву и, чухнувшись башкой о ствол, на несколько минут потерял сознание.

— Тетенька! — испуганно взвыл Шпиндель, когда Нинка устремилась на него. — Не надо! Я больше не буду!

Нинка сгребла тщедушного пацаненка за шиворот, да так сдавила, что Шпиндель едва не задохнулся:

— Сумки воровать, сукин сын?! Убью! — И с этими словами швырнула его наземь, как нашкодившего котенка. Затем подхватила с земли пистолет Шпинделя и навела на затрясшегося от страха парнишку. Он от ужаса закрыл лицо руками и жалобно выл:

— Не надо! Не надо, тетенька!

Нинка бы пальнула — не было у нее никакой жалости к этой шпане! — но тут ей пришло в голову, что этим засранцам надо на своей шкуре испытать пережитое ею по их вине.

Она приметила тот самый толстый корень, о который запнулся Шпиндель. Этот корень торчал из земли как пологая дуга.

— Жить хочешь?! Снимай ремень! — приказала она Шпинделю, потрясая пистолетом. Тот торопливо выдернул пояс, Нинка гаркнула:

— Руки давай! — И прежде, чем Шпиндель успел сообразить, ловко и крепко стянула ему запястья хитрым милицейским узлом, вполне способным заменить наручники. К тому же из этого узла торчал достаточно длинный конец ремня, которого хватило, чтобы привязать Шпинделя к корню-дуге. Узел этот ей показал когда-то один из любовников, бывший мент. Затем Нинка оттащила от дерева только-только начавшего очухиваться Епиху, а затем, пока он еще плохо соображал и не очень понимал, что происходит, выдернула у него из штанов ремень. Пара минут — и Епиха был привязан точно так же, как и Шпиндель.

После этого Нинка испытала темное, злое и щекочущее нервы ощущение: оба этих сопливых подонка были в ее полной власти! Примерно такой же подонок, жуть как давно (Нинке тогда всего четырнадцать было!) изнасиловал ее, заманив на чердак, где голубей держал. И тому, который годом позже «познакомил с анальным сексом», было не больше. И еще был гаденыш лет семнадцати, который ее в лифте ножом ударил, уже взрослую, тридцатилетнюю бабу. Того, последнего, «лифтера», братки, навещая Нинку в больнице, поклялись отловить. И точно — отловили, а затем пахан, которого она тогда ублажала, пригласил ее поглазеть на то, как этого «лифтера» петушат большим народным хором… Вот тогда у Нинки было почти такое же ощущение, как сейчас: возмездие вершится!

И все-таки сейчас ощущение власти было куда острее. Во-первых, потому, что тогда не ей принадлежало решающее слово. А во-вторых, сейчас над ее собственной головой висела угроза жутких мук и смерти. Оторваться напоследок — вот чего она желала!

ПЫТКА

Нинка присела над мелко дрожащим от страха Шпинделем, просунула ему руки под живот, ловкими движениями расстегнула на нем штаны и рывком стянула их вместе с трусами настолько, насколько позволяли его резиновые сапоги и даже ниже, вывернув наизнанку. Шпиндель только трясся и ничего не мог произнести. Затем та же операция была проделана и над Епихой, который все еще не очень врубился в ситуацию и только пробормотал:

— Зачем? Холодно же, блин?!

— Сейчас согрею! — зловеще произнесла Нинка. — Жарко станет!

Она подобрала сигареты и зажигалку, лежавшие на рюкзачке, закурила, с минуту поразмышляла… Сатана бы содрогнулся, узнав о тех мыслишках!

Нинка, держа в зубах сигаретку, присела, подцепила Шпинделя за левое бедро, а Епиху — за правое и развернула их задами друг к другу, а затем уселась на них верхом, крепко зажав коленями их ноги.

— Уй! — жалобно взвыл Шпиндель от боли в суставах. — Вы нам руки вывернете! Больно же!

— На то и надеюсь, что больно! — ухмыльнулась баба, пуская дым струйкой. И специально немного ерзнула, чтоб у них напряглись все связки.

— Что ж ты делаешь, зараза? — простонал Епиха. — Суставы трещат!

— Раньше времени не выверну! — почти нежно ответила Нинка, рассматривая, что у этих пацанов спереди подвешено.

— Ты что, садистка, да? — теперь уже и Епиха испугался не на шутку.

— Может быть, — хмыкнула Нинка многообещающе. — Но сперва поговорить с вами хочу, пообщаться… Кто вас послал сумку воровать? Отвечайте, зассыхи малолетние!

И прижала огонек сигареты к Епихиному бедру.

— Уй-я! — взвыл тот. — Никто нас не посылал! Мы сами…

— Правда? Он правду говорит?! — воркующим голосом произнесла Нинка, придавливая сигарету к тощему боку Шпинделя.

— А-а-ай! — заверещал тот. — Правду! Мы сами придумали, тетенька! Сдуру! У нас денег не было, кушать хотелось! Епиха задолжал Угрю! Двести рублей! Не жгите-е!

— Это я на твоей попочке букву «Н» написала. Чтоб ты, пизденыш, помнил, кого грабил. Меня Ниной зовут. Запомнил?

— Я не буду больше, честное слово! — выл Шпиндель.

— Это хорошо, — осклабилась Нинка, вернула сигарету в рот, сделала маленькую затяжечку. А на коже у Шпинделя остались семь коричневатых пятнышек, действительно похожих на букву Н.

— Так, — она повернулась ко второму «подследственному», — это тебя Епиха зовут?

— Да, — пробормотал тот.

— Значит, ты Угрю двести рублей задолжал и для этого коробку с баксами свистнул? Да?

— Не знал я, что там баксы! Не зна-ал! Больно же, сука! А-а-а! — орал Епиха, пока Нинка с хладнокровием гестаповки выжигала ему на заднице букву Н. А затем вдавила сигарету в кожу и не убирала до тех пор, пока там не появилась черная ямка. Запахло паленым.

— Это тебе за «суку»! — объяснила она. — Значит, ты, пидор, задолжал и сумки тырить пошел? А если б там у меня последние деньги лежали?! Если б мне детей после этого не на что кормить было? А?

Пафосные фразы насчет «последних денег» и «детей кормить нечем» Нинка произнесла в чисто воспитательных целях. У нее и деньги были не последние, и детей не имелось.

— Ну, что молчишь?!

Бычок сгорел до фильтра, и на сей раз Нинка ограничилась тем, что оттянула Епихе кожу на животе и вонзила в нее острые крашеные ногти большого и указательного пальцев.

— У-я-а! — простонал, дергаясь, Епиха. — За электроникой на последние не ходят! Пусти-и!

— Последние не последние, — прорычала Нинка, — какое твое дело? Ты знаешь, что, когда твой кореш удирал и старуху с ног сшиб, она до смерти убилась?! Ублюдки! А знаешь, что мужика, который за ним гнался, крутые как свидетеля убрали?! А знаешь, что меня из-за этих денег три кабана в задницу отодрали, а потом еще и ремнями пороли?! И сюда привезли, чтоб убить. Ты понял или нет?!

— Поня-ал! — выл Епиха, корчась от этих мучительных щипков.

— Очень хорошо, что понял… — прошипела Нинка. — Хотя, наверно, не до конца. А ты понял, что я вам сейчас могу яйца отрезать и пипихи с корнем повыдирать?! Нет?!

— Не надо-о! Тетя Ниночка, пожалейте-е! — совсем по-детски запищал Шпиндель.

— Живо толкуйте, где Жора и Сухарь! Кто их мочил и где лежат? — Нинка чиркнула зажигалкой и опалила Шпинделю волосы внизу живота.

— Уй-й! — завизжал он.

— Не знает он! — воскликнул Епиха, которому стало на секунду жалко приятеля. — Это я, случайно! Топор бросил, а он в голову попал! А пистолет потом сам пальнул и второго убил. Нечаянно мы! Нечаянно! Мы их в воронке утопили, там, у начала болота!

— Отцы-матери есть у вас? — спросила Нинка, чуть смягчившись.

— Есть… — шмыгнул носом Епиха.

— Девок уже небось трахали, а?

— Н-нет… — промямлил Шпиндель.

— А ты? — Нинка еще раз щипнула Епиху.

— Я тоже… — сознался Епиха, который часто врал Шпинделю о своих любовных победах.

— Деньги здесь? — поинтересовалась Нинка.

— Да, — ответил Шпиндель, — в рюкзаке, в кастрюльке.

— Брали оттуда что-нибудь? Хоть одну бумажку?!

— Ничего не брали, честное слово! — побожился Шпиндель.

— Там все в пачках нераспечатанных, — подтвердил Епиха.

— Проверю! — пообещала Нинка. — Не дай Бог соврали!

— Не врали мы, честно…

— Ладно. Следствие закончено, суд удаляется на совещание, — объявила Нинка и пошла к рюкзачку. Вытащила скороварку, развинтила, принялась выкладывать и пересчитывать пачки.

Пока она этим занималась, пацаны лежали и охали.

— Убьет она нас, точно убьет… — всхлипывал Шпиндель.

— Блин, неужели никого рядом нет? Так орали и никто не пришел! — скрипел зубами Епиха. — Где эти рыбаки сидят? Уши им позаложило, что ли?

— А ты бы пошел, если б кто-то орал? — вздохнул Шпиндель обреченно. — Сам бы забоялся…

Епиха промолчал, внутренне согласившись с приятелем. Но неужто эта стерва им действительно яйца поотрезает? Мороз по коже… Он представил себе, как они будут орать, когда эта отвязанная начнет их кромсать ножом, как они потом будут загибаться, истекая кровью… Бр-р!

Нинка закончила считать деньги, уложила их обратно в кастрюлю, завинтила, затолкала обратно в рюкзак, потом пересмотрела вещи, которые Шпиндель забрал у Жоры. То есть обоймы с патронами, бумажник, в котором лежало 500 баксов, три тысячи рублей и записная книжка, нож-выкидуху с острым тонким лезвием и сотовый телефон. После этого она вернулась к пацанам.

— Оглашается приговор. Короче, вас за паскудство надо бы кастрировать без наркоза и оставить тут подыхать. Но поскольку вы дураки молодые и сопливые, а я женщина жалостливая, то все будет проще. Как я из-за вас пострадала, так и вам достанется. Даже немного меньше. Оттрахаете один другого в жопы, а потом я вас высеку и оставлю тут, привязанных. Захотите уйти — корень зубами перегрызете и уйдете.

Пленники выслушали приговор со смешанным чувством ужаса и облегчения. Конечно, это лучше, чем без яиц остаться, но…

— Все понятно? — спросила Нинка.

— Не очень… — пробормотал Епиха. — Мы ж не гомики, чтоб трахаться…

— Милок, — прищурилась Нинка, — была б у меня своя елда, я б тебе ее сама впиндюрила от души. Но не дал Бог, понимаешь? Конечно, ежели ты предпочитаешь, чтоб я тебе туда деревянный колышек засадила, сантиметров на двадцать, то это можно устроить…

Епиху аж передернуло: ну, зверюга! Он поглядел на корень, к которому были прикручены его руки, и с ужасом представил себе, как Нинка вдавит ему что-нибудь подобное…

— Да у нас не встанет просто-напросто… — пролепетал он.

— Не бойся, сынок! — процедила Нинка. — Это я обеспечу…

Она опять повернула пацанов спинами друг к другу, снова уселась на них верхом и протянула ладони к перепуганно съежившимся мужским достоинствам того и другого.

Нинка ухватилась за беспомощные, теплые и мягкие трубочки и начала их плавно подергивать. А приятно, блин!

— Не выйдет ничего… — сказал Епиха.

— Заткнись! — прошипела Нинка. — Выдерну вообще!

Шпиндель промолчал, ему, конечно, страшно было, но… и приятно тоже. Оказывается, когда баба это делает, даже такая старая и страшная, как Нинка, намного слаще, чем самому…

— Молодец, молодец! — Нинка почуяла, что у того, что поменьше, хреновина стала оживать. Оп! И уже стоит торчком…

— Какой орел! — похвалила она, ощупывая затвердевшую палочку. — Ну, раз первым собрался, будешь первым…

— Шпиндель! Коз-зел! — зашипел Епиха, поняв, что ему придется первому побывать в роли бабы. — Только попробуй, блин! Я тебя удавлю потом!

— Не бойся его, — сказала Нинка, ободряя Шпинделя. — Трахай спокойно, дело житейское.

— Я не умею… — пролепетал Шпиндель испуганно.

— Не умеешь — научим, не хочешь — заставим, — процитировала Нинка армейскую мудрость. Она, конечно, в армии не служила, но солдат у нее по жизни было великое множество.

Епиха завертелся, заелозил животом по траве, силясь перевернуться на спину, но руки-то были связаны, а увесистая Нинка придавила ему спутанные штанами ноги.

— Ты не бойся, — она легонько пошлепала Епиху по заднице. — Не ты первый, не ты последний…

Шпиндель, между тем, хотя и знал, что, когда Нинка уйдет, ему туго придется, неожиданно для себя расхрабрился и трахал Епиху не за страх, а за совесть. Хоть знал, что и ему, Шпинделю, предстоит испытать то же удовольствие, что Епихе.

Епиха тоже об этом вспомнил. Хрен с ним, пусть дерет, пока его верх. А там Епихина очередь настанет! Ну, Шпиндель, погоди! Как поросенок, блин, завизжишь!

— У! У! У! — учащенно выдыхал Шпиндель, ерзая на стонущем Епихе. Нинка уж давно не чуяла холода от своей мокрой одежды, ее грела ненависть и страсть.

— У-у-у! — Шпиндель кончил, и Епиха тут же заворочался:

— Слазь, сволочь! Разлегся! Теперь моя очередь!

В отличие от Епихи, Шпиндель все принял покорно, прямо-таки как должное. И наоборот, Епиха в отличие от Шпинделя никакой робости не испытывал. Ему объяснять и показывать не потребовалось. Сразу вошел в курс дела.

— Ладно, — сказала Нинка, подымаясь, — сами разберетесь!

Нет, ей не хотелось возбуждаться с этими пацанами. Ну его, а то еще расслабуха найдет. А ей еще надо всыпать им, так сказать, «на добрую память». Она вытащила из рюкзака нож-выкидуху и подошла к иве, росшей в двух шагах от бугорка. Срезала штук пять гибких зеленых прутьев, очистила от веточек, собрала в пучок и положила в воду. Потом взяла топорик, срубила толстую ветку, вырубила из нее два колышка и начала отесывать…

Епиха увидел, и весь азарт его торжества над Шпинделем разом прошел. Он испугался, вспомнив, что ему сулила Нинка.

— Не бойся! — ухмыльнулась она. — Это не для того, что ты думаешь…

Но Епихе было уже все по фигу, и он свалился со своего вынужденного партнера, так и не доведя дело до конца.

— Не надо на кол! — испуганно заорал он.

— Не психуй, — спокойно сказала Нинка. — Сказала же: не для этого!

Действительно, колышки ей были нужны для другой цели. Подойдя к Шпинделю, Нинка поставила острие между его икрами, у спущенных штанов и вколотила в землю так, что парень вынужден был лежать, вытянувшись в струнку, повернуться с боку на бок или на спину он не мог. То же самое она проделала и над Епихой.

Затем Нинка подобрала мокрые прутья, помахала ими в воздухе и подошла к пацанам:

— Ну, поразвлекались, мальчики? Понаслаждались сексом, да? А теперь самое веселое — порка!

Вж-жить! — Нинка размахнулась, и ивовые розги со свистом впились в ягодицы Епихи.

— Уй-я-а! — заорал тот.

Вж-жить!

— Ай-й! — второй удар достался Шпинделю.

Вопли пацанов распалили Нинку:

— Не сладко?! Не вкусно?! Вот тебе за сумку! Вот тебе за баксы! П-получи! П-получи!

Вж-жить! Вж-жить! Вж-жить! — злобно подсвистывали прутья.

Махала она изо всех сил, хлестала их по очереди, то Шпинделя, то Епиху, нещадно. Парни выли, визжали, корчились — боль была адская, и хоть отцы не раз угощали их ремнями в прошлые времена, ничего похожего они раньше не испытывали. А Нинка все больше входила в раж при виде их исполосованных задниц, на нее нашел настоящий садизм. Она уже не мстила за свои беды, а наслаждалась.

Когда Нинку проняло, она отшвырнула прутья, села на траву, обняла колени, глухо застонала, уткнувшись мордой в рукав жакета.

Минуты две так посидела, встрепенулась и огляделась. Уже вовсю сгущались сумерки. Теперь ей вдруг все стало казаться иным. Она ж нашла деньги Казана! Если она их привезет ему — она спасена.

Нинка подошла к охающим и всхлипывающим парням и сказала:

— Отлеживайтесь, ребятки, а я пошла!

Только тут Нинка вспомнила, что туфли утопила в болоте, но выход нашла мгновенно.

— Позаимствую я у тебя сапожки! — объявила она Шпинделю. — Епихины мне великоваты, а твои в самый раз. Даст Бог, не замерзнешь — лето на дворе.

Нинка собрала все вещички, закинула рюкзачок за плечи и, перебежав по стволу дерева над протокой, исчезла в камышах.

НЕЛЕГКАЯ ДОРОЖКА

Камыши и болото, а затем и рощу Нинка, как ни странно, проскочила довольно быстро. Проверила и воронку — да, так оно и было. Сквозь болотную ряску проглядывали мертвые лица Сухаря и Жоры. Странно, но Нинка от этого не только не испугалась, но даже не расстроилась. Скорее приняла к сведению.

Еще до того, как стемнело, она вышла к шоссе и сразу заметила, что Климова «девятка» стоит на прежнем месте. Сие значило, что Клим действительно утоп в болоте. Плакать по этому поводу Нинка тоже не собиралась, наоборот, даже обрадовалась: это означало, что братва еще ни о чем не знает.

Но вот на остановке автобуса ее поджидал облом. Оказывается, согласно висевшему на ней графику движения, следующий автобус до города должен был проехать тут в 6.35 утра. А сейчас по Нинкиным часам было только 21.36. То есть ежели ждать автобуса, то нужно тут куковать всю ночь, девять часов без одной минуты. С рюкзачком, в котором 600 тысяч долларов, и с двумя пистолетами, не считая ножа-выкидухи, — это не очень весело. Конечно, оружие может осадить какую-нибудь шпану, если еще здесь появится. Но зато это явный подарок для ментов. Могут заинтересоваться «девяткой», стоящей у обочины. А заодно и бабой, торчащей здесь, у остановки, с каким-то подозрительным рюкзачком. Нинка была темноволосая, черноглазая, полная — запросто можно за чеченку принять. А у них бабы такие — ого-го-го! — вокзалы взрывают. Может ментам взбрести в голову, будто она тут мост через Снороть заминировать хочет? Может. Паспорта у нее с собой нет — уже причина досмотреть рюкзак. А там всякой всячины полно. Можно, конечно, соврать, будто нашла все это в лесу и несла в милицию, но кто поверит?

Конечно, Нинка вспомнила про сотовый телефон Жоры. Но он, как выяснилось, здесь, в тридцати километрах от города, не фурычил. Впрочем, даже если б он работал, она толком не знала, куда по нему звонить. Разве что своему хахалю Феде, который сегодня утром подкузьмил ее с машиной. Конечно, он мог и успеть отремонтировать свои «Жигули», но надежда на это была слабая.

Вообще-то Нинка и сама умела водить машину. У нее даже права где-то дома валялись. Но от мыслишки завести Климову «девятку» и укатить на ней в город она сразу отказалась. Ключи от машины были у Клима, «девятка» у него стояла на сигнализации и имела целую кучу всяких противоугонов, о которых знал только сам хозяин. Он как-то хвастался, что даже если угонщику удастся взломать дверь — через разбитое стекло ее не откроешь! — то завести напрямую машину невозможно. А если учесть, что сигнализация на машине громкая — опять же Клим рассказывал! — то лучше к «девятке» вообще не лезть.

Оставалось надеяться на то, что удастся поймать попутку. Деньги были — из бумажника Жоры. Но что-то, хотя время было еще не очень позднее, машины со стороны города шли часто, а в город — ни одной. Грузовых и то не было.

Ко всем прочим бедам прибавился холод. Нинка ведь была одета во все сырое. Там, на острове, она так разогрелась, что не заметила, как несколько часов босиком по мокрой траве проходила. Потом, когда возвращалась, тоже не замечала мокрой юбки и прочего. Торопилась, шла быстро, не мерзла. А здесь, на бетонной остановке, сразу ощутила, как руки-ноги мерзнут. Так и простыть недолго.

Минут через пятнадцать Нинка почуяла, что у нее зуб на зуб не попадает. Пешком, что ли, в город двинуться? В конце концов, на ходу хоть согреться можно. Но тридцать верст — это не шуточки. Нинка здорово устала за этот день, с утра маковой росинки во рту не было. Все ноги оттопала, все кости ноют, все болячки зудят — и еще тридцать километров пехом? А она уж не юная, иногда и сердце прихватит, и почки не в лучшем виде, и нервы ни в дугу… Так и сдохнуть недолго. А теперь, когда все вроде как поправилось, Нинка помирать не хотела.

Первые фары, светившие в сторону города, Нинка увидела лишь через полчаса ожидания. Выбежала, вытянула руку… А белый «жигуль» тормозить не стал. Пронесся мимо, зараза, обдав бензиновым душком — фыр-р! — и нету его. Хотя Нинка заметила, что сидело в машине от силы двое. Во гады, а? Испугались, что ли?! Видели же прекрасно, что баба одна голосует… Впрочем, могли и испугаться. Голосует-то баба, а на другой обочине стоит без огней «девятка» с тонированными стеклами. Фиг его знает, может, в ней пять мужиков с автоматами сидят?! Остановишься, чтоб усадить бабу, а «девятка» скоренько развернется, притиснет к обочине, мужики выйдут — и прощай, личный транспорт!

Следующей машине, появившейся минут через пять, Нинка даже голосовать не стала, потому что это была «Скорая» с мигалкой. Так неслась, только держись! Не иначе, какого-нибудь очень тяжелого больного из района в облцентр доставляла. Должно быть, еще живого везла, раз так торопилась.

Потом пришлось ждать еще минут пятнадцать. Нинка совсем продрогла, тем более что опять дождь пошел, да еще и с ветром. Причем ветер дул как раз с той стороны, с какой остановка была открыта и ни фига от него не защищала. Увидев лучи фар, Нинка решила, что загородит дорогу, ляжет на асфальт, как шахтеры на рельсы, но остановит эту машину.

Нинка встала на дороге, дальний свет ее ослепил, и она не сразу разглядела, кого именно останавливает. Пискнули тормоза, фары погасли, и Нинка аж охнула. Тормознула, называется! Ментовский «жигуленок» без мигалки. Один мент за рулем, второй вышел посмотреть, что за дура под колеса кидается. Дорога скользкая, мокрая, хорошо, что вовремя заметили…

В таких случаях Нинку чаще всего выручала врожденная склонность быстро оценивать ситуации. Шарахаться от ментов нельзя, убегать тоже. Сразу поймут: есть за что ловить, догонят и задержат, тем более что бегунья из Нинки никакая. Стоять и ждать, пока потребуют предъявить документы, которых нет, тоже без мазы. Поэтому Нинка, не теряя ни секунды, бросилась к ментам с воплем:

— Товарищ милиционер, умоляю вас, подвезите до города! У меня с мамой плохо, второй инсульт! Ради Бога и всех святых!

Точно рассчитала, «лохотронщица»! Встречаются еще менты, которые верят на слово. Тем более что этот сержант был молодой и неопытный. Возможно, правда, что и опытный на Нинкину хитрость попался. Баба трезвая, водкой не пахнет, но явно немного не в себе от волнения, к маме спешит, может, и в живых не застанет…

— Садитесь, — сказал сержант, открыв перед Нинкой заднюю дверцу. — Подбросим, раз такое дело…

На борту «Жигулей» было написано: «РОВД Лузино». Нинка влезла, сняла рюкзачок, положила на колени, села нахохлившись, прикрыв лицо руками. Даже несколько раз шмыгнула носом. Получилось очень похоже, будто она страдает-переживает. На самом деле Нинка лихорадочно соображала, что врать, ежели кто-то из ментов безо всякого подвоха спросит насчет того, откуда она сама. Она ведь даже не знала, какое тут поблизости село есть. Поэтому на всякий случай решила соврать, что живет в городе, а в Лузино у сестры гостила. Ну а сегодня вечером муж позвонил: срочно приезжай, с мамой плохо… Поймала частника, доехала до моста, а у него машина изломалась, видели, наверно, красная «девятка» стоит?

Впрочем, ни молодой сержант, ни водитель никаких вопросов ей не задавали. Очень тактичные попались, что ли? Должно быть, Нинка и впрямь выглядела скорбной и убитой горем.

Водитель гнал быстро, и уже через двадцать минут «жигуленок» вкатил на улицы областного центра.

— Остановите, пожалуйста! — попросила Нинка у остановки трамвая. — Я сойду.

— Может, вас прямо до больницы довезти? — предложил сержант.

— Нет-нет, спасибо! Неудобно, я вас от службы отвлекаю… Я вам ничего не должна? — Нинка загодя приготовила сотню из бумажника Жоры.

— Что вы, — засмущался сержант, — ничего, конечно! Главное, чтоб с мамой все было в порядке.

— Я за вас Бога молить буду! — пообещала Нинка, выскакивая с рюкзачком из машины и с быстротой, не свойственной дамам ее полноты, заскакивая в подошедший трамвай. Лузинские менты развернулись и покатили обратно, а трамвай, в котором было всего с десяток пассажиров, неторопливо покатил в центр города.

Нинка села на сиденье, отдышалась малость и прикинула, что делать дальше.

Вообще-то на этом трамвае она может доехать до дому. Пять остановок всего. Плюхнуться в ванну, отогреть ноги, суставы и прочее. Переодеться в сухое и теплое. Пожрать, наконец, сто грамм хлопнуть для здоровья. Только вот удастся ли ей это? Шура Казан мог запросто послать туда парней, если Жора докладывал ему, как они собираются вызволять бабки из «Аудиовидеотехники». Запросто! У Жоры ведь офис есть, там какие-то ребята дежурят. Если Казан им позвонил или своего человека прислал, он уже знает, кто сидел в «девятке». И о том, что эта «девятка» «не вернулась на базу», тоже знает. Какая-нибудь «бригада» уже прокатилась по адресам Жоры, Сухаря, Клима и до Нинки тоже добрались. Могут ее сцапать и отвезти к Казану. Конечно, она сама к нему собиралась, хотя, конечно, и не знала толком, как до него добраться. Но одно дело, если она сама придет и принесет скороварку с баксами, совсем другое — если ее притащат вместе с этой скороваркой. Почувствуйте разницу! Фиг тогда докажешь Казану, что не собиралась заныкать деньги… Он ей матку вывернет и сиськи отрежет! Тем более, если еще найдут пушки Жоры и Сухаря. Еще подумают, будто она их замочила. Конечно, Нинка может их проводить обратно на Снороть, на островок в камышах. И даже можно пацанов предъявить, если они за эти два часа еще не отвязались. Только в любом случае Казан ее живой не оставит. Потому что не сама пришла, а привели. Нет, домой нельзя. Надо срочно искать Казана.

Тут тоже были сложности. Он же все-таки не такая личность, чтоб всем сообщать свой домашний адрес или хотя бы служебный телефон. И как его зовут по-настоящему, не знают даже такие бригадиры, как Жора. Может, он вовсе и не Шура, а Иван Иванович какой-нибудь. В лицо его тоже очень ограниченное число людей знает. А тех, кто им шибко интересуется, вряд ли захотят проинформировать. Скорее замочат. Вот и ищи его при таком раскладе.

Конечно, можно не выходить на своей остановке, а проехать еще пару и высадиться поблизости от офиса Жориной бригады. Там, конечно, знают, как связаться с Казаном или с его окружением. Но как поведут себя тамошние парни, если Нинка вывалит им на стол шестьсот тысяч баксов? Да, можно было надеяться, что они пересчитают все купюры и честно-благородно отправят Казану, а Нинку мирно отпустят до дому. Если бы был жив Жора, они так поступили бы однозначно (это Нинке так казалось). Но ведь Нинке так и так придется им сказать, что Жора мертв. Соответственно, у этих ребят может появиться нескромное желание насчет этой самой кастрюльки. За ее содержимое отвечал Жора. Вот пусть Казан и ищет Жору, а они разберут «зелень» и сделают ноги. Предварительно, конечно, спровадив Нинку на тот свет. На фиг, на фиг такое счастье!

Может быть и другой вариант, тоже исключающий Нинку из жизни. Мальчики приберут деньги, отправят их Казану, а ее уделают. Мол, лишняя была, то да се…

Когда насчет этого подумала, ей показалось, что ее и сам Казан может лишней сосчитать. Даже если она ему эти денежки принесет на блюдечке с каемочкой. Лишняя она, лишняя! Она ведь по идее даже не должна была знать, что именно забирает в этой самой красивой коробке из-под компьютерной платы. Принесла, отдала Жоре и забыла — вот что должно было быть в идеале. А она уже знает, что это шестьсот тысяч баксов, к тому же принадлежащие Шуре Казану. Или, по крайней мере, ему присланные. За такие знания надо мочить немедленно. Ох, дура она, дура, девочка наивная сорока трех лет от роду! Ей ведь чудом повезло! Жора не побоялся ей обмолвиться про Казана только потому, что она уже с того момента, как коробку украли, была обречена. Если б Жора и Сухарь не погибли, а почикали тех пацанов, то ее очередь была бы следующей! И она, после того, как ей фантастически повезло, сама в петлю полезла — перед Казаном выслуживаться!

Опять Нинкину душу сдавила обреченность. Такой жалкой, маленькой, никчемной и беззащитной сама себе показалась, что хоть вешайся! Или стреляйся, благо, есть из чего.

Ей вдруг стало до боли обидно, что она, прокатившись с лузинскими ментами до города, не успела до всего этого додуматься. Потому что если б додумалась, то отдала им и деньги, и пистолеты, и все-все-все… И, может быть, этот самый Шура Казан уже сидел бы в сизо, а ее охраняли бы десять ментов, как очень полезную свидетельницу. Но сделанного не воротишь.

Что же делать-то? Может, все-таки домой поехать?!

Тут она в очередной раз посмотрела на все другими глазами. А с чего это Казан пошлет своих драгоценных людей прямо к ней, если еще не выяснил, где Жора, Сухарь и Клим? Может, завтра или послезавтра он и Нинку примется искать, но сначала озаботится отсутствием Жоры. А Жора, помнится, там, на складе, где Нинку насиловали и пороли, проговорился, что деньги Шуре нужно привезти завтра до полудня. У Нинки это все после пережитого на козлах из головы вылетело, а теперь вот вспомнилось.

В общем, время еще есть. Надо вылезать, забежать домой, забрать паспорт, переодеться, собраться — и на вокзал. Сесть на какой-нибудь проходящий до Москвы, а там среди девяти миллионов постоянных и трех миллионов приезжих затеряться нетрудно. И Шура Казан там будет никто. А Нинка, если поведет себя по-умному, до старости сможет прожить, не работая.

Нинка выскочила на своей остановке. Улица, по которой ходил трамвай, была хорошо освещена, по ней еще народ вовсю расхаживал, несмотря на то что время уже приближалось к полуночи. А Нинке надо было сворачивать с нее в довольно мрачный, темный переулок и топать мимо нескольких облупленных пятиэтажек в самую крайнюю, пятую по счету.

А вдруг все-таки ждут? Не углядишь сразу в такой темноте… Правда, они если и поджидают, то не на улице, а где-нибудь у квартиры. Конечно, среди них будет кто-нибудь, кто знает Нинку в лицо, то есть знакомый, но на улице есть шанс случайно разминуться, а у квартиры не разминешься. Могут даже в саму квартиру залезть — замочки у Нинки неважнец. Вот если она успеет к себе домой проскочить, взять ее потруднее будет. Там у нее с внутренней стороны такой засов стоит, что его никакой фомкой не своротишь. Проще дверь с петель снять. Но туда еще добраться надо…

Отойдя с освещенной улицы, Нинка сняла рюкзачок и вынула из него один из пистолетов с глушителем. Засунула его за поясок юбки и прикрыла полой кожаного жакета. Днем и по людным улицам так, конечно, не походишь — заметно будет, но для пустынного и темного переулка — самое оно. Правда, стрелять из пистолета в людей ей еще не доводилось, но как с этой фигней обращаться, она знала. Были у нее такие, вооруженные, любовники. Даже пострелять давали по мишеням или по бутылкам. Конечно, снайпером Нинка не стала, но метров с пяти в бутылку попасть могла.

Убедившись, что сумеет выдернуть пистолет довольно быстро, Нинка пошла дальше. Сзади шумели автомобили, проносившиеся по большой улице, а здесь было тихо. Большинство окон уже не горели, а из тех, что еще светились, слышались неясные звуки работающих телевизоров. Кое-где брякала посуда, кто-то что-то бормотал, но все это особого шума не производило. Нинка миновала одну пятиэтажку, другую, третью… И вдруг, как гром среди ясного неба, из рюкзака послышалось: тю-лю-лю-лю! Нинка аж передернулась, но сообразила, что это заработал Жорин сотовый. Точно, она ж его включала на остановке, когда пыталась позвонить своему Федечке гребаному! Включила, а выключить забыла. Вот некто, кому нужен был Жора, и дозвонился…

СОВСЕМ ПРИЯТНО

Нинка сначала и не думала отвечать. Прошла еще метров пятнадцать, стараясь не обращать внимания на пищалку. Но зуммер не унимался, действовал на нервы. Кроме того, Нинку разобрало чисто бабье любопытство: кто ж это звонит? Уж не Казан ли? И она остановилась, вытащила телефон, открыла, немного робея, отозвалась:

— Але!

— Будьте добры, позовите Жору, — произнес солидный такой, рокочущий бас.

— Извините, а кто его спрашивает? — поинтересовалась Нинка. — Случайно не Шура?

— Вам, девушка, лучше называть меня Александром Петровичем, — довольно корректно произнес собеседник. — Но я жду Жору. Он мне обещал, что позвонит часа в два дня, а сейчас двенадцать ночи без малого. Он как, не очень пьяный?

Нинка сообразила, что этот самый Александр Петрович полагает, будто Жора нажрался и находится у бабы. Очень соблазнительно было соврать что-нибудь. Еще больше хотелось просто-напросто закрыть и выключить телефон. А затем побежать бегом и действовать по тому плану, который Нинка наметила перед высадкой из трамвая. Но голос у мужика был такой приятный и к себе располагающий, что Нинка — бабье настроение, что флюгер! — неожиданно для самой себя ответила:

— Нет, он не пьяный. Но у него большие сложности по жизни.

— Вот как? — В голосе Александра Петровича прозвучала заметная встревоженность. — Такие большие, что к телефону подойти не может?

— Именно так, — ответила Нинка. — Но он меня предупреждал, что ему может позвонить друг по имени Шура.

Эта импровизация у нее как-то сама собой получилась.

— Даже так? — Этому сообщению Александр Петрович явно не поверил.

— Да. Он сказал, что может позвонить такой друг. Так вы Шура или не Шура?

— Ну, друзья меня Шурой называют. Он мне хотел передать что-то?

— Может, и вам, если вы тот самый Шура. Александров-то много. Нехорошо получится, если я перепутаю. Вы какой Шура? Он мне говорил, как вас друзья зовут, но я позабыла что-то. Не напомните? А то у меня память девичья…

— Ума не приложу, — хмыкнул Шура. — Может, Казан? Меня так в детстве называли.

У Нинки аж сердце екнуло, потому что она понимала: опять голову в петлю сует! Черт ее дернул завязать этот разговор! Правда, голос у этого Шуры был очень приятный, но ведь бандюга же крутой… Куда она, дура, лезет?!

— Да-да, — подтвердила Нинка. — Вы адрес Жориного офиса знаете?

— Ну, знаю.

— Я туда примерно через полчасика или чуть раньше подъеду. Вы туда сможете приехать?

— В принципе мог бы.

— Тогда позвоните туда, чтоб там были в курсе, ладно? А там увидимся, верно?! — Нинка еще и пококетничала.

— Договорились… — с некоторой озадаченностью в голосе ответил Казан.

Разговор завершился, и Нинка внутренне отматерила самое себя. Когда ж, блин, она перестанет быть бестолковой и любопытной девкой? Когда за полтинник перевалит или только когда семьдесят стукнет?! Это в шестнадцать лет было простительно искать приключения, не думая о последствиях! Ведь только что все обдумала, взвесила, приняла решение, так сказать, — и на тебе! Услышала приятный мужской голос — а ведь и уродищи иногда красивые голоса имеют! — и напросилась на знакомство, которое для нее может закончиться в канализации где-нибудь… Но она уже повернула в обратный путь, к трамвайной остановке.

Трамвай подкатил совсем пустой. Он, наверно, уже в парк торопился, но Нинку на борт принял. Ехать надо было всего две остановки, минут десять, не больше. Однако за эти десять минут Нинка столько передумать успела, столько поволноваться — жуть! Но доехала, вылезла и пошла в направлении Жориного офиса.

Нинка в эти места и днем ходила с опаской. Какой-то весельчак прилепил к этому микрорайону кличку «Гарлем». Товарищ этот, конечно, в нью-йоркском Гарлеме сам не бывал, но, должно быть, усердно глядел по телевизору доперестроечные передачки, в которых показывали облупленные и полуразвалившиеся дома с исписанными стенами, кучи мусора и негров-оборванцев, которые в них копаются. В здешнем «Гарлеме» все было точь-в-точь, только вместо негров по мусорным кучам ползали бомжи. Белокожими их было назвать трудно по причине жуткой замурзанности, но они все же принадлежали, как правило, к славянским национальностям.

Большая часть домов в «Гарлеме» находилась в том состоянии, когда снести и построить заново гораздо дешевле, чем ремонтировать. Процентов тридцать из них успели полностью выселить еще при Советской власти, но снести не успели, и теперь, при демократии, на этой площади с комфортом поселились бомжи. Рядом с ними, в тех домах, которые Советская власть позабыла выселить полностью, обитали отдельные жители с паспортами и пропиской, по уровню жизни от бомжей мало чем отличавшиеся. Здесь и фонарей-то не было вовсе, и электричество не ко всем домам подведено.

Чтоб добраться до Жориного офиса, надо было пройти аж три неосвещенных подворотни: сперва прямо, в маленький дворик между четырьмя нежилыми домами, далее налево, в тупичок между стеной дома и кирпичным забором, а потом еще раз налево, к беспорядочному скопищу деревянных и жестяных сараюшек. Сделав четыре поворота по проходам между сараюшками, можно было добраться до заднего двора старого двухэтажного дома, вполне прилично отреставрированного и чистенького. Фасад его выходил на неширокую улочку, пролегавшую между заборами каких-то предприятий, то ли совсем остановленных, то ли готовящихся к остановке. Там, со стороны фасада, была чугунная ограда с воротами, а за ней небольшой ухоженный скверик. Было и парадное крылечко с вывеской «Торговая фирма „Элегант“». Но это, так сказать, спереди. А сзади, то есть с той стороны, куда намеревалась подойти Нинка, был бетонный забор с колючей проволокой поверху, в котором имелась лишь узкая стальная калитка, над которой висел тусклый фонарик.

Нинка немало натерпелась страху, прежде чем дотопала до этой калитки. Уже войдя в первую подворотню, она вытащила пистолет и шла, держа его наготове. При этом ей не раз какие-то шевелящиеся тени по сторонам мерещились, шорохи и перешептывания слышались, казалось, будто кто-то за ней наблюдает, и так далее. Но дошла она вполне благополучно, должно быть, обитатели «Гарлема» почуяли, что баба вооружена и очень опасна.

Добравшись до калитки, Нинка спрятала пистолет на прежнее место, чтоб не пугать охранников, и постучала в железную калитку условным стуком. Брякнула висячая стальная бляшка, прикрывавшая глазок в калитке, охранник разглядел Нинку и с лязгом отодвинул засов. Когда она прошла на задний двор, охранник затворил калитку и, ничего не спрашивая, проводил Нинку к лестнице, ведущей в подвал. Там Нинку встретил другой охранник. Он провел в подвальную комнатушку, где светился телевизор и стоял стол с телефоном. Обоих охранников Нинка знала в лицо — они в разное время охраняли ее «лохотрон» от наиболее неуемных и наиболее крупно кинутых клиентов, но ей даже кликухи их были неизвестны. Однако они ее имя знали.

— Нин, нам насчет тебя звонили, — сообщил охранник с какими-то уважительными нотками в голосе, которых Нинка по своему адресу раньше не слыхивала. — Может, скажешь нам, где ребята? Чтоб мы хоть в курсе дела были хотя бы…

— Приедет ваш высокий гость — узнаете… — сказала Нинка, усаживаясь на стул в уголке комнаты, но не снимая рюкзачка. — Много знать вредно. Я закурю тут, можно?

— Можно… — кивнул охранник. — Ты извини, что мы лишнее спрашиваем, но нам тут весь телефон оборвали: «Где Жора?» А мы только знаем, что он с утра уехал, и ответить ничего не можем. Ищем по мобильному — ни хрена не отвечает. А нам орут: «Ищите, хоть на дне моря!» Знали бы, где нырять, нырнули бы…

В это время со стороны фасада, от ворот послышался певучий звук музыкального клаксона, сыгравшего несколько тактов из битлового «Yesterday». Такие клаксоны были писком моды в 80-е, но, видать, Шура Казан был человеком консервативным, с устойчивыми привычками.

— Босс! — Охранник аж напрягся, наскоро оглядел помещение, нет ли на виду чего-нибудь такого, что может начальству не поглянуться.

Сперва вошли два стриженых жлоба таких размеров, что Жорин охранник, далеко не маленький мальчик, показался рядом с ними подростком. А следом за ними появился Шура. Чуть-чуть поменьше ростом, чем его телохранители, но гораздо стройнее, без брюха, в отлично пошитом сером костюме, при галстуке и крахмальной рубашке. И на морду посимпатичней, даже старый ножевой шрам на подбородке особо отталкивающего впечатления не производил. Смотрелся он лет на тридцать пять, хотя в натуре ему было сорок четыре.

— Здравствуйте еще раз, — произнес Шура своим приятным голосом. — Мне сказали, что вас зовут Нина, это верно?

— Да, — ответила Нинка, как ни странно, почти не оробев.

— Вы говорили, что у Жоры неприятности по жизни и очень большие? — спросил Казан, усаживаясь в кресло. — Ну и какие именно? Не волнуйтесь, здесь все свои. Можно говорить от и до, как есть.

— Он погиб, — сказала Нинка. — Сухарь и Клим — тоже.

У Казана появилось на лице очень неприятное выражение.

— Может, вы оговорились, девушка? Такими вещами по жизни не шутят.

— Я не шучу, Александр Петрович. Нету их. Но то, что они должны были вам принести, — у меня.

— У вас или у кого-то еще? — спросил Шура.

Нинка мгновенно сообразила, что Казан подумал, будто Жору и остальных почикала какая-нибудь другая банда, а Нинку послали на переговоры в качестве посредницы, чтоб своих не подставлять.

— Нет, у меня, — сказала Нинка.

— Дома? — спросил недогадливый Шура.

— Почему? Здесь, — Нинка сняла рюкзачок и развязала стягивавшую его веревку. — Вот, в этой кастрюле…

— У нее пушка, — вполголоса предупредил Шуру бдительный охранник. — Осторожней, командир.

Должно быть, когда Нинка возилась с рюкзаком, телохранитель разглядел рукоять пистолета за пояском юбки.

— Может, отдадите оружие? — прищурился Шура. — А то я, блин, за вашу жизнь переживаю. Вдруг случайно в себя выстрелите?

— Вам пистолет нужен или эта кастрюлька? — спросила Нинка, бесстрашно состроив Шуре глазки.

— Ну, про кастрюльку я еще ничего не знаю, — Шуре эти глазки очень понравились. — А вот когда хорошенькая женщина при оружии — это ужас как беспокойно. Отдайте пушечку, а?

— Ради Бога, возьмите… — Нинка откинула полу жакета и повернулась к Шуре мягким боком. Телохранитель потянулся было к рукоятке, но Казан повернул на него строгий взгляд, и амбал сразу руку убрал. А Шура, гадский гад, прямо-таки обласкав взглядом Нинкину отнюдь не изящную фигуру, самолично вытянул пистолет у нее из-за пояска и отдал охраннику.

— Это чей? — спросил Казан. — Жорин?

— Не знаю, — ответила Нинка. — Либо его, либо Сухаря. Клим вместе со своим в болоте утонул.

— По-моему, нам с вами, девушка, надо о многом поговорить, — кладя Нинке ручищу на талию, произнес Шура, заглядывая Нинке в глаза. — Не находите?

— Я и пришла поговорить, — сказала Нинка. — Может, уберете руку для начала?

— Тут обстановка не очень подходящая для долгого разговора, — заметил Казан. — И народу слишком много. Не хотите прокатиться в более уютное место?

— А если я скажу, что не хочу, вы насильно повезете?

— Скажем так: добровольно-принудительно.

Еще час, даже, наверно, полчаса назад Нинка бы испугалась такого предложения. Прямо-таки затряслась бы от страха. А сейчас, как ни странно, никакого страха не испытала. Даже не потому, что подумала, будто у нее шансы выжить увеличились. Нет, просто перебоялась всего за этот день, и ей стало все по фигу.

— Раз такое дело, — сказала она, — давайте прокатимся. Ничего, что я в резиновых сапогах? «Мерседес» не попачкаю?

— У меня, к сожалению, всего лишь «БМВ», — вздохнул Шура иронически. — Ничего, можно и в сапогах… Приберите рюкзачок, мальцы! Головой отвечаете!

И тут вообще чудо случилось, которое Нинку удивило несказанно. Шура подставил ей локоть, чтоб она уцепилась, и сказал:

— Вашу руку, леди!

Конечно, в этом действии просматривалась ирония и даже некоторая издевочка, но Нинку под руку не брали лет… хрен знает сколько. С ней вообще редко кто гулять ходил в прямом смысле слова. В молодости, конечно, ее и в кино, и в театры, и даже в рестораны водили, но за последние лет пять-шесть все как-то проще решалось. Либо сразу к себе домой приводили, либо к ней с бутылкой приезжали. А тут такой крутой мужик — и под ручку! У Нинки учащенно забилось сердце — это при всем ее богатейшем опыте и привычке относиться к мужикам, как к существам весьма опасным для жизни и здоровья, в самом лучшем случае — как к необходимому злу! Больше того, хотя она себе в этом признаться не могла, ее прямо-таки потянуло к Шуре. До того потянуло, что, если бы Шура прямо сейчас официально объявил, что повезет ее в такое место, где уютней убивать, но перед этим намерен трахнуть, она бы протестовать не стала… Находило на нее такое иногда. Хотя на недостаток мужицкого внимания ей пока было грех жаловаться, но это все мимо души проезжало. А тут фиг его знает что: услышала по телефону голос человека, которого больше всего страшилась, — и назначила ему свидание, увидела его воочию — и готова хоть на убой ехать!

Когда Нинка очутилась на заднем сиденье Шуриного «БМВ» между ним и одним из его бойцов, державшим рюкзачок со скороваркой и другими предметами — отобранный у Нинки пистолет тоже туда положили, — Шура спросил, перейдя на «ты»:

— Ехать с нами не боишься? Мы ведь бандиты все-таки.

— Боюсь, — ответила Нинка, — но не очень. Ты лучше в кастрюльку загляни. Мне Жора сказал, что это самое, которое в ней лежит, тебе завтра к полудню требуется.

— Звонарь он порядочный… Говорят, что о покойниках плохо не говорят, но тебе этого знать не следовало. Понимаешь, девушка, в нашем мире так все запущено, что никому не нужно лишние знания иметь. От них головы иногда лопаются. Товарищ Гитлер вообще считал, что бабам надо знать киндер, кухню и кирху. То есть церковь. Я в этом вопросе его поддерживаю, хотя в целом не уважаю. Конечно, не твоя вина, что Жора недержанием страдал, но жизнь он тебе этим здорово осложнил.

— А ты бы хотел, чтоб эта «зелень» к тебе не доехала? — игриво-нахально поглядывая в глаза Казану, спросила Нинка.

— Понимаешь, подруга, — ухмыльнулся Шура. — Я вообще не знаю ни о какой зелени, которая в этой скороварке может лежать. Я, конечно, люблю и кинзу, и петрушечку, и укропчик, и лучок к пище приправлять, особенно к шашлыку и кебабу, но целой кастрюли мне не надо. Ежели ты имела в виду, что тут какая-то другая «зелень» лежит, то жизнь твоя осложняется еще больше. Глазки у тебя, конечно, приятные, и мне вообще-то такие кубышечки, как ты, очень по сердцу, но пока о любви речь не идет. Давай-ка, дорогая, расскажи по порядку, что вы там навертели за сегодня. А я потом решу, что с тобой делать. Будь пооткровенней, говори все, как было…

— У тебя выпить есть? — спросила Нинка недрогнувшим голосом. — Я вся измерзлась за сегодня, промокла до нитки, до сих пор сырая, видишь?

И прижала ладонь Казана к своему бедру, обтянутому все еще не обсохшей юбкой.

— Ладно, — ответил Шура, открывая маленький бар, — коньячок употребляешь?

— Запросто, — кивнула Нинка и с удовольствием приняла из рук Казана стограммовую стопку.

После этого ей стало совсем приятно. Более того, все те события, которые с ней произошли за вчерашний день — новые сутки уже начались! — в подогретом крепким пойлом мозгу приобрели несколько иную окраску, и она рассказывала о них так, как ни за что не стала бы рассказывать в трезвом виде. Впрочем, в изложении фактов она практически ничего не наврала, не добавила никаких домыслов насчет того, чего своими глазами не видела, и не опустила даже те детали, которые особо не влияли на ход событий. Наверно, можно было бы более скупо поведать Шуре о том, как ее насиловали и пороли на складе, как ее трахал Клим и как она расправлялась с Епихой и Шпинделем. Но хмельной язычок Нинки ничего не стеснялся, и сидевший справа от нее телохранитель Казана аж заерзал от обилия всяких сексуальных подробностей. Наверно, и у самого Казана этот рассказец кое-какие эмоции будил. При этом у Нинкиных слушателей создавалось впечатление, будто пережитое на складе было для нее прямо-таки морем удовольствия и за бесплатно с Климом утопило ее в наслаждении.

ВЫРУЧАЙ, НИНУЛЯ!

Между тем иномарка выкатила за пределы города, причем на приличное расстояние. Нинка краем глаза за дорогой посматривала, но то ли спьяна, то ли по неведению не могла понять, куда ее везут. Опять-таки ее бы страх пробрать должен был, когда свернули с большого шоссе вправо, на какую-то асфальтированную дорожку. Только запомнила мелькнувший в свете фар указатель: «АО „Лысаково“». Сначала дорога шла через поле, с обеих сторон мокли под дождем какие-то злаки. Впереди просматривались редкие огоньки села, давшего название бывшему колхозу и нынешнему акционерному обществу. Непосредственно за кюветом, вдоль дороги, несплошной полосой тянулись кусты, местами довольно густые, местами совсем редкие.

Нинка завершила свой рассказ тем, как дождалась звонка от Шуры Казана.

— Вот и все, — сказала она. — Все, как на духу, а дальше ты уже знаешь. Еще сто грамм можно? А то охрипла, пока говорила.

— Налей, — разрешил Шура, пребывая в глубокой задумчивости.

Нинкина история у него вызывала двойственное ощущение. С одной стороны, он как-то подсознательно чувствовал, что многое из того, о чем поведала баба, есть суровая правда жизни. Хотя многое казалось почти невероятным. Например, то, что два пацана разделались с Жорой и Сухарем. Скорее, он поверил бы в то, что Нинка их сама перестреляла.

Большой доверчивостью Казан никогда не страдал. Он прекрасно знал, что некоторым людям свойственно врать и устраивать разные подставы. Например, ментам, комитетчикам и даже браткам из конкурентских контор. Правда, после того, как все местные авторитеты с октября прошлого года пришли к консенсусу в казино «Чик-чирик», в городе и губернии воцарилось определенное равновесие. Однако весной его чуть было не поломали два заказных убийства, когда взорвали «шестисотый» солидного человека по кличке Крюк и завалили на даче из снайперской винтовки уважаемого Леху Пензенского. Потом узнали, что эти пакости организовал паскудный гражданин Шкворень, прокладывавший дорогу некоей московской конторе. Шкворня тоже заделали — правда, при очень неясных обстоятельствах, и вот теперь, тьфу-тьфу, уже четвертый месяц, как ребята жили дружно.

Однако кто-то ведь прицепил РУОП к «Аудиовидеотехнике»? Прицепил! Кто? Как узнал про этот канал? В голову ни хрена не шло, а тут еще эта Нинка со своей сногсшибательной информацией… Единственным человеком, которому Шура разрешал знать, что в коробках, которые они изредка вывозят из салона, лежит «черный нал», был Жора. Но и тому никогда не сообщалась сумма. Более того, он должен был привозить коробки в заклеенном виде, не открывая и, уж конечно, ничего не пересчитывая. А теперь эта пухлая «лохотронщица» приносит на хвосте вот такую весть… Конечно, можно сейчас, когда «БМВ» въедет в Лысаково, приказать водителю свернуть направо, проехать 20 километров до заброшенного железорудного карьера и там эту самую Нинку урыть. Чисто для страховки, конечно. Если то, что она рассказала про Епиху и Шпинделя — правда, то пацаны, которые у нее уперли сумку, никуда не денутся. Конечно, они отвяжутся и сбегут, но в милицию сообщать о Нинкином насилии не пойдут. Вернутся домой, к отцам-матерям. И тоже наверняка рассказывать ничего не станут. В конце концов, не так трудно их найти, установить, что было на самом деле, и устранить, если они действительно слишком до фига знают. Таблетками накормить до отвала — и с них хватит. Никто и разбираться не станет. Таких шпанят, закайфовавшихся до смерти, чуть ли не каждый день находят.

Но Шура не был бы Шурой Казаном, если б поступил так просто. Потому что у него в башке выстроилась и другая версия событий. А что, если Жора скурвился? Зажал эту бабу, отодрал с друганами для острастки, отдал сотовый, пистолеты, прочее барахло, вручил кастрюльку с баксами, отпечатанными на ксероксе, или вообще с «куклами», где только верхние бумажки в пачке похожи на стодолларовые, заставил назубок выучить эту сказочку про пацанов и отправил на съедение к Шуре. А сам прибрал 600 тысяч — и тю-тю! Пока Казан разберется во всем, что намолола эта баба — которая скорее всего во все Жорины заподлянки не посвящена! — Жора с друганами махнет минимум в Хохляндию или Бульбашию — благо обе под боком, а максимум — хоть в Западный Иллинойс на крупное дело. А из этих 600 тысяч лично Шуриных — лишь 10 % комиссионных. Завтра в полдень он должен, кровь из носу, передать 540 тысяч людям, которые шуток не понимают. Задержишь передачу на сутки — надо будет забыть про свои комиссионные. На двое суток — придется добавлять 60 тысяч из своего кармана. Ну, и так далее… Борзеть и завязываться с ними на войнушку — стремно. Полетит весь бизнес, много голов и его, Шурина, тоже. Достанут!

Пока Казан мыслил, автомобиль подкатил к селу. Оставалось проехать каких-нибудь пятьсот метров до крайних домов, когда справа, из-за придорожных кустов, за которыми в этом месте, оказывается, находился выезд с полевой дороги, вдруг сверкнули фары и взревел мотор.

Прежде чем Казан и все остальные успели что-либо сообразить, с полевой дороги на асфальтовую вывернул грузовик, увесистый самосвал «ЗИЛ-130». И встал поперек проезда, чуть наискосок.

— Ах ты, пьянь колхозная! — взвыл Шурин водила, ударяя по тормозам. Еле-еле удалось притормозить, всего метрах в пяти от облезлого, заляпанного грязью и навозом кузова. Но самосвал освобождать проезд не спешил. Стоял себе поперек дороги и урчал мотором.

— Проезжай, корова беременная! — высунувшись в окно, заорал водила.

— Хрена ты его упрашиваешь?! — раздраженно рявкнул Шура. — Двинь ему в хайло, если башка не варит!

Водила и охранник, сидевший на переднем сиденье, дружно распахнули дверцы, выскочили из машины — разбираться с колхозником.

Та-та-та-та! — какая-то черная фигура высунулась из кузова самосвала, засверкали оранжевые вспышки. Длинная автоматная очередь разом подкосила и водилу, и охранника. Справа, из кустов за обочиной, выскочили еще две тени с автоматами и принялись в упор поливать огнем «БМВ». Пули забарабанили по корпусу машины, брызнули осколки стекла.

— Ой, мамочки! — взвизгнула Нинка, инстинктивно ныряя на пол кабины. Сверху, больно ударив ее по голове, упал рюкзачок со скороваркой, а затем всей стокилограммовой тушей навалился охранник, сидевший справа от нее. Поверх охранника со стоном рухнул Казан, и Нинка почуяла, что если ее не застрелят, то уж точно в лепешку раздавят. Топ-топ-топ! Один из налетчиков обежал иномарку сзади и еще несколькими короткими очередями полоснул по салону и задней дверце. Казан судорожно дернулся от удара пуль и вскрикнул:

— У-а!

После чего безжизненно обмяк. Нинка, которую ни одна пуля не задела, боялась не то что пошевелиться, а даже вздохнуть. Весь хмель с нее как ветром сдуло. Лежа на полу кабины, придавленная тяжелыми телами, она, стискивая зубы, чтоб не завизжать со страху, слушала, как налетчики топают вокруг машины и вполголоса переговариваются. Сквозь урчание мотора «ЗИЛа», работавшего на холостом ходу, послышался рокоток другого мотора, скрип рессор и шелест шин. С полевой дороги вывернула «Нива», проехала между грузовиком и иномаркой. До Нинки долетели голоса:

— Все, пора сваливать! Эти в нуле, в кабине тоже…

— Проконтролировал? Казан готов?

— Блин, я ему две очереди через стекло засандалил!

— Ты за него, как и за других, если в живых останутся, — ответишь, понял? Чтоб каждому — по контрольному в башку! Подчистишь все, сядешь в грузовик — и на 28-й километр. Ждем тебя там десять минут. Усек? Догоняй! Остальные — в «Ниву»! Погнали!

Хлопнули дверцы, «Нива» газанула и понеслась прочь от Лысакова, в сторону большого шоссе.

Нинка поняла, что сейчас тот, кого оставили «подчищать», начнет стрелять в головы. И тем, кто подает признаки жизни, и тем, кто не подает, — для спокойствия. Значит, притворяться мертвой бессмысленно. Все равно убьет.

Шаги того, последнего из налетчиков, слышались около капота «БМВ». Он явно нервничал. Наверняка злился на то, что на него эту «зачистку» навесили. Матерился себе под нос, рассматривая трупы водителя и охранника. Должно быть, ему не очень хотелось еще раз стрелять, тратить патроны на заведомо убитых. А главное — еще раз шуметь. Да и вообще ему задерживаться тут не хотелось, он бы с удовольствием уселся в «ЗИЛ» и понесся что есть духу следом за товарищами на 28-й километр. Однако боялся небось своего сурового пахана. Отвечать за огрехи пришлось бы по всей строгости…

Бух! — выстрелил все-таки, уперев ствол в затылок кому-то из тех двоих. Выстрел прозвучал заметно глуше. Бух! — и второго «проконтролировал». Нинка сообразила: сейчас придет сюда, заглянет в машину и всадит пули в тех, кто свалился с заднего сиденья. И в нее тоже.

Она судорожно дернулась, пытаясь спихнуть с себя тяжеловесного Казана и его телохранителя. Думала, может, как-то удастся выскочить, убежать… Но ничего, кроме шороха, не получилось. Да еще что-то тяжелое упало на пол кабины и громко грюкнуло, насторожив налетчика. А он, кстати сказать, в этот момент уже собирался садиться в грузовик, решив было наплевать на тех, кто оставался в кабине.

Когда Нинка услышала его приближающиеся шаги, то отчетливо поняла, что сама себя погубила своей возней. От отчаяния еще раз ворохнулась и… ладонь ее неожиданно скользнула по какой-то холодной железяке. Пистолет! Не иначе, это он со стуком упал на пол, выпал у Казана из-под пиджака. Нинка ухватилась за пистолет. Нет, это был не «Макаров», такой, как у Жоры или Сухаря, а какой-то другой, большой и угловатый. Она лихорадочно попыталась нащупать на нем что-нибудь похожее на флажок предохранителя, но такого не находилось. Хрен его знает, может, он и не настоящий, этот пистолет? Газовый какой-нибудь. Мать Пресвятая Богородица, спаси и помилуй! Ведь убьют сейчас, по-настоящему убьют!

Но этот, налетчик, услышав шорох в салоне иномарки, повел себя осторожно. Сделав машинально пару шагов к «БМВ», он вдруг сообразил, что если там кто-то живой прячется, то может его подловить на выстрел. Поэтому он дал еще несколько коротких очередей по салону со стороны левой передней дверцы. Нинку опять не задело, но она ощутила, как вздрагивает от ударов пуль труп охранника, лежащий у нее на спине. Почти все пули, которые выпустил налетчик, достались этому трупу.

Решив, что после этих очередей никто не уцелел, стрелок рывком распахнул левую заднюю дверь, ухватил Казана за ворот пиджака и выдернул из кабины на асфальт. После этого он уже не смог бы не заметить Нинку.

— И-и-и! — из глотки у нее вырвался пронзительный, прямо-таки поросячий визг. А палец нажал на спусковой крючок. Чик! — выстрела не последовало. Тот, с автоматом, вскинул оружие, нажал… и тоже облом! Парень в горячке весь магазин расстрелял, а заменить забыл. Он шарахнулся от двери, но в это время Нинка еще раз, уже чисто машинально, нажала на крючок, и совершенно неожиданно пистолет бабахнул, да так громко, что Нинка его чуть не выронила со страху. И, уж конечно, зажмурилась. Но при этом еще раз нажала на спуск, и еще, и еще…

Бах! Бах! Бах! — разохотившийся палить пистолет аж оглушил одуревшую от страха «лохотронщицу». Поэтому она не расслышала даже бряцанья автомата, выпавшего из рук налетчика, и уж тем более — мягкого шмяка, которым сопровождалось падение на асфальт самого стрелка, получившего от Нинки шальную пулю в глаз.

После четвертого выстрела Нинка ненадолго потеряла сознание. Просто с перепугу.

Когда она пришла в себя, никаких звуков, кроме урчания мотора «ЗИЛа», не слышалось. При свете подфарников самосвала она почти сразу увидела багровые лужи на асфальте около тел незадачливого киллера и Шуры Казана.

Нинка собрала все силы и выдернула ноги из-под охранника. На четвереньках выползла из машины. И тут же услышала глухой стон. Стонал Шура Казан. Как ни тряслась Нинка со страху, а все же нагнулась к нему. Казан открыл глаза и попытался приподняться на локоть, но тут же откинулся обратно. Тем не менее он остался в сознании и пробормотал:

— Во как влетели… Я думал, хана. Добьет контрольным… А ты хорошо стреляешь, зараза! Может, и машину водить умеешь?

— Умею… — пролепетала Нинка.

— Тогда выручай, Нинуля… Вези в Ново-Сосновку. На «ЗИЛе», у нашей все шины в дырках. Встать помоги!

— Тебя перевязать надо! — вякнула Нинка.

— Там перевяжут! — вяло матернулся Казан. — Вези быстрей, пока не сдох!

Встать он не сумел. Нинка, надрывая пуп, подтащила его к правой дверце самосвала, а затем втянула сперва на пол кабины, а потом и на сиденье. Кое-как усадив Казана, она захлопнула дверцу и, обежав машину, хотела было забраться на водительское место, но тут же вспомнила про рюкзачок со скороваркой. Превозмогая страх и отвращение, Нинка заползла в машину, подхватила рюкзачок, подобрала пистолет и с неимоверной для ее возраста и комплекции прытью запрыгнула на подножку кабины самосвала. Затем забралась в кабину, положила рюкзак под ноги Казану. Шура, должно быть, обессилев от потери крови, откинулся назад, и Нинка даже испугалась, решив, что он помер. Но едва она испуганно ойкнула, как он открыл глаза и очнулся.

— Нормально… — пробормотал он. — Поехали!

— Где эта Ново-Сосновка? — захлопывая дверцу, спросила Нинка.

— В той стороне, куда на «БМВ» ехали, — отозвался Шура. — Разворачивайся и крутись быстрее, а? Я ж сдохнуть могу, понимаешь?! Ради Бога, побыстрее!

— Понимаю, — сказала Нинка, включая заднюю передачу и хватаясь за здоровенную баранку самосвала. Крак! Бац! — это самосвал под Нинкиным мудрым управлением наехал на одного из убитых, раздавив покойному грудную клетку — она, слава Богу, даже не поняла, что произошло! — а затем толканул задом изрешеченную пулями иномарку, которая свалилась в кювет и перевернулась. Нинка вывернула баранку вправо, переключила передачу и так рванула вперед, что сама испугалась. Никогда такими здоровенными машинами не управляла. Ее на «Жигулях» ездить учили, а тут такой слон!

— Нормально, жми! — прохрипел Шура. — Мне живым надо быть, поняла? Все по асфальту, никуда не сворачивай…

— Да поняла, поняла! — огрызнулась Нинка.

Грузовик влетел в село, где светилось дай Бог с десяток огоньков. Народ спал! Или делал вид, что спал. У них за околицей автоматы строчили, а они хоть бы нос высунули! Ну, дела! Никакого переполоха, всем все по фигу. Если и мочат, то соседа, а не меня. В городе — это понятно, там люди даже тех, кто на одной лестничной площадке живет, в лицо не знают. Разве что бабки, которые все обо всех знать хотят. Но тут-то село, тут все знакомы, все на улице здороваются. Причем это ж не вымирающая деревенька на отшибе, где только бабки и дедки век доживают. Это ж центральная усадьба. Тут и парней, и мужиков матерых полно. Однако ж не суются, сидят по домам. Может, трусы все? Да черта с два! Не бывает такого, чтоб все поголовно были трусы. Просто понимают прекрасно, что против автомата с колом или даже с дробовиком не выйдешь. А один слабак с автоматом может дюжину верзил перестрелять…

Нинка пронеслась через мостик, потянула в горку на второй передаче, покатила через лес. Скосила глаза: Шура сполз набок, к дверце. Убрала правую руку от баранки, потрясла его за мокрый от крови рукав, заорала:

— Шурик! Очнись! Не помирай!

Казан пошевелился, пробормотал:

— М-молодец… Буди меня, если засыпать буду… А то не проснусь, на хрен… Жми! Совсем недалеко осталось. Сейчас в поселок въедем. Там будет магазин «Леокадия» и бар «Утиные истории», сразу вправо сворачивай и езжай до упора, метров триста по улице. Прямо в мои ворота упрешься. Ой, ма… Кажись, загнусь все-таки…

— Нет! — заорала Нинка, заметив, что Казан опять обмякает. — Не вздумай! Не помирай!

— Не помру, не помру… — пробормотал Шура. — Уговорила!

Впереди засветились желтоватые огни натриевых фонарей, горевших на улице Ново-Сосновки, дальний свет фар грузовика уперся в закрытые ворота.

— Там заперто впереди! — Нинка опять тряханула Казана за плечо. — Останавливаться? Там охрана стоит! Да отвечай же, блин! Не спи!

— Притормози! — сказал Казан. — Не надо давить, хорошие ребята…

Нинка остановилась у ворот, настороженные охранники с помповыми ружьями заглянули в кабину.

— Александр Петрович! — испуганно воскликнул один. — Вы ранены?

— Нет, придуриваюсь! — произнес Шура, которого пробило на сарказм. — Ворота открывайте, пидоры! Быстро!

Пока охранники суетились, Шура опять сник, и Нинке пришлось его трясти.

— Шури-ик! Не спи ж ты, козел драный!

— За «козла» — ответишь! — произнес Шура. — Особенно если я помру.

Ворота открыли, и Нинка с места в карьер понеслась по поселку.

— Нинуль, — неожиданно спросил Казан, — ты замужем?

— Нет, — ответила она. — А ты руку предложить хочешь?

— Ну, — произнес этот хам, находящийся на грани жизни и смерти, — рукой ты, наверно, и сама умеешь…

Нинка этот прикол мимо ушей пропустила и ответила по-простому, по-рабочему:

— Если не сдохнешь — потрахаемся…

— Заметано! — объявил Шура. — Теперь не помру, пока не трахну!

У него, паразита этого, даже голос пободрее зазвучал!

В этот момент Нинка уже вписывалась в правый поворот мимо магазина «Леокадия». Она даже не разглядела шикарные особняки и коттеджи, проглядывавшие из-за солидных заборов. Если б, допустим, она мимо такого поселка на автобусе ехала, то небось все глаза бы пропялила на то, как богатые люди живут.

— Если не откроют сразу — долби бампером! — приказал Шура, когда в конце улицы фары высветили бетонный забор с железными воротами. — Их, паскуд, иногда пугать надо!

Должно быть, он имел в виду охрану своей дачи.

Но ворота открылись гораздо раньше, чем Нинка до них доехала. Самосвал влетел в ворота, едва не сбив целую группу людей, которые, должно быть, прибежали встречать Казана. Но Нинка остановилась вовремя.

— Молодцы те, на внешних воротах, — похвалил Казан, — предупредили моих…

Нинка вдруг ощутила такую нечеловеческую усталость, будто это не Казан, а она сама пол-литра крови потеряла. В следующую секунду она потеряла сознание.

КОМУ НЕ СПИТСЯ В НОЧЬ ГЛУХУЮ?

А в это самое время, на островке посреди камышей, Епиха и Шпиндель все еще лежали на траве, привязанные ремнями за руки к толстенному корню, и были даже не в силах штаны подтянуть. Колышки, которыми Нинка их вытянула в струнки, ребята кое-как смогли расшатать и ноги более-менее освободили. Но развязать зубами Нинкины «милицейские узлы» на ремнях они все еще не сумели. К тому же каждое неловкое движение причиняло им сильную боль в тех местах, которые эта ведьма отхлестала до крови. Да и не только в них. Саднило и там, где она их сигаретой жгла, и в потянутых связках побаливало, и в суставах. Да и лежание на сырой земле под дождем здоровья не прибавляло. К тому же они с утра ничего не жрали, да и вообще настроение было у обоих такое, что они с удовольствием бы померли или сами себя убили, но и этого сделать не могли. Они ненавидели и Нинку, и друг друга, и каждый самого себя, но… руки были в буквальном смысле связаны.

Развязываться они взялись почти сразу же после того, как Нинка убежала, еще засветло. Но так и не успели до темноты. К тому же после того, как на какое-то время прекратились дождь и ветер, над болотом запищали комары. И такие злые, такие кусачие, что врагу не пожелаешь. Целый час безнаказанно изгалялись над пацанами, кровопийцы! И не прихлопнуть — руки-то связаны! — и не убежать, и не почесаться… А они, гады, жалили куда хотели: и лица, и руки, и задницы, и через одежду доставали. Пацаны только могли перекатываться с боку на бок и с живота на спину, матерились, стонали, выли, судорожно дергались. В общем, это было прямое продолжение Нинкиных пыток. Епиха и Шпиндель были на сто процентов уверены, что она это комариное мучение загодя предвидела.

Когда они уже начали с ума сходить от постоянных болезненных укусов и неимоверно зудящей кожи, пошел дождь с ветром, и комары убрались. Но зато стало совсем темно, и разобраться в узлах, тем более с помощью одних лишь зубов, стало совершенно невозможно. И оба они, почти одновременно, поняли, что раньше, чем рассветет, они с узлами не справятся. К тому же стянутые ремнями руки затекли, распухли, и пальцы стали плохо шевелиться.

Холод и дождь немного притушили боль и зуд, сыграв роль своеобразного компресса, но были сами по себе испытанием крутым. Особенно для Шпинделя, у которого Нинка забрала сапоги. Епиха тоже мерз, но у него все-таки ноги были обуты. А бедняга Шпиндель совсем загибался. Он ведь еще и тощий был, во всяком случае, в сравнении с Епихой.

Некоторое время они еще могли переругиваться, обзываться, упрекать друг друга, фантазировать на тему, как они поймают эту чертову Нинку и отомстят, но потом весь этот словесный понос стал заканчиваться. К полуночи сил у обоих хватало только на то, чтоб лежать пластом и глухо стонать. Голоса у обоих сели, во рту пересохло, и их мучила жажда, будто они находились в пустыне, хотя дождь не прекращался и можно было слизывать с травы его пресные капельки. Временами на Епиху и Шпинделя находило какое-то странное состояние, пограничное между сном и явью, когда возникали всякие жуткие видения типа Нинки с розгами, Сухаря с топором в башке, воронки, из которой вылезают ожившие трупы… Иногда мерещилось, будто по траве змеи ползают, — короче, крыша ехала.

В самом начале своего сидения на привязи ребята еще питали какую-то надежду на то, что вдруг появится какой-нибудь рыболов, который знает это место, подобно Епихиному отцу, или кто-то прибежит, услышав крики на болоте. Ведь они, особенно во время порки, орали, не щадя голосовых связок. За два километра услышать можно. Но никто из тех рыбаков, что сидели на Снороти с удочками — дотуда, если по прямой, и полутора километров не было! — не стал интересоваться, что там за вопли. Конечно, кто-то мог подумать, будто пацаны просто дурачатся спьяну, но не все же… Наверняка были и такие, что отчетливо поняли: там кого-то бьют, может быть, даже убивают, но не побежали спасать или хотя бы искать милицию. Тем более что отсюда за этой милицией надо, наверное, не ближе, чем в Лузино, ехать, куда автобус с интервалом в полтора часа ходит. Или дожидаться, пока какая-нибудь милицейская машина случайно проедет мимо остановки. Пока дождешься, все события уже закончатся. Приведешь ментов к остывающим трупам, а менты еще тебя же и заподозрят! Ну а если, как говорится, удастся кого-то спасти — попадешь в свидетели. То есть очень просто можешь встрять между законом и крутыми. И окажешься перед очень непростым выбором: либо сказать правду и получить пулю в родном подъезде, либо соврать и оказаться под статьей за заведомо ложные показания. Кому охота?

Несмотря на юный возраст, и Епиха, и Шпиндель все это очень хорошо понимали. Надеяться можно было только на счастливый случай, но они, эти счастливые случаи, — жуткая редкость.

Несчастные случаи гораздо чаще происходят. Вся история, приключившаяся с ними за прошедший день, — типичный пример того, как счастливый случай перерастает в несчастный.

Тишина казалась гробовой, хотя и ветер шуршал камышом, и дождь шлепал по траве и воде, и сама вода в протоке понемногу журчала. Но все эти природные звуки только подчеркивали позабытость-позаброшенность пацанов. И тоска смертная их медленно добивала. Домой хотелось — ужас как. Даже Епихе, которому его алкаши-родители надоели поверх горла. А уж Шпинделю, у которого родители наверняка сейчас волновались и из угла в угол бегали, не находя себе места, родная квартира вообще вспоминалась как рай земной. И это при том, что они прекрасно помнили насчет крутых, которые могут свести с ними счеты. Как-никак те двое, чьи тела сейчас плавали в старой воронке, погибли не без участия Епихи. Шпиндель, тот больше ментов боялся: ведь Нинка сказала, что бабка, которую он, удирая, толканул, до смерти убилась!

Где-то около двух часов ночи они опять впали в забытье. То самое, со страшными и жуткими видениями. У обоих, похоже, температура поднялась, и даже бред какой-то пошел.

Сколько так продолжалось — они не запомнили. К тому же Епиха очнулся несколько раньше, чем Шпиндель. Ему перед этим привиделось, будто здесь, на этом островке, стоит палатка, которую они ставили с отцом, когда приезжали сюда пять лет назад. И будто его отец тоже здесь — не нынешний, насквозь проспиртованный полуидиот, а вполне нормальный, — сидит у костра и варит уху в старом закопченном котелке.

Конечно, Епиха очень разочаровался, даже простонал с досады, убедившись, что, кроме него самого и жалобно бормочущего и стонущего Шпинделя, никого на этом островке нет. Но при этом он как-то непроизвольно прислушался к уже привычному фону ночных звуков. И неожиданно для себя услышал некий новый, хотя и очень тихий шумок, доносившийся с протоки. Примерно с той стороны, где протока впадала в Снороть.

Сначала Епиха услышал только далекий, негромкий плеск. Будто рыба хвостом шлепнула. Потом какой-то легкий шорох в камышах. Еще спустя несколько минут — опять плеск, но уже намного ближе. Затем некий металлический скрип или скрежет. Снова зашуршали камыши, причем этот шорох сопровождался каким-то глухим бряканьем. Наконец Епиха отчетливо услышал мерные всплески гребков…

Лодка! Сюда лодка плывет! Не иначе, рыбак какой-то решил продраться сюда, к островку, через перегораживающие протоку камыши, чтоб попробовать половить на утренней зорьке.

Разобрать сквозь камыши и ночную тьму, как далеко от островка находится лодка, было невозможно. Наверняка и с лодки трудно было разглядеть, что на острове творится. Естественно, что Епиха в полном объеме испытал то чувство, которое ощущал Робинзон Крузо, когда видел в море паруса корабля, проходившего мимо острова. Неужели не заметит? Остановится где-нибудь на протоке и дальше, к островку, не поплывет.

Епиха хотел было заорать: «Сюда! Помогите!», но из глотки вырвалось только невнятное и негромкое сипение. Тогда Епиха сомкнул рот и издал глухое, утробное мычание — так получилось громче.

Тут же, где-то за камышами, на воде появился свет. Кто-то, находившийся в лодке, метрах в двадцати от Епихи, зажег карманный фонарь. Одновременно чей-то грубовато-старческий, немного надтреснутый голос строго спросил:

— Кому не спится в ночь глухую?

Епиха этот древний прикол знал, но даже улыбнуться не смог. Он только набрал воздух побольше и опять изо всех сил хрипло замычал.

Вновь послышался металлический скрип весел в уключинах, плеск воды, шуршание камыша и его бряканье по дюралевому корпусу лодки-«казанки». И свет фонарика повернулся в сторону островка. Епиха, не будучи в состоянии помахать руками, сумел перекатиться на спину и, скрипя зубами от боли в напоротом месте, задрал вверх ноги, спутанные штанами… Луч фонаря словно бы зацепился за них и несколько минут освещал. Затем он погас, и снова заскрипели весла. Еще несколько минут, и через камыши, окаймлявшие островок, с шуршанием и бряканьем просунулся нос лодки, на корме которой располагался мотор «Вихрь». В лодке стоял человек, держащий в руках дюралевое весло, при помощи которого он проталкивал лодку вперед. На ногах у этого гражданина были высоченные болотные сапоги, поэтому он без опаски спрыгнул за борт, вытянул нос «казанки» на берег и осветил фонарем пацанов.

— Загораем? — спросил обладатель болотных сапог. — Не холодно?

В отсветах фонаря стало видно его морщинистое, украшенное седой бородкой лицо.

— Дедушка! — простонал Епиха. — Отвяжите нас ради Бога!

Шпиндель тоже пришел в себя и пискнул:

— Загибаемся мы… — И закашлялся.

— Ладно, — согласился старик и полез в карман. Щелк! — и в руках у него откуда-то появился острый ножик. Чик! Чик! — дед вроде бы совсем легонько полоснул ножом по ремням, стягивавшим руки ребят, — и наступила долгожданная свобода. Епиха с трудом поднялся на ноги, охая, подтянул штаны. Шпиндель тоже встал, но тут же едва не свалился. Но старичок его успел поддержать.

— Э-э, да у тебя жар! — заметил он. — Простыл, парень!

Затем он положил ладонь на лоб пошатывавшегося Епихи. У того голова кружилась и все плыло перед глазами.

— И ты тоже, малец! Градусов тридцать девять с хвостом! Лезьте в лодку!

Епиха разглядел, что старикашка этот был совсем маленький — не выше Шпинделя. Однако, видать, еще в силе. Он без особого усилия подхватил полубесчувственного Кольку на руки, прошелся в своих сапожищах по воде и осторожно уложил паренька в лодку. Епиха забрался самостоятельно, и дед оттолкнул «казанку» от берега в протоку. Когда лодка оказалась на открытой воде, спаситель вытащил из шкафчика в носовой части «казанки» свернутую в рулон плащ-палатку.

— Накройтесь, — разворачивая брезент, велел старик. — Потеплее будет.

Епиха и Шпиндель завернулись в ткань, прижались друг к другу, усевшись на скамейку. А дед перебрался на корму, дернул за тросик «Вихря», и ночная тишь огласилась рокотом мотора.

Как ни странно, он повел лодку вверх по протоке. Объехал островок с той стороны, где не было упавшего дерева, и направил «казанку» куда-то в темноту, по извилистому промежутку между двумя стенами камыша. На малых оборотах, правда, но очень уверенно. Почти вслепую, лишь включая свой фонарик. Ни разу не зарылся носом лодки в камыши, хотя местами протока сужалась всего лишь до полутора метров, а повороты приходилось делать буквально каждую минуту.

Всего полчаса ехали. Наконец старик высветил фонариком некое ответвление протоки, уходившее в какой-то овраг. Точнее, это была неширокая речушка, вытекавшая из этого оврага и впадавшая в протоку. Проехав по этой речке метров пятьдесят, дед свернул направо и заглушил мотор. Точно, видно, рассчитал — лодка мягко тюкнулась носом о деревянный причал и остановилась. Старик вылез, примотал лодку цепью к свае, на которую опирался причал, а затем защелкнул цепь на висячий замок.

— Вылезайте! — распорядился он. — И ступайте за мной поживее!

Епиха вылез нормально, а вот Шпинделя деду пришлось вытаскивать. И даже оказавшись на причальных мостках, Колька не смог стоять на ногах.

— Эхма! — прокряхтел старый. — Придется на хребтине волочь!

И ведь потащил Шпинделя на горбу, ухватив за руки, да так быстро, что Епиха еле поспевал за ним налегке. К тому же в горку, наискось по склону оврага.

Когда выбрались наверх, пошли через лес по тропке. Вроде и немного совсем прошли, но Епиха почуял усталость. А прыткий старикан — ни в одном глазу. Топал и топал, только немного покряхтывал.

Вскоре деревья кончились, и Епиха следом за дедом выбрался на открытое место, где светились несколько огоньков и виднелись контуры каких-то строений. Старик уверенно направился к одному из них. Это оказалась солидная, рубленная из толстых бревен изба.

Когда старик поднимался на крыльцо, дверь избы отворилась и на пороге, освещенном тусклой лампочкой, появилась высокая и полная темноволосая женщина.

— Ты кого привел? Это кто с тобой? — спросила она явно недовольным тоном.

— Пацанята, не видишь?! — проворчал старик. — Белья сухого давай! И водки с перцем… Не видишь, все промокли?

Баба освободила проход, и старик, протащив Шпинделя через сени, внес его в избу. Следом за ним приковылял и Епиха.

Дед сгрузил Шпинделя на лавку, тянувшуюся вдоль стены, Епиха уселся сам, с превеликим трудом стянув сапоги. В избе было очень тепло, топилась здоровенная русская печь, занимавшая чуть ли не четверть всей площади. Старикан уже стягивал мокрую одежду с полубесчувственного Кольки и ворчал:

— Райка! Копошись быстрее, а?

Темноволосая тетка возилась где-то в соседней комнате, должно быть, выискивая в гардеробе подходящее белье. А тут, у печки, откуда-то взялась еще одна баба, помоложе, притащившая стакан и бутылку, в которой плавал стручок перца.

— Раздевайся! — приказал дед Епихе. — Не сиди в мокром, совсем простынешь! Юлька, налей ему стакан! Полный! Смотри, чтоб все выхлебал!

Молодая баба подошла к Епихе со стаканом.

— Пей!

Хорошо, что она сама стакан держала, а то б Алешка его уронил после первого же глотка. Пойло было куда крепче обычной перцовки, не иначе, дед чистый спирт на перце настоял.

— Давай, давай! — подбодрила Юлька. — Глотай помаленьку!

Епиха выхлебал кое-как, чуя, что помрет не от простуды, а от этого «лекарства». Дед в это время уже раздел Шпинделя и обтирал полотенцем, а темноволосая Райка принесла белье — теплые фланелевые рубахи и кальсоны.

Дальше Епиха почуял, что спиртное, принятое на пустой желудок, резко шибануло в голову. Весь окружающий мир поплыл перед глазами, и еще через несколько секунд Алешка провалился в глубокое забытье, надолго потеряв способность ощущать окружающий мир…

«ПО ГРОБ ЖИЗНИ НЕ ЗАБУДУ!»

Нинка, находившаяся примерно в полусотне километров от того места, куда седенький дедушка привез пацанов, в отличие от Епихи очнулась довольно быстро. Ей нашатырю под нос сунули, она чихнула и открыла глаза.

Она находилась уже не во дворе дачи, а внутри, в небольшом ярко освещенном холле, куда ее, должно быть, занесли на руках. Две бабы в белых халатах склонились над ней, лежащей на кожаном диване. Только тут Нинка разглядела, что вся блузка на ней испятнана кровью. Не иначе, эти бабы подумали, будто она ранена. Но Нинка точно помнила — в нее пули не попали.

— Идти можете, женщина? — спросила одна из медичек, рыжеватая, в дымчатых очках.

— Кажется, — пробормотала Нинка.

— Давайте попробуем встать? Мы вам поможем…

Бабы взяли Нинку под руки и подняли с дивана, а затем, бережно поддерживая — шагала она не очень твердо! — повели куда-то вниз по лестнице, в цокольный этаж, а потом по коридору, очень похожему на больничный. Во всяком случае, там какой-то медициной пахло. Миновав несколько дверей, врачихи или сестры — это Нинка пока не разобрала — завели ее в комнатку, похожую на процедурный кабинет, и уложили на какой-то дерматиновый топчан.

— Нам надо вас осмотреть, — сообщила очкастая. — Нигде не болит? Раны не чувствуете?

— Не-а… — ответила Нинка вялым голосом. — Это я от усталости сомлела. Не ела ничего с утра…

— Давайте все-таки посмотрим! — настояла медицина. — Бывают случаи, когда ранения какое-то время не ощущаются.

— Правда? — испугалась Нинка.

Вместо ответа медички стали снимать с нее одежду. Нинку аж замутило малость: и жакет, и блузка, и юбка, и белье — все было заляпано кровью. Но ран действительно не обнаружилось. Кровища была чужая, Казана и охранника.

— Как же это отстирать-то? — покачала головой Нинка, пока лекарихи пристально осматривали ее телеса, разыскивая место, куда могла воткнуться пуля.

— Не беспокойтесь! — ответила рыжеватая. — Все будет в порядке. Александр Петрович приказал, чтоб вам выдали чистое.

— Сам-то он как? — побеспокоилась Нинка. — Жить будет?

— Сделаем все возможное… — уклончиво произнесла медичка. — Сейчас идет операция.

— Ранен-то сильно?

— Серьезно, — вздохнула очкастая. — Много крови потерял… Перевернитесь на живот, пожалуйста.

Нинка лежала совсем голышом, и ей было стыдно переворачиваться. Стеснялась, что бабы могут у нее на попе следы от ударов разглядеть. Но то ли этих следов не осталось, то ли врачихам было на них наплевать — ничего не сказали. Нинка украдкой глянула через плечо — тоже ничего заметного на глаза не попалось. Только несколько пятен чужой крови, присохшей к коже, сумела рассмотреть.

— У вас все в порядке, — сообщила рыжая врачиха, — в рубашке родились. Сейчас примете ванну, мы вам дадим халат, покормим и отправим отдыхать. Сердце не болит?

— Нет, — мотнула головой Нинка. И тут же спохватилась: — Девушки, а куда мой рюкзачок подевался, не знаете?

— Не беспокойтесь, Александр Петрович уже распорядился, чтоб его положили куда следует. Вас проводить в ванную? Если вы чувствуете слабость, можем вам помочь.

Нинка потянулась было за своей одеждой, но врачиха сказала:

— Оставьте. Далеко идти не надо.

Оказалось, что ванная расположена совсем рядышком, за перегородкой. Нинка уселась, пустила теплую воду, разомлела и почуяла такой кайф во всем продрогшем теле, что дальше некуда. Отмокла малость в пене, наплескав в воду какого-то халявного шампуня, и начала отмываться. От всей грязи, крови и ужаса, пережитого сегодня. Раза четыре воду меняла и, окатившись напоследок под душем, разваренная и распаренная с удовольствием рассмотрела себя в зеркале. Нет, она еще ничего фефела! Конечно, толстоватая чуточку, даже складочки есть кое-где и подбородков уже пара, но «галифе» еще не отвисают и дряблоты не видно. И волосы смотрятся, и ноги ровные. Конечно, живот и задницу, не говоря уже о талии, надо бы малость убавить, но на шейпинг Нинка еще не заработала. Мужики и так липнут без меры.

Врачиха очкастая, должно быть, испугавшись, что Нинка долго не выходит, заглянула в незапертую дверь. Увидела пациентку в добром здравии и облегченно вздохнула.

— Вы можете волосы просушить, — сообщила она. — Хотите, я вам свой фен дам?

Нинка жеманиться не стала — сушить так сушить. Вторая медичка тем временем принесла Нинке халат. И не какой-нибудь там больничный, трепаный, а махровый, алый, до пят, в котором Нинка, при расчесанных и просушенных волосах, смотрелась совсем прилично. Прямо-таки не баба, а дама трефовая. Шлепанцы Нинке тоже понравились — и теплые, и мягкие, и точно по размеру.

Насчет иного бельишка Нинка спросить не то чтобы поскромничала — скорее, поленилась. Просто ее сразу же повели куда-то наверх, в комнату, куда некая заспанная служанка — второй час ночи шел! — прикатила ей ужин. Небось здешнюю обслугу подняли по тревоге, и для Нинки наскоро сварганили дежурное блюдо — сосиски с зеленым горошком, а также разогрели два здоровенных беляша и чай.

Когда все это было слопано, Нинку потянуло в сон, и она уже была готова плюхнуться на приготовленную для нее кровать со свежими простынками, как вдруг вновь появилась рыжеватая врачиха. Очень взволнованная и даже напуганная.

— Вас срочно приглашает Александр Петрович! — произнесла она.

— Ему что, худо совсем?! — взволновалась Нинка.

— Идемте! — не давая комментариев, повелела врачиха, и Нинка, разом стряхнув сонливость, потопала за ней, в личные покои Шуры Казана.

Наверно, будь Нинка менее ошарашена, она бы полюбовалась на шикарные интерьеры этой дачки, через которые ее провела врачиха, но не до того было. Она лихорадочно соображала, вспоминала, взвешивала в уме, что да как… Мозги-то у нее не куриные были все-таки. Как-никак, пожила на свете, кое-что прикинуть могла.

Получалось, что сейчас ей надо Господа Бога молить по-черному, чтоб Шура Казан выздоровел. Потому что, окромя как на него, Шуру, ей надеяться не на кого. Весь этот радушный прием с медосмотром, ванной, ужином и мягкой постелькой запросто закончится пулей в затылок, ежели Казан помрет. Нинка уж слишком до фига знает такого, чего ей знать не следовало. Конечно, живой Казан тоже не подарок. Небось, когда вез Нинку на эту дачу, тоже не собирался ее живой отпускать. И не было никакой гарантии, что, очухавшись и выздоровев, он не распорядится насчет того, чтоб Нинку замочили. Может быть, и не сразу, а после того, как пару раз трахнет. То, что он говорил в кабине самосвала, пока кровью истекал, — это мелочи жизни. Врать все мужики горазды. Тем более когда от того, как себя баба поведет, их личное здоровье зависит. Могла бы Нинка, прихватив рюкзачок с деньгами, махнуть куда подальше? Да запросто! Правда, там, на дороге, ей это в голову не приходило, но могло бы прийти? Могло. И Шура небось насчет этого прекрасно понимал. А потому старался, чтоб у Нинки насчет своего будущего не было лишних сомнений.

Но все же покамест было не похоже, чтоб Казан был совсем уж паскудой неблагодарным. Все-таки хоть сам загибался, приказал о Нинке позаботиться. Поэтому у Нинки сохранялась надежда, что, пока он жив, ни хрена плохого ей тут не сделают. А вот если Казан отдаст концы — беда. Никто из его братвы Нинке ничего не обещал. Тем более, что среди этой братвы наверняка есть кто-то, кому Шурина смерть очень даже кстати. И, может быть, этот тип сейчас зуб на Нинку точит — помешала, стерва!

С этими размышлениями Нинка дошла до дверей комнаты, перед которыми дежурил некий здоровенный бугай. Перед Нинкой он эти двери открыл, а врачихе сказал:

— Останьтесь, пожалуйста.

Комната была небольшая, пожалуй, лишь чуть-чуть попросторнее той, где Нинка ужинала и собиралась спать ложиться. Не иначе, это была спальня Казана, которую наскоро превратили в больничную палату. Даже скорее в реанимационное отделение. Шура лежал под капельницей, рядом с кроватью были какие-то приборы установлены, стоял столик с медикаментами и одноразовыми шприцами. Казан был бледен, обмотан бинтами, но несомненно жив. Около него находились две медсестры и стриженый, мордастый — бандит бандитом! — врач.

Когда Нинку впустили, врач этот строго сказал:

— Пять минут на разговор, не больше.

— Помолчи, лепила! — заметил Казан. — Она здесь будет столько, сколько я захочу, понял?! И вообще — отдохните, перекурите малость. За дверью!

Голос у него был слабый, но внушительный.

— Александр Петрович, — обиженно произнес лекарь, — мы вас одного не оставим. Я эту женщину не знаю…

— А я знаю! — нахмурился Шура. — Не вякай и иди, куда сказали, понял?

Медики, покачивая головами, удалились за дверь, оставив Нинку и Шуру наедине.

— Поставь стул около меня и присаживайся, — повелел Шура.

Нинка повиновалась.

— Теперь руку мне дай, — попросил Казан. — А то мои мерзнут чего-то. Кровь слабовато бегает, все-таки, по-моему, они, когда переливание делали, меньше, чем нужно, закачали. Шесть пуль в меня попало, представляешь? Еще несколько штук броник удержал… А одна — по голове чиркнула. Но в черепок не зашла, вот так. Во, хорошо стало, у тебя руки теплые. И глазами есть на что посмотреть — красивая стала, как помылась.

— Шесть пуль! — пробормотала Нинка, вдруг подумав, что вообще-то она Казану обязана жизнью не меньше, чем он ей. — Ты ж меня собой закрыл, Шурик!

— Это я не нарочно, — хмыкнул Казан. — Повезло тебе, посередине сидела. А вот если б ты этому козлу в глаз не запаяла — он бы мне мозги по асфальту размазал. И довезла вовремя. Еще чуть-чуть — и я бы весь кровянкой изошел. В общем, увезла с того света. По гроб жизни не забуду!

В дверь заглянул какой-то лысоватый, немного обрюзглый, очень массивный мужик. Нинке его лицо показалось знакомым, хотя она точно помнила, что никогда этого типа не встречала. Казан повернул голову на дверь.

— Ну что там у тебя, партайгеноссе? — проворчал Шура, и Нинка сразу вспомнила, что мужик этот похож на Бормана, точнее, на артиста Визбора, который играл эту роль в «Семнадцати мгновениях весны». Должно быть, в здешней конторе это сходство тоже просекли и дали братану соответствующую кликуху.

— Тет-на-тет, если можно, — поскромничал «Борман».

— Через пару минут, ладно? — сказал Шура. — А пока убери башку в коридор.

Когда Борман выполнил это распоряжение, Казан погладил Нинкины ладони и произнес каким-то смущенно-виноватым тоном:

— Вообще-то, подруга, скажу как на духу, не очень тебе сегодня светило… Поняла, наверно? Уж очень много ты лишнего узнала. Но если все так повернулось — я не хочу падлой быть. Пока я жив — будешь жить, обещаю. Останешься здесь, при мне. Тут, у меня на даче, тебя никто не тронет. Надоест — вернешься домой, но там тебе сложнее жить будет. Даже просто опасно. Потому что всякое может быть… В общем, спасибо тебе за все. Иди спать, не загружай мозги.

Нинка растроганно смахнула слезинку с глаза и вышла. Рыжая врачиха, дожидавшаяся в коридоре, отправилась сопровождать ее до комнаты. А Борман, отодвинув с дороги мордатого лекаря, протиснулся в комнату.

— Говори, чего хотел, — недовольным тоном велел Шура. — Что узнал?

— Что от жмуров узнаешь? — грустно хмыкнул тот. — Все молчат. Сложили всех в «БМВ» и привезли. Правда, паренька, которого эта красавица приложила, братки опознали. Тюня это, из бывшей бригады Сани Попа. После того, как Булка Саню и еще несколько человек поканала, куда-то испарился из области. С самой зимы его никто не видел. И с кем он сейчас корешится — неясно. На 28-м километре — никого и ничего. Должно быть, не стали задерживаться из-за этого Тюни.

— Семеро одного не ждут — правило известное. Чей грузовик?

— Из какого-то стройтреста угнали. Еще вчера. Свояк из ГАИ сообщил.

— Так что готовились загодя, верно?

— Естественно, такие дела иначе не делают. Но очень клево все совпадает, между прочим. Извини, может, я не в кассу говорю, но баба, которую ты привез, может к этой стрельбе у Лысакова прямое отношение иметь… Это ведь ты по ее звонку рыпнулся в город. Она, конечно, могла ничего не знать, но я бы лично слегка потряс ее насчет того, кто ее попросил тебе звякнуть.

— Она даже телефона моего не знала, понял? — проворчал Шура. — Я сам позвонил, на Жорин мобильник. Сейчас у меня ребята на Снороти шуруют. «Девятку» уже нашли. А до этого проехали весь маршрут, который баба описала. Начиная с рынка — там мент знакомый есть. Все подтвердилось и насчет пацанов, и насчет того, что они какую-то бабку случайно толканули, которая насмерть убилась. Потом на склад съездили, где Жора свидетеля замочил. Лежит в люке господин Жулин, крысы только-только глодать начали. Потом проехали к Митяю — тоже все четко. Жора у него был. Дальше Угря поспрошали — и тут все по делу.

— Когда все сходится, — скептически заметил Борман, — это еще ничего не значит. Просто проработали все как следует. Я даже готов согласиться, что Жору с Сухарем из воронки вынут, и даже поверю, что Клим в болоте лежит, хотя его там хрен найдешь. Но баба эта с телефоном оказалась не случайно. Ясно ведь, что ты Жоре рано или поздно будешь звонить по сотовому. И, соответственно, выйдешь на эту корову.

— Понимаешь, корефан, — прищурился Шура, — сдается мне, что ты больно много на эту бабу свалить хочешь. Тебе так не кажется, а?

— Нет. Баба — она и есть баба, дура подставленная. Ей сказали: вот тебе грины, свезешь Шуре, он тебя приголубит. Думаю, прикидывали, что ты ее почикаешь еще в офисе. А на тебя западню поставили.

— А почему не сразу, а на обратном пути? — Казан призадумался.

— Это у них надо спросить. Наверно, думали, что лучше тебя вместе с баксами прищучить.

— Невпротык прикид, партайгеноссе! — произнес Шура. — Если б они про баксы хоть что-то знали, то первым делом стали бы их искать. И не оставили бы одного парня на дострел, а шуровали бы всем колхозом. По-моему, ребятам надо было только одного: замочить меня по-быстрому и свалить. Ладно… Иди работай. Бабу эту, Нинку, пока не трогай. Тронешь без моего ведома — пожалеешь, и очень сильно.

— Я себе не враг. Но ты все же подумай. Змею на груди пригреть можешь!

— Разберемся… — ответил Шура.

Часть вторая ГОСТИ ДОРОГИЕ

НА ДЕРЕВНЕ У ДЕДУШКИ

Все-таки хорошо, когда летом дожди не идут. Настроение совсем другое. Неделю назад моросило и моросило, было впечатление, что так аж до самой зимы будет продолжаться. Поскольку там, в небесах, где в отличие от земли по-прежнему господствует плановая экономика, весь годовой лимит на жару израсходовали еще в июне. Ан нет, изыскали резервы, прервали эту поливалку беспросветную и отпустили сверхплановое тепло в середине третьего квартала. И вот уже второй день солнышко усердно грело, на небе не появлялось никаких дождевых туч, а лишь величаво плыли беленькие и пухленькие, радующие глаз облака.

Епиха и Шпиндель всю эту неделю прожили очень даже неплохо. Во всяком случае, намного лучше, чем им жилось в родном доме. Хотя они дня три чувствовали себя неважно. Оба за время лежания на островке солидно простудились, и хотя до пневмонии дело не дошло, температурили, кашляли и чихали. К тому же и побои, полученные от Нинки, тоже на здоровье сказывались. Так что некоторое время они почти не слезали с печки, куда их уложил гостеприимный дед — его, как выяснилось, звали Олегом Федоровичем. Пили молоко с медом и чай с малиной, прели под тяжелыми овчинами. В общем, лечились.

Наконец температура спала, и пареньки оклемались окончательно. Стали есть каждый за двоих, радуя этим хозяев. Правда, они все никак не могли понять, что это за семейство такое: фермеры, лесники или рыбаки, к тому же толком не разобрались, кто кому кем доводится. Сначала им казалось, будто Олег Федорович — отец тети Раи и дед Юльки, потом решили, что Раисе он доводится мужем, а Юльке — отцом, поскольку Раису он звал по имени, а Юльку изредка называл «дочкой». Затем обратили внимание, что Юлька никогда не зовет Раису «мамой», а обращается только по имени, и подумали, будто она ей мачеха или тетка. Никаких подтверждений ни той, ни другой, ни третьей версии они со стороны хозяев до сих пор не слышали, а сами задавать вопросы отчего-то стеснялись. Наверно, потому, что и сами не торопились о себе рассказывать, а хозяева тоже не очень интересовались, как ни странно.

Покамест пацаны отлеживались, это странным не выглядело. Неудобно спрашивать у больного, что его здоровью повредило. То, что их лечили домашними средствами, не применяя даже аспирин с анальгином, не отправляли в больницу и даже не вызывали врача, для Епихи и Шпинделя тоже казалось вполне объяснимым. Наверняка дед Олег догадался, что пацаны, которых он нашел на острове связанными и выпоротыми, оказались там не из любви к романтике. Ну и по своему стариковскому опыту решил, что чем меньше знаешь, тем дольше живешь. Соответственно, прикинул и то, что чем меньше народу будет знать, какие у него на хуторе гости, тем спокойнее будет жить его семейству.

Однако, когда Епиха и Шпиндель поправились, их по логике вещей следовало побыстрее выпроводить. И, может быть, чуть-чуть поспрошать, кто их и за что наказал. По крайней мере, для того, чтоб знать, кого бояться надо. Но ни дед, ни бабы не только ничего не спрашивали, но и не намекали своим гостям, что пора бы и честь знать.

Вообще-то парням очень не хотелось услышать такой намек. Потому что возвращаться домой и Епихе, и даже Шпинделю попросту было страшно. Епиха хорошо помнил о том, что просрочил Угрю долг в 200 рублей и уже встал на счетчик. А сколько этот счетчик нащелкал — фиг его знает, потому что это сам Угорь определять будет. Может, эти 200 рублей уже в 300 превратились. И где Епиха их искать будет — неизвестно. Идти еще раз сумку вырывать? А вдруг нарвешься на такую же Нинку? Или еще более крутую, которая и впрямь кастрирует? Но все это казалось еще цветочками по сравнению с теми двумя трупами в воронке… Нинка ведь выпытала у них про Сухаря и Жору. То есть крутые будут знать, кто их замочил. Доказывать, что это было «по нечаянности», бесполезно. Это судья может перешить дело на более легкую статью, даже на условный срок, а браткам все это по фигу будет. Они условно не мочат.

Шпиндель тоже боялся братков, но гораздо больше — ментов. Он ведь помнил то, что Нинка сказала про бабку, которая убилась по его вине, когда он убегал с места ограбления. Колька был на сто процентов убежден, что его за это убийство посадят лет на пятнадцать, а то и больше. И ужас как боялся тюрьмы, поскольку бывалый Угорь им столько порассказывал про зону, что Шпиндель понял: ему, с его хилыми мышцами и малым ростом, там ничего не светит. «Машкой» сделают в лучшем случае. А в худшем — вообще придавят и не заметят. Конечно, мама и папа у него были намного лучше, чем у Епихи — тот по своим родителям-алкашам вовсе не скучал! — и Шпиндель даже очень жалел своих, понимая, что они сейчас переживают, волнуются, плачут, может быть. Если бы можно было, Шпиндель с удовольствием вернулся бы домой. Но все же страх перед братками и тюрьмой был куда сильнее.

Поэтому оба пацана считали, что, чем дольше они просидят здесь, на лесном хуторе, тем лучше. И на то, что хозяева их не выгоняют, были вовсе не в претензии. Потому что тогда перед ними встал бы очень серьезный вопрос: куда податься? В родной город, даже если не идти домой, а вписаться в какой-нибудь бомжатник, возвращаться боязно. Там можно нарваться на Угря или на эту Нинку, да и менты могут запросто отловить, опознать и посадить. Уехать куда-нибудь без денег и документов — очень сложно. Да и что делать в других городах, где никого не знаешь? Там ведь своя шпана есть, которой еще приглянуться надо. Епиха еще сможет, ежели что, помахать кулаками и добиться уважения, а Шпинделю в чужой компании маячит только жалкая участь зачморенного в крайней степени. И поэтому они молили Бога о том, чтоб дед Олег их отсюда не погнал. Хотя, конечно, понимали, что рано или поздно старикан все-таки скажет им эту нежеланную для них фразу: «Пора и честь знать…»

Чтоб как-то оттянуть этот момент, который им казался неизбежным, ребята, едва отдышавшись после болезни, решили, что сами напросятся к деду в помощники по хозяйству. Готовы были что угодно делать: хоть картошку окучивать, хоть огород полоть, хоть дрова пилить, хоть навоз выгребать.

Дед Олег, когда Епиха предложил свои услуги, только усмехнулся — у ребят первый день была нормальная температура, а дожди еще шли.

— Нет, — сказал он, — покамест вы слабоваты, мальцы. Опять простудитесь еще, городские малохольные. Отъедайтесь покуда, а там поглядим.

— Да неудобно, — произнес Епиха, — даром хлеб едим…

— Ну, если неудобно, так помогите вон Райке с Юлькой. Картошку почистите, посуду помойте…

Дома и Епиха, и Шпиндель такие работы принципиально игнорировали. А тут взялись с таким усердием, что тетка Рая аж порадовалась:

— Старательные какие! Небось мамаши на вас не нахвалятся!

Епиха со Шпинделем из скромности промолчали, не стали разубеждать тетку в ее заблуждении. Ходили за водой, чистили лук и картошку, терли морковку, мыли посуду, толкли варево для поросят — словом, вкалывали. Так они два дня потрудились в бабьем обществе. Юлька, правда, на них изредка покрикивала: мол, больно толстую стружку с картошки снимают или жир на помытой посуде оставляют, но Райка проявляла явное снисхождение к их огрехам и недоработкам. При этом пацаны заметили, что тете Рае доставляет большое удовольствие называть их «сынками» или даже «сыночками». Рассудительный Епиха решил, что, как видно, ей очень хотелось иметь сыновей.

На третий день после выздоровления установилась хорошая погода, и дед Олег нашел ребятам работу на свежем воздухе. Сам Олег Федорович распиливал мотопилой березовые стволы, а Епиха со Шпинделем кололи полученные чурбаки на поленья. Физкультура получилась очень неплохая. И аппетит разыгрался, которого в первые дни после болезни не было. Лопали так, что за ушами трещало. После обеда поленницу выкладывали, тоже от души поработали. Так что и за ужином ели в охотку. Заснули как убитые, а утром во главе с дедом отправились ремонтировать крышу бывшей конюшни, превращенной в гараж.

К этому времени Епиха и Шпиндель уже неплохо осмотрелись на новом местожительстве.

Хутор, куда привез их Олег Федорович, располагался на просторной поляне, общей площадью не менее двух гектаров. Со всех четырех сторон она была окаймлена густым лесом. К северу и востоку от поляны находился овраг, по дну которого текла маленькая речка, впадавшая в заросшую камышом протоку — старицу Снороти. Там, на речке, у деда Олега находились причал, к которому была пришвартована «казанка», и крепкий бревенчатый, совсем недавно срубленный сарайчик, где старик хранил мотор, весла, рыболовные сети и прочие причиндалы. Туда же, в сарай, Олег Федорович намеревался прятать на зиму и саму лодку.

Именно этим, так сказать, водным путем Епиха и Шпиндель прибыли на хутор. Однако была и сухопутная дорога, на противоположной, южной, стороне поляны. Она шла по не очень широкой, но присыпанной песком и щебнем, плотно прикатанной просеке. Дорога эта подводила прямо к строениям хутора. То есть к избе с обнесенным забором из сетки-«рабицы» садово-огородным участком соток на 50, где, помимо грядок с картошкой и иными овощами, яблонь, вишен, слив, кустов малины, смородины и крыжовника, размещались еще курятник, крольчатник и хлев с коровой и тремя поросятами, а также баня, сарай-дровяник и колодец. Конюшня-гараж и мастерская у деда Олега располагались вне участка, по другую сторону от тропы, ведущей к речке. Там же размещалась его личная электростанция, сделанная из дизеля от мощного трактора «Кировец К-700» и электромотора, превращенного в генератор. Эта техника жрала, по утверждению деда, довольно много солярки, поэтому он ее включал только по вечерам, чтоб освещать избу и смотреть телевизор, ну и иногда, ненадолго, днем, например, когда требовалось воды накачать из колодца — там стоял насос «Малыш».

Кроме курей, кроликов, поросят и коровы, у деда Олега имелись на балансе две овчарки: Казбек и Лайма, которые днем сидели на цепи, а ночами бегали по поляне — службу несли. Епиха и Шпиндель у этих сторожей особого доверия не вызывали. Если кому-то из пацанов случалось днем проходить мимо будок, зверюги глухо ворчали и клыки скалили. А насчет ночного времени Олег Федорович честно предупредил ребят, чтоб за забор без него не выходили, иначе порвут невзначай. Епиха и Шпиндель в это охотно верили, а потому даже в туалет, который находился внутри забора, по ночам ходили с опаской — вдруг эти домашние волчары откуда-нибудь выскочат?

Вообще-то выходило, что дед и его бабы живут богато. У них два телика было и даже два видака, переносная магнитола, холодильник (этот, правда, не работал, потому что ему электричество нужно было постоянно), в бане стиральная машина стояла. Но еще пуще удивились Епиха со Шпинделем, когда попали в гараж. Там у деда стояли два шикарных джипа — «Чероки» и «Мицубиси-Паджеро»! И вовсе не старых, со свалки подобранных, а не ранее, чем 1995 года выпуска. Епиха и Шпиндель, конечно, точной цены не ведали, но хорошо знали, что на таких машинах ездят только очень крутые бизнесмены или очень крутые бандиты. Дед Олег на такого никак не походил. Правда, ребята еще ни разу не видели, чтоб он на этих джипах катался. Дед ездил на старом, но, как видно, очень хорошо отремонтированном «ГАЗ-69». Из чего Епиха и Шпиндель сделали про себя очень скромный вывод: не иначе дед притыривает на своем «ранчо» угнанные машины. И делает это, должно быть, для какой-то солидной банды.

Кроме трех автомобилей, в гараже стоял некий странный аппарат: кресло на лыжах с мотором, пропеллером и фанерным рулем поворота, вроде самолетного. Дед объяснил, что это аэросани его собственной конструкции, на которых он ездит зимой. Еще одним самодельным устройством, которое парковалось в гараже, был универсальный мотоблок с целым набором навесных орудий. На нем можно было и огород пахать, и картошку окучивать, и сено косить, и даже возить какие-то грузы на прицепе-самосвале, причем делать все это, сидя в кресле.

В общем, дед Олег, судя по всему, был мастер на все руки. В мастерской у него имелся какой-то хитрый станок, на котором можно было и точить, и сверлить, и фрезеровать, циркулярная пила и еще какие-то механизмы.

Ребята еще раз убедились в том, что дед ловок работать, когда он забрался на односкатную крышу гаража, уже обшитую рубероидом, и стал принимать от них увесистые листы шифера, точными ударами молотка прибивая их ряд за рядом, как по ниточке. Ни одного не расколол, не покривил — умелец! И силы в нем, несмотря на внешнюю худобу, оказалось немало. Епиха и Шпиндель вдвоем листы таскали, а он наверху проворней их управлялся. К тому же работал на солнцепеке, в одних трусах. На голову, правда, свернутую из газеты шапку надел, чтоб не напекло, но, должно быть, жары особо не боялся. Загар у него был прямо-таки африканский, верно, еще с июня сохранился. А когда работа была завершена, отправился с пацанами на речку, купаться. Окунувшись по нескольку раз, устроились загорать на причале. Солнышко ласково грело освежившиеся в прохладной воде тела, душа радовалась. Вот тут-то и состоялся наконец довольно откровенный разговор, расставивший все точки над «и».

ПРИЕМЫШИ

— Ну что, сынки, — спросил Олег Федорович, присаживаясь по-турецки и закуривая «беломорину». — Надо бы нам определиться, наверно. Излечение ваше, можно считать, закончено. Кашлять перестали, задницы тоже поправились. А домой, к папам-мамам, отчего-то не проситесь. Сироты, что ли?

Епиха и Шпиндель этого разговора, как уже говорилось, ожидали и побаивались. Оба молча потупились. Потом Епиха вздохнул и сказал:

— Выгнать нас хотите, дедушка?

— Зачем? — улыбнулся Олег Федорович. — Разобраться хочу. Ежели у вас родители есть и сейчас сломя голову бегают, вас разыскивая, — это одно. Если нет у вас родителей и вы из детдома сбежали или того хуже, из колонии, — другое. А еще может и третье быть, и пятое, и десятое — всего не прикинешь. К тому же, взял я вас из камышей повязанными и крепко поротыми. Не поверю, что это родня вас отлупцевала. Своих детей, конечно, бывает, и убивают даже, но обычно сгоряча и по пьянке. Над вами же, похоже, на трезвую голову трудились. По старческому своему скудоумию могу подумать, будто вы крутым людям дорогу перешли. А это неприятно. Допустим, если они вас собирались там, в камышах, навестить утречком и еще раз поспрашивать, то я, так сказать, со своей гуманитарной помощью не в кассу выступил. И тоже могу от них неприятностей ждать. А у меня, сами видите, — хозяйство, семья. Только-только обживаться стал на старости лет. Волнения лишние мне ни к чему…

— Понятно… — печально произнес Епиха. — Хорошо. Уйдем мы от вас. Вы только объясните, как до города отсюда добраться.

— Погоди, — покачал головой Олег Федорович. — Не дослушал ты меня, Алеша. Я еще сам не решил, отпускать мне вас от себя или оставить. Мне надо о вас правду знать, понимаешь? Полную! Что вы за ребята, чем и перед кем проштрафились, от кого беды ждете. Потому что, ничего не знаючи, можно пальцем в небо попасть.

— А вы это, лишнего узнать не боитесь? — спросил Епиха, прищурясь.

— Сынок, — усмехнулся Олег Федорович, — лишнего знания не бывает. Тем более, что от того, насколько хорошо и правдиво вы мне свою историю расскажете, будет очень многое зависеть. Может быть, даже ваша жизнь молодая. Допустим, отпущу я вас с Богом, поедете вы в город или куда еще, а по дороге вас ваши дружки-братки отловят, которые вас на острове тиранили. Неприятно будет, ежели они вас еще разок привяжут и начнут, к примеру, паяльником ногти плавить… Ребята вы вроде неплохие, мне вас жалко будет, если что.

— А по-моему, Олег Федорович, — пробурчал Епиха, — вы боитесь, что, если нас поймают, мы вас заложим…

— Правильно думаешь. Попадетесь крутым — первым делом спросят, кто вас прятал. И расколют вас, как орешек, без напряга сил. А потом сюда, ко мне, наедут. Придется мне тогда свои меры принимать, для обеспечения мирного труда. Большой шухер может пойти, очень большой!

— Извините, дедушка, — спросил Шпиндель, — а вы сами-то не блатной?

— Сложный вопрос, — хмыкнул старик. — И отвечать на него мне как-то не хочется.

— А нам не хочется, — прищурился Епиха, — чтоб вы, если мы про себя все расскажем, нас браткам продали.

— Наивный ты парень! — усмехнулся дед. — Если б у меня был на это настрой, я бы вас еще больными продал, когда вы пластом лежали. Ничего не спрашивая, кстати. Просто поинтересовался бы через знакомых, не забывал ли кто на протоке шпанят в беспортошном состоянии, — и все дела. Через день, глядишь, за вами покупатели приехали бы. Много отстегнули бы или нет, не знаю, но жилось бы мне сейчас спокойнее. Однако же делать я этого не стал. Жалко вас, молодые еще.

Епиха задумался. Олег Федорович сказал убедительно. Вспомнились джипы, которые стоят в гараже-конюшне. Нет, дедуля этот не простой мужичок. Пожалуй, и правда, запросто нашел бы способ их отдать, если б хотел. Но рассказывать ему все Епихе по-прежнему не хотелось. Дед-то, может, и добренький, но вдруг окажется, что с ним те самые братаны связаны, которые сейчас в воронке отдыхают? Или, скажем, если один из них ему сыном доводился?! Может, если они про это дело расскажут, он поначалу и промолчит. Деды, они хитрые. Промолчит, виду не подаст, потому как ему, старому, и с одним Епихой врукопашную не справиться, а если Шпиндель подмогнет — и подавно. Шифер таскать одно, а драться — совсем другое. Но вот если он ночью, пока Епиха и Шпиндель будут храпака задувать, сядет на своего «козла» и сгоняет к братанам, худо будет. Приедут такие жлобы, как Жора и Сухарь, да еще и Нинку-садистку привезут. Мороз по коже…

Тут Епиха вдруг подумал: а не придавить ли ему этого старикашку? Конечно, вроде и западло это, все-таки дед их спас, как-никак, но не пожалеть бы потом, когда уже поздно будет.

Фиг его знает, до чего бы еще додумался Епиха с дурной головы, но тут со стороны тропы, ведущей от хутора, к причалу, весело хихикая, вышла Юлька. Босиком, в одном купальничке. Два маленьких треугольничка сверху и один, чуть побольше, внизу. Высокая, темноволосая, загорелая… Пацаны ее, пока дожди шли, привыкли видеть в кофте и юбке ниже колен, вчера, когда уже потеплело, она в каком-то ситцевом платье и платке расхаживала, как передовая доярка 50-х годов, а тут — на тебе! У Епихи все его пакостные мысли куда-то провалились, он так и прилип взглядом к Юлькиным ровненьким ножкам. Шпиндель тоже глянул, испугался и засмущался, глазенки опустил. Юлька, конечно, эти зрительские симпатии отметила, но посмотрела на пацанов по-всегдашнему свысока: «Мол, чего выпучились, мелкота? Сопли сперва подотрите!»

Убила наповал, хотя вслух ничего не произнесла. Епиха как-то невзначай прикинул, что эта молодуха его ростом повыше, а уж Шпиндель ей и вовсе в пупок дышать будет. К тому же Епиха припомнил, как эта телка, когда для поросят варево готовили, мешки с комбикормом ворочала и чугуны в печь сажала. Пожалуй, если двинет со всей силы, запросто сшибет Епиху с ног. Про Шпинделя и говорить нечего — он вообще в речку улетит! Не дай Бог почует, что Епиха замышляет чего-то против ее деда или папаши — кем ей Олег Федорович доводится, по-прежнему неясно было, — покрепче Нинки отделает! Но еще более серьезным обстоятельством, которое заставило Епиху засунуть свои черные замыслы поглубже, стало то, что вместе с Юлькой на берег прибежали Казбек и Лайма. С этими и вовсе лучше не связываться.

— Как водичка, мальчики? — поинтересовалась Юлька. — Успела нагреться?

— Успела, успела, — закивал дед. — Окунись, освежись малость! Собачек искупай, запарились небось на цепи? Идите сюда, родные!

Собаки, повиливая хвостами, потрусили к Олегу Федоровичу, стали его чуть ли не в бороду лизать.

— О-о, дружки мои ненаглядные! — порадовался старик, лаская собак. — Лаймочка, девочка хорошая! Умница, умница, красавица ты моя! И ты Казбек, хор-роший, хор-роший парень! Молодцы, молодцы ребята!

При всей этой идиллии пацаны видели, как собаки, облизывая хозяина, время от времени с явным неодобрением поглядывали и даже ворчали в их сторону. Для этих зверюг они, прожив неделю в доме, все еще были чужие.

Юлька тем временем прошла на край причала, оттолкнулась и прыгнула в речку. Плюх! «Во длинноногая!» — подивился Епиха, когда красотуля без разбега пролетела метра три по воздуху и обеими ногами вонзилась в воду. Это было почти на середине, где было метра два глубины.

— Ой! Теплынь-то какая! — восторженно воскликнула Юлька, выныривая. — Как парное молоко!

Епиха с этим мнением соглашаться, наверное, не стал бы.

— Небось в Оби у вас попрохладнее? — спросил дед, все еще поглаживая и потрепывая псин.

— Бывает и теплее, — ответила Юлька и саженками поплыла вниз по течению.

— Догоняйте, догоняйте, уплывет! — Олег Федорович подтолкнул собак к воде, и те, лихо попрыгав с причала, по-собачьи поплыли следом за хозяйкой.

— Ну, — обратился он к Епихе, — надумал рассказать все как есть?

Епиха вдруг испугался. А вдруг этот самый дед, ежели ему надоест их уговаривать, возьмет да и натравит на них собак? Или даже не натравит, а просто не станет их удерживать? Ведь в клочья раздерут, зубастые… Конечно, можно бы и не рассказывать про то, как было по-настоящему, только Епиха уж очень плохо придумывать умел. Шпиндель, тот лучше мог на ходу сочинять. Правда, иногда в своем вранье путался. К тому же дед именно от Епихи рассказа ждал. А Шпиндель только косился на другана и ждал, нужно ли соглашаться или нет. Ясно, что слово было за Епихой.

— Ладно, — сказал он, — попробую рассказать, Олег Федорович…

И Епиха стал рассказывать. Сначала, когда первый раз рот открывал, еще думал, будто сумеет соврать чего-нибудь, но потом, поскольку вранье в голову не лезло, начал говорить все, как было. Старик поглаживал седую бороду, слушал. Лицо у него было сосредоточенное, но по выражению его было трудно понять, как он ко всем этим похождениям и злоключениям относится. Юлька в это время плескалась с собаками, а потом, не мешая мужской беседе, выбралась на берег в стороне от мостков и скромненько удалилась. Собаки отряхнулись и убежали следом за ней.

Наконец Епиха дошел до того момента, когда Нинка учинила над ними расправу. Конечно, не хотелось рассказывать все нюансы, но и промолчать не сумел. Все выложил, до последнего.

— Понятно, — вздохнул Олег Федорович, когда Епиха завершил свою исповедь. — Похоже, что ты и впрямь все как на духу рассказал. Ты, Николка, ничего добавить не желаешь?

— Я? Н-нет, — испуганно пробормотал Шпиндель, — он все точно рассказал, как есть…

— Ну и добро, — сказал дед. — Ежели все верно, то думаю, надо вам у меня оставаться. Покуда все это не утрясется.

— А долго оно утрясаться будет? — спросил Епиха.

— Вот это я вам, мальцы, точно сказать не могу. Может, через месяц, а может — через год. Жалко мне, конечно, Николка, что у тебя папа-мама страдать будут, а только хуже, если им придется тебя в морге опознавать. У тебя, как я понял, Лешка, родители шибко пьющие, и ты им особо не нужен. Тут, хоть оно и само по себе плохо, ситуация попроще. В общем-то, конечно, вам решать самим, оставаться или нет, возвращаться домой или бомжевать. Но, конечно, если хотите жить в тепле, а не мотаться с вокзала на вокзал, то у нас тут самое место. У меня тут все, считая собак, вроде приемышей. И Юлька, и Рая. У Юльки отец и мать спились, бабка в доме престарелых доживает, Райка бездетная-безмужняя тоже, вроде вас, с крутыми поссорилась. Казбека с Лаймой хозяева бросили — кормить небось не смогли. Опять ко мне приблудились. Да и я-то сам тоже приблудный, если по-честному. Нашелся, правда, один добрый человек, позволил нам тут жить-обживаться. Вроде бы пока мы с ним не ссорились…

— А если поссоритесь? — настороженно спросил Алешка.

— Там видно будет. С ним, кстати, еще потолковать надо. Может, что-то умное подскажет насчет вас. Покамест подувайте сами, не торопясь, хотите оставаться или не хотите. Но ежели решите оставаться, то помните четко: меня слушаться надо и глупостей всяких не делать. Иначе, прямо скажу, можете пропасть ни за понюх табаку… Ладно, не буду я вам больше мозги заполаскивать, пойду насчет обеда поинтересуюсь. Вы тоже особо не бултыхайтесь, по разу окунитесь да идите домой, а то опять заболеете.

И с этими словами Олег Федорович зашагал в сторону хутора.

— Слышь, Епиха, — провожая старика взглядом, прошептал Шпиндель, — он бандит, как ты думаешь? Я поглядел — на нем шрамов уйма. На лице только маленькие, незаметные, а на спине, на животе — больших полно. И татуировки есть…

— У меня тоже глаза имеются, — насмешливо произнес Епиха. — Я это все еще там, у гаража, приметил. Он же старый, небось еще на фронте с немцами воевал.

— Нет, — помотал головой Шпиндель. — Не такой уж он древний, по-моему. Лет шестьдесят, может быть, даже меньше. Просто борода седая и морщин много. Ходит быстро, без палки, тяжести таскает такие, что мы еле корячимся.

— Да просто здоровый, — не согласился Епиха. — Бывает, и в семьдесят пять здоровье сохраняют. Я вон читал в одной газете, что в Москве генерал живет, который в 87 лет с парашютом прыгает.

— В газетах и наврать могут… Ну это вообще-то не главное. Ты как думаешь, надо оставаться?

— А ты? Домой захотел, к мамочке? — презрительно осклабился Епиха.

— Вообще-то домой хочется, — признался Шпиндель. — Но страшно. Найдут нас там…

— Хорошо, хоть это соображаешь. Они нас уже не за деньги искать будут, а за братков. Тех, что в воронке. Им, учти, по фигу будет, что ты в них топор не бросал. Почикают обоих, усек?!

— Ты мне это десятый раз говоришь! — обиделся Шпиндель. — Будто я не соображаю…

— Ничего, напомнить не вредно. Короче, мы с тобой решили оставаться у деда, так?

— Так.

— Тогда пошли, окунемся еще раз — и домой.

— В смысле, на хутор?

— У нас теперь другого дома нет…

ПОСЛЕОБЕДЕННАЯ ПРОГУЛКА

Солнце над Ново-Сосновкой висело еще высоко, но уже перешло через зенит. Жара спала, а в тени да еще поблизости от небольшого фонтанчика, журчавшего посреди беседки, обвитой не то хмелем, не то диким виноградом и обсаженной кустами, царила приятная прохлада. Птички какие-то чирикали, бабочки изредка пролетали, цветочки пахли — рай да и только!

Шура Казан, которому первый раз после ранения разрешили часок прогуляться по своему дачному мини-парку после обеда, пришел сюда под ручку с Нинкой. Обедали они тоже вместе, вдвоем. Это ж надо же!

Всю эту неделю, которую бывшая «лохотронщица» провела здесь на положении не то бедной родственницы, не то почетной пленницы, Нинка прожила как во сне. И отнюдь не в сладком, хотя кошмарным его тоже, пожалуй, не назовешь. Бывают такие сны, когда, что называется, из жара в холод кидает и обратно. Именно эти перепады Нинку больше всего измучили.

Особенно напугалась она в первый день, точнее, в первое утро, когда обнаружила, что дверь комнаты, где она провела ночь, заперта снаружи, а на окне решетка. И когда какая-то мрачная баба — такой бы вертухайкой работать! — прикатила ей завтрак, на Нинкин скромный вопрос, как здоровье Шуры, последовал очень грубый ответ: «Не твоего ума дело!» А Нинка хорошо помнила слова Казана: «Пока я жив — будешь жить, обещаю». Из чего можно было сделать и иной, прямо противоположный вывод. В том смысле, что как только Шура отдаст концы, то Нинка пойдет на тот свет следом за ним. То, что баба Нинке нагрубила, могло означать, что Шура либо уже помер, либо вот-вот помрет, и как только это случится — Нинке хана наступит. Она и завтрак-то толком съесть не смогла, пища в горло не лезла. Потом, правда, появилась рыжая, очкастая врачиха Дина Михайловна, которая очень вежливо осведомилась у Нинки насчет самочувствия, послушала фонендоскопом, поглядела горло, померила температуру и доложила, что Александру Петровичу получше, но есть опасность нагноения. Заодно Нинке удалось узнать, что из шести пуль, которые попали в Казана, ни одна не повредила жизненно важных органов и крупных кровеносных сосудов. Одна, как Нинка уже знала, чиркнула по голове, другая навылет пробила левое плечо, третья и четвертая угодили в левую руку, соответственно, выше и ниже локтя. Та, которая ударила ниже локтя, перебила лучевую кость и зацепила вену. Это была самая опасная рана. Пятая пуля прошла навылет через мышцы на правом боку, а шестая рассекла кожу на правом бедре. В общем, как поняла из этой информации Нинка, все эти раны в совокупности обеспечили Шуре приличную кровопотерю, но теперь, ежели не будет всяких там заражений, нагноений и воспалений и если перебитая рука нормально срастется, то через месяц или даже раньше Казан будет вполне здоров. Нинка порадовалась и дожила день уже в хорошем настроении.

Но на следующий день Дина не появилась, никакой информации о состоянии здоровья Шуры Нинке не принесли. Она опять запаниковала. Решила, что это самое заражение, нагноение или воспаление все-таки началось, а там Казан, того гляди, и помереть может, утянув, само собой, и ее, несчастную, на тот свет. Однако вечером за Нинкой зашел Костя — он так представился, — тот самый стриженый хирург, похожий на бандита, и отвел Нинку к Шуре. Казан выглядел много лучше, чем тогда, когда Нинка его последний раз видела, улыбался и шутил вовсе не как висельник, а вполне оптимистично. Создавалось впечатление, что он не сегодня, так завтра начнет бегать и прыгать.

Конечно, Нинка знала, что это не так, но была убеждена, что все худшее уже позади. Поэтому мрачный вид Дины Михайловны, с которым она посетила Нинку на третий день ее заточения, опять опустил ее в холодную воду. Как оказалось, у Казана с утра поднялась температура и есть опасения, что это признак начинающего сепсиса. Шуру начали колоть пенициллином и еще чем-то, а Нинке пришлось выпросить себе валерьянки. К Казану ее в тот день не пустили, а потому состояние полного уныния продолжалось аж до следующего утра. Нинка даже заснуть толком не смогла.

А утром ее ожидал приятный сюрприз. Ее пригласили — очень вежливо и почтительно! — навестить Александра Петровича. Более того, Казан изъявил желание вместе с ней позавтракать! Нинка прямо-таки обалдела от такого знака внимания, ощущая себя пятнадцатилетней девочкой, которой прислал свой портрет Майкл Джексон. Но это было еще не все. Когда позавтракали, Шура предложил ей прогуляться в его компании. Погода в тот день была еще плохая, поэтому прогуливались они на застекленной веранде третьего этажа Шуриной дачи, где у Казана было нечто вроде зимнего сада, с вольерой для волнистых попугайчиков, клеткой для канареек (Шура утверждал, что купил их аж на самих Канарах), небольшим фонтанчиком и аквариумом для рыбок объемом в два кубометра. Прогуливался Шура на инвалидной коляске, которую доверил катать исключительно Нинке. Вообще-то нога у него была поранена совсем легко, но ему там на кожу наложили швы и не велели напрягаться. Вот Нинка и катала его по кольцу вокруг бассейна с фонтанчиком, вдоль всяких там пальм и прочих «лопухов» — настоящих названий этой тропической растительности она, само собой, не знала. Разговоры шли очень нежно и приятно, Нинкины уши добрых слов наслушались на двадцать лет вперед. Конечно, правой, то есть здоровой, рукой Казан изредка поглаживал «лохотронщицу» по объемистой попе, но делал это с максимальной корректностью и уважением к данному предмету. Они сделали ровно сорок кругов, после чего явился врач Костя и скромно заметил, что на первый раз достаточно и Александру Петровичу надо бы отдохнуть. Казан медицине подчинился, однако объявил, что пригласит Нинку пообедать и после обеда они снова прогуляются. Нинка ждала-ждала и не дождалась — как позже оказалось, у него опять температура поднялась. Но непосредственно в тот день ей про температуру ничего не сказали. Ясно, что она опять ударилась в панику, предполагая, будто Казан начал ее в чем-то подозревать, а может, и вовсе решил, посоветовавшись с братвой, удалить ее от себя, а заодно и из жизни вообще.

В последующие два дня все протекало более спокойно, но все-таки нервное напряжение оставалось, и настроение уже по собственной инициативе менялось по пять раз на дню, хотя причин особых для того не было. Прогулки по зимнему саду продолжились, но покамест только по утрам. И обедать Казан Нинку не приглашал, а уж насчет вечера и вовсе не заикался. То ли какие-то дела решал, то ли еще что. Поэтому сидела она в своей комнате и маялась дурью. В том смысле, что пыталась размышлять и прикидывать, чем все кончится. Но, конечно, ничего толком не прикидывалось. Иногда казалось, будто все хорошо выйдет, а иногда одни мрачные предчувствия одолевали. Несколько раз до того себя в тоску вгоняла, что хотелось помереть. Но все же дожила до этого дня и не пожалела…

Правда, и тут без волнений не обошлось. Утром Шура ее на завтрак не позвал. Она уж привыкла к этим утренним встречам, а тут облом. Пришла вредная тетка-«вертухайка», облаяла Нинку за то, что она накурила якобы и комнату не проветрила. Нинка ей тоже сгоряча сказала пару слов без протокола — короче, обложила матом. Разнервничалась — сил нет. А потом опять думать начала, что все совсем хреново. Но подоспел обед, и к Нинке в комнату пришел лично Шура. Уже без коляски, с рукой на шине, с забинтованной головой. Вылитый артист Бурков из фильма «Старики-разбойники»: «Ерунда, бандитская пуля!» Правда, там Бурков мента играл, а Шура сам был бандитом. Но, видать, ныне времена такие, что бандиты больше друг в друга шмаляют, чем в ментов. Хоть и была такая песня-призыв: «Братва, не стреляйте друг в друга!» — к ней что-то не торопятся прислушаться. Когда такие бабки на кону, бывает, режут мать родну…

Нинке эти морально-нравственные аспекты были по фигу. Она только переживала, что не успела хоть чуточку себя в порядок привести. Все ж таки не тот у нее возраст, чтоб морду без штукатурки показывать. Но Казан, когда она насчет этого заикнулась, только хмыкнул и сказал: «Ничего, ты мне любая нравишься! У нас все скромно и без тостов».

Обедали они вдвоем, без сотрапезников. Но стол был вовсе не скромный. Нинку последний раз водили в ресторан еще при Советской власти. Да и то тогдашний хахаль попался жмотистый. А тут такие разносолы были, что все подряд попробовать хотелось, а жрать Нинка очень даже любила и насчет соблюдения диеты никогда не заботилась. В фотомодели она уже явно опоздала, на шейпинг у нее ресурсов не имелось, но мужикам ее телеса очень даже нравились. Хорошего человека должно быть много.

Поскольку Нинка все пробовала и похваливала, а Шура главным образом подкладывал и угощал, разговор за столом получился на кулинарные темы. И потом, пока шли до беседки, в присутствии двух телохранителей Казана, тоже как-то не тянуло на откровенность. Точнее, не на ту откровенность, которой Нинке очень хотелось. Ей хотелось знать, что все-таки с ней будет. Для начала хотя бы понять, на фига ее Казан здесь держит, долго ли это будет продолжаться и есть ли у нее перспектива попасть домой. Но самой спрашивать было боязно. Фиг его знает, что Казан подумает. А Шура рассказывал, как он эту дачу сооружал, как ему хотелось иметь уголок для души. Такой, чтоб разгрузить мозги от сложностей жизни, чтоб хотя бы часок не думать о том, кто кому должен, какие бабки с кого брать и кому за что отстегивать, не помнить о том, что есть люди, с которыми трудно жить на одной планете. Один такой уголок у него был в зимнем саду, а другой здесь, в беседке на вольном воздухе.

Охрана осталась вне беседки, контролируя подходы, а Шура с Нинкой уселись на мягкий кожаный диван, располагавшийся вокруг фонтанчика и имевший форму подковы. Нинка, как баба простая и циничная, про себя отметила, что вообще-то на таком диване и потрахаться можно — места хватит. К тому же все промежутки между столбами, на которых держалась крыша, были заделаны решетчатыми щитами, и нитки с вьющимся по ним хмелем или виноградом были натянуты близко друг от друга — фиг чего разглядишь внутри, если глаз к решетке вплотную не приложишь. На входе в беседку была дверца с овальным верхом, тоже решетчатая. Внизу к ней приделали продолговатый ящичек с грунтом, и из этого ящичка по натянутым ниткам тоже росли до самого верха двери какие-то вьющиеся растения. Журчание фонтанчика очень хорошо забивало все звуки, поэтому даже если б телохранители хотели что-то подслушать, то не смогли бы этого сделать. Впрочем, Казан был уверен в своих бойцах. Они лишнего знать не хотели. Конечно, если б он крикнул: «Ко мне!» — явились бы мигом, как из-под земли, но слышать то, о чем Шура говорил с Нинкой вполголоса, им было вовсе не обязательно. Еще ни один человек не помирал от того, что знал слишком мало. Тем более, что речь, как оказалось, Шура собирался вести не только о природе, погоде и разных птичках-бабочках…

— Хорошо сидим! — произнес Казан, когда они остались одни. — Благодать, ей-Богу! Нет, есть в жизни счастье! Верно, Нинуля-кисуля?

— Верно… — вздохнула Нинка. — Только не у всех оно есть, счастье это.

— Тоже справедливо, — согласился Казан. — Но, как говорится, каждый человек кузнец своего счастья. Вот мы с тобой — тому пример. Я, между прочим, пока себя хреновенько чувствовал, много и долго над этим думал. Это ж надо же, как все повернулось! Мог бы я, допустим, замочить тебя в нашем местном «Гарлеме»? Не отводя далеко от офиса, так сказать. Да запросто! Там тебя сто лет не нашли бы. Но вот вопрос, что бы со мной сталось, если б тебя в машине не было? Залепил бы мне Тюня контрольный в лобешник, и я бы сейчас уже пятый день в могиле гнил. Улавливаешь?!

— Значит, его Тюня звали? — спросила Нинка. Ей вдруг стало как-то не по себе. Там, на дороге, был только страшный человек с автоматом, в которого она случайно выстрелила и случайно попала. А у него, оказывается, имя было или, точнее, кличка, да еще и нежное такое — Тюня. Наверно, Петюней или Митюней в детстве звали… И родители небось его любили.

— Что, переживаешь? — прищурился Шура, уловив Нинкину интонацию. — Жалко?

— Нет, — спохватилась она. — Буду я еще за всякое дерьмо переживать! Просто удивительно, что у него кликуха такая. Убийца все-таки, а звали, как маменькина сынка…

Всю эту неделю она только и думала, что о собственной судьбе. Боялась, конечно: вдруг менты разберутся во всем и навесят ей срок за это убийство? Но когда Шура ей объяснил, что уже через пару часов после разборки «БМВ» и трупы исчезли с шоссе, а грузовик, на котором Нинка его сюда привезла, оказался в соседней области, страх перед ментами пропал. Точнее, отошел на задний план. И без него было чего бояться. Суд, если там нормальные люди сидят, ее бы оправдал, по крайности, условно что-нибудь записал. А вот если Казану захочется себе жизнь упростить — тут никакой адвокат не поможет…

— Никто сам себе погонялы не придумывает, — философски заметил Шура. — Их жизнь раздает. Как и судьбы. Был Тюня — и нет Тюни. И хрен его найдут в этом столетии. А ты про него поскорее забывай. Не было такого — и все. Помни четко, что мы с тобой живы только потому, что он сдох. Уловила, кисуля?

И Казан ласково потрепал Нинку по шее, а ей на секунду страшно стало: вдруг сдавит горло лапищей?

— А ты меня боишься, верно? — усмехнулся Шура. — Зря, между прочим. Я слова на ветер не бросаю. Сказал: «Будешь жить, пока я жив», — значит, намертво. Теперь, чтоб я свой вердикт переменил, ты должна капитально скурвиться и притом, чтоб я еще в это поверил от и до. Вот тогда — извини. Но покамест все остается как было. Хотя мне, не скрою, насчет тебя много нехороших идеек подбрасывают. Есть такие люди, которым очень хорошо, когда другим плохо. А я — не такой. Если чуешь за собой что-то лишнее — скажи сейчас, облегчи душу. Подумаем вместе, если поправимо — поправим.

— Нет у меня ничего такого, — ответила Нинка. — Я тебе все про себя рассказала.

— Ну и слава Богу, дыши спокойнее и глубже. Могу сказать, что решил я, Нинуля, немного отдохнуть и поправить здоровье. В довольно дальнем зарубежье. На теплых морях в зеленых тропиках. Здесь, конечно, хорошо, но уж больно беспокойно. Народ, сама знаешь, какой. Если один раз маху дали, второй раз могут не промахнуться. Тем более, что здесь, на этой даче, есть кто-то, кто на меня слегка постукивает. Вычислить его непросто — хитрый, практически всех, кроме тебя, могу подозревать…

— А почему меня не подозреваешь? — осмелилась спросить Нинка. Упоминание о грядущей поездке Казана за кордон заставило ее затрепетать. Это могло быть началом конца…

— Тебя я не подозреваю потому, что этот стукач задолго до твоего прихода работать начал. И по его линии такая информация утекает, которой ты не имеешь. Ну, подробности пересказывать не буду. Как известно, кто много знает, тот рано старится. А ты баба еще молодая…

— Да уж, нашел молодуху… — закокетничала Нинка. — Полста скоро.

— Не полста, а сорок три. А как известно, в сорок пять баба ягодка опять. Короче, решил я с собой тебя взять. Мир поглядишь, себя покажешь…

— В лес со своими дровами? — экс-«лохотронщица» в такое счастье никак не могла поверить. Конечно, до сих пор Шура ни разу ей не врал, но все же… Кто она и кто он? Одно дело потрахать здесь, забесплатно, другое — тратиться на поездку за рубеж.

— Ну, во-первых, — напомнил Казан, — дрова еще не мои. И даже сегодня еще навряд ли будут моими. Костя говорит, что надо поберечься от перегрузок, не бередить. Да и слабоват я еще с тобой всерьез заниматься. Тебе ж ведь скучно будет, если просто сунул-вынул и заснул? Нет, я такого дела не хочу. Мне хочется тебе и себе праздник устроить, понимаешь? Может, на пару месяцев, а может — на всю оставшуюся жизнь. Потому что я до хрена уже прожил, но как-то все бегом, бегом. Все деньги, крутеж-вертеж, базар-вокзал, менты-братки, «украл, выпил — в тюрьму». Надо отдохнуть.

— А почему именно со мной? — искренне удивилась Нинка. — Что там, за кордоном, девок нет? На хорошие бабки ты себе хоть пять штук сразу наберешь. Лет по семнадцати. Может, даже целочек…

— Нинуль, — усмехнулся Казан. — Неужели не понимаешь, что за бабки — это одно, а от души — это другое?

— Ой, Шурик, понимать-то я понимаю… — Нинка опустила глазки, как девочка.

— …Но не верится, да? — Казан закончил за нее фразу.

— Нет, почему, я тебе верю. Я себе не очень верю. Потому что давно не любила никого. И сейчас не знаю, нравишься ты мне или я тебя боюсь просто-напросто…

Шура немного насупился. Нинка даже испугалась — хрен его знает, каким боком ей это откровение выйдет.

— Боишься ты… — хмыкнул Шура с явной иронией. — Тебе, знаешь, когда надо было бояться? Там, в «Гарлеме», когда только-только познакомились. А тогда ты так наглела, что я аж прибалдел. Во баба, думаю! Ведь знает, к кому пришла и чем все может кончиться, а не менжуется. У меня ведь тогда насчет тебя было все очень однозначно — мочить! И ты это понимала, не глупая. А глазки строила, хотя если по делу, должна была от страха визжать.

— Пьяная была… — улыбнулась Нинка. — Опять же за тот день так перебоялась, такого навидалась и натерпелась, что все было по фигу. Думала, все, а еще налет впереди был. Там снова бояться пришлось.

— Да уж, побоялась — Тюне мозги вышибла…

— Конечно, со страху и вышибла.

Казан погладил ее по пухлой руке, поглядел в глаза:

— Тепло мне с тобой. Не бойся зря. Я не сахарный, но и отморозный. Если не по сердцу — так и скажи. Со мной столько баб из одного страха перебывало — что аж противно. И сучек, конечно, которые за баксы и золотишко отрабатывали, тоже до фига было. Но это все мне надоело, понимаешь? А ты не такая. Если б я другой предложил то, что тебе, она бы на уши от восторга встала…

— У меня уши короткие, — сказала Нинка шутливо, — и мягкие слишком. Не устою на них… Ну а если серьезно, Шурик, то мне давно хотелось, чтоб у меня был такой мужик, как ты. Я просто сама себе поверить не могу. Что это все в натуре и не приснилось…

Казан притянул ее к себе здоровой рукой и осторожно, будто девочку-ромашку, поцеловал в губы. Нинка с превеликим удовольствием прижала бы его изо всех сил, но пожалела здоровье раненого. Ограничилась тем, что мягко обняла Шуру и прошептала ему в ухо:

— По-моему, я тебя люблю, Казанчик. Очень сильно!

— Потерпишь до вечера? — пробормотал Казан жарко. — Сейчас дел до фига, неохота на мелочи размениваться. А вечерком…

Нинка сладко вздохнула и положила свою трепаную головенку на правое, то есть не пострадавшее от пуль, плечо Казана.

ПОСЛЕОБЕДЕННЫЕ ГОСТИ

На хуторке тоже настало время послеобеденного отдыха. Олег Федорович с теткой Раисой отправились прилечь в горницу, а Юльку с пацанами оставили мыть посуду.

Когда эта операция была завершена, Юлька тоже отправилась вздремнуть. А Епиха со Шпинделем полезли было к себе на печку.

Однако там оказалось жарковато. Хотя печь топили не для жару, а только для готовки, она здорово прогрелась. Если в прошлые дни, когда на дворе стояла прохладная и дождливая погода, это было самое оно, то сегодня сразу в пот бросало, как в бане, даже если ничем не прикрываться и лежать в одних трусах.

— Пошли лучше в сад! — предложил Епиха. — Завалимся где-нибудь в теньке.

Прихватив байковое одеяло и подушки, ребята вышли из дома и, не подходя к будкам, где забрякали цепями Казбек и Лайма, направились под сень яблонь. Нашли удобное место на травке, неподалеку от избы, куда от нее падала тень, разостлали одеяло, пристроили подушки и блаженно развалились… Самое оно! И яблоки, уже поспевшие, неподалеку валяются — протяни руку, оботри и лопай. Кайф, короче!

— Здорово, что мы сюда попали! — сказал Шпиндель, вгрызаясь в сочную кисло-сладкую мякоть. — Как на даче живем, скажи, Епиха?

— Ничего, — кивнул тот, усердно ворочая челюстями. Ему тоже тут нравилось, но кое-какое беспокойство все же не давало погрузиться в безмятежное состояние, которое испытывал Колька.

Все-таки разговор с дедом Олегом оставил двойственное впечатление. С одной стороны, вроде бы все определилось: гнать их отсюда не собираются, взяли в это семейство на правах приемышей, каковыми, по утверждению старика, тут все являются, включая собак и самого деда, которому один хороший человек дозволил тут проживать. С другой стороны, многое для Епихи оставалось тайным, а потому тревожило. Фиг его знает, например, как этот самый «хороший человек» отнесется к новым жильцам. В том, что дед Олег вовсе не самый главный в здешнем заведении, Лешка не сомневался. Наверняка ему придется отчет держать перед этим самым боссом, кого он еще сюда притащил. И еще неизвестно, одобрит ли босс такую инициативу. Тем более если узнает, что Епиха и Шпиндель насолили крутым людям.

Конечно, Епиха все эти свои сомнения старался засунуть куда поглубже, чтоб не мешали наслаждаться жизнью. Убеждал себя в том, что не стоит ломать башку над всякими проблемами, и искренне завидовал легкомысленному Шпинделю за то, что тот умеет радоваться текущему моменту, в котором пока не наблюдалось ничего ужасного и тревожного, а имелись такие приятные вещи, как голубое небо с пушистыми белыми облачками, золотистое жаркое солнце, зеленые деревья, нежная прохлада в тенечке и свежие, прямо с дерева, душистые яблоки… А вот-вот уже и вишни должны были созреть, многие уже сейчас почти черные висели. Малина тоже почти готова. Потом сливы поспеют, черная смородина, крыжовник. Нельзя сказать, конечно, что Епиха всего этого совсем не пробовал, но припомнить, чтоб случалось поесть этих витаминов вволю, до отвала, — не мог. А в последние годы лишь на рынке, по ягодке, «брал на пробу». Да и то продавцы, приметив, что он по второму кругу подходит, ворчать начинали. А купить хотя бы горсточку, не говоря уже о килограмме, как-то не выходило. Даже если деньги вдруг появлялись. На пиво, на «пузырь», на курево тратил. А то и на «травку». Короче, на все то, от чего мозги тупеют и здоровье портится.

Епиха повздыхал еще малость над своим проклятым прошлым, поразмышлял над туманным будущим и все-таки погрузился в дремоту, благо Шпиндель перестал бубнить, а затем очень уютно засопел.

Сколько удалось проспать — черт его знает, Лешка не засекал время, но, по-видимому, не очень долго. Разбудило то ли урчание мотора подъехавшего к дому автомобиля, то ли лай собак, то ли голоса хозяев, вышедших встречать гостей. Шпиндель на все это не отреагировал — продолжил сон, а вот Епиха, хоть и не видел, что происходило на другой стороне дома, как-то исподволь заволновался. Ни Олег Федорович, ни Раиса, ни Юлька ничего не говорили о том, что гостей ждут. И за все прошедшие дни сюда никто не наведывался. Поэтому Епиха насторожил уши, прислушиваясь к голосам, долетавшим со стороны крыльца.

Впрочем, ничего тревожного его уши не услышали. Судя по веселому оживлению, возникшему у ворот, приехали хорошие знакомые, которые хоть и не объявляли загодя о своем визите, но сделали хозяевам приятный сюрприз.

— Давненько ждем! — услышал Епиха голос деда Олега. — Вторую неделю носа не кажете. Дождей испугались, что ли?

— Дела заели, — пробасил некий невидимый Епихе, но, судя по голосу, явно солидный мужик. Приехал он, как видно, не один, а с компанией, в которой были и другие знакомые хозяевам лица.

— Ой, Анюта! — радостно завизжала Юлька. — Сестренка!

— Юлька! Сто лет не видались! — отозвался немного похожий голосок.

— Сонечка, проходи, что ж ты встала? — донесся радушный голос Раисы.

— Мы вам, наверно, проблемы создали… — произнесла некая невидимая баба с каким-то иностранным акцентом.

— Какие проблемы? О чем говорить? — заторопился дед Олег. — Давно ждем… Заходите, заходите!

Епиха успокоился, но не совсем. Ему как-то ненароком показалось, что этот басовитый, которого «дела заели», и есть тот самый «добрый человек», который поселил Олега Федоровича с бабами на хуторе. А потому рано или поздно поинтересуется, что тут за новые жильцы объявились. Ну и, соответственно, ежели ему эти новички не поглянутся, жди неприятностей.

У Епихи даже возникло плохо оформившееся желание смыться. То есть прямо сейчас махнуть через забор и дунуть отсюда куда глаза глядят. Впрочем, он от этого желания тут же отказался. Он же в одних трусах, япона мать! А одежда вся в доме… Да и куда бежать, тоже знать надо. Лодку не угонишь, дед все ключи от ангара и от цепи у себя держит. Куда эта самая просека, по которой гости приехали, выводит, Епиха не знает. Зато ежели дед своих собачек спустит, они Лешку в два счета догонят. Нет уж, надо сидеть и ждать у моря погоды. Чему быть — того не миновать.

Поэтому Епиха остался лежать на прежнем месте и продолжал прислушиваться к галдежу у крыльца. Впрочем, ничего существенного он больше расслышать не сумел, потому что гостей сопроводили в избу, повозились немного, затаскивая какие-то вещи, а затем весь шум переместился внутрь дома. Оттуда, через толстые бревенчатые стены, членораздельных звуков не долетало.

Потом на крыльце послышался легкий топоток и девчачье хихиканье. Скрипнула калитка, ведущая в сад, и Епиха услышал Юлькин голос:

— Тут они где-то. Дрыхнут, должно быть.

— Может, не стоит будить? — предположила та, которую Юлька называла Анютой.

— Нечего им тут делать. Ерема сказал увести — значит, увести.

Епиха, конечно, постарался сделать вид, что дрыхнет столь же безмятежно, как Шпиндель. Хотя уже понимал, что Юлька все равно разбудит. Шаги двух пар ног приблизились, и Анюта сказала:

— Какие милые детишки! Сопят, как младенчики.

— Все они милые, пока дрыхнут, — сурово произнесла Юлька. — Подъем!

Шпиндель от этого сержантского голоса аж подскочил, а Епиха открыл глаза, демонстративно протер их и сделал вид, будто не ожидал такого сюрприза. А сюрприз состоял в том, что обе девицы-красавицы были в купальниках и с полотенцами. Лешка сразу углядел, что эта самая приезжая Анюта была очень похожа на Юльку. Не иначе и впрямь ей сестрой доводилась.

— Хватит спать, шпана! — весело объявила Юлька. — Пойдем купаться. Составьте компанию дамам!

— А это кто? — произнес Шпиндель, изумленно разглядывая Анюту.

— Это моя сестра двоюродная, из Москвы. Анюта ее зовут. Отдохнуть на каникулы приехала.

— Будем знакомы, — улыбнулась Анюта с явной иронией. — Может, представитесь, юноши?

— Леша, — произнес Епиха с некоторой насупленностью.

— Коля, — широко растворив фары, пробормотал Шпиндель.

— Ну, давайте поживее! — заторопила Юлька. — Забирайте одеяло…

Наверно, если б предстояло идти куда-то в людное место, где было бы много чужих глаз, Епиха постарался бы сделать все, чтоб не ходить. Потому что уж очень неприглядно смотрелся бы рядом с такими телками. Даже при том, что был парнишка крепенький и довольно рослый. Про Шпинделя и говорить нечего — он на фоне этих гладких курочек выглядел самым что ни на есть дохлым цыпленком. Потому как обе девахи вымахали под метр восемьдесят и у них одни ноги едва-едва не достигали Колькиных плеч.

Но поскольку купаться предстояло на здешней речушке, где лишних людей не было, Епиха упираться не стал. А Шпиндель, тот вообще аж весь зарделся. Так и бегал глазенками по этим загорелым телесам. Епиха тоже, конечно, поглядывал. Потому что, хоть девки и в купальниках пришли, но ткани на них было совсем немного. Всякие там незначительные треугольнички да тесемочки. А все остальное — на виду. Рассматривай сколько угодно. Юльку, конечно, они со Шпинделем еще перед обедом изучали, но не больно долго. Опять же, на все эти выпуклости и округлости не насмотришься.

— Юль, а они на Бивиса и Батхеда похожи, верно? — заметила Анюта.

— Это кто такие? — малограмотная Юлька MTV в здешней глуши, разумеется, не смотрела.

— Это из мультика. Такие прикольные человечки!

— Не знаю, не видела… Как, говоришь? Бибис?

Тут Анютка закатилась хохотом. Этому смеху без видимой причины удивилась даже Юлька:

— Ты чего?

— Вспомнила, что такое «бибис» по-литовски! — Анюта прошептала Юльке на ухо перевод, и теперь уже обе заржали от души. Епиха еще больше насупился — издеваются, кобылы, как хотят. Он литовского, конечно, не знал, но догадывался, что, если бабы ржут, значит, ничего приличного в этом слове нет.

Тем не менее надо было топать с этими насмешницами. Епиха уже понимал, что девкам дали указание увести отсюда их со Шпинделем. Должно быть, чтоб они невзначай не увидели или не услышали тут чего-нибудь лишнего. А может быть, Олегу Федоровичу требовалось обстоятельно побеседовать со своим благодетелем, в том числе и насчет судьбы новых «приемышей». И фиг его знает, как они эту судьбу решат…

Когда Епиха и Шпиндель скромно поплелись следом за бойко перешептывавшимися и поминутно хихикавшими девицами, то, проходя мимо собачьих будок, увидели у ворот кремовый джип «Ниссан-Патрол», рядом с которым находились два внушительных парня в легких ветровках и черных очках.

— Айда с нами? — пригласила Юлька, которой такие сопровождающие наверняка больше импонировали, чем Епиха со Шпинделем, но эти жлобы только виновато улыбнулись и развели руками: дескать, увы, девочки, мы бы с радостью, но нам не положено.

Уже сворачивая за угол забора, Епиха еще разок обернулся и увидел, как на крыльцо вышли Раиса и незнакомая, черноволосая и смуглая баба — небось та самая Соня. Вышли они с корзинками и направились в сад — добирать с грядок клубнику. Лешка сразу допер, что этих баб тоже выставили из дома, где, должно быть, намечался шибко серьезный разговор…

Так оно и было. На кухне, за столом, куда была водружена красивая бутылка водки и выставлена весьма разнообразная закуска, остались мужики. То есть дед Олег Федорович и его гость — массивный, загорелый седой дядя в джинсах и серой майке с короткими рукавами. На фалангах пальцев у этого дяди синела давняя татуировка «ВОВА» — по букве на указательном, среднем, безымянном и мизинце. При первом взгляде на них можно было подумать, будто гость деду Олегу годится в сыновья. Потому как «Вове» на вид было около полтинника или чуть больше. На самом деле «деду» Олегу шел всего-навсего сорок третий год, а «Вове», который больше привык, чтоб его именовали Владимиром Васильевичем, было 56. Такие вот шутки матушка-природа шутит.

Но здесь, за столом, они держались на равных. Приняли по рюмашке под молодые малосольные огурчики и завели беседу, ради которой, собственно, и удалили всех лишних «из зала».

— Хорошо сидим, — сказал Олег. — По-моему, самое время о делах поговорить. Ты ведь с делом приехал, господин Ларев?

— С делом, гражданин Еремин, с делом… — усмехнулся Владимир Васильевич. — Появилась нужда в твоих талантах. Другого такого мне не сыскать. Зря, что ли, тебя Механиком прозвали? Поможешь?

— Машину отремонтировать или канализацию починить? — съехидничал Механик. — Это мы запросто.

— Машину и канализацию пока в стороне оставим, — Ларев строго сдвинул «брежневские» брови. — Дело серьезное и очень тонкое. Насчет того, что опасное — вообще и говорить не стоит. Но оплата хорошая. Аванс — десять штук «зеленых». После — еще сорок.

— Больно круто, — заметил Механик с явным недоверием. — То ли народ разбогател совсем, то ли фиг с них потом получишь. Извини за нескромность, Володя, но могу спросить: это лично тебе надо или кто-то через тебя интересуется? Кто конкретно, меня не волнует, но если это не ты лично, то должен быть четко убежден, что нас не кинут. Я уже на молоке обжигался, поэтому иногда на воду дую.

— Резонно. Мне тоже обжигаться доводилось, поэтому хочу прежде, чем давать согласие на твое участие, все, что нам предложили, нормально обмозговать.

— Стало быть, если я скажу «нет», то ты дашь интересующимся отлуп?

— Только так. Разговор был предварительный и со многими неизвестными, хотя ту сторону, которая его затеяла, я знаю неплохо.

— А сам ты, в случае отлупа, на неприятности не наедешь? — побеспокоился Механик.

— Все в руках Божьих. Пока не обещали. А там — кто его знает… Народ нынче непредсказуемый.

— Ладно. Рассказывай, что им надо. Покумекаем…

— В соседней области есть один тип, с которым ты заочно знаком. Зовут его Витя Басмач. Держит он, скажем так, район, с которым наш, здешний район, непосредственно граничит.

— Ну, это ты мне можешь не рассказывать, я в курсе.

— Хорошо. Уже проще! Тогда, может быть, тебе и такое наименование, как Шура Казан, кое-что скажет?

— Да, скажет, — хмыкнул Механик, утвердительно кивнув. — Среди тамошней братвы нет более крепких друганов, чем Шура и Витя. И после того, как Леху Пензенского замочили, а Булка ушла в декрет, эти мальчики стали в губернии очень много значить. Имею такую информацию.

— Не знаю, братан, кто тебя информирует, — поощрительно улыбнулся Ларев, — но сведения у тебя верные. Однако в нашем мире есть люди, которым это не нравится.

— Это я догадываюсь, — нахмурился Механик. — В апреле я с такими людьми уже имел дело. Если ты хочешь у них заказ принять — не советую. Надуют и подставят, как дважды два.

— Не торопись, Олег, — строго произнес Ларев. — Ты не дослушал. А я, между прочим, с самого начала сказал, что дело это тонкое. Здесь вся тонкость состоит в том, что мы с тобой должны пойти на это дело, загодя зная, что нас собираются надуть и подставить…

— Ну, положим, на дело-то пойду я… — скромно уточнил Механик. — А ты, строго говоря, будешь в своем районном кабинете сидеть.

— Думаешь, в кабинетах не убивают? — осклабился Ларев. — Меня, если что, достанут даже раньше, чем тебя.

— Возможно и такое, — кивнул Олег.

— В общем, нужно рискнуть. Иначе эти, условно говоря, нехорошие люди, пойдут, как выражался Ильич-первый, «другим путем», то есть отыщут других исполнителей. Сейчас дело поставлено так, что их аккуратно вывели на меня. Мол, есть тут такой тихий мужичок, который был бы не против прикупить к своему району территорию Вити Басмача. Конечно, сразу в лоб они не поперли, подошли издалека, побеседовали о жизни, устроили пару встреч в Москве и в области, оказали пару безналичных услуг. Ну, наверно, заодно отследили помаленьку то, что им позволили отследить…

— Ты уверен, что только это? — прищурился Механик.

— Если б лишнее отследили, то я бы здесь не сидел, — нахмурился Владимир Васильевич. — Или, пожалуй, что вернее, они просто сошли бы с контакта. А они, судя по всему, наживку заглотнули прочно. И теперь надо их аккуратненько подсечь. Точнее, осадить этих ребят. И так жестко осадить, чтоб у них пропало всякое желание в такие игрушки играть. Они первый ход уже сделали. Поблизости от облцентра неделю назад расстреляли «БМВ» Шуры Казана. Всю охрану перебили, в Шуре сделали не то пять, не то шесть дырок, но он, кажется, выжил. Не знаю, надолго ли, но пока в народе ходят слухи, что на поле он уже не выйдет. Верно это или нет, жив он или насчет его счастливого спасения просто мозги пудрят — трудно сказать.

— Чаще бывает, когда пудрят мозги насчет того, что гражданин отдал концы, — заметил Механик. — Так оно удобнее.

— Верно, но тут не совсем тот случай. Многим в Шуриной конторе удобнее числить его живым. Причины объяснять долго и нудно, поскольку тебя лично все это никаким боком не касается. Важнее другое: некто усердно распространяет среди тамошней братвы нескромный слушок, что расстрел Казана организовал Басмач.

— И что, не могут вычислить, откуда вонь идет? — скептически произнес Еремин.

— Не так-то просто это сделать, браток! — усмехнулся Ларев. — Потому что к братве она идет от сватов из ментуры. А те, конечно, честно предупреждают, что за достоверность не отвечают. Мол, хрен его знает, правда это или просто организованная утечка по разработке РУОПа. Проверяйте, дескать, сами у себя.

— Но ты-то уже точно знаешь, откуда ветер дует?

— Я-то знаю. Но сам понимаешь, не побегу ни к Казану, ни к Басмачу опровергать эти слухи. Потому что мне светиться с ними никак нельзя. У них в конторах есть ребята, которые на подкормке у моих заказчиков находятся. Если они меня срисуют — вся наша затея идет прахом.

— Как я понял, всю логику ведут к тому, что бедного Витю Басмача должны приложить. Верно?

— Верно. После чего, как я думаю, РУОПу подбросят хорошие улики и против Казана, и против Вити. Тамошние хлопцы даром кашу не едят — мигом похватают всех, кто не сумеет сделать ноги. После этого в области останется только булочная контора и всякая мелкота типа Зубра, Вени, Кузи, Бегемота, ну и какого-нибудь Фыры неумытого. Что дальше, как ты думаешь?

— Я думаю, что все начнут на Булку сваливать.

— Во! Только не на нее лично, потому как она сейчас с ребятенком водится и вообще неизвестно где пребывает, а на Кныша, который за нее остался.

— В общем, как я понял, — наморщил и без того морщинистый лоб Механик, — это та же публика, что за Шкворнем весной пряталась, так? Основная идея та же — Булкину контору сковырнуть, раздробить все в мелкий песок и прибрать к рукам.

— Нормально вычислил.

— Нормально-то нормально, — хмыкнул Механик, — но ведь там не беспамятные люди, наверно. Могли и узнать, кто Шкворня почикал.

— Ты с ними напрямую контачить не будешь, хотя я вообще-то сомневаюсь, что они полное представление имеют о том, как было дело со Шкворнем. Зато они четко знают, что ты Витину контору весной сильно подсократил.

— Не совсем я, — поправил Механик, поскольку хорошо знал, что четырех «басмачей» отправили к праотцам Юлька с Райкой, — но, в общем, не без моего участия.

— Это роли не играет. Главное, они убеждены, что ты не сможешь прийти к Вите и их заложить. В общем, те ребятки, которые замыслили уделать Басмача, через мое посредничество сведут тебя с парнем от Шуры Казана. Как я полагаю, он тот, кто очень хотел бы на Шурино место сесть, да еще и Витин район прибрать. И подозреваю, что налет на «БМВ» без его подсказки не обошелся. Тебе в компанию он сосватает пару ребят из конторы Казана. Они, эти ребята, по мысли наших заказчиков, должны остаться там, где вы разберетесь с Басмачом. С понтом дела, будто их при перестрелке завалили. Соответственно, это должен сделать ты из оружия, на котором будут отпечатки пальцев Басмача или его несчастных спутников…

— Ну а потом, когда я за получкой приду, — весело улыбнулся Еремин, — меня тихо исчезнут.

— Догадка верная, хотя мне лично про нее не докладывали.

— Можно догадаться, — хмыкнул Механик. — Но меня другое интересует. Какую контригру придумали против всего этого те, кто за тобой стоят?

— Сейчас изложу… — Ларев, хотя в избе никого не было, огляделся по сторонам и, придвинувшись к Механику поближе, заговорил шепотом…

ДЕВИЧЬИ СЕКРЕТИКИ

На речке тем временем дела шли своим чередом.

Конечно, Юльке и Анюте общество сопливых тинейджеров, к тому же походивших на мультяшек Бивиса и Батхеда — фиг его знает, с чего Анюта решила, что Епиха и Шпиндель на них похожи! — быстро надоело.

Сразу по прибытии на берег Юлька безапелляционно объявила:

— Бултыхайтесь тут, стерегите вещички, за нами не плавайте! Ясно? И домой без нас не уходите!

После чего обе длинноногие с визгом скакнули в речку и поплыли куда-то вниз по течению, туда, где речка впадала в заросшую камышами протоку. Епиха и Шпиндель особо от этого страдать не стали. Им тоже в компании таких здоровенных было неуютно. Уплыли — и слава Богу. Пацаны побултыхались, освежились и растянулись на берегу — загорать под приятным послеполуденным, не очень жгучим солнышком.

А Юлька с Анютой доплыли до маленькой купы камышей, которые на первый взгляд ничем не отличались от множества подобных, торчавших прямо из воды. Однако внутри этой прятался маленький островок — много меньше того, на котором Епиха и Шпиндель собирались зарывать кастрюльку с баксами. Камыши стояли вокруг островка кольцом, внутри которого было примерно четыре квадратных метра сухого и чистого песочка.

— Тут можно без всего загорать, — сказала Юлька и быстренько освободилась от обеих частей купальника. Анюта чуточку помедлила.

— А эти, Бивис с Батхедом, не приплывут? — спросила она смущенно.

— Я им приплыву! — грозно пообещала Юлька. — Не волнуйся, они уже ученые. Им какая-то баба так задницы надрала за воровство, что они только-только сидеть научились. Сумку у какой-то тетки на базаре вырвали, засранцы.

— И вы их к себе взяли? — удивилась Анюта, укладываясь на теплый песок и подставляя солнцу гибкую спинку.

— Ерема пожалел. Нашел их связанных, избитых, простуженных. Дед Мазай, короче… Вроде покамест себя послушно ведут, помогают. А что дальше будет — не знаю. Наверно, если с ними построже, то из них что-то приличное и получится. А если нянчиться да жалеть, как Райка, — глядишь, и на шею сядут.

Анюта усмехнулась. Очень уж странно звучали в устах Юльки слова «что-то приличное получится»…

— Да уж, — произнесла она вслух, — в вашей компании на шею сесть им не дадут…

— А что? Мы сейчас почти как нормальные люди живем. Никого не трогаем, ни от кого не бегаем. Работаем в охотку, на себя. Ни на колхоз, ни на дядю. Молоко свое, к осени поросят докормим — будем с мясом. Бульбы, овощей — хоть завались, Райка уже десять банок огурцов закатала, а они все спеют. Варенья из клубники и малины наделали, а еще вишня, слива и прочее дозревает. В лесу — черника пошла, грибочки скоро будут. Ерема рыбы насушил, коптильню строить собрался. Мед — и тот будет.

— Короче, у вас тут целый колхоз, — резюмировала Анюта. — Ну а вообще-то как живете? В смысле, по-прежнему: он один с вами двумя? Не ругаетесь?

— Да нет, — усмехнулась Юлька. — Привыкли уже.

— Мне бы нипочем не привыкнуть… — подивилась Анюта. — У меня и в голове такое не укладывается. То есть я, конечно, знаю теоретически про гаремные семьи, полигамные браки и все такое прочее, но себя в такой обстановке не могу представить… Вы что, и спите втроем?!

— Когда как… — У Юльки аж глазенки замаслились. — Бывает и втроем. А иногда Ерема из комнаты в комнату бегает…

— Ну неужели это приятно? — поморщилась Анюта. — Сначала ей сунул, потом тебе… Как-то грязно все это. И стыдно, наверно, если совсем рядом.

— Сейчас уже не стыдно. Наоборот, когда он меня дрючит, а Райка смотрит и нас поглаживает, я вообще балдею. И наоборот — тоже.

— Фу-у… — поджала губки Анюта, но при этом на лице у нее какой-то беспокойный интерес отразился.

— Тебе не понять, — снисходительно произнесла Юлька. — Наверно, не все так могут, но у нас втроем хорошо получается. Еремочка у нас ласковый бычок, хотя и маленький.

— Он же старый совсем и больной, по-моему, — заметила Анюта, — неужели у него сил хватает?

— Жилистый, значит! — хихикнула Юлька. — А этот, который по-литовски «бибис», у него вообще обалденный.

И бесстыдница показала на пальцах примерный калибр помянутого прибора. Может быть, несколько преувеличив.

— Ужас! — только и вымолвила скромница Анюта.

— Ладно, — порадовавшись произведенному впечатлению, Юлька решила сменить тему разговора. — Что мы все про наши дела? Ты-то как? Все нормально, не наезжали больше на вас?

— Тьфу-тьфу, ничего такого, — ответила москвичка. — За третий курс сдала нормально. Папаша из армии уволился, устроился в какую-то частную авиакомпанию, зарабатывает пока неплохо. Андрюшу бедного похоронили.

— А этого, ну того, которого Ерема чуть не застрелил, больше не видела? Никита его звали, кажется?

— Почему? Видела. Принес дедушкину повесть, ее отдельной книжкой здесь, в области, оттиснули. Правда, тиражик маленький, всего пять тысяч, без твердой обложки. Но все-таки приятно… Читаешь — и как будто дедушкин голос слышишь.

— А сюда-то ты как добралась, через Ларева?

— Конечно. Ты же помнишь, наверное, что, когда он меня отсюда увозил весной, то приглашал, мол, приезжай летом, у нас тут рай земной. Я, когда уезжала, думала: все, больше в эти края ни ногой! А летом, представляешь, очень захотела тебя увидеть. Все-таки у меня ты единственная сестренка, хоть и двоюродная…

— Отец-то знает или опять без разрешения усвистала? — строгим тоном старшей сестры поинтересовалась Юлька.

— Знает, — ответила Анюта, — а разрешения я никогда не спрашиваю. Сказала: поеду туда-то — и все.

— Ерема сказал, что он бы свою Лидку за такие путешествия порол как сидорову козу. Ей тоже, как и тебе, двадцать лет исполнилось.

— Где она у него, он хоть знает? — проворчала младшая кузина. — Может, тоже с каким-нибудь старикашкой, вроде него, по лесам прячется?

Юлька этот камень в свой огород пропустила мимо ушей. Проявила мудрость, свойственную взрослой, почти замужней, 23-летней даме.

— Если с таким же, как ее папаша, — ответила она, — то ей сильно повезло.

— Ладно, — поправилась Анюта, вовремя сообразив, что зазря царапается, — будем считать, что нам всем повезло. Я против дяди Еремы ничего не имею. Мне от него, кроме пользы, ничего не было.

— А вот его, между прочим, твое прибытие маленько потревожило, — доверительно сообщила Юлька. — Ему вообще всегда спокойнее, когда ты дома у папы с мамой. Понимаешь, он перед твоим отцом себя в должниках числит. И боится, что ты вместе с нами во что-нибудь втрекаешься.

— Я знаю, — кивнула генеральская дочка, — но мне с вами интересно. Набрыдло все в Москве. Чего-то хочется, а чего, не знаю…

— У тебя парень-то хоть появился? — прищурилась Юлька.

— Нет, — созналась Анюта. — Все какие-то не такие. Одни шибко умные, другие — тупее валенка. Но и с теми, и с другими скучно. С Андрюшей еще могло что-то получиться, но его убили.

— Погоди-погоди, — изумилась Юлька, — так ты что, в натуре целочка?! Вообще ни в одном глазу?!

— Ну… — смущенно опустила глазки Анюта. — А что, это плохо?

— Нет, конечно, — хмыкнула сибирячка, — просто удивительно. Чтоб в Москве жить — и до двадцати лет ничего такого! Даже не верится… На язык-то ты смелая вообще-то.

— Говорить я про эти дела сколько угодно могу. А вот по-настоящему… Неприятно как-то.

— Это самое? Неприятно?! — Юлька закатилась откровенным хохотом.

— Ты не так поняла… — проворчала Анюта. — Не могу я, как самка, по инстинкту. Мне нужно, чтоб была настоящая любовь. Высокая, духовная, понимаешь?!

— По-моему, ты малость заучилась, — поставила диагноз Юлька. — А может, просто книжек начиталась и сериалов насмотрелась… «О, Мадонна, Луис-Альберто, я не могу без тебя жить! Я умру завтра после обеда!»

— Ты что, считаешь, что любви вообще не бывает?

— Почему? Бывает. Только пока не дашь — это не любовь, а один маразм. Короче, если тебе после одного раза еще захотелось — значит, любовь уже наклевывается. А дальше все само прикладывается…

— Примитивно как-то и пошло… — пробормотала Анюта. — Ну хорошо, а у вас с Еремой — это любовь?

— Любовь, — уверенно заявила Юлька.

— А может, просто страх одиночества, привычка, страсть, наконец? Тем более что вас трое…

— Ну и что? Я ж тебе говорила, что Ерема, когда мы с ним встретились, должен был по идее меня убить, понимаешь? Ты весной этого парня московского от Олега еле спасла, хотя Никита в смерти Есаула меньше моего был виноват. Он только дом запомнил, случайно, а мы с Артемом их квартиру нащупали. И банда по нашей наводке приехала. Ну скажи, если по логике, должен он был меня щадить? Да ни хрена! И таскать за собой просто так, не пользуясь? Он же до меня десять лет импотентом был, помнишь?

— Я помню, — закивала Анюта. — Ты все это уже рассказывала. И если все проанализировать, то получается, что вы друг друга не полюбили, а пожалели. Сперва он пожалел — не стал убивать, потом ты пожалела — приласкала его. Ведь верно? Потом он точно так же Райку пожалел, и получилась ваша семейка, где все друг друга жалеют. Но это не любовь, неужели не понятно?

— Ладно, — сказала Юлька, — не хотела вспоминать, но все-таки припомню. Весной, за несколько дней до того, как ты к нам попала, мы в половодье на острове прятались, в недостроенном поселке. И Ерема на лодке к озеру Широкому плавал. А по дороге из воды вытащил не то бабу, не то мужика — в общем, транспидораса какого-то. Ты это чудо в перьях видела, когда его вертолет забирал…

— Я думала, это женщина… — удивилась Анюта. — Рыжая такая, да?

— Так точно. Все как у бабы, только вот тут, — Юлька показала, где именно, — прибор по имени «бибис». В одежде, само собой, не видно. Ерема этого транссексуала выудил, привез к нам — и прямо в баню приволок. Отогревать. А мы с Райкой как раз парились. Раздели эту самую Женю — и чуть в осадок не выпали! Представляешь? Ну, Механик, конечно, нас успокоил, дескать, нельзя же человеку в помощи отказывать по причине неопределенности. А мне отчего-то взбрело в голову, что Ерема это чучело приволок, чтоб баловаться. В общем, все рассказывать долго, но дала я Олежке по роже и убежала. С пистолетом. Думаю, если он, гад, через полчаса не прибежит — застрелюсь! Вот только тут, наверно, и поняла, что люблю всерьез.

— Да-а… — похлопала глазками Анюта. — Ну и что, прибежал он?

— Прибежал, — ответила Юлька, вздохнув, — напугался, Еремочка… А я, дура, еще не совсем отошла и решила проверить, любит он меня или нет. Сказала, чтоб он стал к сосне… Уф! Даже сейчас страшно… В общем, я ему сказала, что если он соврал, что меня любит, то Бог мою руку направит, а если нет — то я в него три раза подряд из пистолета не попаду…

— Ужас! — вырвалось у Анюты. — Ты по-настоящему целилась?

— Ага, — кивнула Юлька. — Как бес какой-то вселился. Прямо в лоб наводила. Последняя пуля сантиметрах в двух над его шапкой прошла… А он стоял и объяснял мне, как лучше целиться!

— Да-а… И что потом?

— А ничего. Я сама застрелиться сдуру хотела, истерику закатила, прощения просила. А потом успокоились и спать пошли…

— Жуть какая! — поежилась Анюта. — Но похоже, он и правда тебя любит. Почему же тогда еще и с Райкой спит? Не поверю я, чтоб можно было сразу двух женщин любить!

— Ну, это сразу не объяснишь… — хмыкнула Юлька. — Понимаешь, он, Еремочка наш, хоть и много чего натворил, но мужик обычный, не блатняга. Ему семья нужна, дом, хозяйство и все такое. Райка — она уютная, хозяйственная, опытная, два раза по доброте душевной за пьяниц замуж выходила, детей иметь не может. И сказать по правде, она Ереме в жены больше моего подходит. А он ее именно так, как жену, и любит. Ей тридцать шесть лет, ему — сорок два, почти ровесники. Ну а я больше в дочки подхожу… Наверно, если б он с Райкой до меня встретился, то не стал бы со мной ничего в постели иметь. Любил бы именно как дочку. Ну а уж раз получилось по-другому, ничего не попишешь…

— Однако Райка эта иногда вредничает, — припомнила Анюта. — Помнишь, весной, когда я к вам из карьера попала, она там всякие намеки делала, дескать, как же ты, Олег Федорович, будешь троих обслуживать?

— Бывает, конечно, — согласилась Юлька. — Но, между прочим, если б Механик и тебя в гарем прибрал, то она бы шипеть и вредничать не стала. Это я могла бы взбрыкнуть, а она — ни фига. Потому что Рая на все с точки зрения хозяйства смотрит. Мужик не куда-то на сторону убег, а новую работницу привел. Трахаться для нее уже не так важно. А вот чтоб были лишние руки картошку окучивать, огород пропалывать, навоз из-под коровы отгребать, поросенку варево растолочь — это она очень полезным считает.

— Я в таких делах не специалист… — покачала головой Анюта.

— Вот поэтому-то Механик тебя надолго и не оставил. Как только Ларев сообщил, что в Москве все утряслось, — отправил тебя к маме с папой. Боюсь, что и сейчас он тебе тут долго ошиваться не даст. Еще начнет ворчать, будто я из-за тебя от работы отлыниваю.

— Но, по-моему, он сам нам предложил пойти искупаться…

— Это потому, что ему надо было о чем-то с Ларевым потолковать без лишних ушей. Райку с Сонькой они тоже выставили куда-нибудь, будь спокойна.

— Слушай, а эта самая Соня, — задумчиво произнесла Анюта, — она ведь не русская, верно?

— Молдаванка, кажется. Или даже румынка. Но я с ней мало общалась, толком не знаю. Скучная тетка…

Внезапно Юлька оборвала фразу, что называется, насторожила уши и прижала палец к губам. Услышала что-то.

— В чем дело? — прошептала Анюта с легким испугом.

— По-моему, плывет кто-то… Либо это пацанята решили подсматривать, либо…

Примолкли, затаили дыхание, вслушиваясь в сложный набор вполне мирных звуков, витавших в пространстве над тихой лесной речкой. Ветра почти не было, кусты и деревья по берегам почти не шелестели, камыш тоже особо не шуршал. Птички какие-то пересвистывались в лесу, изредка мухи и слепни жужжали, где-то далеко, выше по течению, слышалось нежное журчание. Там из склона оврага выбивался ключ, подпитывавший водой речушку. С той стороны, где находились Епиха и Шпиндель, были слышны только невнятные сонные голоса да изредка шлепки, которыми пареньки пытались прихлопнуть все тех же мух и слепней. Наверно, если прислушаться, можно было услышать всякие слабые бульканья и плески, издаваемые рыбешками и прочими постоянными жителями речки, но ничего похожего на звуки гребков пловца кузины не расслышали.

— По-моему, тебе показалось, — констатировала Анюта.

— Не знаю… — нахмурилась Юлька. — Мне кажется, что он, гад, просто затаился.

— А почему именно «гад»? — удивилась Анюта. — Может, просто купается кто-то?

— Здесь, кроме нас, никто не купается. И рыбу сюда ловить никто не заезжает. А потом, если ты просто купаешься, то не стараешься это делать тихо, верно? Плещешься себе, фыркаешь, визжишь… Опа! Опять!

Юлькины уши опять насторожились. На сей раз она более-менее четко определила направление, откуда пришел звук. Источник его находился совсем не в той стороне, где загорали Епиха и Шпиндель…

— Так, — взволнованно прошептала Юлька, — пора одеваться. Плывем обратно к парням. И быстро!

ПОДВОДНЫЙ СОГЛЯДАТАЙ

Девушки быстро надели свои «треугольнички» и, выбравшись из камышей, поплыли в сторону причала. Юлька пару раз, как бы невзначай, глянула назад, на протоку. В той стороне, откуда она услышала подозрительный плеск, из воды торчало несколько камышовых куп, и предполагаемый злоумышленник — даже ежели он просто любитель за голыми девками подсматривать, все равно гад! — мог спрятаться в любой из них. Правда, с той стороны не были заметны ни причал, ни даже сарайчик-эллинг, в который Механик прятал мотор, весла и рыболовные сети, — загораживали прибрежные кусты и камыши, росшие вдоль берега.

Юлька подумала, что ежели прохиндей — ежели он все-таки не почудился! — заинтересуется тем, куда девушки поплыли, то наверняка попробует последовать за ними. И, глядишь, как-нибудь себя обнаружит…

Плеск воды, который производили русалочки, привлек внимание Епихи и Шпинделя.

— Плывут, мокрохвостихи… — лениво отметил Епиха.

— Интересно, чего они там так долго делали? — заинтересовался Шпиндель. Он явно подозревал что-то неприличное.

— Трахались, конечно… — Епиха ничего такого не прикидывал, но слегка поиздеваться над приятелем считал вполне допустимым. — Что, не видно? Типичные лесбиянки…

— Мне тоже так показалось, — попался на удочку Колька. — На нас — ноль внимания, а между собой — сю-сю масю! Слышь, Епиха, а как это у них делается?

— Чего? — зевнул Лешка.

— Ну, чего-чего… — с некоторым смущением пробормотал Шпиндель. — Это самое… У них же концов нету.

— Ты что, порнуху ни разу не смотрел? — Епихе было в лом говорить на эту тему.

— Смотрел, только там такого не показывали.

— Ну, тогда подойди к этим телкам и спроси прямо: «Девки, а чего вы друг другу вставляете?» Если жив останешься — объяснят…

— Издеваешься? — обиделся Шпиндель.

— Конечно, издеваюсь, — хмыкнул Епиха. — Меня лично эти бабы не волнуют. А если у тебя озабоченность настала — сходи в кустики, подергай за кончик. Глядишь, и пройдет.

Шпиндель пристыженно надулся, подставил солнцу тощую спину с четко обозначенными лопатками и сделал вид, будто опять задремал. А Епиха, напротив, заинтересованно поглядел на реку. Юлька и Анюта уже подплывали к мосткам. Хотя Лешка и убеждал Шпинделя, а заодно и самого себя, что его эти длинные не интересуют, все-таки полюбоваться на то, как они будут из воды вылезать, он был не против.

В то самое время, когда девицы были уже всего в паре метров от причала, рядом с которым покачивалась привязанная на цепь «казанка», в поле Епихиного зрения неожиданно попала какая-то вертикальная черточка на поверхности воды. Она находилась метрах в пятидесяти от мостков, гораздо ниже по течению речки. Наверно, Епиха не стал бы обращать внимания на эту черточку — мало ли какая веточка или камышинка может плыть по течению. Но в том-то и дело, что, как показалось Лешке, эта самая веточка плыла не по течению, а против него! То есть переместилась от одной из тростниковых куп на середине речки к тростниковым зарослям на противоположном от Епихи берегу. Правда, это перемещение Епиха наблюдал совсем недолго, несколько секунд, после чего эта самая черточка потерялась из виду на фоне тростника. Но все же Лешка мог дать голову на отсечение, что она ему не примерещилась. Может, змея реку переплывала? Когда-то, во время одной из тех памятных поездок на рыбалки с отцом, Епихе довелось видеть, как по протоке юлил довольно большой уж. Но он именно юлил, то есть плыл, извиваясь по некой синусоиде, — Епиха еще помнил про такие кривые из курса тригонометрии. А черточка двигалась прямо, оставляя по бокам от себя лишь тоненькие, почти незаметные «усики». К тому же уж лишь чуть-чуть выставлял из воды свою маленькую головенку с оранжевыми пятнами на загривке. А черточка, которую наблюдал Лешка, торчала из воды не меньше, чем на 15 сантиметров.

Тем временем, пока Епиха озадаченно размышлял, Юлька и Анюта выбрались на мостки и зашлепали по доскам, оставляя следы мокрых пяток. Он сразу увидел озабоченное выражение на Юлькиной мордочке и сообразил, будто это может быть связано с тем, что он видел на поверхности воды.

— Не пережарились? — ехидно спросила Юлька, тоже заметив некое беспокойство на роже Епихи. — Чего фары выкатил?

— Там, в реке… — пробормотал Епиха и хотел было показать пальцем, но Юлька ловко цапнула его за руку, упредив ненужный жест, подтянула к себе и прошептала в ухо:

— Тихо! Не показывай пальцем в ту сторону! Пошли за куст!

Шпиндель и даже Анюта, которая была малость в курсе дела, несколько удивились, когда Юлька, слегка наигранно хихикнув, утянула Епиху за кусты. Впрочем, за кустами она быстро посерьезнела.

— Ну, что ты видел на реке? — шепотом спросила Юлька.

— Позади вас какая-то палка плыла… — пробормотал Лешка. — Против течения, понимаешь?

— Откуда и куда, заметил?

— От камыша, который посреди речки, на тот берег. И там исчезла.

— Не померещилось, точно?

— Нет, я ее нормально видел.

— Вот так плыла? — Юлька попыталась изобразить рукой нечто похожее на извивы плывущего ужа.

— Нет, прямо. Это не змея была, точно.

— Молодец, что приметил, — похвалила Юлька. — Я пошла Ереме докладывать, а вы лежите тут, загорайте и приглядывайте… Смотри не прозевай, если он обратно пойдет.

— По-моему, — произнес Епиха, — он никуда не пойдет, а будет дожидаться, пока мы с берега уйдем. И захочет добраться до хутора. Чтоб уж точно знать, где мы проживаем. А потом спокойно, даже не прячась, от нас уйти.

Юльке это предположение показалось резонным.

— А у тебя башка соображает, — заметила она. — Ладно… Тогда мы ему поможем…

Юлька с Епихой вернулись на берег, где совершенно независимо друг от друга загорали Анюта и Шпиндель.

— Так, господа и дамы, — громко объявила Юлька, — пора домой! А то пережаримся еще…

— Ну, домой, так домой, — вздохнула Анюта, вопросительно глянув на подругу: дескать, чего вы там придумали?

Юлька обняла ее за талию и предложила:

— Кавалеры скучные, жизнь неинтересная, давай, Нюша, споем чего-нибудь? «Огней так много золотых на улицах Саратова…»

Анюта мгновенно сообразила и подхватила:

— «…Парней так много холостых, а люблю женатого!»

Горланя эту нестареющую песню времен молодости своих бабушек, красавицы двинулись вперед, а следом за ними — пацаны. Под шумок, устроенный женским хором — глотки у девок были звонкоголосые! — Епиха наскоро объяснял ни фига не соображающему Шпинделю, зачем они с Юлькой в кусты ходили.

Замысел был такой. Юлька и Анюта, распевая песни, двинутся к хутору по тропке, а Епиха со Шпинделем, отойдя подальше от берега, спрячутся где-нибудь порознь, по обе стороны от тропы, и будут наблюдать за подходами к хутору. Ежели «шпион» появится и начнет подбираться к поляне, то им надо затаиться и пропустить его мимо себя, а потом, когда он подальше пройдет, незаметно за ним последить. Когда Юлька и Анюта дойдут до Еремы и объявят тревогу, Ерема свистнет в два пальца: мол, готовы идем! А из ребят должен свистнуть тот, на чьей стороне от тропы окажется лазутчик. Юлька строго-настрого предупредила, чтоб пацаны не пытались на «шпиона» нападать, поскольку он наверняка им не по зубам окажется, да еще и вооруженный может быть. Но времена пионеров-героев давно прошли, Епиха со Шпинделем в лишнем предупреждении не нуждались.

Конечно, Шпиндель здорово трусил, когда Епиха приказал ему идти влево от тропки и прятаться. Он и вдвоем с Епихой побаивался, а одному оставаться было совсем невпротык. Но куда денешься? Пошел, отыскал метрах в двадцати от тропы какую-то ямку, окруженную елочками, залег там и стал ждать, слушая, как учащенно тюкает сердце.

Епиха в это время ушел от тропы вправо и тоже укрылся в каких-то кустиках. Сидел и слушал в оба уха. Конечно, в первую очередь прислушивался к тем звукам, которые доносились от речки. Какое-то время их было плохо слышно из-за того, что Юлька с Анютой на весь лес распелись. Но потом, когда девки ушли ближе к хутору, их пение стало слышаться поглуше, а обостренный слух Епихи начал улавливать всякие негромкие плески, шуршания и шорохи, которые долетали с берега. Больше того, Епиха, поползав по кустикам, нашел такую точку, с которой через промежутки между деревьями можно было разглядеть начало тропы и сарайчик-эллинг.

Первым подозрительным звуком, который долетел до Епихи, было легкое бряканье лодочной цепи. Конечно, лодку могло и ветром пошевелить, и каким-нибудь случайным толчком: например, если дурной лещ об днище стукнулся! Но все же Епиха это бряканье воспринял как сигнал тревоги. И, как позже оказалось, не ошибся.

Через некоторое время со стороны тех самых кустов, где Епиха секретничал с Юлькой, послышался легкий шорох. Потом, уже откуда-то из-за сарайчика, на начало тропы легла тень неясных очертаний, а затем тропу одним прыжком перескочила какая-то фигура. Епиха только успел заметить, что фигура была пятнисто-зеленоватая, камуфляжной расцветки. Стало ясно, что этот шпион никому не почудился и действительно подбирается к хутору. Причем пошел он слева от тропы, то есть там, где наблюдение вел Шпиндель.

Это, конечно, Епиху не больно обрадовало. Во-первых, он потерял этого лазутчика из виду. Одежка на нем была такая, что в трех шагах не разглядишь на фоне зелени, не то что с полсотни метров. А на слух его перемещения угадать было сложно. Как видно, этот мужик умел ходить по лесу, не производя особого шума. Во-вторых, если Епиха в своей собственной выдержке был почти уверен, то в том, как поведет себя Шпиндель, ежели этот тип в камуфляже окажется от него близко, были серьезные сомнения. Никто не мог дать гарантии, что он не струсит и не заорет с перепугу, разом позабыв все договоренности. Конечно, скорее всего этот возможный ор просто спугнет соглядатая и он поспешит смыться, но может получиться и так, что перед тем, как сбежать, он причпокнет Шпинделя из какой-нибудь бесшумной пушки типа тех, какими были вооружены Жора и Сухарь. С другой стороны, Епиха очень боялся, что этот самый разведчик разглядит Шпинделя гораздо раньше, чем Шпиндель его заметит, и опять же его почикает. Насчет самого себя у него тоже были такие опасения. Они ведь прятались в лесу, имея на себе одни плавки, а кожа у них была не настолько загорелая, чтоб ее можно было не заметить на темном фоне растительности и хвои. К тому же в лесу Епиху стали комары донимать. Конечно, он их старался тихо давить, но все равно сидеть совсем не шевелясь не мог.

Со Шпинделем происходило то же самое. Только у него и кожа была потоньше, и нервы не такие крепкие. Кроме того, он пристроился под елками, то есть лежал на желто-коричневой сухой и колючей хвое, а сверху над ним нависали зеленые, но тоже колючие ветки, которые при каждой попытке придавить комара где-нибудь на спине так и норовили кольнуть или оцарапать руки. Шпиндель шипел, матерился и готов был завыть от всех этих мучений. Если он и не завыл, то только потому, что сильно боялся. Хорошо еще, что он не видел, как неизвестно чей разведчик повернул в его сторону, а то бы вообще со страху помер. Почему-то Шпиндель сумел убедить себя, что лазутчик мог Юльке и Епихе вообще померещиться, а если он на самом деле существует, то пойдет с другой стороны тропы, там, где прятался Епиха. К звукам лесным Шпиндель, конечно, прислушивался, но разобраться в них не мог. Явных шагов и треска веток его уши не улавливали, а всяких тихих шорохов и шелестов в лесу всегда полно. Там птичка вспорхнула, там еж протопал, там просто ветерок прошуршал — хрен поймешь. Тем более, когда комары кусаются, хвоя пузо колет, а спину еловые ветки щекочут.

Поэтому Шпиндель свою наблюдательскую деятельность ограничил тем, что, лежа под елочкой, изредка поглядывал по сторонам. Однако поле зрения у него было очень ограниченное. Стремясь получше спрятаться, он так глубоко забился в елки, что даже тропы толком не видел. Для обозрения у него было два или три узких сектора, через которые растительность ему позволяла смотреть в стороны максимум на пять-шесть метров. К тому же Шпиндель залег в свою ямку головой в сторону тропы, а не в сторону речки, как Епиха. Именно по этой причине он и не заметил, как разведчик почти бесшумно прошел метрах в десяти у него за спиной…

Впрочем, разведчик Шпинделя тоже не заметил. С той стороны, где он проскочил, ветки елок плотно прикрывали Кольку. Но потом он решил, что слишком далеко уклонился влево от тропы, и пошел наискось вправо.

Как раз в этот момент со стороны хутора послышался громкий свист. Сие, как уже говорилось, означало, что девки с песнями дошли до Механика и он отправился на поиски лазутчика. По идее Шпиндель об этом помнил, но все равно свист прозвучал для него очень резко и заставил аж подскочить от неожиданности в своем укрытии. При этом он, конечно, машинально глянул в ту сторону, откуда донесся свист. Следом отчетливо послышался собачий лай.

На разведчика и свист и особенно лай подействовали тревожаще. Он понял, что его обнаружили, и решил поскорее смываться. То есть, уже не заботясь о том, чтоб ступать тихо, бегом побежал в сторону реки.

Шпиндель сразу услышал треск веток и шелестящий топот, немного испугался, но поскольку топотали со стороны хутора, решил, что это свои. И, недолго думая, решил бежать навстречу. Выскочил из-под елки и, продравшись через елочки, вылетел на небольшую прогалину буквально в тот самый момент, когда туда же, пригнув голову и отпихивая рукой ветку от глаз, а потому мало что видя перед собой, выбежал камуфляжник… Бац!

Разведчик с разгона налетел на подвернувшегося под ноги Кольку и сшиб его с ног. Однако и сам остановиться не сумел, запнулся за растянувшегося Шпинделя, потерял равновесие и по инерции пролетел еще метра полтора, крепко впаявшись лбом в еловый пень, торчавший посреди прогалины.

Шпиндель от неожиданности и страха на несколько секунд полностью обалдел и не то что свистеть, а и орать разучился. Его вообще почти парализовало, и он, зажмурившись, пролежал на земле все эти секунды, ожидая, что сейчас его начнут бить или даже убивать. Но поскольку разведчик от удара лбом об пень надолго потерял сознание, ничего плохого он Шпинделю сделать не мог.

Кое-как очухавшись, Колька вскочил и тут же хотел было задать стрекача. Однако он вовремя заметил, что некто незнакомый в мокром зеленом комбинезоне валяется у пня вниз лицом.

Детина показался Шпинделю таким здоровенным, что Колька аж затрясся от ужаса. Ежели сейчас вскочит, то в два прыжка догонит его, маломерка-недокормыша. Конечно, про свист он забыл окончательно и просто истошно заорал:

— Епиха! Епиха-а-а! Он ту-ут!

Епиха уже услышал звуки возни, но лишь услышав вопли Шпинделя, бросился на выручку. В отличие от приятеля он способность соображать не потерял, а потому даже сообразил, что свистеть надо не сразу, а только перебежав тропу, чтоб не дезориентировать Механика и прочих. Впрочем, они и без его свиста уже знали, куда бежать, потому что вопль Шпинделя стоил любого условного сигнала.

Поскольку после его крика с разных сторон затрещали кусты и лай собак стал приближаться, Шпиндель приободрился. Кроме того, детина лежал не шевелясь. Кольке даже показалось, будто он насовсем вырубился. С мертвыми Шпиндель уже имел дело, а потому знал, что они гораздо безопаснее живых. К тому же он заметил на поясе камуфляжника какие-то чехольчики, и страсть как захотелось поглядеть, чего там лежит. Превозмогая страх, Шпиндель приблизился к лежащему и отстегнул липучку одного из чехольчиков. В этом чехле оказались раскладные наручники.

Как раз в этот момент разведчик начал помаленьку приходить в себя, глухо застонал и пошевелился. Шпиндель испугался, но быстро сообразил, что, пока этот дядька окончательно не очухался, надо застегнуть ему на руки браслетки. Цап! — Колька ловко ухватил незнакомца за все еще бессильные руки и свел вместе запястья. Щелк! — браслетки закрылись, и в ту же минуту на прогалину выскочили собаки, которые, не зная, кого тут, собственно, рвать надо, подняли мощный лай. А следом за собаками сквозь кусты продрались Ларев со своим охранником и шофером, Олег Федорович с Юлькой и Епиха. Все, кроме собак и Епихи, прибежали с пистолетами в руках. А морды у всех, даже у Казбека с Лаймой, были жутко серьезные.

Само собой, картинка, которую вся эта публика увидела, произвела ошеломляющее впечатление: маленький, но гордый Шпиндель, оседлавший детину в камуфляже, выглядел как «Буран» на «Мире» — пожалуй, несостоявшийся советский «челнок» в соотношении с самолетом-носителем был даже покрупнее. Но руки пленника были скованы за спиной — невероятно, но факт! А вымазанная камуфляжной краской морда, повернутая в сторону собак, испуганно хлопала глазами: дескать, как же я дошел до жизни такой?!

— Ба! — воскликнул Механик, приглядываясь к этой морде. — Знакомое лицо! Это ж наш старый друг из конторы Басмача! Привет, Швандя!

ВЕЗУЧИЙ ШВАНДЯ

Пленника подняли, усадили на пень. Он все больше очухивался, и на лице его все больше страха появлялось. Швандя начинал понимать, что ему сейчас очень плохо станет. На такую солидную компанию, да еще с собачками, которым Механик приказал сидеть и не кусаться, он явно не ожидал нарваться.

Вместе с тем Еремину тоже не понравилось, что он встретился со Швандей при столь большом стечении народа. Поэтому ему захотелось сократить аудиторию. Впрочем, сделать это надо было культурно и не вызывая лишних подозрений у хороших друзей-товарищей.

— Ты один пришел или братва где-то дожидается? — спросил Олег.

— Один… — испуганно тараща глаза на Ларева и его детин, отозвался браток, получивший свою кликуху от революционного матроса, персонажа полузабытой пьесы «Любовь Яровая». Тот, попав по ходу дела в плен к белым, держался куда уверенней.

— И на страховке никого нет?

— Н-никого… — помотал головой Швандя.

— Как сюда попал?

— На лодке резиновой. Она там, в камышах на протоке осталась. Вот Бог свят — никто про вас еще не знает…

— Володя, — Механик обратился к Лареву, — может, прокатишься, проверишь? Ключ от лодки вот он, где мотор и все остальное, ты знаешь. Мальцов прихвати, пригодятся, если что. А мы с Юлечкой и песиками посторожим его.

— Прокачусь, пожалуй! — сказал Ларев и ловко поймал ключ от лодки, брошенный Олегом. На лице его какая-то легкая улыбочка промелькнула, но Механик ее не заметил. Ларев, его подручные, Шпиндель и Епиха, прибалдевший от того, что его тщедушный приятель сумел каким-то образом живьем захватить такого громилу, как Швандя, двинулись к речке.

Выждав немного, пока толпа удалится подальше, Еремин спросил:

— Значит, вас, «басмачи» хреновы, опять за чужим добром потянуло? Все золотишко спать не дает? Отвечай, падла! Как сюда добрались?

— По протоке, случайно… — забубнил Швандя.

— Не ври! — Механик крепко хлобыстнул Швандю по роже. — Будешь врать — тебя собаки допрашивать будут. Понял? «Случайно», блин! В это, извиняюсь, даже пень, на котором ты сидишь, не поверит. Перископ ТР, видишь ли, случайно прихватил, наручники, баллончик «CS+CN»… Трубку дыхательную, чтоб из-под воды башку не выставлять, тоже притаранил. Камуфляжечку, краску на морду — все припас. Хотя, конечно, хреновый из тебя спецназ, если пацан тебя мордой в мох уложил. Ну, давай, колись наскоро: как на нас вышли?

— Ну случайно же, говорю! — проныл Швандя. — Вите кто-то стукнул, что ребята Шуры Казана несколько раз приезжали на Снороть и ходили в лес, на болото и к протоке. Что-то искали и что-то вывозили. А может, и привозили, хрен поймешь. Небось слышал, что Шуру кто-то замочить пытался или даже уже замочил?

— Что я слышал — тебе по фигу! — жестко произнес Механик. — Твое дело мне не про Казана рассказывать, а про вас, козлов!

— Ну, короче, мне Басмач приказал съездить сюда, поглядеть, чем тут «казаны» занимались. У него такая фишка была, что они под этот налет у Лысакова с Казаном сами разобрались и урыли его на этом болоте. В общем, я прошел с корешами по следам до островка на протоке. До этого в лесу кое-где кровянка обнаружилась. Кого-то там точно урыли, но трупов мы не нашли. А на островке след остался на глине — сапог 38-го размера. Ну…

— Что «ну»? Продолжай!

— Короче, мне прикинулось, что это твой. Обрезки еще от ремней нашли, колья какие-то струганые… В общем, решил я эту протоку поглядеть. Не в сторону впадения в Снороть, а выше по течению. Ну и решил сегодня один сплавать, под видом рыбака.

— А почему один? — прищурился Механик.

— Я ж знаю, что рыжевье у тебя… — потупился Швандя. — Если б я сказал Вите про след и объяснил, что он, может быть, твой, так он бы небось всю контору сюда пригнал…

— …И тебе бы, бедному, ни хрена не досталось! — вздохнул Механик. — А ты еще и крысятничаешь, оказывается? Браток называется!

— Каждый за себя играет… — сказал Швандя. — В общем, я на этой резиновой проплыл вверх по протоке, услышал голоса. Слез в воду с перископом и всеми прибамбасами, лодку в камышах оставил и потихоньку, где вплавь, где пешком по дну, решил поближе подобраться… Короче, рассмотреть, где у вас что…

— И неужели ты, лох необразованный, думал, что тебе это все одному провернуть удастся? — хмыкнул Еремин. — Либо ты впрямь дубина стоеросовая, либо врешь внаглую и честно лупаешь тупыми глазками…

— Считай как хошь, — обреченно пробормотал Швандя. — Все одно мне хана.

— Судьба, как говорится, «играет человеком». Но иногда ему дает маленькие шансы выскочить из той самой «бездны», куда его бросала «без стыда». Так ты мне все сказал?

— Все… — Швандя облизнул сухие губы.

— Везучий ты человек, Швандя! — заметил Механик. — Весной, помнится, я тебя оставил пристегнутым к батарее отопления в известном поселке «Призрак коммунизма», примерно за час до наезда туда вашего областного ОМОНа. Как же тебя не посадили-то, а?

— Витя отмазал… — пробормотал Швандя. — Морду, правда, потом набил.

— Полезное мероприятие! — одобрил Механик. — Хотя, надо сказать, что Витя жуткий гуманист по жизни! Сколько у вас там трупов осталось? Штук пять, если я не ошибаюсь. И за это — всего-навсего по морде? Попался как лох, братков подставил… Любит, должно быть, тебя Басмач!

— Это наше дело… — буркнул Швандя.

— Возможно, ты, братец-матросик, позабыл ему сообщить, как мне на кассету нужные слова накричал? Зря! Он ведь и узнать может… Кассетка-то у меня лежит где-то.

— Все равно ты меня не отпустишь, чего пугаешь? — окрысился Швандя.

— Почему? — прищурился Механик. — Могу и отпустить. Я ведь тоже не большой любитель зазря резать.

Швандя посмотрел на него с тревожным недоверием: издевается чертов штыбзик? Или пакость какую-то затевает?

— Чего попросишь? — спросил он с некоторой дрожью в голосе.

— Хороший вопрос, — кивнул Механик. — Не бойся, голову твоего друга Вити я у тебя требовать не буду. Если б он сам за мной не гонялся, у меня к нему вообще никаких претензий не имелось. Наоборот, могу тебе доложить по-свойски, что с некоторых пор я в его здоровье очень даже заинтересован. А оно, между прочим, сейчас в большой опасности находится.

— Даже так? — удивился Швандя. — И что ж ему угрожает?

— Примерно то же, что Шуре Казану. Правда, в Шурином клиническом случае, говорят, смертельного исхода избежали, но так не всем везет. Причиной Шуриной болезни народная медицина признает то, что в его конторе объявился паренек, купленный на корню ребятами, которые весной Шкворня подкармливали. И у вас в конторке тоже такой имеется. Это, блин, как СПИД, половым путем передается… Не знаю, почем его покупали, и кто он такой, тоже пока не в курсе.

— Может, его и нет вовсе? — осмелев, предположил Швандя.

— Есть, есть, — успокоил Механик. — И не позже, чем завтра, я об этом узнаю. До этого времени, конечно, ты у меня под замком посидишь, поскольку очень может быть, что этот нехороший мальчик и ты — одно и то же лицо. А потом, если обнаружится твоя полная девственность и чистота, я тебя отпущу к другу Вите с условием доложить все от и до. Устраивает такой расклад?

Механик, конечно, немного поглядывал на реакцию Шванди. Если б он действительно был «засланным казачком», то наверно, уже задергался. Но Швандя, в общем и целом, особо не испугался, и на морде у него никакого лишнего испуга не отразилось.

— Устраивает, конечно, — пробормотал он.

— Это хорошо! — одобрил Механик. — Хотя я, между прочим, на твоем месте задал бы один вопросик. Например: «Не боишься ли ты, Мех, что я возьму и заложу Вите твое местонахождение?» Поскольку ты до этого вопроса сам не додул, придется мне на этот же вопрос и ответить: «Нет, не боюсь». Того рыжевья, по которому ваш губернский блатной мир полгода с ума сходит, у меня лично на хуторе нет. Где оно лежит, знаем только мы вот с этой юной девочкой. Ежели вам придет в голову сюда наехать, то вы тут запросто можете все остаться. Если вам случайно повезет, то я последней пулей застрелю Юльку, а сам попадусь к Вите живым. Про золотишко он хрен чего узнает, а вот про тебя — все, что смогу, выложу. И про эту твою поездку сюда, и про то, как ты братков на собственную шкуру поменял в апреле месяце. Не знаю, что со мной Витины кореша сделают, но с тобой — точно, ни хрена хорошего. Вот такая страховка. Уловил?

— Нет проблем, — вздохнул Швандя, — я про это не спрашивал, потому что уже и так догадывался.

— Приятно, что ты догадливый, но напомнить надо. А глазки мы тебе все-таки завяжем. Для твоего же спокойствия…

Юлька подошла со спины и намотала Шванде на глаза черную тряпку.

— Вставай и иди пешочком, — сказала она, ткнув Швандю пистолетом в загривок. — Шаг вправо, шаг влево — побег. Собаки берут без предупреждения…

Швандя уже десять минут как сидел в погребе, когда вернулся Ларев со своей «экспедицией».

— Не соврал наш шпиончик, — сообщил он Механику, когда они остались наедине, — нашли мы пустую лодку в камышах. Похоже, никого с ним не было. А ты с ним о чем толковал?

— Похоже, есть у нас, Володя, возможность немного дополнить ту «контригру», о которой мы с тобой давеча беседовали…

НЕЖНЫЙ ВЕЧЕР

Нинка весь остаток дня после обеда ходила сама не своя. Точнее, не ходила, а моталась по комнате, пытаясь унять волнение и собраться с мыслями. Все, что ей сказал Шура по ходу разговора в беседке, покоя не давало.

Конечно, она бы с удовольствием прокатилась куда-нибудь подальше от России. И видения всяких там пальм, океанов, отелей и пляжей, которые она до сих пор только в телевизоре смотрела да в импортных фильмах, отчетливо грезились. Эх, была бы она совсем дурой, так, наверное, много спокойнее и счастливей себя ощущала! Но полной дурой Нинка все же не являлась. И соображалка у нее худо-бедно работала.

В противовес всяким сладким грезам у экс-«лохотронщицы» отчетливо рисовались и другие, совсем безрадостные картины. Ежели Шура задумал хотя бы на время слинять из Эсэнговии, значит, дела у него тут пошли совсем хреново. Значит, чувствует, что тут ему не дадут спокойно жить и процветать. Казалось бы, здесь, на родной дачке в Ново-Сосновке, за двумя, а то и тремя стенами охраны — чего бояться? А он, видать, безопасности не ощущает. Постукивает, видишь ли, на него кто-то. И не ментам, от которых, должно быть, Шура особой беды не ждет, а какой-то конкурирующей братве, кому все законы по фигу. Тем, которые его решетили на окраине Лысакова по чьей-то наводке. Но промахнулись, вишь ты, не добили. Однако, как видно, он им мешает капитально, а потому ежели всерьез захотят Шуру угробить, то будут добивать его всеми возможными способами. И не обязательно, кстати, пулей. Могут и бомбу подложить, и яду сыпануть, и еще чего-нибудь отчебучить. А сделать все это может любой из тех, кто здесь, при Шуре, ошивается. За плату или за страх — смотря с какой стороны захотят подъехать. Продажных-то тут пруд пруди, к большим деньгам всегда такие тянутся. Но могут и более-менее честного зажать: есть, допустим, у лекаря Кости старушка-мама любимая, которую пообещают на куски порезать, — и сделает он Шуре какой-нибудь укольчик, который от всего обезболивает на веки вечные.

Но ведь это все здесь, в родном Шурином доме. А что за кордоном будет? Конечно, он наверняка и паспорта припасет на чужие имена, и следы замести постарается, и внешность поменяет как-нибудь. Может, и пару телохранителей с собой возьмет для поддержки штанов. Но все же там, в чужих краях да под чужим именем, как представлялось Нинке, будет Шура намного беззащитней, чем здесь, где вокруг него не один десяток братков со стволами. А вместе с ним, конечно, все напасти и на нее, Нинку, придут.

Отказаться, что ли? Вроде бы Шура ей такое право дал. Только как дал, так и возьмет назад. Обозлится и приколет собственноручно — бандит ведь все-таки. Ну а если отпустит, пожалеет, так много ли Нинка проживет? Те, что в Шуриной конторе против него копошатся, застучат ее корешкам Тюни, и они припорют ее прямо на дому. Какая собачья разница?!

От волнений Нинку всегда выручали сто грамм. Приняла под маринованный огурчик с черным хлебушком и немного повеселела. Пошли все эти страхи на хрен! Все одно помирать когда-то. Жизнь у нее была беспутная и не больно богатая, сорок три года вертелась в дерьме, а сейчас есть шанс человеком себя почуять. Хоть и ненадолго, может быть, ну и что? Все проходит, ничто не вечно под луной. В юности не удалось, молодость пропала, так, может, сейчас, когда уже старость отчетливо маячит, посветит чуток? Ведь она и впрямь влюбилась в Казана. По уши, по макушку провалилась в эту любовь. Эх, хоть день — да наш!

Вот в таком бесшабашном настроении Нинку и застал стук в дверь. Она отперла ее, никак не ожидая, что там, за дверью, окажется сам Шура, один и без охраны. С рукой на косынке, в черной майке, из-под которой белело забинтованное плечо, в джинсах, кроссовках и с букетом полевых цветов.

— Ой, — засмущалась Нинка, которая по случаю жары разгуливала в одном халате поверх белья. — Шурик! А я растрепанная вся… Хоть бы предупредил, причесалась бы.

— Не нужно, — мотнул головой Казан, закрывая за собой дверь и поворачивая ключ в замке. — Я хотел ближе к вечеру, но не вытерпел. С ума по тебе схожу, понимаешь? Мозга за мозгу зашла. Причесанная ты или нет, помытая или как есть — мне по фигу!

Казан поставил букет в вазу, а догадливая Нинка тем временем задернула шторы. На дворе было еще светло, и в комнате воцарился приятный, немного возбуждающий полумрак.

— Волнуюсь я… — пробормотал Шура. — Как пацан, ей-Богу! Аж сердце затюкало. И дрожь какая-то пошла…

Нинка поняла: не уверен в себе Казан. Боится слабаком оказаться. Нет уж, нельзя его так отпускать! А то еще разозлится и на себя, и на нее — худо будет!

— Успокойся, Шурик… — Нинка осторожно подошла к Казану вплотную и нежно проворковала одними губами, глядя ему в глаза: — У нас все получится, все будет хорошо…

— Я весь в бинтах, Нинулька, — виновато прошептал Шура, — рука в гипсе. Зря прибежал, наверно… Может, повременим?

— Нет, — у Нинки прорезался тон женщины-вамп, — теперь уже все — назад ни шагу. Не бойся, не жмись, не отговаривай. Я все твои болячки вылечу…

И она, осторожно отодвинув Шурину загипсованную руку, обвила его спину руками, мягко прижав Казана ко всем своим пышным формам. А Шура, обняв ее правой рукой, притронулся губами к пухлому ротику, отдающему свежим хмельком. Сперва губы только чуть-чуть соприкоснулись, затем сдвинулись потеснее, потом языки лизнули друг друга, наконец зубы о зубы заскрежетали…

— Бешеная! — восхищенно пробормотал Шура, едва они оторвались друг от друга. — Ух, бешеная баба!..

И жарко провел ладонью по ее мягкой спине, обтянутой халатом, докатился до попы, поласкал выпуклые полушария, а потом развязал опояску и распахнул на Нинке халат… А Нинка тут же повела пышными плечиками — они у нее, конечно, были не миниатюрные! — и легко сронила халат на пол.

— Вот ты какая… — произнес Казан так, будто всю жизнь видел голых баб только на картинках. — Да ведь ты красавица, Ниночка! Прямо эта, Венера… Забыл фамилию! Милосская, кажется.

— Она безрукая, Венера эта, — припомнила Нинка, — а я — рукастая и хватастая…

Чик! — Нинка быстро расцепила пряжку на поясе Шуриных джинсов, расстегнула верхнюю пуговку, а затем — ш-ших! — раздернула «молнию». Потом опустилась на корточки и стала медленно, бережно спускать джинсы с бедер.

— Бедненький Шуричек! — Нинка прощупала сквозь трусы бинты на правом бедре и повыше, под майкой, на правом боку…

— Ничего, — прошептал Казан, поглаживая Нинку по голове, — тут все нормально, зарастает, уже не болит.

И пока партнерша освобождала его от трусов, довольно ловко, хоть и одной рукой, расстегнул застежку у Нинки на бюстгальтере. Шлеп! Объемистые, пухлые, бело-розовые титьки так и выпрыгнули из своего тесноватого заточения.

Под трусами у Казана кое-что было. Струмент некий переходный период переживал, то есть еще не совсем стоял, но уже и не совсем висел. Нинка провела по нему сперва одной щечкой, потом другой, потом носиком потерлась, а потом высунула язычок и легонько лизнула… У Казана сразу сил прибыло, и он бормотнул восхищенно, поглаживая Нинку по голым плечам и добираясь до грудей:

— Ну, кошка, ну, кошка… Нинуля-кисуля…

Вроде бы люди они были не юные, всего на своем веку в области секса попробовавшие. Пятый десяток — это пятый десяток. В таком возрасте уже своих детей женят и внуков воспитывают. Нинка, например, которая в первый раз залетела не то в семнадцать, не то в восемнадцать — запамятовала! — запросто могла сейчас внука в детский сад водить. А у Шуры, возможно, ежели кто-то из подруг его юности вовремя на аборт не сходил, эти самые внуки уже в школу собирались… В общем, в постели лежали граждане, которые относились к поколению бабушек и дедушек — се ля ви! Но страсти так и пылали, куда там нынешней молодежи, у которой вся энергия на дискотеках тратится и без «экстэзи» не включается.

Конечно, ежели б Шура с Нинкой лет двадцать прожили в законном браке, вырастили бы пару сыновей или дочек, выдали бы их замуж и сейчас жили бы на зарплату, которой не выдают, то, наверно, ничего похожего не испытывали бы. Спали бы задница к заднице и вспоминали былое. Даже если когда-то начинали с безумной и страстной любви.

Но в том-то и дело, что Казан с Нинулей эти двадцать лет друг друга не знали. И наверняка не узнали бы, если б не завернулась вся эта история с баксами, кастрюлькой, налетом на шоссе. Все у них как-то неожиданно разгорелось и закрутилось, прямо как первая любовь у малолеток. А потому все, что для них, людей немало поживших и погулявших, вроде бы никакой новизны в себе не несло, вдруг высветилось с какой-то необычной стороны. Весь этот процесс поднялся на иной, возвышенный, уровень, которого ни Шуре, ни Нинке еще не доводилось изведать. Осознать, что именно с ними творится, они тоже не могли, потому что с чисто технической точки зрения ничего особенного не наблюдалось. Разве что гипс, синяки и бинты на теле Казана. А так — самая обычная супружеская поза: Нинка на спинке, а Шурка — на Нинке, на ее мягком, пухлом животе, между гладкими объемистыми ляжками и раскинутыми в стороны коленками. Ну и все известные натягивания-оттягивания Казан производил без каких-либо кунштюков и шармюнцелей, описанных в различных пособиях по технологии секса. Однако же так хорошо, как сейчас, им еще никогда не было. И если в прошлые времена, занимаясь тем же самым с другими партнерами, они, едва начав трахаться, уже начинали ждать финиша, то сейчас, как это ни удивительно, им хотелось, чтобы этот неизбежный финиш наступил как можно позже.

Казан до недавнего времени относился к бабам, как вещам, которые могут приносить некоторую пользу и даже удовольствие, но могут быть и обузой, иногда очень опасной. Примерно так, как, допустим, пистолет в кармане. Пушка очень полезна, когда разговариваешь с неприятным человеком и знаешь, что разобраться с ним вручную будет непросто. Но если тебя с этой пушкой зажали менты, у которых против тебя никаких других доказательств нет, она превращается в очень вредную железяку. То же самое баба: приятно валять ее по койке, не зная ни в чем отказа, но упаси Господь под пьяную лавочку или просто от щедроты душевной сболтнуть ей чего-нибудь лишнее. Даже если баба не стукачиха и умеет держать язык за зубами, все равно спокойно спать не будешь. Одна случайная, иногда совсем ерундовая размолвка — и стерва готова сама сдохнуть, но насолить любовнику. У Шуры было несколько случаев, когда подруги из ревности его закладывали или подставляли, а одна падла чуть не отравила. Поэтому сделанное не так давно замечание «партайгеноссе Бормана» насчет «змеи, пригреваемой на груди», Казан очень даже принимал к сведению. Тем более, что речь шла не о деточке-конфеточке, а о бабе, которая, как выяснилось, может из пистолета шмальнуть и на самосвале за рулем прокатиться. Да и вообще, разум Шуре постоянно подсказывал, что если б эта баба была не возле него, а где-нибудь под поверхностью земного шара, то жизнь была бы намного спокойнее и у его братков не было бы лишних сомнений.

Но, окромя разума, у Шуры, оказывается, было сердце. Вполне человеческое, не отмороженное и не каменное. Которое само по себе понимало то, что Казан умом постичь не мог. И подсказывало ему некие решения, которые по уму ни в какие ворота не лезли. Зато, как это ни странно, получались очень приличными с точки зрения нравственности. О которой вообще-то, учитывая специфику Шуриной профессии, казалось бы, он должен был напрочь забыть.

Нинка в прежние времена имела на сильный пол примерно такой же взгляд, какой был у Казана на слабый. Пожалуй, уже проводившееся сравнение с пистолетом Нинка поддержала бы руками и ногами. Более того, мужик в ее понимании был прежде всего неким опасным в обращении предметом, который при неосторожном прикосновении мог взорваться или выстрелить в свою обладательницу, легко выпасть из рук и перекочевать к какой-либо другой бабе, которая не замедлит использовать это оружие против прежней хозяйки. Наконец, выражаясь техническим языком, мужик требовал постоянного ухода и обслуживания, а Нинка ни стряпать, ни стирать, ни гладить, ни подметать за кем-то, кроме самое себя, жуть как не любила. Конечно, в собственной квартирке она относительный порядок поддерживала и грязнухой не ходила. Но стирать носки и трусы для какого-то типа, с которым еще и спать надо? Только в исключительных случаях. Однако сейчас, хотя этого от нее никто не требовал, она бы за Казаном даже судно выносила — вот до чего дошла! И вовсе не оттого, что сейчас у нее внутри было энное число сантиметров, принадлежащих Шуре, которые для нее лично исполняли некую скрипичную пьесу. В общем, фиг поймешь, Восток — дело тонкое…

УХОД ПО-АНГЛИЙСКИ

Всему хорошему, увы, настает время завершиться. Сколько ни пытался Казан растянуть сладкую игру — Нинка раза четыре кончить успела! — пришлось ему все же и самому разряжаться.

Потом некоторое время приводили в порядок тела и души. Все эти новые, непонятно-острые ощущения жутко запутали то, что казалось совсем простым и привычным. Но, кроме того, это внесло некую неясность в текущие планы Шуры Казана. А они на сегодняшний вечер были достаточно конкретными и требовали большой решительности.

Дело в том, что Шура именно сегодня решил исчезнуть с родной дачи. Потому что «партайгеноссе» порадовал его неприятным сообщением о том, что команда Вити Басмача проявляла слишком сильный интерес к тому, каково Шурино самочувствие. Конечно, друга Витю пока не в чем было упрекать и видимых оснований для того, чтоб считать его ответственным за налет на «БМВ», у Казана не было. И все же было неприятно узнать, что Басмач буквально через несколько часов после того, как раненого Казана привезли в Ново-Сосновку, пожелал справиться о здоровье лучшего друга. Хотя никакой информации в прессу о злодейском покушении на свою жизнь Шура не давал. И ровным счетом никаких следов на окраине Лысакова не осталось — ни одной стреляной гильзы, ни одного кусочка разбитого стекла от расстрелянной иномарки. Мертвецы тоже испарились бесследно, будто их и никогда не существовало. Никаких отпеваний и гражданских панихид не проводилось, и траурные флаги не вывешивались. Мирные жители села Лысаково, которые, конечно, стрельбу слышали, вряд ли высовывали на улицу хоть кончик носа, а потому никаким правоохранителям не смогли подсказать, кто кого мочил и чем все кончилось. В охране Ново-Сосновки, конечно, мог найтись некто, кто смог бы доложить, что Шура в крепко продырявленном состоянии был привезен на самосвале некой бабой, но эту охрану курировал Кныш из конторы Булочки, и оттуда никогда и ничего не утекало. Во всяком случае, Кныш обо всех жителях Ново-Сосновки и их проблемах со здоровьем получал информацию куда раньше, чем Витя, проживавший в родном районе.

В течение недели Басмач еще пару раз звонил, но Шура к телефону не подходил. И Витю, и всех прочих убеждали в том, что Казан находится в отъезде. На вопрос, когда вернется, не отвечали. Идею эту подкинул Борман. По его разумению, тот, кто затевал нападение на «БМВ» при помощи своего агента на Шуриной даче, наверняка уже знает, что покушение в полной мере не удалось, но еще не в курсе того, каково реальное самочувствие Казана. То есть выздоравливает Шура или наоборот. Соответственно, заказчик покушения постарается задействовать своего «казачка» для получения точной информации. Вот тут-то он и попадется. Весь персонал дачи в течение недели усердно контролировали. Тех, кто по делам выезжал в город, «пасли». Все телефоны поставили под прослушку. Но «казачок» так и не засветился.

Тогда Борман не очень навязчиво подсказал Шуре, что надо внезапно и тихо исчезнуть с дачи. Уйти, так сказать, «по-английски», не прощаясь. Залечь где-нибудь подальше от родной области, подлечиться, а он, Борман, аккуратно вычислит всех стукачей и разберется с кем надо. Казан, честно говоря, к этой идее отнесся с настороженностью. Потому что Борману, похоже, очень хотелось порулить конторой. А Шура хорошо знал, что нет такого «вице-», который не хотел бы лишиться этой приставки. Как-никак следил за политикой и Янаева помнил, и Руцкого… Отдашь Борману бразды — и останешься с голым хреном. С другой стороны, торчать на даче, где кто-то против тебя работает, и ждать, пока тебе в супчик стрихнину подсыплют или мину в сливной бачок загрузят, — тоже не сахар. Тем более что этим «кем-то» может запросто оказаться и сам «партайгеноссе». Хотя прямых доказательств против него у Казана не имелось. Конечно, можно было и без доказательств разобраться с Борманом, но в конторе это могло наделать лишнего шума. Борман — не хрен с горы, у него есть корешки, которые сейчас вполне нормально пашут и блюдут верность Шуре, но могут не проявить понимания, ежели Борман, выражаясь по-научному, «подвергнется необоснованным репрессиям».

В общем, Шура решил, что надо поступить именно так, как подсказывал Борман. Только уйти не одному, а с Нинкой. Потому что почти не сомневался, что ежели Борман действительно работает не на Шуру, а на какого-то дядю или на самого себя лично, то в отсутствие Казана запросто сделает из «лохотронщицы» Мату Хари, да так капитально, что Шура сам в это поверит. А если Нинка будет при Казане, то свалить на нее ничего не удастся.

Конечно, умом Казан вполне допускал, что Нинка может быть стукачкой, но сердце подсказывало — лажа все это. В конце концов там, на дороге, она его спасла. Даже если представить себе, что все это нападение было разыграно ради Нинкиного «внедрения» — а на это дело Борман периодически полушутя намекал! — то становится непонятно, на фига ради этого «внедрения» нужно было оставлять в живых Казана? Мура и чушь собачья.

Были у Казана и более сложные сомнения. За эту неделю, пока он подлечивался, Борман мог Нинку, как говорится, «завербовать». Припугнуть, соблазнить, купить, наконец… Чужая душа потемки. Сейчас, после разговора в беседке и постели, сердце и эту версию считало мурой и чушью. Но разум все еще не находил для Нинки абсолютного алиби по этой, так сказать, «статье». Впрочем, тот же самый ум-разум подсказал Казану, что ежели Нинка и впрямь «змея, пригретая на груди», то будет лучше, если он станет держать эту змейку за шейку, под постоянным наблюдением, а не отбросит от себя на пол, где она сможет его за пятку тяпнуть. И если Нинка действительно окажется змеей — это Шура допускал чисто теоретически, — то он лично свернет ей шею, не прибегая ни к каким дружеским услугам.

Свой побег с дачи Казан решил особо не рекламировать. Борман должен был оставаться единственным человеком из всего Шуриного окружения, который посвящался в тайну этой операции. Тем самым, если произойдет утечка, то вина «партайгеноссе» будет бесспорна. Шура хорошо понимал, что малость рискует, но рассчитывал на то, что даже если Борман скурвился, то не захочет подставляться. К тому же участие Бормана предполагалось лишь на первом этапе мероприятия, а дальнейшие перемещения Казан намечал осуществлять по своему собственному плану, о котором уведомлять «партайгеноссе» не собирался.

Итак, все должно было начаться в восемь вечера. То есть всего-навсего через полтора часа. И Казан, в общем и целом, довольно четко подсчитал, сколько времени у него займет визит к Нинке. Разум ему подсказывал, что трахнуть Нинку надо еще до поездки, дабы поставить все точки над «и» и окончательно определиться в отношениях, которые между ними существуют. Это все было по уму, но, как уже говорилось, ум и сердце у Шуры действовали в последнее время весьма несогласованным образом.

Дело в том, что в прежние времена, поимев какую-либо бабу, Казан, даже если она ему «до того» крепко нравилась, тут же резко охладевал к ней. Иногда даже легкое отвращение начинал испытывать от переизбытка удовольствий. Ум все это, конечно, помнил и соответственно прикидывал дальнейшую политику.

Однако в случае с Нинкой все получилось совсем не так. Шура умом понимал, что надо драпать с дачи, а сердце подначивало его плюнуть на все прежние планы и остаться здесь, с этой бабой, на всю ночь. Потому что вопреки прежнему опыту оказалось, что Казан, поимев Нинку, никакого отвращения и охлаждения к ней не испытывает, а, совсем наоборот, ощущает приливы нежности и благоговения к этому отнюдь не ангельскому существу.

Поэтому, пока Нинка ополаскивалась в душе, Шура довольно долго не мог заставить себя одеваться. Соблазн дождаться, пока явится голенькая и чистенькая Нинка, которую можно будет еще разок приласкать — Казан вполне обоснованно считал, что сил у него на это дело хватит! — был чрезвычайно велик. Все эти дрязги, интриги и прочие пошлые дела, типа побега с собственной дачи, казались Шуре до жути несущественными. А вот Нинка прямо-таки распаляла Казану воображение. У него произошел явный сдвиг по фазе, прямо как у Дон Кихота, который видел в деревенской замарахе Альдонсе распрекрасную Дульсинею Тобосскую. Шура, вестимо, Сервантеса прочесть как-то не удосужился и даже телефильма с участием Гундаревой не смотрел. Поэтому научно объяснить свое самочувствие даже сам для себя не мог.

Справиться с этой расслабухой Казан сумел лишь благодаря тому, что подумал, насколько клево будет, если их тут, на даче, все-таки достанут. Причем не когда-нибудь, в отдаленной перспективе, а завтра или уже сегодня. Именно это заставило его собраться с силами и надеть трусы, майку, а затем и джинсы. Как раз к этому моменту Нинка вылезла из-под душа.

— Уже уходишь? — спросила она с явным разочарованием.

— Вместе с тобой, — ответил Шура. — Одевайся по-быстрому!

— А куда пойдем? — Нинка, конечно, помнила разговор в беседке, но полагала, будто их поездка в дальние края состоится еще не скоро. И уж в мыслях не было, что прямо сегодня же…

— Для начала — ко мне, наверх, — сообщил Казан. — А потом поедем. Далеко и надолго…

— Правда? — выпучилась Нинка. — Насовсем?

— Насчет «насовсем» — пока не обещаю. Но поездим немало. Давай чешись побыстрее! Времени не вагон.

Нинка вздохнула и принялась одеваться. Ей тоже хотелось бы еще хоть часок поваляться с Казаном на койке, а желательно — вообще до утра. Не могла она припомнить в своей биографии такого случая, чтоб ее с такой силой тянуло к мужику. Даже к тем, с которыми по месяцу или больше прожила. А чтоб с первого раза и так прилипнуть — близко не было.

Но она понимала — Шурик не шутит. И если сказал: «Торопись!», значит, и впрямь, надо быстрее собираться. Если б ей сейчас Казан объявил, что они прямо отсюда поедут на космодром, сядут в корабль и полетят куда-нибудь в другую галактику на туманность Андромеды — Нинка эту книжку когда-то читала и фильм видела, — то она с превеликим удовольствием за ним последовала бы, что называется, без страха и сомнения. И не от романтического легкомыслия, а потому, что на данный момент совершенно не представляла себя без Шуры. Даже если б Казан ей предложил, не улетая никуда с Земли, просто сесть с ним лет на пятьдесят в одну камеру — сие вполне сравнимо с космическим полетом на дальние расстояния! — Нинка сказала бы «да» и не поморщилась.

Поэтому оделась она достаточно быстро, не тратя излишнего времени на причесывания и подмазывания.

— Халат брать? — спросила она.

— Оставь здесь, — сказал Шура. — У меня все собрано. Идем!

Надо сказать, что, когда они выходили из комнаты, у обоих немного защемило сердце. У Нинки оттого, что она шагала в полную неизвестность, абсолютно не представляя себе, на какую дорожку вступила, а у Казана — наоборот, оттого, что он эту дорожку хорошо знал, а потому догадывался, об какие камешки на ней можно запнуться и какие мосточки на ней могут под ним и Нинкой провалиться. Нинке, конечно, было проще, потому что она ощущала себя за Шурой, как за каменной стеной. А Казан хорошо знал, что ему надо прежде всего на себя надеяться, да еще и за Нинку какую-то ответственность ощущал. Это тоже было совсем новое для Шуры чувство. Не было у него по прошлой жизни случаев, когда бы он за какую-то бабу волновался больше, чем за самого себя. А вот теперь — поди ж ты!

Они поднялись наверх, в Шурины покои. Охранник, стороживший дверь, конечно, никаких вопросов не задавал, но Казан ему сам строго приказал:

— До утра без моего вызова — никого не пускать!

— Ясно! — с пониманием дела произнес страж.

Пройдя через несколько комнат, где никого не было, Шура с Нинкой добрались до небольшой гостиной с камином. Казан решительно подошел к камину, просунул руку куда-то вбок и щелкнул невидимым тумблером. Послышалось легкое гудение, и задняя стенка камина плавно отодвинулась вбок, открыв квадратный проем, в который можно было пролезть на четвереньках.

— Как интересно! — пробормотала Нинка.

— Лезь за мной! — велел Шура.

Когда Шура пробрался в проем, Нинка, кряхтя, последовала за ним. Едва ее пятки миновали паз, в который ушла задняя стенка камина, как Шура еще раз щелкнул тумблером, но уже расположенным на другой стороне лаза, и стенка закрыла проем. На несколько секунд стало совсем темно, но потом Казан включил фонарик, и оказалось, что они находятся в маленькой каморке с кирпичными, неоштукатуренными стенами и низким потолком, в который Шурина голова практически упирается макушкой. Справа от лаза в стене был проем, за которым различались какие-то ступеньки, ведущие вниз.

У левой стены стояли дорожный чемодан и спортивная сумка.

— Вот это наши вещи, — сказал Казан. — Дотащишь сумку?

Нинка попробовала на вес. Сумка была не шибко легкая, но таскать такие ей было не стать привыкать. Казан передал ей фонарик и взялся здоровой рукой за ручку чемодана. Закряхтел, видать, раны о себе напомнили.

— Шурик! — произнесла сердобольная Нинка. — Давай я и чемодан понесу, тебе ж нельзя напрягаться!

— Я тебя что, в носильщицы нанимал? — проворчал Казан и все же понес чемодан сам. — Иди вперед и свети.

Нинка не без опаски вошла в проем. Оказалось, что ступеньки принадлежат довольно крутой винтовой лестнице. Правда, у нее были небольшие перильца, тянувшиеся по спирали вдоль стены, но у Нинки в одной руке была сумка, а в другой фонарик, и идти пришлось ни за что не держась. Шура тоже не мог придерживаться за перила, потому что в правой руке нес чемодан, а левая у него висела на косынке. Нинке несколько раз казалось, будто она вот-вот оступится и покатится по лестнице вниз, ломая себе руки-ноги. Казан испытывал аналогичные ощущения. Но, видать, Бог их хранил от этой напасти. Они благополучно спустились вниз и оказались у маленькой стальной дверцы, которую Казан отпер своим ключом.

Пройдя через дверцу, они оказались в узком бетонированном туннеле, по которому пришлось пройти несколько десятков метров. Судя по замшелым, почерневшим стенам, туннель был сооружен очень давно.

— Это ты все понастроил? — удивилась Нинка.

— Нет, — мотнул головой Шура. — Здесь во время войны доты стояли. Немецкие или наши — не знаю. Туннель этот называется «потерна», по нему можно было из дота в дот переходить. Сами доты еще в войну разбомбили, на поверхности одни бугры остались. Когда Ново-Сосновку строили и котлован под фундамент моей дачи рыли, случайно наткнулись. Ну, мне и пришло в голову, что ежели придется линять отсюда, может пригодиться. Сделали лестницу от камина, пробили дверь в эту потерну — и все дела. Выводит в лес, за поселок.

Наконец впереди забрезжил слабый свет. Еще через несколько минут Казан и Нинка по замшелым и потрескавшимся ступеням выбрались из потерны в руины обросшего кустами и травой дота. На свет Божий вылезали через пролом, оставленный то ли прямым попаданием бомбы, то ли бетонобойного снаряда.

Через кустарник, окружавший обломки дота, пробрались к небольшой полянке, где к вящему удивлению Нинки стоял-дожидался «жигуль-шестерка». За рулем его сидел тот, кого Нинка помнила, как «партайгеноссе Бормана».

— Я думал, вы дольше провозитесь! — сказал Борман. — А вы даже раньше срока прибежали.

— Молодец, — сдержанно похвалил Казан. — Помоги вещички погрузить. «Дипломат» привез?

— Здесь, можешь проверить… Права сделал на обоих, как велел. Паспорта, свидетельство о браке, документы на машину. Горючего полный бак и две канистры.

Когда Борман помог Казану уложить чемодан и сумку в багажник, а Шура проверил содержимое «дипломата», Нинке велели сесть в машину. Борман с Казаном отошли от «шестерки» и еще минут пять о чем-то тихо беседовали. После этого Борман направился в кусты, скрывавшие дот, а Шура сказал:

— Ну, подруга, садись за руль. Будешь моим личным шофером. Вот права, Пашинцева Нина Михайловна. А я есть твой законный супруг Пашинцев Александр Петрович. Шурой меня можно звать сколько угодно, а Казаном — только с глазу на глаз и то не всегда. Вообще от этой кликухи отвыкай. Еще запомни накрепко, если кто спросит, почему я такой забинтованный. Несчастный случай, попал под машину. Травма головы, открытый перелом лучевых костей, вывих плеча, множественные ушибы. Вот у меня справка есть и направление на обследование в Москву. Уловила, кисуля?

— Уловила…

Нинка уселась за баранку, завела мотор и спросила:

— Ну и куда ехать?

— Покамест прямо по просеке! — улыбнулся Казан. — А там увидим…

Просека вывела их на какой-то малоезжий проселок, по которому пришлось проехать не менее десятка километров, прежде чем впереди показалась небольшая деревенька. Проселок проходил мимо нее, но Шура приказал:

— Сворачивай! Здесь ночевать будем.

Нинка послушно повернула баранку и притормозила на дальнем от проселка конце деревни, у избы, которую ей указал Казан.

Из калитки вышел какой-то сутулый, облезлый старик в драных суконных галифе, застиранной до дыр серой рубахе с темно-синими заплатами на локтях и в валенках с калошами, несмотря на летнюю жару.

— Здорово, батя! — приветствовал его Казан.

НОЧЬ НА ХУТОРЕ

Остаток дня после поимки Шванди прошел мирно и спокойно. Поужинали, покормили пленника. Швандя в подвале устроился относительно неплохо, ему дали туда сухой тюфяк, набитый сеном, подушку и овчину, под которой некогда отогревались на печке Епиха и Шпиндель. Пайку ему выделили наравне со всеми — солидную миску перловки с жареной крольчатиной — и даже сто грамм налили, чтоб ночью не замерз в подвале. Мокрую камуфляжку и прочее обмундирование у Шванди отобрали и повесили сушиться, пообещав, что непременно вернут, когда решат его отпустить. Взамен выдали какое-то рванье из сундука, который, по утверждению Ларева, принадлежал еще его деду. Рванье, конечно, было не лучшего качества, но, замотавшись в него и укрывшись овчиной, арестант вполне мог нормально утеплиться и перенести тяготы подвальной жизни. Даже пачку «Примы» подарили и спички, с обязательством не курить на тюфяке. Заместо сортира разрешили использовать глубокий дренажный колодец, вырытый в земляном полу подвала.

Насчет того, что Швандя сбежит, никто не волновался. Подвал был глубокий, обложенный кирпичом, с маленькими отдушинами, через которые и кошка еле пролезет. Приставную лестницу, по которой Швандю отправили в заточение, из подвала вынули, а на люк сверху надвинули тот самый тяжеленький дубовый сундук, окованный железом. «Для стабильности», как выразился высокоученый Механик, в сундук загрузили пару камушков общим весом в сорок кило и ржавую двухпудовую гирю, с которой в ранней юности упражнялся господин Ларев. После этого сундук стал совершенно неподъемным — он и до того, с одними тряпками, имел солидный вес! — и даже два вовсе не хилых ларевских охранника с превеликим трудом могли оттащить его в сторону.

Впрочем, сам Швандя тоже ни о каком побеге и не помышлял. Он был рад тому, что Механик его пощадил, и справедливо считал — от добра добра не ищут. В прошлый раз он отделался шишкой на голове, полученной от Механика, относительно нежным допросом в ментуре, куда его в качестве «освобожденного заложника» доставили омоновцы, и несколькими мордобойными ударами от разозленного Вити Басмача. А мог бы получить пулю, как те братки, которых Механик пошмалял на речке, или как Медведь, которому Механик располосовал горло. Как этот дохляк мог с Медведем управиться? Этот вопрос мучил Швандю почти так же, как вопрос о его собственном пленении. Пацан какой-то, которого он мог бы одной рукой на сосну забросить, упаковал его в его же собственные наручники! Может, эта компашка какое-нибудь тайное боевое искусство знает, а Механик ихний сэнсей? Швандю все непонятное жутко пугало, а потому он еще и еще раз радовался тому, что вчера так легко отделался — очередной шишкой на башке. В общем, пригревшись и утешившись сигареткой, Швандя мирно заснул и никому хлопот не доставил.

Главные хлопоты в тот вечер состояли в том, чтоб пристроить всех гостей на ночлег. Один охранник Ларева остался кемарить в хозяйской машине, двое пристроились спать на полу в кухне, Епиха и Шпиндель остались на печке, Анюту уложили в уютном чуланчике, а супругов Ларевых Механик, вопреки упорным протестам исконного хозяина здешних мест, уговорил-таки почивать в горнице, для чего освободил большую кровать, и вместе с Райкой и Юлькой отправился на чердак.

Там, на чердаке, Механик соорудил нечто вроде мансарды. Сколотил впритык к слуховому окну каркас из брусьев в форме прямоугольного параллелепипеда, обшил досками, настлал пол и потолок, оклеил обоями — и получилась довольно просторная комнатка. Начал делать и вторую такую же, у другого окна, но пока не докончил. Ну а в готовую принес ковер из Райкиного запаса, поверх него разложил матрасы. Юлька с Райкой застелили лежбище свежим бельем на троих. Получилось очень клево. И воздух свежий, смолистым деревом пахнет, и прохладно, и комаров нету. Все свои, привычные, домашние — уютно.

Механику уюта добавляло и то, что тут у него, совсем рядом, за дощатой перегородкой, под рукой, можно сказать, и весь немалый арсенал находился. Восемь автоматов, «СВД», пистолетов с десяток, арбалет, к которому Механик изготовил несколько стрел с разрывными боеголовками — танк такими, конечно, не подобьешь, но легкобронированную автомашину — запросто. Холодное оружие Механик делал уже не от нужды, а из любви к искусству — в дополнение к прежним своим «игрушкам» соорудил три метательных ножа и нож, бесшумно стреляющий лезвиями с помощью мощной пружины. Метательные ножи его конструкции имели такую аэродинамику и балансировку, что их мог бросать любой, самый нетренированный боец — все равно втыкались острием. Механик, когда их изготовил, пообещал бутылку той из баб, которая сумеет бросить нож так, чтоб он попал в цель рукояткой. Райка с Юлькой три дня с перерывами швыряли ножи как ни попадя, а они все равно вонзались остриями. Так эта бутылка никому и не досталась. А пружинный нож, в котором содержалось шесть узких лезвий, метров с десяти запросто прошибал доску в палец толщиной, почти не производя при этом шума. Манекен из холстины, набитой тряпками — типа портновского, — лезвия пробивали навылет.

Но сейчас Механику оружие особо не требовалось. Собаки помалкивали, значит, никого постороннего поблизости не было. Зато Райка и Юлька были рядышком. Большие, теплые, совсем родные. Даже не верилось, что еще совсем недавно, прошедшей зимой, Еремин ни одной из них не знал. Как он без них обходился, фиг теперь поймешь! И как они, при всей своей несхожести в характерах, разнице в возрасте и прошлом опыте, сумели и с ним, и друг с другом ужиться? А ведь и они, каждая в отдельности, и сам Механик — люди не сахарные.

Вот и сейчас, едва залегли по бокам от Механика, начали спорить. Но о чем? О делах хозяйственных. Юлька в какой-то поваренной книге вычитала, как в домашних условиях сгущенку делать. Дескать, молока коровьего до фига остается, масла им много не надо, простокваша и творог надоели. А сгущенка — вещь вкусная. Опять же, будет период, когда корова доиться перестанет. Молоко потребуется, а сгущеночка — вот она! Мудрая Райка объясняла, что сгущенка — баловство и на ее производство по той технологии, которую Юлька предлагает, уйдет до хрена сахару. А сахар не дешев, и сейчас на него самый сезон. Сплошные варенья намечаются, благо почти все ягоды уродили.

Весь базар шел через голову Механика, но его это ничуточки не раздражало. Во-первых, бабы общались вполголоса, а во-вторых, ему лично эти мирные, как выражаются ученые господа, «конструктивные» споры очень даже нравились. Успокаивали душу, заставляли думать, будто у них в доме течет нормальная, вполне человеческая жизнь, будто у них нет никаких врагов и все они полностью чисты перед законом. Конечно, все это было совсем не так, и забыть жестокую реальность Механик не мог, но все же в такие вот минуты можно было чуточку расслабиться. Даже немножко подремать, пока дамочки беседуют. Хотя Ерема четко знал, что ежели клуши треплются на ночь глядя, значит, за день не устали. А раз не устали, то фиг ему просто так дадут заснуть. Тем более что за ужином приняли по стопочке. Ларев, как и Механик, в последнее время старались особо не разгуливаться, поскольку чуяли, что здоровье уже не то.

Постепенно стороны пришли к какому-то консенсусу, сводившемуся к тому, что Юлька попробует закатать трехлитровую банку сгущенки, а Райка прикинет, насколько это экономически эффективно. Бабы притихли, и притаившийся Механик понял, что они не сейчас, так через час за него возьмутся.

Епиха и Шпиндель к этому моменту уже почти час как спали у себя на печке. Шпиндель, который был в некотором роде героем прошедшего дня, задолго перед сном по три раза пересказал общественности историю поимки Шванди, наслушался всяческих похвал и восхищений. Поэтому, счастливый и одухотворенный, как лег, так и заснул. Епиха, который малость завидовал приятелю — эх, и повезло же раздолбаю! — чуток поворочался, но потом тоже задал храпака.

Впрочем, проспал он не очень долго, потому как за ужином выпил от здешних щедрот целый литр молока и ему потребовалось на двор за малой нуждой. Исполнив это полезное для организма деяние, Епиха вернулся в дом.

Проходя через сени, где находилась приставная лестница, ведущая на чердак, Лешка услышал приглушенное хихиканье, бормотание и другие малопонятные звуки, доносившиеся сверху.

Епиха, как и Шпиндель, улегся спать еще тогда, когда размещение ночевщиков не было завершено, и заснул, не зная точно, где кто дрыхнет. В принципе ему это было по фигу, но вот возня на чердаке его заинтересовала. Потому что он довольно быстро усек, что там, на чердаке, происходит, хоть и не разобрал поначалу, кто именно этим занимается.

Тут следует заметить, что Леша Епифанов вообще-то хорошо понимал, что подсматривать и подслушивать в таких случаях неприлично. И в принципе надо не обращать на это внимания, а возвращаться на печку и продолжать прерванный сон. Но… Епихе было только шестнадцать, и по понятным причинам та сфера человеческой жизни, которая касалась отношений между полами, его ужас как интересовала. Хотя, конечно, он имел о ней достаточно широкое представление, но дальше того, что Нинка-злодейка заставила проделать их со Шпинделем, практический опыт Епихи не распространялся. А об этом опыте Епиха стремился забыть, как о страшном сне. Стыд при одном воспоминании начинал жечь уши. Хотелось провалиться под землю или умереть. Возгоралась ненависть и к Нинке, и к Шпинделю, и к себе самому. Да еще и деду Олегу рассказал… Правда, старый навряд ли побежит всем рассказывать, но даже если вдруг случайно, в поддатом состоянии сболтнет Юльке — Епихе останется только повеситься. Почему Епиха именно насчет Юльки стеснялся? Фиг его знает. Может, потому, что она ему начала исподволь нравиться. Эта, новая, Анюта, которая в гости приехала, на Епиху такого впечатления не производила. А Юлька — ого-го! — крутая. Когда этого «шпиона» ловили — с пистолетом прибежала. Эх, жаль, что Епихе не повезло вчера! Если б он на месте Шпинделя оказался, то мог бы Юльке понравиться…

Конечно, Епиха был вовсе не уверен, что если б он на месте Шпинделя оказался, то тоже сумел бы сцапать лазутчика. Тем более, что прекрасно понимал: в россказнях Шпинделя о героическом задержании Шванди и половины правды не наберется. С понтом дела он специально под ноги этому громиле бросился! Да еще так рассчитал якобы, чтоб тот головой в пень влетел! Навряд ли, конечно, дед Олег и господин Ларев в это дело поверили, но Швандя вроде ничего не опроверг. А факт есть факт — когда все прибежали, детина, которому Шпиндель макушкой до подмышки не достанет, в наручниках лежал. Когда ездили с Ларевым на протоку проверять то, что Швандя рассказывал, Епиха мечтал, чтоб там еще кто-то оказался. Он бы тоже тогда сумел себя показать — так ему представлялось. Но, увы, — нашли только пустую резиновую лодку да удочки, которые Швандя для маскировки притащил. А лодка маленькая, одноместная, так что даже напарника у Шванди скорее всего не было.

Наверно, если б Епиха не вспомнил обо всех этих разочарованиях, то спокойно пошел бы спать. Но он вспомнил, разволновался и решил упокоиться, то есть покурить на крылечке. Вспомнил, что в сенях, на подоконнике, у деда Олега «Прима» лежит и зажигалка. Особо не прислушиваясь к тому, что доносилось с чердака, Лешка нашел сигареты, закурил и вышел на крыльцо. Сел там на ступеньку и стал дым пускать, стряхивая пепел в ржавую консервную банку, которая у Олега Федоровича была приспособлена под пепельницу.

Насчет разочарований минувшего дня Епиха успокоился довольно быстро. А вот звуки, долетавшие с чердака, его воображение все больше и больше занимали. И хотя Епиха отсюда с крыльца ничего толком не слышал — только то, что доходило через неплотно закрытую дверь, — любопытство его все больше разгоралось. Уши как-то сами собой настраивались, слух обострялся, а кроме того, появилось нездоровое желание подобраться поближе…

Пока сигарета горела, Епиха себя сдерживал. Потому что понимал всю, мягко говоря, нечистоплотность своего желания. И кроме того, было занятие, которое оправдывало его пребывание на крыльце. Курить ему не запрещалось и даже заимствовать без спросу сигаретки у деда Олега. Олег Федорович сам разрешил это дело, потому что был заядлым курильщиком. Главное, что хозяин требовал, — не курить в пожароопасных местах и не бросать окурки где попало.

Однако сигарета выкурилась довольно быстро. Курить еще одну горлодерную «примочку» Епихе не хотелось. Да и просто сидеть на крыльце в одних трусах, при ночной прохладе и время от времени раздающемся во тьме комарином писке, желания не имелось. А раз так, то надо было уходить с крыльца и ложиться на печку, где высвистывал марши спящий Шпиндель. Епиха и собрался уходить. Поплевал на окурочек, аккуратно положил его в банку, вошел в сени и мягко, почти бесшумно задвинул за собой засов на входной двери. Дальше надо было открыть обитую войлоком и дерматином дверь, ведущую в комнату, а затем лезть на печку.

Но Епиха этого не сделал. Поддавшись непреодолимому соблазну, он осторожно поставил ногу на нижнюю ступеньку приставной лестницы, ведущей на чердак. Потом и вторую. Если бы лестница скрипнула или шатнулась, он, наверно, тут же слез бы с нее и пошел спать. Однако лестница стояла прочно и скрипеть не собиралась, а потому Епиха переставил ноги на вторую, потом на третью и, наконец, подобрался головой к самому люку. Крышки на нем не было, и Епиха осторожно выглянул на чердак.

Он сразу увидел, что чердак разделен на две половины, так сказать, «чистую» и «грязную». Люк располагался как раз на середине между этими половинами. Справа от люка просматривался обычный сельский чердак, где виднелись стропила, коньковое бревно, маленькое слуховое окно, выходящее в сад, засыпка из песка вместо пола и всякий хлам, набросанный поверх нее. А слева была дощатая перегородка, разделяющая чердак пополам, а в ней имелась небольшая дверца, обозначенная красноватым светом, пробивавшимся через щели. Именно из-за этой дверцы и долетали звуки, которые будоражили воображение Епихи…

НЕ БЫЛО БЫ СЧАСТЬЯ…

До дверцы от люка было всего метра два, может, два с половиной. И Епиха, конечно, не смог удержаться от того, чтоб не вылезти из люка и не подползти к дверце вплотную.

Затаив дыхание, Епиха прильнул к щелке.

Красноватый свет шел от керосиновой лампы, должно быть, завалявшейся на чердаке со времен коллективизации. Она была подвешена под потолком, и стекло ее с внешней стороны Механик покрыл прозрачным красным нитролаком. Лампа, наверно, немного коптила, но особо крепкого керосинового духа не чуялось, потому что в мансарде было открыто окно.

Впрочем, особенности освещения Епиху не удивили. Его поразило совсем другое. Щелка, через которую он подглядывал, была достаточно широка, чтоб он мог довольно полно увидеть всю картину того, что происходило на «лежбище».

А происходило там следующее. Совершенно голые Юлька и Раиса, ничем не прикрывшись, возлежали животами на простынях. Это было бы само по себе достойно Епихиного созерцания, поскольку в натуре он совсем голых баб никогда не видел. Но, кроме баб, Епиха уже через пару секунд увидел Олега Федоровича. То есть того, кого он в роли героя-любовника никак не представлял. И вообще с трудом предполагал, что этакий старикан может что-нибудь изобразить на амурном фронте. Но «дед» был тоже совершенно голый, и Епиха увидел у него такой «прибор» в рабочем состоянии, что чуть не охнул от изумления. Наличие этого агрегата как бы скромно намекало, что Олег Федорович раздел своих дам отнюдь не для того, чтоб намазать их кремом от загара или для проведения лечебного массажа. Обеих! Конечно, Епиха хоть и не часто, но смотрел порнуху и видел такие кадры, где один мужик поочередно двух баб дрючит, но там, как правило, здоровенные и молодые бугаи этим занимались, а не дедушки-гномы с седыми бороденками. К тому же нынешнюю сценку Епиха наблюдал не на экране видака, а наяву, всего-навсего в трех метрах от себя, причем в очень выгодном ракурсе: бабы лежали ногами в его сторону, а дед Олег — в том, что он настоящий дед, Епиха уже всерьез сомневался! — возлежал поперек ихних спин на боку и обеими руками поглаживал их лоснящиеся, озаренные красноватым светом тела. А потом начал водить своей седой бородой по большущим бабьим задницам и нежно целовать все четыре половинки. Бабы приглушенно хихикали и тоже поглаживали своего единственного партнера.

Как ни захватывало дух у Епихи от самого факта созерцания запретного зрелища и каким бы кругом ни шла у него голова при этом, он все-таки кое-какое соображение не потерял. И посматривал на эту картину не только со сладким, грешным любопытством, но и с некоторой ревностью. Ну, насчет тетки Райки ему было как-то все равно. Она старая, наверно, ей и нужен такой дед, как Олег Федорович. Но Юлька! Неужели ей приятно с ним?! Конечно, Епиха слышал поговорку: «Любовь зла, полюбишь и козла», но никак не думал, что такое может быть в натуре. Впрочем, и на поведение деда Епиха малость удивлялся: неужели приятно бабам задницы целовать? Погладить там, пошлепать, ущипнуть — это все и Лешка счел бы заманчивым, бородой пощекотать — куда ни шло, но припадать носом и губами к тем местам, которыми на толчок садятся? Этого кайфа Епиха по молодости лет не понимал.

И все же, стараясь пореже дышать, он с горячечной дрожью в теле наблюдал за возней на тюфяках, уже начисто забыв о всех морально-этических нормах. Теперь его только чуточку страшила возможность разоблачения, но и то как-то теоретически…

Механик тем временем, осторожно взяв за плечи, перевернул расслабленную Юльку на спину, и тут Епиха за один раз увидел столько интересного, что аж опупел малость. Все собственное оборудование у Епихи так возросло и окрепло, что чуть трусы не пробило…

И тут произошло нечто ужасное. То ли пылинка какая-то к Лешке в ноздрю попала, то ли еще какое щекотание в носу произошло, но только Епиха жутко громко чихнул. Ему этот чих показался чуть ли не атомным взрывом, и душа сразу ушла в пятки. С перепугу Епиха шарахнулся было к люку, но дверь мансарды открылась раньше, и жесткий голос, совсем не похожий на добренькое бормотание «деда Олега», прошипел:

— Назад! Стреляю без предупреждения!

И в затылок Епихе уткнулся пистолетный ствол. Откуда он взялся у голого Олега Федоровича? Лешка не то что просто испугался, а прямо-таки смертный холод почувствовал. Два пальца левой руки Механика, большой и указательный, как-то по-особенному ухватили Епиху за шкирман и одним толчком впихнули в мансарду. Здесь Епиху в одно мгновение сцапали за руки бабы, загнули локти назад и уткнули мордой в подушку.

— Лежать! — прошипела Юлька.

Епиха был ни жив ни мертв от страха. К тому же сразу стало невыносимо стыдно…

— Ты что тут делал, оголец? — сурово спросил Механик, который вообще-то прекрасно понимал, зачем приперся пацаненок. Другое дело, что поначалу Еремин, внезапно услышав чих, опасался появления кого-нибудь более взрослого и опасного, забравшегося на чердак вовсе не из сексуального любопытства.

Лешка молчал. Стыдно было сознаться, сказав правду, а вранья никакого на лету придумать не смог.

— Да чего ты рычишь на него? — успокаивающе сказала Райка с усмешкой. — Интересно ему стало, как мы развратом занимаемся. Стрелять его за это, что ли?

— А по-моему, он подосланный! — с нарочитой убежденностью произнесла Юлька, хотя тоже прекрасно понимала причины Епихиного проникновения на чердак. — Врагами трудового народа…

— Попрошу без версий! — прорычал Механик, убирая пистолет под матрас. — Ждем ответа, гражданин Епифанов Алексей! На кого работаете, какое задание имеете?! Отвечайте! Чистосердечное признание зачтется!

Епиха испугался еще больше, поскольку принял утверждение Юльки и слова Механика за чистую монету. Его даже дрожь пробила, и он жалобно пролепетал самым детским голоском — так даже Шпиндель ныть не умел:

— Никем я не подосланный, дедушка Олег! Я это… Подсматривал просто, как вы это самое… Простите, я больше не буду!

— Тебе сколько лет? — не меняя сурового тона, произнес Механик.

— Ш-шестнадцать… — с трудом выдавил Епиха.

— Пора бы уж понимать кое-что! — продолжил воспитательную работу Еремин. — Например, что нравственно, а что нет!

Юлька не выдержала и прыснула. Райка тоже улыбнулась и хмыкнула:

— Пошел-поехал, трепло! Лекции о моральном облике читать… При голых бабах!

— Не понял юмора, товарищи! — Механик припомнил, как когда-то проводил комсомольские собрания в роте, будучи комсоргом еще во времена срочной службы. — Налицо факт нравственного проступка, не совместимого со званием молодого строителя… хм!… капиталистического общества. И мы, как старшие товарищи, не можем проходить мимо. Надо строго указать товарищу Епифанову на его аморальное поведение и принять меры к недопущению впредь ничего подобного. Какие будут предложения? Прошу высказываться.

Бабы, глядя на напыжившуюся мордашку Механика, не могли удержаться от хохота. Только тут Епиха понял, что ничего серьезного ему не грозит и публика над ним попросту подтрунивает.

— Разрешите мне, товарищ Еремин? — чинно подняла руку Юлька, которая успела немного побыть комсомолкой в школьные годы. — Я, как передовая доярка и свинарка, курятница и огородница, прямо-таки балдею… то есть глубоко возмущена аморальным и похабным поведением Алексея Епифанова. В то время, как весь бывший великий советский народ, понимаешь, вкалывает ни за хрен собачий и надрывает пуп для построения рыночной экономики, когда вы, дорогой и глубоко-глубокоуважаемый Олег Федорович, взяв на себя повышенные обязательства, не жалея своего драгоценного здоровья, перевыполняете план по обслуживанию двух баб одновременно, находятся отдельные мелкие засранцы, которые стоят в стороне от этого процесса. Хотя вполне могли бы принять в нем участие и оказать посильную помощь, они ограничиваются тем, что подло подсматривают из-за угла и дергают себя за конец, разбазаривая семенной фонд. Заклеймим их позором и нехорошими словами!

— А какие конкретные предложения? — на лице Механика промелькнула уже не наигранная серьезность. Юлька эту серьезность заметила и сказала, положив руку ему на плечо:

— Можно и конкретные, — Юлька перестала кривляться. — Помнишь, Еремочка, как ты весной Раису привез?

— Помню.

— Ты тогда очень убедительно доказывал, что нам надо втроем жить, чтоб все было вокруг колхозное и не было никаких лишних завистей и упреков? Было такое?

— Было… — Механик понял, что Юлька говорит на полном серьезе, и уже знал, какие она выводы собирается сделать.

— Так вот, — сказала Юлька, переворачивая на спину притихшего Епиху и проводя ладошкой по его грудным мышцам. — Я именно сейчас поняла, как ты тогда прав был. Я думаю, нам в компании четвертый не помешает.

— Ой, — произнесла Райка изумленно, — что ты мелешь-то? У него ж молоко на губах не обсохло. Он мне в сыночки годится…

— Я Ереме тоже в дочки гожусь — и ничего, притерпелась! А потом, тебя с ним никто насильно класть не будет.

Механику не очень понравилось это самое — «притерпелась», хотя он понимал, что, наверно, по большому счету это достаточно точное выражение. И вообще от этого Юлькиного предложения он в восторг не пришел. Ревность возникла, самая настоящая. Если б Райка такое выступление произнесла, он, наверно, ничего против не имел. Весной он вполне спокойно отнесся к ее баловству с транссексуалом Женей и мог бы без скрипа подарить ей не только одного, но и обоих пацанят сразу. Пусть учатся у этой секс-инструкторши. Но Райка ничего такого не просила. А вот у Юльки прорезалось… Значит, ни фига она не утрясла в душе Райкино появление, и даже три месяца, прожитые втроем, так и не затерли ранку на сердечке. Вот она теперь и платит ему маленьким, но ядовитым укусом. Неприятно, но она права. И Механик постарался сделать как можно более равнодушный и рассудительный вид.

— Мысль правильная, гражданка Громова. Назначаетесь старшей пионервожатой, — сказал он, — будете нести ответственность за обучение и воспитание молодого поколения. Хочу напомнить, что пацанов двое, и один сейчас мирно дрыхнет на печке. Может, сходите и приведете для компании?

— Еще один дурак нашелся! — простодушная Райка не уловила злого сарказма Еремина. — Этот-то еще хоть ростом вышел, а тот совсем детеныш! Да за растление малолетних статья есть!

— Ужас какой! К нашим маленьким 105-м, да еще 134-ю — это ж вообще из тюрьмы не выйдешь! — иронически сказала Юлька, здорово подзубрившая УК-97, который им «для общего развития» привез из города Ларев. — Но сегодня я Николку будить не буду. Мне одного Лешеньки хватит… Такой хорошенький!

— Может, я лучше уйду, а? — испуганно поглядывая на мрачноватого Механика и явно побаиваясь его гнева, пробормотал Епиха.

— Нет, — сказал Механик, который как раз в этот момент подумал, будто Юлька попросту издевается и шутки шутит. — Если уж пришел, то назад ни шагу. Видишь, как ты моим бабам понравился? Молоденький, чистенький, а я развалина старая, меня в утильсырье и то не примут. Кому я такой нужен?!

— Да что ты болтаешь! — с неожиданным пылом вскричала Райка. — Какой ты утиль! Просто бородищу отрастил да одеваешься как старик… Мне ты нужен, мне!

И, обхватив Механика за плечи, легко, как пушинку, утянула к себе и, будто дитя малое, усадила на пышные колени. Олег жадно обнял Райку и прижался к ее гладким, мягким телесам. Приятно, слов нет. Эта баба за несколько месяцев странноватой и даже страшной жизни тоже стала родной и близкой, но все же Юлька — это Юлька… Мелькнула у Механика жестокая, но вполне логичная для его исковерканной психики мысль: а не всадить ли этому пацаненку пулю в башку? А потом и Юльке, заразе, напомнить, что он ее еще зимой прирезать должен был. Выдернуть из-под подушки кастет с выдвижным лезвием и искромсать ее на куски!

Но это только на секунду-другую в башке удержалось. Тормоза у Еремина все еще работали. Не маньяк же он, в самом деле! Чем этот мальчишка виноват? Тем, что подсмотреть решил? Так это по молодости лет дело вполне простительное. Механик сам, когда таким же поросенком был, тоже подглядывать ползал. И как девки голышом купаются, и как взрослые парни с девками по сараям кувыркаются. Ну а в данном случае они сами виноваты, надо было лестницу на чердак поднять и люк закрыть. И не услышал бы этот Епиха, и не полез бы…

С Юлькой, конечно, намного сложнее. Там такой клубок намотался — хрен распутаешь! Есаул, царствие ему небесное, на память приходил. Она ведь навела, паскудница! А живет после этого уже полгода и греется при нем, Механике, как кошка. Хорошеет даже помаленьку. И этот, щенок московский, Никита, которого весной запросто можно было завалить, тоже живет где-то. Почему? Да потому, что Анютка Белкина его пожалела. Сестрица двоюродная этой кобылы. Сейчас, летом, Механик, когда увидел их рядом, еще раз убедился, насколько они похожи. И обе его родную, законную дочку Лидуську напоминают… Ну что за жизнь, блин, прости Господи!

Механик аж зубами скрипнул от того, что не мог по жизни ничего переиграть, и чуточку дернулся в мягких, но прочных объятиях Райки.

— Ну-ну, — нежно проворковала она, сваливая Еремина на бок и отгораживая своей широкой спиной от Юльки и Епихи. — Успокаивайся, маленький мой. Я тебя утешу, я добрая…

Вроде бы и не сказала ничего особенного, а Механик и впрямь утешился. Будто и впрямь превратился в пацаненка лет пяти, которого большая, добрая мамочка приласкала. Фиг с ней, с Юлькой этой. В конце концов, когда-нибудь так и так он ей, молодухе неуемной, надоел бы. По годам у ней с этим Лешкой разница ненамного больше, чем у него с Райкой. Все правильно, как Бог указал! Судьба такая. И Механик, припав к Райке потеснее, стал жадно ласкать и целовать ее, благо много у нее было всякого вкусного… От добра добра не ищут.

Епихе как-то не верилось, что все самое страшное позади. И Юлькины соблазны его скорее пугали, чем возбуждали. Может быть, потому, что он в поведении этой девахи находил что-то общее с Нинкой-садисткой. Та тоже, когда их со Шпинделем сигаретами жгла, всякие нежные словечки высапывала. Если он еще не попытался драпануть, то, пожалуй, в первую очередь потому, что боялся: не вышло б еще хуже…

Что же касается Юльки, то она вообще-то, когда начинала всякие разглагольствования насчет Епихи, скорее кривлялась, чем всерьез говорила. Наверно, если б Механик отреагировал вспышкой ярости, неприкрытой злобы, угрожающей жизни и здоровью, или даже просто посмотрел на нее со всей строгостью военного времени во взоре, она бы не рискнула играть в эти игрушки. Наверно, и в том случае, если б Механик не стал вредничать и шутить насчет назначения Юльки «пионервожатой», а ухватился бы за Юльку и сказал Епихе, что «детишкам спать пора», то она тоже не стала бы хулиганить. Но Ерема полез в бутылку, Раиса тоже со своими телесами выползла и стала Механика обжимать — и Юлька разозлилась. Ах, вам хорошо?! Ну и я себе развлечение устрою! Хотя, строго говоря, у нее даже влечения к этому пацаненку не было, не то что страсти или там высокой любви. Любила Юлька только Еремочку-пакостника, была готова за него убивать и умирать, в грязи валяться и в снегу замерзать, делить его не то что с Райкой, к которой крепко привыкла и, несмотря на все мелкие нюансы, считала подругой, а хоть еще с четырьмя бабами, если от этого Механику жизнь слаще покажется.

Но от этой же самой буйной любви Юлька могла и на всякие сумасшествия решиться. Примерно такие, когда она минувшей весной в Механика с десяти метров стреляла на поражение и только по воле Божьей промазала. И сейчас на нее похожее чувство наехало. Только вместо пистолета ей теперь Епиха под руку подвернулся.

В следующее мгновение Юлька уже стояла на коленях, прогнув спину и запрокинув голову с разметанными по плечам темными волосами, яростно раскачивалась. Руками она уперлась в Епихины плечи, из полуоткрытого оскаленного рта вырывались глухие, злые хрипы, а из уголков прикрытых веками глаз на щечки вытекали горькие слезинки…

В СТА КИЛОМЕТРАХ ПО ПРЯМОЙ

Деревенька, где нашли пристанище Казан и Нинка, если провести по карте прямую и перевести расстояние по масштабу, располагалась примерно в ста километрах от хуторка. Нинка в это самое время мирно дрыхла на старой металлической кровати, украшенной никелированными шариками. Шуры около нее не было. Он еще не ложился, а вел разговоры с хозяином, которого именовал без имени и отчества, просто Батей. Впрочем, этот гражданин Шуре ни родным отцом, ни даже отчимом не являлся. Не был этот Батя и каким-либо образом связан с основной деятельностью Казана. То есть не числился вором в законе или «авторитетом» в блатном смысле слова. Да и вообще старичок ни к каким криминальным делам отношения не имел. Тем не менее лично для Казана Батя являлся авторитетом в самом изначальном значении этого слова.

Когда-то, в глубокой древности, кажется, нынешний дед-оборванец был директором сельской школы, в которой Шура Казан имел счастье (или несчастье) обучаться до 8-го класса. Среднее образование Александр Казанков завершал уже в ВТК, откуда ушел в большую жизнь, досидев еще два года после 18 на взрослой зоне.

Обычно ни простые учителя, ни тем более директора не имеют склонности гордиться подобными воспитанниками. И не вывешивают их портреты на досках с надписью: «Они учились в нашей школе». Воспитанники эти тоже, как правило, особой теплоты к педагогам не испытывают, ибо главный заряд своей антиобщественной ориентации получили прежде всего благодаря целенаправленной и плодотворной деятельности воспитателей. Именно там, в школе, иной раз еще в начальной, из заскучавшего на уроке и расшалившегося непоседы шибко умелая воспитательная работа делает шпаненка, который вопреки третьему закону Ньютона на воздействие отвечает двойным противодействием. Затем начинается эволюция в «трудного» подростка, а дальше, после первой ходки или даже раньше (в соответствии с требованиями эпохи), гражданин занимает подобающее ему место в криминальных структурах.

Однако здесь был совсем не тот случай. Казан в школе почти до самой посадки на 16-м году жизни считался если не одним из лучших, то уж, во всяком случае, не хуже других. И учился на твердые четверки, и хулиганства особого не допускал. Просто на танцах случилась драка, один из пацанов вытащил финку, Шурка ее перехватил, отобрал, а тот на него попер и напоролся. В толкотне и месиловке — человек по десять с каждой стороны махались! — обстоятельства этого никто толком не разглядел. Когда сообразили, что кого-то зарезали, бросились врассыпную. Но осталась финка, кровь на брюках — и Казана повязали. Улики были неотразимые, к тому же большая часть свидетелей жила на центральной усадьбе, и для них Казан с приятелями, жившие в другой деревне, были «чужими». На суде получилось, что и драку Казан затеял, и нож был его, и пырнул он им не случайно, а по злому умыслу. Защищала Казана очень неопытная девушка, которую назначили на это дело потому, что под руку подвернулась. Она и сама запуталась, и Казана запутала. Если б не директор школы, выступавший общественным защитником, то Шура огреб бы лет восемь по 102-й старого УК. Лишь благодаря его героическим усилиям Казан обошелся пятилетним сроком по 103-й (умышленное убийство без отягчающих обстоятельств), хотя никакого «умышленного» там и близко не было.

Иван Егорыч — так звали директора — и с этим не смирился, хотя его никто не просил бегать по инстанциям, да и других забот имел целый вагон и маленькую тележку. Даже родители Казана столько не волновались. Дело-то было житейское — раз в два года кого-то из сельских сажали, и наличие сына в тюрьме не было чем-то из ряда вон выходящим. Ну, отсидит пятерку, придет обратно… А Батя хлопотал, суетился, маялся, будто за родного. Но отхлопотать не сумел. У него в облпрокуратуре за опротестование приговора в нежной форме взятку попросили. По тем временам — немалую, по нынешним — смешную. Сейчас Шура такие деньги (в экивалентных ценах) зарабатывал буквально за одну минуту. Но тогда, 30 лет назад, его родители на двоих 180 рублей в колхозе получали. К тому же в те времена хабарная форма отношений еще не была такой развитой и всеобъемлющей. И Иван Егорыч подумал, что ему этого взяточника надо разоблачить. Взял партбилет и пошел прямо в обком КПСС. А это не родной райком, где знакомые люди сидят. Они, райкомовские знакомцы Егорыча, правда, подсказали, к кому на прием записываться, но не знали, что данный товарищ в отпуске. А зам. завотдела, к которому директор, полдня прождав, все-таки добрался, начал его отфутболивать. И тут с Иван Егорычем произошел нервный срыв. Еще на фронте нервы истрепал, да и школьная маета нервную систему не укрепляет. Раскричался, расшумелся, да так, что в сталинские времена небось заполучил бы 58–10 за антисоветскую агитацию. Но времена были не сталинские, а уже брежневские. В общем, вызвали «Скорую психиатрическую» и поместили директора в стационар. Конечно, «вялотекущую шизофрению», как диссиденту какому-нибудь, ему пришивать не стали, но три недели в «дурке» продержали. Из партии не исключили, персонального дела не слушали, а направили на ВТЭК и признали профнепригодным по состоянию здоровья для работы с детьми. А тогда, в 1968 году, Егорыч был вовсе не старый, ему еще 12 лет до пенсии оставалось. Инвалидность 3-й группы оформили, и пошел он работать в колхоз скотником — навоз за коровами выгребать нервы позволяли. Конечно, выпивать стал, но совсем не спился. Так что, когда Шура, благополучно откинувшись с родной зоны, прибыл в родное село, то увидел совсем другого Ивана Егоровича. Замкнувшегося, мрачного, здорово постаревшего.

Но именно он, бывший директор, оказался единственным человеком в родном селе, с которым Шура мог более-менее нормально общаться. Отец у Казана к этому времени уже помер — нажрался и замерз в сугробе, матери три года жить оставалось — рак нашли, из больницы не вылезала. Сестра замуж вышла и умотала куда-то. Так что Шура прибыл, можно сказать, к пустому месту. Ровесники в армии служили, молодежь не могла другой темы найти, кроме как про тюрьму расспрашивать. Те, кто постарше, особенно бывшие «тюремщики» — у них в деревне так не вертухаев звали, а зеков, — пили до беспробудности. Не хотелось Казану с ними общаться, потому что ему хотелось нормально зажить.

Конечно, не задержался Шура в родном селе. Подался в облцентр, жизнь закружила и повела в ту сторону, куда Казану особо не хотелось. И сидеть еще доводилось, и с битой мордой ходить, и кости сращивать, но затем жизнь повернулась другой стороной. Потекли бабки, понеслись кутежи, появились дача в Ново-Сосновке, целый автопарк, большое уважение от больших людей.

Наверное, можно было за всей этой бурной и, увы, небезопасной жизнью попросту позабыть о старике, который дотягивал восьмой десяток в полном одиночестве. Потому что в этой жизни Казану, по правде сказать, жутко не хватало времени. Чем больше раскручивалась контора, чем больше появлялось помощников и подручных, тем плотнее становился Шурин рабочий день. Строго говоря, Казан все больше ощущал себя не столько бандитом, сколько бизнесменом, выражаясь по-советски, «руководителем производства». Сейчас под Шурой стояло столько вполне легальных заведений, что иной раз ему уже начинало казаться, будто он какой-то чиновник, типа директора треста столовых и ресторанов или начальника управления торговли. Секретарша в офисе сидела, в приемной народ Александра Петровича дожидался…

Однако, как ни удивительно, если у Шуры было соответствующее настроение, он мог наплевать на все дела, на всякие ресторанно-саунные развлечения и отправиться сюда, к Бате. Просто для того, чтоб посидеть с ним за бутылкой и поговорить. Даже не просто поговорить, а поразмышлять вслух о том, о чем почти невозможно было беседовать, допустим, с Борманом или Басмачом, да и вообще ни с кем из братвы. Нет, речь шла не о каких-то там исповедях. Батя, конечно, догадывался, что его бывший ученичок и сейчас с законом не в ладах, да и сам Шура не сильно скрывал от него этот факт. Но, естественно, Казан говорил не о своем бизнесе и не о муках совести. Просто иногда Шура начинал думать о таких вещах, про которые по идее должен был уже давно забыть или вспоминать с иронической усмешечкой. Но чем старше он становился и чем ближе к полтиннику подходил его возраст, тем чаще его эти мысли тревожили. И лишь один знакомый человек мог поговорить с ним на эту тему — Батя. В какой-то мере он выполнял роль духовника при нешибко верующем во Христа гражданине Казанкове.

Пока Казан вылеживался после ранения — в первые два дня ему было хреновенько, и он даже предполагал, что может помереть, — Шура ощущал острую необходимость пообщаться со стариком. Потому что в эти самые дни его ободранная пулей башка мучилась не только от боли физической, но и от множества назойливых мыслей. Когда полегчало, Шура от них отвлекся, некоторое место в его душе заняла Нинка, но никуда эти мысли не ушли.

Казалось бы, собираясь скрыться с горизонта, Шура по логике вещей должен был торопиться. Но не мог он надолго уехать из родной области, не пообщавшись с Батей. Кто знает, когда придется возвернуться? А Егорыч старый… Да и Казан, строго говоря, от летального исхода не застрахован. Вот поэтому он и свернул в деревеньку к Бате.

Несмотря на второй час ночи, собеседники выглядели довольно бодрыми. То ли потому, что за время беседы выпили совсем немного, то ли потому, что тема разговора требовала напряжения мозговых извилин и не позволяла расслабляться.

Начинали разговор еще в присутствии Нинки, поэтому главных тем не затрагивали. Не то чтоб стеснялись, а просто понимали, что ей они не больно интересны будут. А Казан не хотел, чтоб его подруга чувствовала себя лишней за столом. Но Нинка была баба неглупая, сама сказала, что устала и спать пойдет. Она и впрямь утомилась за сегодняшний день, а потому как улеглась, так и отключилась. Вот тут-то и пошла та беседа, которая была нужна Казану. Но начал ее не он, а Батя.

— Значит, говоришь, отдыхать собрался? — произнес Иван Егорыч. — Хорошее дело. И надолго?

— Да как получится… — уклончиво произнес Шура. — Я ж сам себе отпуск устанавливаю. Может, месяц погуляю, может, два. А может, через неделю обратно приеду. Как дела будут идти. Бизнес — штука сложная.

— А мне уж показалось, прости за такую догадку, будто ты решил навовсе уехать. И не только отсюда, но и из России вообще… Что-то такое на сердце было.

— Сказать, как на духу? — понизил голос Казан. — Была такая мысль. И даже, можно сказать, сейчас осталась.

— Ты насчет аварии-то не соврал случайно? — тоже полушепотом спросил Батя.

— Соврал, — сознался Шура. — Расстреляли меня неделю назад. Правда, более-менее легко отделался. Руку перебили крепко, а остальное так, мелочевка.

— Бандиты угостили или милиция?

— Не представлялись, когда стреляли, — грустно усмехнулся Казан. — Сейчас иной раз не поймешь, кто есть кто. Бандиты порядок наводят, а менты рэкетом занимаются…

— И поэтому ты сбежать решил?

— Ну, пока только на время уехать. Пока все не утрясется…

— Значит, насовсем, — убежденно произнес старик. — Потому что ничего и никогда тут не утрясется.

— Почему ты так думаешь? — Казан напряженно поглядел на Батю.

— Потому, Шурик, что вы задумали капитализм строить, частную собственность возрождать.

— Я серьезно спрашиваю, Бать, а ты политграмоту мне читаешь… Вся Европа и Америка нормально живет при этой частной собственности. Бывал ведь уже за бугром, полюбовался. Все чисто, всего полно, народ вежливый, дома — картинки. Живут люди, торгуют, делают вещи и друг друга не стреляют. А у нас — беспредел на беспределе. Бать, может, мы все, русские, дурачье сплошное, а?! Только ты мне как-нибудь без Маркса и Ленина, по-простому объясни.

— Давай по-простому. Насчет того, что и как за бугром, я хоть там и не бывал, могу догадаться — не все там хорошо живут, это раз. И стреляют там тоже, и воруют. Кино-то по телику смотрю ихнее — одни убийства да взрывы.

— Это, Батя, в кино. Чтоб народ смотрел и не засыпал. На самом деле там гораздо спокойнее.

— Все одно это там есть и раньше тоже имелось. А у нас — не было с самой войны и до Горбача, чтоб ему ни дна ни покрышки. Воровали, да. И убивали, правда. Но воровали по сравнению с нынешним — ерунду, а убивали больше по пьянке, чем за деньги. Сам же помнишь, не хуже меня. Почему? А потому, что даже ежели много упрешь, девать все это было некуда. Только пропивать и проедать. Ну, машину купить, ну, дачку поставить. Да и то в два счета ОБХСС присмотрится. Потому что все вокруг было государственное и у нормального гражданина больших денег быть не могло. А сейчас хрен чего поймешь: банки частные, магазины частные, заводы частные. И каждый частник не только свое в карман тянет, но и казенное. Чины казенные деньги в частных банках крутят, те, которые на зарплаты положены. Бандиты тоже: своровал и отмыл. Откуда к нам доллары приходят в страну? За нефть, газ, лес, металл, уголь. Кто их заработал, банкиры? Ни хрена, их работяги добыли, которым к тому же за все это богатство почти ни шиша не заплатили. А деньги разошлись по торгашам, по банкам. Сто человек растащили то, что принадлежало ста тысячам. А из тех ста, кто растаскивал, большую половину кто-то один хапнул, соображаешь?!

— Соображаю, — поморщился Казан.

— Мало того, что растащили, — продолжил дед, — так еще и повывезли за тот же бугор. Почему? А потому что боятся. Запросто могут дождаться, что народ расшатается и пойдет всех таких, как в семнадцатом году, к стенке ставить и кубышки выворачивать. Вот загодя и готовятся. Опять же, друг друга тоже ведь надувают. И убивают из-за этих денег и собственности.

— В общем, ясно: всех в колхоз, каждому — пайку, сиди и не рыпайся?

— Это вам демократы придумали в устрашение. Но коммунисты хоть пайку давали, а эти и вовсе ни хрена. Точнее, одним — выше крыши, а другим ноль без палочки.

— Можно подумать, раньше так не было, — проворчал Казан. — Как мы жили, и как секретарь райкома? Ровно?

— А чего у него было? Казенная «Волга», чтоб в обком ездить, да «газик», чтоб по колхозам мотаться. Свой личный «Москвич» появился почти тогда же, когда и у меня. Я свой пропил, а он сыну оставил, когда помирал. Квартира у него в райцентре в обычном доме была, три комнаты всего. Дача — не больше моей избы. А вот забот — полон рот. И нервотрепа до фига. То-то он в пятьдесят три года и помер от инфаркта. Но сделал он — много. Семь школ только на моей памяти по селам открыл. ЦРБ поставил с хорошим оборудованием. Девять сел газифицировал, асфальт до всех центральных усадеб довел. Думаешь, тогда денег до фига было? Однако и зарплату платили, и пенсии, и каждый год хоть чуточку, но что-то для народа делали. А сейчас, если без Маркса — Ленина, попросту сказать, бросили всех в воду и смотрят: утопнут или нет. Пусть меж собой грызутся, друг дружку давят — глядишь, сильнейшие выживут.

— Удивляюсь я, — заметил Шура, — что ты так этих коммуняк любишь? Они ж тебя ни за что ни про что в дурдом пихнули. А могли и вообще посадить. Отца-то твоего в тридцать седьмом сажали вроде бы? Я б уж этого не простил…

— Отца сажали, верно, — нахмурился Егорыч, — но это, я тебе скажу, история непростая.

— А и верно — чего сложного? — хмыкнул Казан. — Дали НКВД план по врагам народа — вот и сунули твоего батю на десять лет. А могли бы и шлепнуть в 24 часа после приговора. Но сидеть на Колыме десять лет — невелико счастье. Спасибо еще, что война подвернулась — на фронт отправили в штраф-роту и что после войны досиживать не заставили. Рассказывал же ты, хорошо помню…

— Рассказывал, — кивнул Батя, — но не все… Дай-ка закурить твоих импортных!

ИСТОРИЧЕСКИЙ ЭКСКУРС

Прикурив «Camel» от Шуриной зажигалки, Иван Егорыч задумчиво пустил дым и продолжил:

— Мой ведь отец в девятнадцатом году бандитом был, вот какое дело.

— Бандитом? — изумился Казан. — Ни хрена себе! Ты ж говорил, что он за красных воевал, часы даже за храбрость получил… Неужели врал?

— Не-ет, Шурик, не врал. И в красных он был, и часы имел с надписью. Но это потом, уже за Врангеля, в двадцатом, сподобился. А в девятнадцатом он, представь себе, в банде был, у атамана Орла. Может, помнишь, я вам еще в школе про Евстратовский мятеж рассказывал? Или забыл?

— Что-то помню… — наморщил лоб Шура. — Но мало.

— Давай напомню. Летом 1919-го Деникин наступал. И замыслил, должно быть, для облегчения дела, заварить кашу в нашем тылу. Там и так уже вовсю бродило — продразверстка замучила, мобилизации всякие. В общем, мужики Советскую власть разлюбили. Многие в лес подались — от призыва прятаться. Вот тут деникинцы и подсуетились. Через фронт прорвался небольшой отряд, состоявший почти из одних офицеров, а командовал ими капитан Александр Евстратов — совсем молодой парень, говорят, тридцати еще не было. Но бойкий, умелый. За одну неделю такое раскочегарил — небу жарко стало! Чуть ли не полгубернии захватил. Повстанцев до десяти тысяч набралось, а сочувствовало еще больше. А у красных против них было всего ни шиша — около двух полков неполного состава да бронепоезд, кажется, который железную дорогу прикрывал, а по селам, само собой, ездить не мог. И с фронта снять ничего нельзя — белые напирают. К тому же тут, в облцентре нынешнем, власти были никудышные. Выжимали из мужика даже то, чего Центр не требовал, а разницу в свой карман клали.

— Ага, — хмыкнул Казан, — а ты еще коммуняк защищаешь!

— К власти, Шурик, всегда дерьмо примазывается. А жулику можно и коммунистом назваться, и демократом, и монархистом — один хрен, жуликом останется. Это все наклейки, а что в самой бутылке — фирменная или самопал, — пока не попробуешь, не определишь. Это Солженицын думает, что ежели кто коммунист, то уже чертом меченный и ничего хорошего от него ждать не приходится. А что, нет таких православных по крещению, которые подличают? Дополна…

— Ладно, — досадливо отмахнулся Шура, который почуял, что камешек в его огород залетел, — ты опять агитацией занялся. Лучше про отца своего расскажи. Он-то тут каким боком?

— Да самым прямым. Ему восемнадцать лет было, должны были в Красную Армию мобилизовать. И еще человек пятнадцать с села. Ну а они с дурной головы решили сбежать. Ушли в лес, еще за месяц до того, как Евстратов в губернии появился. А потом пристали к Орлу.

У него, этого самого Орла, полторы тысячи сабель было — целая кавалерийская бригада. В германскую войну он был то ли вахмистром, то ли унтером, это я уже не помню. Крест имел, кажется. Но в семнадцатом был за красных и на Дону против Каледина воевал. Потом Орла ранило, и отпустили его домой — долечиваться. У нас в Кудрине его выбрали в сельсовет, как грамотного. В партии он не состоял, но сочувствовал. Однако, когда начали жать с продразверсткой, он взялся за мужиков заступаться. Жаловаться ездил, объяснять пытался, что нельзя амбары под гребло мести. А ему в один момент черносотенство и антисемитизм пришили. Почему? Да потому, что в уездном продкоме председал Фишман, а в губернском — Файвас. И оба числились коммунистами. Он жаловался на них, потому что знал доподлинно: они приходуют не весь собранный хлеб, а неучтенное за золото сбывают спекулянтам. Но он-то с ними не как с евреями боролся, а как с жуликами. Чуешь разницу?

— Примерно, — хмыкнул Шура. — Но ты, Батя, опять куда-то в сторону катишь. Начал про отца, а рассказываешь про Орла какого-то.

— Про Орла надо обязательно рассказать, а то не все понятно будет. В общем, жулье это, поскольку Орел не унимался, обвинило его в том, что он их «жидовскими мордами» сгоряча обозвал. А заодно и в саботаже продразверстки, контрреволюции и куче всякого иного. В губчека настучали. А там председателем был матрос какой-то, пьянь беспробудная, да еще и кокаин нюхал, говорят. Он, не глядя, и подмахнул приказ об аресте. Ну, пока из губернии до уезда дошло, кто-то Орла предупредил, и он в лес ушел. Еще осенью 1918-го. Конечно, на какое-то время для него коммунист, еврей и жулик стали одним понятием. Обозлился и стал против красных партизанить. Хотя и белых терпеть не мог.

— Короче, «позеленел» от злости? — усмехнулся Шура.

— Можно и так сказать. В общем, к Орлу народ пристал, и летом его банда была уже самой большой в губернии. Был у него, пожалуй, только один конкурент — Федор какой-то, тоже не меньше тысячи сабель сумел набрать. У него столица в Марьянове была.

— Да-а… — с легкой завистью вздохнул Казан. — Это ж какие «стрелки» в те времена забивали!

— Вот именно, — грустно покачал головой Егорыч. — Народу забили — несчитано-немеряно. Продотрядников, комиссаров, уполномоченных, коммунистов — это еще понятно. Те тоже не сахарные были. Но ведь почем зря совсем мирных грабили и убивали. Если не из своего села, так, значит, уже чужой — режь спокойно! Девок и баб насиловали, хлеб отбирали не хуже, чем продотряды, да еще и скот угоняли. Жуть, что творилось! Поезда грабили на железной дороге. Из-за нее, кстати, Орел с Федором и поссорились.

— Кому первому поезда шмонать? — ухмыльнулся Шура.

— Примерно так. Там ведь, в поездах, много буржуев ехало с ценностями. На юг пробирались, к белым. Золото везли, камушки… В общем, по-вашему выражаясь, — доходный бизнес. Так вот, Федор все время норовил обскакать Орла и раньше и его поезд ограбить. Скажем, условно говоря, Орел засаду готовит на 20-й версте, а Федор налетает на 15-й…

— Во крыса! — хмыкнул Казан.

— Само собой, они между собой начали разбираться. До стрельбы доходило. Федор на Кудрино несколько раз налетал, Орел — на Марьяново. Между селами война шла, понимаешь?

Ну, правда, когда Евстратов со своим отрядом прорвался в губернию, он их сумел ненадолго примирить. Дескать, когда захватим губернию, то Деникин всем пожалует чины, вплоть до генеральских, земли выделит, деньгами наградит и так далее. Врал, наверное, а может, и вовсе ничего не обещал, но мой отец такие слухи слышал.

— Сам-то он у Орла чем занимался?

— Да тем же, что и все, — бандитствовал. Сам понимаешь, даже перед самой смертью и даже родному сыну не все рассказывать хочется. Особенно про то, как убивал и грабил… — хмуро сказал Егорыч.

— Ладно, замнем для ясности. Извини, что перебил.

— Так… Значит, и Орел, и Федор оказались под командой Евстратова. Хотя Орел, еще раз повторю, беляков терпеть не мог. Но поскольку большая часть мужиков подумала, что Деникин вот-вот придет и надо будет перед этой властью заслуги иметь, решил подчиниться.

— Хитрый…

— Конечно, иначе б он атаманом не стал. Поначалу, я уж тебе говорил, у них дела пошли хорошо. Наверно, могли бы и всю губернию захватить, если б им две причины не помешали. Во-первых, у них оружия и людей было много, а вот патронов — не очень. Во-вторых, в губернию нового председателя ревкома назначили — Михаила Ермолаева.

— В облцентре улица такая есть, — припомнил Шура.

— Точно так. В его честь названа. А с сыном его, Васькой, мы в одном взводе на фронте были, даже в одном отделении.

— Надо же! — удивился Казан.

— Так вот, главная причина того, что Евстратов губернию не занял, — это Михаил Петрович Ермолаев. Потому что он не стал ахать и охать, совещания и заседания собирать, говорунов и брехунов слушать. В один день перетряхнул все губернские учреждения. Начальника милиции снял, арестовал и расстрелял, матроса-чекиста под конвоем в Москву отправил, чтоб Феликс Эдмундович с ним сам разобрался. Потом облавы провел по городу, на базарах в особенности, обыски у буржуев, притоны уголовные прочесал. Арестовал человек двести и сразу много чего узнал. И про оружие, которое евстратовцы в город завозили, и про шпионов белогвардейских, и про спекуляцию хлебом, в том числе и «излишками» от продразверстки. Губернскую продкомиссию и все уездные — заменил поголовно. А тех, кто в них состоял, отдал под суд ревтрибунала. Соответственно, тех самых «друзей», которые на Орла донос писали, трибунал приговорил к расстрелу. А в бумагах обнаружились жалобы Орла по поводу их злоупотреблений. Вот тут Ермолаев и смекнул, что если он Орла на свою сторону перетянет, то восстание будет легче подавить. А тут мой отец подвернулся, его красные захватили. К девке знакомой в село ездил ночью и нарвался на разъезд. Думал, что убьют, а они его прямо к Ермолаеву отвели, тот как раз находился в штабе кавалерийского полка.

В общем, Михаил Петрович как только узнал, что батя мой у Орла числится, то сразу дал моему отцу пакет и велел передать Орлу. Отец, конечно, рад был, что отпустили, но боялся, что Орел его за изменника сочтет и повесит. Но пакет отдал. Орел прочитал, подумал, а потом написал ответ и опять же с моим отцом отправил следующей ночью. Туда, куда Ермолаев предложил, к каким-то березам, кажется. Там отца красноармейцы ждали, и он им пакет отдал. Часок отец у этих берез пробыл, пока красноармейцы письмо Ермолаеву передавали и тот его читал. А потом привезли ответ, и отец отвез его Орлу.

А наутро Орел взял одну сотню людей, десять подвод и поехал на какой-то железнодорожный разъезд. Отец тоже туда ездил. Там, на разъезде, Орел с Ермолаевым встретились. Ермолаев приехал на бронепаровозе с пулеметами, но привез при этом три вагона патронов для Орла. Потом они с глазу на глаз говорили в телеграфной будке. Что именно — отец не слыхал, конечно, но как позже выяснилось, договаривались насчет совместных действий.

Ну а потом Орел собрал других атаманов в Кудрине и объявил, что под офицерьем больше ходить не желает. Дескать, Ермолаев мужик свой, оглоедов городских перестрелял, теперь все будет по справедливости. И патронов прислал — три вагона. А если белые придут, то землю отымут и пороть будут, как при крепостном праве.

— И поверили? — удивился Казан.

— Наверно, поверили, раз пошли. Кузяка какой-то, правда, не согласился, сказал, что ни тех, ни этих ему не надо. Он в Воздвиженске стоял, а там винокурня была. Туда аж полтыщи всякой пьяни набежало. Так их один эскадрон красных в капусту изрубил. А у Евстратова один Федор остался. Орел хотел его в Марьянове захватить, но там его не оказалось, только одна сотня была. Человек десять постреляли, а остальные к Орлу перешли. Орел за Федором погнался, а тот на Кудрино налетел. Отца и братьев Орла порубал, жену и сестру повесил, тридцать домов спалил, зверюга! А потом маханул на Никольское, должно быть, думал проскочить на юг и до деникинцев добежать. Там-то его красные и встретили. Покосили пулеметами почти треть всей банды. Федор тогда решил драпануть к Марьянову, а ему навстречу — Орел. Сам понимаешь, в каком настроении… Ни одного в плен не взял, а Федора сам лично застрелил из «маузера». А еще через пару дней самого Евстратова расколотили с его офицерами. По селам возили, народу показывали. Потом он бежал, прятался в лесу пару месяцев. Ну а кончилось тем, что он напал на автомобиль Ермолаева и оба погибли. Евстратова красноармейцы зарубили, а Ермолаев от ран умер через сутки. Восемь пуль в него попало.

— А Орла? Живым оставили, не надули?

— Он перед мужиками выступил, сказал, что надо искупать вину перед мировым пролетариатом и трудовым крестьянством, идти на Деникина. Самых старших и самых молодых велел по домам распустить, а остальных на фронт отправили. Орел в Красной Армии полком командовал, батя с ним в 1920 году до Варшавы дошел. Там Орла и убили. А отец ничего, гражданскую довоевал, домой вернулся, потом, как положено, в колхоз вступил…

— Но все-таки, выходит, в тридцать седьмом ему припомнили, что он у Орла служил?

— Не совсем так. Ему бы, может, ничего и не вспомнили, если б не попался чекистам один хлюст, Ванька Корнеев из банды Федора…

— Ты ж говорил, что из них никого не осталось, — напомнил Казан.

— Я помню, чего говорил, — проворчал старик, — я сказал, что Орел ни одного в плен не взял. Да, кто попался, всех перебили. А несколько человек ускакали. И Ванька этот тоже. И так вот пробегал он без малого 18 лет. Правда, не все время бегал, пару раз посидеть пришлось. За грабежи. Но он оба раза чужими фамилиями назывался, а проверять по-настоящему еще не умели. Однако, когда в третий раз посадили, в том самом 1937-м, но по уголовной статье, он угодил к следователю, который его с 1919 года знал как белобандита.

Все одно от вышки не отвертелся. Кроме того, что за ним на самом деле числилось, он признался еще и в сотрудничестве с польской и немецкой разведками, в подготовке терактов, и дали ему расстрел. Но немало с собой утянул вполне приличных мужиков, которые совсем неплохо к Советской власти относились… Отцу еще повезло. Ведь на него Корнеев такую собаку повесил — только держись!

— Это какую же?

— А помнишь, я говорил, что Федор и Орел из-за того, кому железную дорогу грабить, цапались?

— Да-а…

— Так вот, следователи Корнилу спросили, куда Федор ценности дел. А тот ответил, что ценности были спрятаны в Марьянове у Федора в доме, но, по его сведениям, их, после разгрома Федора, присвоил себе Орел и советским органам не передал. Но вот Егор Суровцев, то есть мой отец, может знать, куда они подевались, потому как он был при Орле ординарцем.

— А он, конечно, ни сном, ни духом?

Батя помедлил с ответом, взял еще один «Camel», закурил и нехотя произнес:

— Если бы так…

— Что, действительно знал? — заинтересованно произнес Шура.

— Знал, — кивнул Иван Егорыч. — Но не стал ничего говорить. Все отрицал. Может, поэтому и жив остался… Корнилу шлепнули, а потом забрали того энкавэдэшника, который дело вел. И тоже расстреляли. А новый, должно быть, побоялся дело затягивать и быстренько спихнул. Вот отец и поехал на десять лет… А в 1942-м его из лагеря в запасной полк Дальневосточного фронта отправили.

Отец еще не старый был, ему только сорок первый год шел. В армии после баланды подкормился, так что вполне мог воевать. Недалеко от меня оказался — я на Воронежском фронте, а он — на Сталинградском, но до конца войны так и не увиделись…

— Ну а про эти дела с ценностями он когда сказал? — спросил Казан.

— У-у! Считай, что почти перед смертью. Я уж сам состариться успел и овдоветь. Но, конечно, покрепче был, чем сейчас… А он тоже долго держался. Иной раз приезжие нас за братьев считали. Но потом, видать, ресурс исчерпался. Сдал он за один год — 1989-й. Как посыпались от нас союзники варшавские, как Берлинскую стенку поломали, он мне и говорит: «Все, Ванька, надо мне помирать! А то увижу, как красный флаг с Кремля спускают…»

— Прямо как этот… — припомнил Шура великого провидца, о котором читал в газетах. — Нострадамус!

— Ну, это и без него ясно было… Но отец, должно быть, все точно рассчитал. Преставился незадолго до выборов 1990 года. Так что никакого ГКЧП и всего прочего не увидел.

— Опять же я не пойму, Батя. На хрен ему за эту власть переживать? Чего он от нее хорошего видел, кроме Колымы?

— Наверно, видел. А потом, небось слыхал такие слова: «За державу обидно!»? Все-таки неприятно, когда раздергали то, что 300 лет собирали. Прибалтов, между прочим, Петр Первый присоединял…

Казан понял, что сейчас дед пойдет читать лекцию по русской истории…

— Егорыч, ты вроде говорил про то, как твой отец тебе исповедовался…

— Ладно… Когда он слег, пришлось мне за ним, как за малым, ходить. А у него от склероза все путается, не поймешь, что говорит. Я доживать до такого не хочу… Но вот однажды на него какое-то просветление нашло. Подозвал меня и говорит: «Хочу, Ванька, покаяться. НКВД не сознался, а тебе знать надо». Ну и стал рассказывать всю историю с мятежом и с тем, как Орел на сторону красных переходил. Так вот, Ермолаев с Орлом договорились, что ни самого Орла, ни его бойцов, если они помогут разгромить Евстратова, насчет награбленного тормошить не будут. Но Орел особо не поверил. А потому свою личную часть добычи загодя вывез из Кудрина и спрятал. И вдвойне вовремя сделал, ибо, как я уже говорил, сразу после этого на Кудрино Федор налетел. Потому-то он и с семьей Орла расправился, что не смог выпытать, куда Орел казну вывез. Орел тоже, когда на Марьяново нападал, искал золотишко. Но с первого раза не нашел, не успел. А вот во второй раз, когда разгромил Федора под Марьяновом, уже порылся посолидней. И нашел его сундуки. А потом вывез туда же, куда и свое.

— И батька твой в этом участвовал? — нетерпеливо поинтересовался Казан.

— Участвовал… — мрачно кивнул Егорыч. — Хотя, знаешь ли, мне показалось, будто он от склероза то припомнил, чего не было. По рассказу его выходило, что положили они два сундука килограмм по сто на телегу, сверху набросали копну сена и ночью переехали за Снороть. Было их вроде бы четверо: сам Орел, отец мой и еще двое каких-то, самых верных. И потом они еще целый день с этой копной мотались какими-то просеками, пока не заехали на хутор к мужику. Ни имени, конечно, ни отчества, ни фамилии батя не запомнил. Приехали туда уже к ночи, поэтому и разглядеть там толком ничего не успели. А зарывали они все это в конюшне. Там уже была яма вырыта и три сундука стояли, которые Орел раньше привез, — его собственные. Так вот и сундуки Федора туда поставили, а потом все землей заровняли и еще кучу навоза нагребли сверху. Ну а потом ускакали на конях обратно в Кудрино.

— А дальше чего? — спросил Шура.

— Да ничего. Просто рассказал мне про это дело. Думаешь, я побежал искать? Да на хрен мне оно нужно… Тем более, что дороги он туда и сам не запомнил. Опять же с той поры уж почти семьдесят лет прошло. И раскулачивание было, и война. Чего там могло остаться?

— Да, — задумчиво произнес Казан. — Шансов мало…

ВСТРЕЧА В РАЙЦЕНТРЕ

Господин Ларев, будучи замом главы администрации района, точно не знал, почему здешний райцентр Знаменск считался городом, хотя мало чем отличался от расположенных поблизости сел.

Скорее всего дело было в том, что Знаменск как уездный город существовал давно и назывался так от какого-то знамения Божьего, в память которого и была сооружена Знаменская церковь. Церковь во время культурной революции (не китайской, а нашей, родной) закрыли и превратили в кинотеатр. Во время войны немцы в ней устроили какой-то военный склад, который накрыла бомбовым ударом советская фронтовая авиация. После войны все эти руины расчистили и возвели новое здание для райкома, райисполкома и еще некоторых районных организаций. Появился сквер с памятником Сталину, который в 1961 году приказали заменить на Ленина. В 1991 году Ленина никто не тронул — не знали, кого заместо его ставить. Он и сейчас стоял на кубическом пьедестале, указывая вытянутой рукой путь к светлому будущему. Впрочем, этот путь преграждало двухэтажное здание единственного в райцентре ресторана «Знаменск», принадлежавшего госпоже Софье Ларевой, то есть Соне. Правда, над ним уже реял красный флажок, но вместо серпа и молота на небольшом алом полотнище отчетливо читались буквы «Coca-cola». На здании висело еще несколько рекламных плакатов, самый большой из которых прославлял колумбийский кофе. Сие объяснялось тем, что госпожа Ларева, как это ни удивительно, совсем еще недавно числилась гражданкой Колумбии и въезжала в СНГ по паспорту сеньоры Соледад Родригес. Правда, не в Россию, а в Молдову. Потом она как-то очень быстро перешла в православие, превратившись из Соледад в Софью Никулеску, а затем прибыла в Знаменск вместе с законным мужем и отважно купила прогоревший было ресторан. С тех пор, хотя прилично зарабатывающего населения ни в Знаменске, ни в остальной части района не прибыло, ресторан начал резко набирать обороты, и около него теперь можно было почти постоянно видеть с десяток автомобилей и в том числе — иномарок. Кроме официального названия крупными буквами по фасаду — «ЗНАМЕНСК», у ресторана было еще и мелкое, испанское — «Citta del Banderas», что при некоторой натяжке можно было перевести как «Знаменск». Но местные жители переводили это название как «Цитадель бандитов» и были по большому счету правы. Хотя далеко не все посетители ресторана и даже не все обладатели иномарок были бандитами в прямом смысле слова, но в глазах большей части жителей Знаменска, из месяца в месяц умудрявшихся существовать без зарплаты, любой человек, у которого хватало средств на обед в «Знаменске», мог быть только бандитом, и никем иным.

Ларев привез Механика в «Знаменск» около полудня. Приехали они на ларевском кремовом «Ниссан-Патроле» прямо с хутора. Но подкатили они к зданию ресторана не со стороны площади, где располагался главный вход, а через арку, ведущую во внутренний дворик. Вместе с Ларевым и Механиком в ресторан приехала и Соня, но она сразу от них отделилась — пошла руководить своим хозяйством.

Механик выглядел совсем не так, как в домашней хуторской обстановке. Во-первых, он побрился и с удивлением обнаружил, что теперь смотрится уже не семидесятилетним дедушкой, а лет на 20 моложе. Во-вторых, Соня под личным наблюдением Ларева аккуратно подстригла гражданина Еремина и придала его голове призматическую форму. То, что в итоге получилось, Механик лично для себя назвал прической «Рудольф Карлик». В дни своего детства Олег сподобился посмотреть чехословацкий (его еще аж до «Пражской весны» снимали) боевик про шпионов, называвшийся «Пятый отдел». Главного шпиона в фильме звали Рудольф Карлик. И вот у него в том фильме были точно такие же седой ежик и морщинистая рожа, какими сегодня оборудовали Механика. А при его росте называться «Карликом» было самое оно. В-третьих, Райка как следует отскребла Ерему в бане и даже, несмотря на протесты и вопли: «Что я, пидор?!» — аккуратно подстригла и опилила ему ногти. Ну и, наконец, общими усилиями Механика нарядили в светло-серый костюм со свежей рубашкой и галстуком. Получился довольно приличный мужичок, правда, очень не похожий на Еремина Олега Федоровича.

Надо сказать, что настроения у Механика на поездку в райцентр было маловато. Если б еще со вчерашнего дня не обещал Лареву — ни за что бы не поехал. Ночные события в мансарде могли получить какое-то непредсказуемое продолжение нынешним днем и черт-те чем закончиться. Нет, Еремин гораздо спокойнее себя чувствовал бы, если б сейчас лично находился на хуторе и мог привести в норму отношения — прежде всего между Райкой и Юлькой. Епиха со Шпинделем и Анютка тоже могли сказать свое слово. Наконец, там же, на хуторе, остался один из охранников Ларева, которому было приказано сторожить запертого в погребе Швандю. Конечно, надо было надеяться на Юлькину отходчивость или Райкину дипломатическую мудрость, но все же Олег не чувствовал полного комфорта и нутром ощущал, что из-за вчерашних закидонов Юльки — с себя лично он тоже ответственности не снимал! — в его отсутствие может произойти свара, драка или даже перестрелка. Еще хуже, если Юлька под горячую руку Швандю пристукнет. Ему по плану Механика отводилась довольно значительная роль, на которую, как ни ройся, никаких дублеров не сыщешь. Так что всю дорогу от хуторка до ресторана Механик волновался и шевелил мозгами. Правда, так и ничего не придумал — приехали.

Ларев и Механик поднялись на второй этаж, в уютный кабинет с окнами, выходящими на внутренний дворик ресторана.

— Как тут насчет клопов? — Еремин своим глазом-алмазом пробежался по стенам, но главное внимание обратил на люстру. Весной, когда он один заказец принимал, микрофоны были прямо в люстру вмонтированы. Правда, дело было не здесь, а в облцентре, но техника шагает, как известно, семимильными шагами — могла и досюда дотопать.

— Какие были — всех потравили, — успокоил Владимир Васильевич. — Говори спокойно. По крайней мере, пока гости не прибыли. Запись мы, конечно, сделаем, но для своих нужд.

— Рановато мы приехали, — проворчал Механик, который на манер графа Монте-Кристо любил приходить минута в минуту.

— Ничего. Минут через десять они придут, не позже. Они больше нашего в этом деле заинтересованы.

— Сколько их должно быть?

— Двое. Один из команды Казана, другой от Басмача. Но оба, по идее, работают против своих паханов.

— Только по идее или в натуре? — прищурился Механик.

— Там увидим…

Механику такая неуверенность не очень понравилась.

— А если они только прикидываются? Ты не боишься перед ними светиться?

— Риск всегда есть… — скорее вальяжно, чем обеспокоенно ответил Ларев. И теперь-то Механик разглядел, что Ларев посматривает на него — проверяет реакцию. Нет, недоверчивость дело хорошее. Еремин и сам другу Володе не очень доверял. Пожалуй, единственным из друзей-знакомых, который Механика не кидал, был покойный Есаул. Может, просто не собрался?

Впрочем, даже придумать, по какой причине Ларев может его кинуть, Олег не успел. Потому что дверь открылась, и в кабинет вошел господин, очень похожий на покойного артиста Визбора. Иначе говоря, «партайгеноссе Борман», который именно под такой кликухой числился в команде Шуры Казана.

— Всем здрассте… — сказал он, явно испытывая некоторый дискомфорт. Миссия у него была довольно щекотливая.

— Присаживайся, — кивнул Ларев. — Сейчас еще один юноша подойдет.

Прождали еще пару минут, и появился гражданин, которого трудновато было назвать «юношей», ибо ему было под сорок. Его сопроводила до кабинета Соня.

— Привет, Ухан! — сказал Борман.

— Привет-привет… — Ухан тоже чувствовал себя не в своей тарелке.

— Ну что, господа, по рюмашке — и к делу? — предложил Ларев, воздвигая на стол бутылку коньяка.

Никто, конечно, не отказался. Здесь, в кабинете, было прохладно, и полуденная жара, царившая на улице, совсем не ощущалась.

— За успех переговоров! — провозгласил Владимир Васильевич. Четыре рюмки сошлись в одну точку, приятно звякнули.

Механик коньячку порадовался, освобождаясь от особо грустных, не относящихся к здешним делам мыслей.

— Ну-с, гражданин Ухан, — произнес Ларев, закуривая, — наверно, хотите сделать сообщение?

— Хочу… — беспокойно поглядев на Бормана, кивнул тот. — Есть мнение, что один гражданин слишком хорошо живет. И что самое главное — слишком долго…

— Это нам известно, — перебил Ларев. — От вас требуется растолковать четко и конкретно: где и когда, по вашему разумению, данный гражданин должен прекратить свою бурную деятельность?

— Самое удобное — послезавтра. Он поедет в город на встречу с Фырой. Назначено на восемь вечера. Из райцентра выедет примерно в 19.15. Место — около моста, на 45-м километре.

— Юноша, — Ларев по-прежнему употреблял это обращение в отношении Ухана. — Вы это сами придумали или вас кто-то надоумил? В наших широтах, в данное время года, между 19 и 20 часами стоит прекрасная светлая погода, а по трассе в это время идет очень солидное движение. Более того, в пяти минутах езды от моста пост ГАИ, или ГИБДД, как его теперь называют.

— Без мата и не выговоришь, — скромно заметил Механик.

— Так или иначе, — жестко сказал Ларев, — вопрос этот у вас не отработан. К тому же не очень ясно, гражданин Ухан, представляете ли вы собой что-то приличное. Может, вы просто мент недоучившийся, а?

Ухан заметно побледнел.

— Нет, он не мент! — вступился Борман. — Это я поручиться могу. Меня-то вы знаете, Владимир Васильевич?

— Получше, чем твоего протеже, но тоже не так сильно, чтоб совсем поверить. Ясно мне одно: не за себя вы играете, а вот за кого — это пока загадка природы. Как посредников я готов вас принять и даже отпустить без последствий. Но серьезный разговор надо вести с серьезными людьми. У меня, брат, в районе слишком солидное положение, чтоб общаться фиг знает с кем. Мне проще снять трубочку и позвонить Вите, а может, и Шуре заодно. Мол, так и так, с хреновыми друзьями водитесь, они вас продают кому-то по сходной цене. Мне с ними нет резона ссориться, потому что ваша область и наша соседствуют. Особенно с Витей, поскольку его район находится впритык к моему. Мы с ним жили дружно и проблем не имели.

Ухан и Борман пришли в смятение. Вопрос об их благополучном возвращении в родную область повис в воздухе. Они прекрасно понимали, что Ларев здесь, в своем районе, — царь и Бог. Может быть, тут, в ресторане, их и почикают, а может быть — неизвестно, что хуже! — приберут в подконтрольную Лареву ментовку. О чем немедленно уведомят Витю Басмача. Когда Витя приедет выкупать родного Ухана, ему дадут прослушать звукозапись беседы. Хотя имя гражданина Басманова и не упоминалось, но сведений о его поездке к Фыре вполне достаточно для вынесения обвинительного вердикта. Поэтому Ухан отчетливо понимал, что если сейчас они не сговорятся с Ларевым, то яма с негашеной известью на заднем дворе фирмы «ПМК-билдинг» примет его в свои горячие объятия.

Борман был настроен более оптимистично. Он уловил в словах Ларева некие обнадеживающие нотки. Из этих ноток складывался скромный намек на то, что Ларев жаждет серьезной материальной заинтересованности. Правда, волнение все-таки оставалось, ибо размеры материальной заинтересованности Владимира Васильевича могли показаться неприемлемыми для основного заказчика.

— А вы потом не пожалеете, господин Ларев? — скромно произнес Борман. — Я понимаю, есть такая исконно русская черта: «Что имеем — не храним, потерявши — плачем». Всегда хочется на минимум риска сыграть. Но бывает так, что люди, которые не захотели рискнуть, потом локти кусают. Иногда от них большие деньги уходят и другой раз уже не показываются.

— Согласен, бывают такие случаи. Ну вот и объясни мне, корешок, какие такие деньги от меня уходят. А я послушаю. Начинай! Рассказывай!

— Владимир Васильевич, может, вы сами что-то предложите?

— Не-ет, дорогой, ты заказчик, стало быть, сам предлагай цену. А я лично вполне доволен тем, что есть.

— Ну, тогда хотя бы стартовую сумму назовите.

— Тут у нас не аукцион. Я сказал, что меня устраивает, выражаясь по-умному, статус-кво. И вмешиваться в ваши внутриобластные дела мне нет никакого резона. А ты, если на то пошло, просто не готов к разговору. Потому что ты, хоть и побольше сто́ишь, чем Ухан, все равно не сам за себя играешь. Я в своем районе — туз, а ты при короле Шуре больше, чем на валета, не тянешь. Кстати, как его здоровье?

— Пока без осложнений. А что, есть другие данные?

— Может, и есть, а может, и нет. В общем, времени у нас не вагон. Если есть настрой продолжить тему, приходите с таким человеком, который может предложить что-то интересное. И, как говорится, отвечать за слова и давать твердые гарантии. А если нет, то езжайте с Богом и считайте, что вам необыкновенно повезло.

— Хорошо, — сказал Борман. — Я позвоню через пару деньков и сообщу, что мы решили.

— Очень приятно будет услышать хорошие слова, — осклабился Ларев. — Или умные хотя бы. Ну ладно, официальный прием на сем закончен. Как насчет пообедать?

— Вы знаете, Владимир Васильевич, мы на диете… — поторопился сказать «партайгеноссе». — Не смеем больше задерживать.

После этого Борман и Ухан быстренько поднялись из-за стола, поклонились хозяину и вышли за дверь, где их в коридоре дожидался метрдотель, который прекрасно понял, что гостям ничего предлагать не надо, а просто нужно проводить их до выхода.

— Ну и что? — спросил Механик. — Думаешь, заглотнули? Приведут нормального заказчика?

— Обязательно! — убежденно произнес Ларев. — Приведут, никуда не денутся. Конечно, не основного, а, так сказать, представителя. Но через него мы на всю систему обязательно выйдем, а потом тихо и скромно сделаем ее под корень.

— До корней, конечно, не доберемся, это ты преувеличиваешь, Володя… — хмыкнул Механик.

— По крайней мере то, что сможем, — спилим.

Вернулся метр и доложил, что гости сели каждый в свою машину и поехали в сторону соседней области.

— Помахал им ручкой? — спросил Ларев, ухмыляясь.

— Других задач вы не ставили, Владимир Васильевич, — улыбнулся метр.

— Ладно. Накрывай нам с Олегом Федоровичем на двоих…

Тем временем Борман и Ухан, выехав из райцентра и удалившись от него километров на пять, притормозили и остановились у обочины. Вышли из машин и закурили.

— Ну и как? — взволнованно спросил Ухан.

— Могло быть хуже, — заметил Борман. — Повязали бы нас там и привезли к Вите. Но раз этого не случилось — значит, шансы есть.

— Что дальше делать будем?

— Надо думать. Сначала надо доложить Клобуку. Мол, говорили, все еще неясно. И объяснить, что с нами Ларь говорить не хочет, дескать, ему нужен ответственный партнер.

— Боюсь, не захочет Клобук Ларю показываться.

— Это его дело. Мы посредники, наше дело сводить людей. Не хотят — как хотят…

— Слышь, геноссе, а этого маленького, который с Ларем заседал, ты его знаешь?

— Фиг его разберет. Раньше не видел.

— Понимаешь, весной нам один такой же вот, мелкий, большое огорчение сделал. Слышал про Механика?

— Механик? — поморщил лоб Борман. — Тот, что Булку два раза кинул с каким-то кладом? Потом Крюка на воздух поднял, Коня в избе сжег, Шкворня пошмалял, Медведя зарезал? Думаешь, это он?

— Понимаешь, — произнес Ухан неуверенно, — в нашей конторе его только один мужик видел — Швандя. К тому же в темноте, да еще и получив по балде кастетом. До сих пор трясется.

— А может, просто шарики вам с Басмачом вкручивает? Знаю я вашего Швандю. Чтоб ему такой штыбзик мог кастетом по балде заехать, нужно лестницу сперва приставить. А уж Медведя ножиком зарезать — это и не каждому бугаю удастся.

— То-то и оно, — кивнул Ухан. — Однако этот Механик такой хитрожопый, что ему все нипочем. Ниндзя, на хрен, какой-то.

— Зациклились вы на этих ниндзя! — хмыкнул Борман. — Может, скажешь, он умеет невидимкой становиться и в лягушку превращаться?

— Просто ваша контора с ним еще дела не имела, — мрачно сказал Ухан. — А я помню, как мы Васю Хряпа и еще трех братанов из канализационного люка поднимали и что от них оставалось… И у Медведюги, царствие небесное, голова только на позвоночнике держалась…

В кармане у Бормана запищал сотовый.

— Обожди, — сказал он Ухану. — Звонок важный!

Борман достал телефон:

— Слушаю! Это ты, Купон?! Ну… Какой облом, говори толком, не пудри мозги! Так… Ладно, еду!

— В чем дело? — настороженно спросил Ухан.

— Хрен его знает… — потер вспотевшую плешь Борман. — Шура куда-то слинял. Не в ту степь поехал…

— Везет нам сегодня! — поежился Ухан.

НЕ В ТОЙ СТЕПИ…

Шура Казан, конечно, ни в какую степь не поехал, тем более что от здешних мест до степей и даже лесостепей было еще далековато. Но от маршрута, который прикидывал Борман, действительно отклонился. Хотя, строго говоря, по прикидкам «партайгеноссе», его пахан попросту не мог этого сделать.

Действительно, согласно имевшейся у Бормана карте, Шура мог проехать от разбитых дотов только до проселка, а дальше этот самый проселок должен был вывести его к выезду на шоссе, неподалеку от площадки отдыха водителей на московской трассе. Там, на этой площадке, еще с вечера припарковали грузовик, в котором находились наблюдатели. Они должны были засечь момент выезда Шуриной «шестерки» на трассу, а затем не спеша прихвоститься и вести его дальше в направлении столицы. Кое-кто очень хотел знать, где именно будет находиться Шура в течение последующих суток. Борман понимал, что условия, поставленные этим «кем-то», лично для него могут обернуться либо большим успехом, либо не менее крупными неприятностями. Кроме того, неприятности могли последовать и со стороны самого Шуры, если он как-нибудь случайно догадался о сотрудничестве своего «партайгеноссе» с этим самым «кем-то». То, что Шура не появился на повороте ни вечером, ни утром, наводило на неприятные предчувствия.

Борман, конечно, знал о том, что Шура может по пути заехать к Бате. «Партайгеноссе» там и сам не раз бывал, сопровождая Казана. Догадывался и о том, что Шура там может заночевать. Теперь он молил Бога только о том, чтоб Казан не доехал до поворота лишь по причине дедовского радушия, загула и так далее. Если же Шура изменил маршрут, в чем-либо заподозрив Бормана или просто из перестраховки, то вероятность дождаться неприятностей могла оказаться очень большой.

На самом деле Казан не доехал до поворота вовсе не потому, что с утра похмелился и продолжил беседу с Иваном Егорычем. И даже не потому, что заподозрил Бормана в измене. Правда, проснулись они с Нинкой довольно поздно, но собрались быстро и к тому времени, когда Ухан с Борманом прибыли в Знаменск, уже минут десять как ехали по проселку.

Рулила, естественно, Нинка. Она, конечно, чуточку дулась, поскольку Шура ее не только ночью, но и утром не побеспокоил, но старалась, чтоб Казан этого не замечал. Шура действительно не замечал Нинкиного недовольства, но вовсе не потому, что Нинка так умело скрывала свою неудовлетворенность. Просто у него голова была занята немного другими мыслями. В этой самой голове как-то не ко времени поселилась мыслишка: а не отыскать ли тот лесной хутор, где отец Егорыча помогал атаману Орлу прятать сундуки с награбленным золотишком?

Нет, Казан вовсе не являлся малолетним романтиком, который готов был очертя голову броситься в лес с лопатой и киркой. Он абсолютно трезво соображал и прекрасно понимал, что все сообщенное Батей может быть маразматическим бредом его покойного отца. Да и за собственную память Ивана Егоровича Казан вряд ли мог бы поручиться. То, что произошло без малого 80 лет назад, — это жуть как давно. К тому же уже не одно поколение россиян выросло и состарилось в эпоху кино и телевидения. То есть на реальные картины прошлого, которые они видели своими глазами, наложились документальные или даже игровые кадры из фильмов или телепередач. И черт его знает, какие из этого сложились гибриды в пораженных атеросклерозом и другими возрастными явлениями мозгах? Ситуация «то, что было не со мной, — помню» очень даже характерная. Казан сталкивался с такой ситуацией, когда перед второй ходкой попытался закосить под дурака и попал на судебно-психиатрическую экспертизу. Вместе с ним там лежал старикашка, который убеждал медиков, будто он соратник Котовского. Дедуля по всем документам числился заслуженным налетчиком Молдавской ССР и родился примерно в том же году, когда Котовского застрелили. Однако, когда эксперты его как следует изучили, выяснилось, что дед врет не из злого умысла, а исключительно по причине маразма. Поэтому его отправили доживать не на зону, а в «дурку». Сам Казан этих экспертов ни фига не сумел обштопать, и они его признали вменяемым.

Но даже если история с перевозкой золота на лесной хутор не явилась плодом вымысла двух дедов, найти этот самый хутор по той скудной информации, которая дошла до Казана, было почти невозможно. Направление — «пойди туда, не знаю куда».

Ну и наконец, ежели удастся найти хутор, то шансов, что сундуки так и лежат нетронутыми, было всего ничего. Небось, если до 1937 года не нашли, это еще не значит, что не нашли в 1941-м немцы или в 1943-м наши. Кроме того, могло оказаться так, что хутор уже приватизирован или реституирован (Шура всегда путал «реституцию» с «проституцией»), стоит под хорошей «крышей» и имеет хозяина, у которого так просто под полом не покопаешься.

В общем, Казан поначалу никаких конкретных планов об изменении маршрута не строил. Просто решил поглядеть карту и прикинуть, куда можно в течение суток доехать от Кудрина за Снороть. Вытащив эту карту здоровой рукой из бардачка, Шура разложил карту на коленях, вперил в нее глаза и совсем не смотрел на Нинку, которая сидела за баранкой.

На карте никаких проезжих дорог, ведущих в ту сторону, до поворота на Московское шоссе, не значилось. Однако если пилить до поворота сорок верст, имея в качестве транспорта тяжелогруженный воз, который вряд ли двигался быстрее хорошего пешехода, то есть со скоростью, не превышающей пять километров в час, то Орел с братвой потерял бы на это дело треть суток. А ему еще надо было пересечь Московское шоссе, выбраться на Лузинское, доехать до моста через Снороть и потом по каким-то просекам добираться до хутора. Получалась, выражаясь языком Президента, «загогулина» еще в 120–150 километров. К тому же действие происходило в зоне, объявленной на военном положении, то есть где на дорогах запросто можно было бы нарваться на разъезды или патрули красных, которые, даже если у Орла уже был какой-нибудь мандат от Ермолаева, все равно для порядку обшмонали бы воз. Кроме того, могли на дороге попасться и бывшие сподвижники, с которыми тоже нежелательно было встречаться и затевать разборки.

Поэтому Казан сразу сообразил, что Орел поехал какой-то своей, малоизвестной, дорогой, которая, возможно, на нынешней карте не значится потому, что уже давным-давно заросла лесом.

Наверное, после этого он плюнул бы на все это бессмысленное занятие, запихнул карту в бардачок и больше не вспоминал о Батином рассказе. Но все случилось иначе. И виной тому опять оказалась Нинка.

Ей с каждой минутой все меньше нравилось это путешествие. Она-то, после того как Казан ее с собой позвал, вовсе не рассчитывала, что он всю ночь будет с дедом болтать, в три часа, уже почти засветло, спать уляжется, а утром, едва проснувшись, погонит дальше ехать. Хоть бы потискал немножко, для приличия. В конце концов, если не поднимается, так сказал бы пару добрых слов, которые и кошке приятны… Нет же, сидит насупившись, как сыч, на нее и глаз не поворачивает, карту смотрит, с понтом дела, будто дороги не знает. Может, она ему уже разонравилась? Вчера одно, сегодня другое. Может, она ему просто как шофер потребовалась? Или просто для отмаза от ментов — жена мужа в Москву лечиться везет…

В общем, Нинка решила, что ей пора обратить на себя Шурино внимание. Только как это сделать? Сказать пару ласковых? Но можно не в кассу попасть и только хуже сделать. Все-таки Казан не мальчик-ботаник, он возьмет да и вмажет по роже, благо правая рука не ранена. Ходи потом с синяком, а то и не с одним…

Решение пришло как-то само собой. Проселок вошел в лес, и справа неожиданно появилась какая-то узкая, колдобистая и замшелая дорожка, уводящая в глубь леса. Нинка взяла да и свернула на нее.

Вообще-то идея у нее была простая. Отъехать от проселка метров на сто, а потом остановиться. Ну и, проявив активность, раскочегарить Шурика. Неужто откажется побалдеть на природе?! На сиденьях поваляться или прямо на травке в кустиках… «Во мху я по колено», так сказать.

Казан действительно встрепенулся, но вовсе не потому, что сразу сообразил, зачем это Нинка от намеченного маршрута отклоняется.

— Ты откуда эту дорогу знаешь? — спросил он встревоженно. — Подслушивала вчера?

Глаза у Казана так отчаянно блеснули, что экс-«лохотронщица» аж перепугалась и нажала на тормоз:

— Ничего я не подслушивала! — забормотала она торопливо. — И дорогу эту я не знаю… А куда она ведет?

— На хрен тогда поворачивала? — подозрительно спросил Шура.

— Да потрахаться с тобой, дураком, хотела! — взвыла Нинка, опасаясь, что Казан ее тут и прирежет.

Но Шура резать ее не стал, а просто расхохотался.

— Во! — постучал он себя по лбу. — Я точно дурак! Вчера небось дожидалась, не спала?

— Вчера-то спала, — осторожно сообщила Нинка, — но ждала, что разбудишь… Хоть утречком.

— Понятно, — улыбнулся Шура. — Давай еще чуть подальше проедем? А то от дороги нас видно.

— Как скажешь, Шуринька…

И Нинка покатила дальше. Дорожка была узенькая, ветки по стеклам скребли, ухабов немеряно, наверно, можно было и не забираться так глубоко. Но Нинка уже сообразила, что Шуре эта дорожка зачем-то очень нужна. И не решалась останавливаться, хотя они заехали уже не меньше, чем на километр. Однако Казан не торопился давать команду «стоп». Он вновь поглядывал на карту, на солнце, чего-то прикидывал… Нет, похоже, Нинка его сейчас совсем не интересовала. Во всяком случае, намного меньше, чем эта дорожка, на которую она его завезла.

— Ладно, — сказал Казан неожиданно, — глуши тачку. Пойдем прогуляемся…

Честно говоря, Нинка вылезала из машины с опаской, даже, пожалуй, с настоящим страхом в душе. Ей вдруг взбрело в голову, что, выехав на эту дорожку, она невзначай проникла в какую-то жуткую тайну Казана, которую не должна была узнать, и теперь Шура ее собирается приколоть тут, в лесу, по-тихому.

Но Шура, вопреки ее мрачным предчувствиям, нежно обнял Нинкину сдобную талию здоровой рукой и прошептал:

— Скорей бы от гипса отделаться! А то и ухватиться за тебя не могу как следует…

— Ничего, — сказала Нинка, жутко радуясь, что ошиблась, — у меня-то обе целы, обниму как надо.

И, ласково обвив Казана, тесно прижалась к нему всем телом. Опять спаялись вместе губы, сбилось дыхание, теплые волны заходили в головах и душах. А лесной аромат — хвойный, смолистый, с какими-то травами в придачу — хмелил и пьянил. Так на что-то сумасшедшее и подбивал, и подначивал — даже комарики, которые кое-где попискивали, не мешали.

Нинка разжала объятия, схватила Шуру за здоровую руку и потянула в кусты. Заскочила в промежуток между стволами деревьев, покрытый пушистым мхом, одним рывком сдернула платье через голову, ловко освободилась от всего остального и опустилась на колени. А потом еще и нагнулась…

Наверно, Шуре тяжеловато было, как говорится, «переходить в партер». Все-таки и бок, и бедро еще не зажили. Но он все-таки сумел встать на колени у нее за спиной. И тут Нинка неожиданно ощутила, как Казан наклоняется и целует ее сперва в одну половинку, потом в другую, потом еще несколько раз…

Что только с Нинкиной задницей в разные времена не делали: и щипали, и кусали, и тискали, и шлепали, и даже пороли по-настоящему, но целовали так нежно — в первый раз! От этих поцелуев на нее, и без того уже возбужденную, и вовсе бахмур находить начал.

А Казан не торопился, он еще и еще целовал и гладил Нинкины телеса, скользил действующей ладонью по бокам, спине, животу и грудям, по бедрам и ляжкам, словно бы этой руке было поручено работать и за себя, и за раненую руку тоже.

Ну а потом он все-таки задвинул Нинке снизу вверх, и дальше все пошло более-менее обычным для нее образом…

Когда мероприятие было завершено, Нинка, уже одеваясь, заметила:

— Шурик, а ведь нам на этой тропке не развернуться будет! Километр задним ходом переть придется.

— Мы прямо поедем, — ответил Казан. — До тех пор, пока не упремся.

Нинка хотела спросить, а что будет дальше, но не решилась. К тому же сейчас ей было все равно, куда ехать, лишь бы с Шуриком.

Путешествие по просеке продолжалось еще не меньше часа. В нескольких местах еле-еле протискивались через кусты, в одном месте едва не завязли, переезжая ручей, но все-таки в конце концов выехали на опушку леса и оказались на относительно приличной дороге, идущей по краю поля, засеянного кукурузой. «Царица полей» подросла еще не шибко, но все же из-за ее двухметровых стеблей трудно было разглядеть, что находится на другой стороне.

— Налево поедем, — решил Шура после того, как в очередной раз поглядел на карту и посмотрел на солнце. Нинка послушно повернула баранку, и «шестерка» покатила по грунтовке. Слева тянулся лес, справа — кукурузные заросли. И эдак проехали еще километр, после чего дорога отвернула от леса вправо. Теперь кукуруза качалась с обеих сторон. Еще километр — и полевая дорога вывела на асфальтированное шоссе. А по этому шоссе как раз в это время мимо «шестерки» проехал автобус с табличкой «Автовокзал — Лузино».

— Господи, — сказала Нинка. — Это ж мы куда выехали? На лузинскую дорогу! Я, ее, гребаную, по гроб жизни не забуду! Отсюда всего ничего до моста через Снороть.

— Вот и сворачивай налево, — велел Шура. — По-моему, это судьба…

Часть третья КОЛЬЦА УДАВА

НА ЛУЗИНСКОЙ ДОРОГЕ

От хутора до асфальтированной дороги Швандю везли с завязанными глазами. Механик посчитал, что «матросу» незачем знать сухопутные подходы к ларевской вотчине. Поэтому повязку с глаз шпиона-любителя сняли только после того, как отъехали подальше от выезда с просеки.

Ехали они в старом «уазике» районной администрации, который Ларев списал по старости, заменив на «Ниссан-Патрол», и подарил Механику. Для страховки с Механиком, который сел за руль, Ларев отправил двух жлобов из своей охраны, между которыми на заднем сиденье и находился подконвойный Швандя.

Почти всю дорогу ехали молча. Охранники молчали по должности, Швандя чего-либо спрашивать побаивался, а Механик все теплые слова приберегал напоследок. Однако именно он первым нарушил тишину, увидев слева, на встречной полосе, приткнувшийся к обочине «жигуленок-шестерку».

— Застрял кто-то! — бросив короткий взгляд назад, заметил Механик. — Ладно, на обратном пути посмотрим, если сами не справятся…

И прибавил газу, проскочив мимо «Жигулей». Успел только углядеть, как из водительской дверцы выбирается баба и идет к капоту.

Вскоре переехали по мосту железную дорогу и миновали райцентр Лузино. Лузино числилось поселком городского типа, но гораздо больше было похоже на город, чем Знаменск. Там даже фонари на улицах имелись. Механику Лузино напоминало о поездках с Есаулом на озеро Широкое. Да, были времена когда-то… Эх!

Чтоб не расстраиваться лишний раз, Олег постарался как можно скорее проехать через поселок и отогнать воспоминания о зимних делах.

Механик остановил «уазик» неподалеку от моста через Снороть, на той самой автобусной остановке, где неделю с небольшим назад куковала Нинка, после того как выбралась с болота. Сейчас остановка тоже пустовала — автобус, шедший в областной центр, только что ушел.

— Вылезай, гражданин Швандя, — сказал Олег, и один из молодцов, служивших в охране Ларева, вышел из задней дверцы, чтобы выпустить освобождаемого пленника.

Швандя, немного не веря в то, что его отпускают живым и здоровым, причем даже морду не набив, осторожно выбрался из машины. Нет, он, конечно, понимал, что здесь, на довольно оживленном шоссе, его вряд ли пристрелят или припорют. Все эти мероприятия намного удобнее было провести, не выезжая с хутора, а затем, привязав подходящий камешек, погрузить свежачка в прохладные воды протоки, где его хрен когда найдут. Тем не менее особой радости от освобождения Швандя не испытывал.

— Вот что, дорогой, — произнес Механик. — В напутствие тебе скажу: третий раз я тебя отпустить не смогу. У меня, понимаешь ли, запас великодушия шибко ограниченный. Кроме того, я и в этот раз тебя пощадил не в порядке гуманитарной помощи, а по бартеру. То есть, выражаясь по-нормальному, — баш на баш. К тому, что тебе было сказано раньше, должен добавить еще кое-что. Мне стало четко и ясно, что засланный казачок в вашей компашке — это Ухан. За ним есть кто-то посерьезней и, похоже, не местный. Через пару дней, возможно, узнаю. Поэтому убедительная просьба к Вите раньше времени Ухана не резать. А чтоб насчет Ухана все не выглядело туфтой, возьми кассетку с записью разговора. Постарайся ее послушать вдвоем с Витей, без лишних глаз. Заодно не забудьте просветить Шуру Казана, что его партайгеноссе не совсем геноссе… Ну, все. Принимай свои вещички!

Шванде передали чехол с удочками, рюкзак с резиновой лодкой и мелкими рыбацкими причиндалами, а также пластмассовое ведерко с водой, где плавало несколько ершей, плотвиц, окуней и даже один малый подлещик. Кассету он положил в нагрудный карман камуфляжки, внутрь неполной пачки сигарет.

— Прощай, — сказал Механик с саркастическим пафосом, — и помни обо мне!

Еремин помнил, что эта фраза из «Гамлета» когда-то здорово пощекотала ему нервы. Только забыл, чей перевод, Маршака или Пастернака.

Швандя классики не читал и даже фильм со Смоктуновским в главной роли не смотрел. Но мороз по коже у него прокатился. Надо думать, Механик запросто мог бы сыграть Тень отца Гамлета, если б, конечно, режиссер вывел на сцену только сильно увеличенную тень, а Механика спрятал за кулисами.

Хлопнули дверцы, Еремин круто развернул «уазик» и погнал в сторону Лузина, хотя ехать ему вообще-то нужно было намного дальше.

А Швандя остался на остановке. До автобуса было еще полчаса времени. Самое оно, чтоб еще раз поразмыслить над тем, во что влип.

Вообще-то Швандя уже имел время подумать. Пока сидел у Механика в подвале, он, конечно, немало напрягал мозги, тем более что никто этому особо не мешал. Правда, мысли его в основном крутились вокруг того, освободит его Ерема или нет. Швандя очень сильно сомневался, что его Механик помилует. Поэтому примерно 90 процентов времени, потраченного Швандей на раздумья, неудачливый шпион извел на мысли о том, как будет организована его собственная кончина. То есть сразу приколют или будут кишки на перо мотать. После того, как Швандя весной полюбовался на братскую могилу в коровнике, где лежало 11 обугленных жмуров, и после того, как менты ему показали Медведя с перерезанной глоткой и еще четыре изрешеченных пулями трупа, иллюзий насчет скрытого человеколюбия в душе Еремы он не питал.

Конечно, Швандя думал и над тем, что произойдет, если Механик его все-таки отпустит, но очень мало. Теперь, вопреки всем худшим ожиданиям, освобождение стало фактом. И что делать дальше?

Разумеется, можно было ничего не выдумывать и поступить именно так, как велел Механик. То есть прийти к Вите Басмачу и сказать, что так, мол, и так, Ухан ссучился и подставить тебя желает, а еще один товарищ передал кассетку с каким-то компроматом на этого гребаного Ухана. Но это ведь легко сказать, а сделать гораздо труднее.

Во-первых, Басмач — человек обстоятельный и так просто, без долгих и подробных разъяснений, никакого доклада не примет. То есть ему надо четко и толково рассказать, откуда пришла информация, почему она попала именно к Шванде и, наконец, что за товарищ передал кассетку. А тут придется либо придумывать сказочку о каком-то неизвестном типе, который всучил Шванде на улице этот компромат и на словах сказал, что Ухан — паскуда, либо рассказывать все как было, то есть о прямом контакте с Механиком. Неизвестно, чем такая откровенность может закончиться. Очень может быть, что Басмач после этого Швандю в бетон зацементирует. Потому что запросто может припомнить, что после поездки в поселок «Призрак коммунизма» один Швандя живым остался.

Во-вторых, Ухан в конторе значит побольше, чем Швандя. И ежели он чего-то умыслил против пахана, то у него среди братвы есть сторонники. А если Ерема прав и за Уханом еще какой-то покрутее прячется? Может, лучше за Ухана держаться, чем за Басмача? Пойти к Ухану и тихо, по-дружески, не требуя вознаграждения, отдать ему эту кассету…

От этой последней мысли Швандя почти сразу же отказался. Ухан тоже не дурак и тоже захочет расспросить, как и что. Но в отличие от Басмача, который может и помиловать, Ухан почти наверняка постарается Швандю замочить и как можно быстрее. В особо близких друзьях он Швандю не числил и вряд ли на него рассчитывал при своих тайных задумках. Скорее всего примет это дело за шантаж или провокацию. В общем, нет человека — нет и проблемы…

Был еще один, казалось бы, самый простой и надежный выход: швырнуть эту кассету в Снороть и начисто забыть все, что говорил Механик. Но это самое: «Прощай и помни обо мне!», очень зловеще произнесенное Еремой, заставило Швандю подумать о последствиях. А они просматривались отчетливо и неутешительно. Сразу вспоминались Медведюга с перерезанным горлом и обгорелый Вася Хряп с отстреленными яйцами. Ну и всякие легенды насчет Механика, который, как ниндзя, умеет быть невидимым и проходить сквозь стены. До сих пор ни менты, ни братва толком не знают, как он смог пролезть в охраняемый автосервис Вовы Эккерта на улице Щорса и, не оставив никаких следов, пристроить мину в «шестисотый» господина Крюка.

Шванде было ясно как дважды два: если он не передаст Басмачу кассету и не расскажет то, что велел Механик, — пощады не будет. И смерть достанет неотвратимо, хотя, возможно, и не сразу, а через какое-то время, которое ему, Шванде, придется провести в душевных муках и треволнениях. То есть никакой жизни уже не будет, а будет одно существование.

Итак, предстояло решить, кого Швандя больше боится: Басмача, Ухана или Механика. Последний вызывал наибольший страх, и Швандя решил, что надо выбирать между Витей и Уханом.

Подошел автобус, где было всего с десяток пассажиров, и Швандя влез в салон со своими пожитками. Ему предстояло доехать до города, а потом дожидаться автобуса на свой родной райцентр. За это время можно было еще многое передумать…

В это самое время Механик с ларевскими охранниками уже проехал Лузино и отмахал от него с десяток километров. Теперь ему оставалось совсем немного до поворота на заброшенный песчаный карьер, откуда по целой системе просек и дорожек можно было добраться до лесного хутора.

Явно заглохшую синюю «шестерку», из-под капота которой выглядывал объемистый бабий зад, обтянутый ситцевым платьем, Механик обнаружил на прежнем месте. Судя по всему, попытки дамы завести мотор за истекшие полчаса ни к чему не привели. Но самое удивительное состояло в том, что рядом с теткой — обладательницу такой попы нескромно было называть «девушкой»! — находился некий мужик, который только покуривал и, судя по всему, давал советы бабе, мучившей и себя, и механизм. Ну и дела! То ли феминизм в Российской Федерации уже развился до неприличного уровня, то ли мужик полный разгильдяй мамин…

Как известно, Механик не мог спокойно смотреть на страдания автолюбителей и двигателей внутреннего сгорания. Хотя ему никто не голосовал и не просил оказать помощь, Еремин объехал «шестерку» и притормозил впереди нее, сказав охранникам:

— Посидите малость, погляжу, куда эти друзья искру потеряли…

Выбравшись из-за баранки, Механик подошел к страдальцам:

— Помощь нужна, господа-товарищи?

Тут он мысленно извинился перед мужиком за неоправданно-резкие оценки, поскольку разглядел, что у того загипсованная рука висит на косынке, голова забинтована, да и нога, похоже, повреждена, ибо этот товарищ прихрамывал.

— Да вот, заглохли, понимаешь… — смущенно ответил Шура Казан. Нинка вылезла из-под капота и настороженно поглядела на пришельца. Конечно, сам по себе Механик особых опасений у нее не вызывал, но когда «уазик» проезжал мимо, она краем глаза успела разглядеть, что в машине, помимо этого коротышки, еще пара мужчин сидела и на прикид гораздо его крупнее. Казан это обстоятельство тоже отметил. Кроме того, он разглядел, что на «уазике» номерной знак соседней области. Лузинских братков он знал наперечет — они прочно стояли под Булкой, и проблем с ними быть не могло. А вот со Знаменским районом соседней области контактировал только Витя Басмач. Про Шуру там, может быть, и слышали, но в лицо не знали. К тому же эти граждане могли оказаться и ментами в штатском, которым Шурина физия и бинты могут показаться подозрительными. В планы Казана не входило знакомство со Знаменским РОВД и обашление его руководителей. Тем более, могли попасться и такие, какие взяток не берут. Наконец, история с расстрелом «БМВ» вспомнилась…

Механик снял пиджак и вежливо попросил Казана:

— Вас не затруднит подержать немного?

— Да что вы! — сказал Шура. Ему было приятно, что данный гражданин снял пиджак, под которым намного легче спрятать какой-либо стреляющий предмет, чем в кармане брюк или под рубахой, которая у Механика, к тому же, была с короткими рукавами.

— Премного благодарен! — Механик склонил голову с такой грацией, будто некогда пажеский корпус заканчивал. Правда, оттуда, кажется, сразу подпоручиками выпускали, а не прапорщиками.

— Везет нам, — покачала головой Нинка, хорошо помнившая ту «легенду», которую придумал для их путешествия Шура. — Еле-еле отвозилась с ним после аварии, столько денег извели, чтоб тачку отремонтировать, а она, зараза, встала!

— В аварию попали? — спросил Олег, уже нагибаясь над мотором. — Машина давно из ремонта?

— Не очень, — ответил Шура. — Я и сам, как видите, не совсем долечился. В Москву вот еду, здоровье поправить. У нас в области, говорят, руку не вылечат.

— Да, — сказал Механик, приглядываясь к внутренностям машины, — здоровье надо поправлять… Ключик на 16 найдете?

Нинка, по-прежнему с подозрением посматривая на незнакомого коротышку и каким-то бабьим шестым чувством ощущая опасность, от него исходящую, выдернула нужный ключ из брезентового футляра и подала Механику. А Шура, хоть и не выставлял своих опасений наружу, тоже подумывал: а не вытащить ли втихаря пушечку, припрятанную в салоне машины, и не переложить ли ее поближе к телу?

Механику в этой «семейке» тоже кое-что показалось подозрительным. Прежде всего, несмотря на то что Олег не имел медицинского образования, у него возникли сильные сомнения в том, что данный гражданин пострадал в автомобильной катастрофе. Левое плечо и предплечье водители чаще всего ломают при боковом ударе слева. От такого удара водила почти неизбежно получает травму левой стороны головы, а стекла из левой передней дверцы летят в рожу, оставляя на ней весьма заметные следы. Голова у Казана была обвязана, но морда если и была повреждена, то намного раньше, чем произошел «перелом» руки. С чисто технической точки зрения — а тут Механик понимал куда больше, чем в медицине! — «шестерка», на его взгляд, ни в какие аварии не попадала. Прежде всего потому, что краска на ней была явно не свежая. Эту машину красили самое меньшее год назад — Олег мог руку на отсечение дать. Конечно, можно было допустить, что хозяева до того раскурочили свою тачку, что вынуждены были целиком поменять кузов, но и в этом случае, наверное, надо было его покрасить.

Впрочем, Механику было по фигу, почему хозяева врут. Тем более, что придумывать басню про автокатастрофу они могли по самому безобидному поводу. Например, если этому молодцу средних лет надавали пинков и сломали руку из-за хождений по чужим женам. Причем, возможно, эта симпатичная толстопопочка в данный момент сбежала от своего законного супруга и боится, что он вот-вот вывернет из-за поворота на взмыленном «Вольво» с группой особо преданных друзей.

Насчет такой ситуации, наверное, стоило побеспокоиться, потому что эти друзья, особенно если поддатые, могут не разобрать, кто есть кто, и под горячую руку наброситься на Механика. Но Еремин хорошо знал, что если из кабины вылезут охранники Ларева, то наступательный азарт у кого хошь утихнет.

Да и вообще Олег уже взялся копошиться в моторе, а это означало, что все остальное отошло на задний план.

Проверив все на предмет самых распространенных неисправностей, начиная с контактов, ведущих к свечам зажигания и стартеру, и кончая дисками сцепления, Механик убедился, что тут все в порядке. Стартер работал, свечи искрили нормально, сцепление как таковое было в порядке, но коленвал не вращался.

— Похоже, граждане, тут что-то серьезное, — заявил Механик, — надо мотор перебирать. Могу предложить на выбор: или отбуксировать в Лузино — там есть какой-то сервис районного масштаба, или прокатиться ко мне домой.

— А почем это встанет? — спросила прагматичная Нинка.

— В Лузино — не знаю, там ребята сами цену установят. А у меня — за бесплатно.

— Бесплатный сыр вообще-то бывает только в мышеловке, — полушутя произнес Казан.

— Это при капитализме, — ответил Механик. — А я человек старой формации, могу и за так сделать.

— А далеко к вам ехать?

— Нет, — сказал Олег, — у меня тут хутор в лесу…

И махнул рукой вправо от дороги. Шура аж встрепенулся при этих словах. Нинка сразу же поняла: Казан, вопреки логике, явно жаждет поехать с этим коротышкой туда, в лес, где их вообще-то могут запросто раздеть до нитки и не только без машины оставить, но и без штанов. Но говорить что-либо Шуре она не решилась. Пропадать — так вместе…

А Казан снова пробормотал себе под нос:

— Нет, это точно судьба!

СУМАСБРОДЫ

После того, как Механик и охранники увезли Швандю с хутора, там остались только Райка, Юлька, Анюта и Епиха со Шпинделем. Райка, которую Механик назначил старшей, взялась готовить обед, а молодежи раздала массу всяких хозяйственных задач. Наиболее приятной из них был сбор вишен с тех деревьев, на которых они уже созрели. Затем, перед обедом, решили прогуляться на речку.

Епиха, по правде сказать, всю первую половину дня провел в неком полусне. Во-первых, потому что он и впрямь немного спал, а потому выспался очень плохо. А во-вторых, потому что все происшедшее ночью казалось ему сном. На чердаке в обществе Механика, Райки и Юльки он провел в общей сумме не больше полутора часов, но впечатлений нахватался на десять лет вперед.

Нет, он, конечно, хорошо понимал, что ему ничего не приснилось. И хотя остаток ночи он провел на печке, рядом с безмятежно дрыхнувшим Шпинделем, все, что происходило на чердаке, помнил в мельчайших деталях. Ощущение нереальности ночных похождений пришло позже, когда Райка разбудила их с Колькой и усадила завтракать. Юлька в это время уже готовила варево для поросят, Олег Федорович брился, готовясь к поездке в город, Ларев давал какие-то ценные советы, Соня прикидывала, как подстричь Механика, Анютка, чтоб не торчать без дела, гладила брюки Ларева, охранники спускали в подвал завтрак для Шванди… То есть все занимались чем-то вполне обычным и простым, как ни в чем не бывало. Да и сам Епиха пил теплое парное молоко в компании Шпинделя — остальные вроде уже позавтракали — и наворачивал ложкой пшенную кашу с маслом. Тоже как ни в чем не бывало.

Правда, изредка он поглядывал на Юльку, возившуюся с чугунками, мешавшую цилиндрические, пахнущие кислым хлебом гранулы комбикорма со всякими пищевыми отходами и при этом ни разу не посмотревшую в его сторону. А ведь ночью, особенно в самый первый раз, Юлька так жадно и жарко ласкала Епиху, что с ума сойти. Во второй и в третий, которые состоялись уже по его инициативе, страсть была послабее, но Епихе мало не показалось. И даже те слова, которые Юлька произнесла, отправляя Лешку спать на печку: «На сегодня хватит!» — казались такими многообещающими… Ведь должно было и завтра наступить.

Вот оно и настало, завтра. Хоть бы разок подмигнула, что ли! Неужели ей это все, что ночью было, совершенно по фигу? И Епиха все те нежные словечки, которые она ему в уши выдыхала, сам придумал, от избытка фантазии?!

Ну а потом пошли всякие дела-заботы, Механик, Ларев и Соня уехали, Епиху со Шпинделем определили на прополку, девки в это время посуду мыли и прибирались. Потом Еремин и Ларев ненадолго вернулись, Швандю вывели из подвала, погрузили в «уазик», который повел сам Олег Федорович. Ларев на своем «Ниссан-Патроле» уехал чуть позже и, похоже, в другую сторону.

Во время всех хозяйственных дел Юлька постоянно была около Анюты, а Епихе пришлось вкалывать на пару со Шпинделем, который совсем достал Лешку россказнями про то, как задерживал Швандю. С каждым повтором Шпиндель в этих рассказах выглядел все круче и круче, создавалось впечатление, будто он не просто подвернулся Шванде под ноги, а одолел его в смертельном поединке, достойном Чака Норриса или покойного Брюса Ли. К тому же Шпиндель порядком сачковал. Во время сбора вишни он сожрал ягод намного больше, чем уложил в ведерко. Епиха несколько раз был близок к тому, чтоб сорваться и надавать Шпинделю по шее, но как-то обошлось.

Так или иначе, до похода на речку он дотерпел, так и не отоварив Кольку.

Анюта с Юлькой нарядились в купальники, взялись под ручку и пошли вперед. Анюта Епихе была по фигу, но Юлькино невнимание — хоть бы оглянулась разок! — Лешку доводило до бешенства. Да еще Шпиндель опять начал рассказывать про свои геройства. Нервов не хватило, и Епиха, чтоб не затевать драку и не тратить матюки попусту, неожиданно сорвался с места и бегом пронесся мимо чинно шествующих девиц. Налетел бы — точно сбил бы их с ног и сам метров пять вниз по горке носом пропахал.

— Что это с ним? — удивилась Анюта.

— Избыток сил, — зло произнесла Юлька. — Короче, Психляндия наехала…

Знала бы двоюродная сестрица о том, что у Юльки в душе творится, — не позавидовала бы.

Нет, Епиха глубоко ошибался, считая, будто ей все по фигу. Это было далеко не так. Юлька всю ночную катавасию переживала не меньше него и даже гораздо сильнее. Потому что у нее в душе целая битва кипела, хотя и не видимая для постороннего глаза, но ожесточенная и отчаянная.

Ночью Юлька вдарилась в сумасшествие из одной только злости на Механика. Если б он демонстративно не прилип к Райке, то Епиха и по сей день оставался бы мальчиком. И поначалу Юлька, даже усевшись верхом на Лешку, ничего особо приятного не испытывала. Но когда Механик вовсю взялся ублажать Раису, которая начала сладко постанывать и ворочаться, Юлька от одной злости начала себя заводить и до того разогрелась, что ревность и мстительность перешли в азарт, а затем в бурную страсть, которая так и заплескала из этого кипящего организма… Если б она прогнала Епиху после первого раза, может быть, сейчас ей было бы легче. Но она осталась лежать рядом с ним, думая, что пацаненок больше ничего не сумеет. А Епиха, чуток отлежавшись, взял да и сам к ней потянулся. И Юлька не воспротивилась, отдалась — и в физическом плане не пожалела. После чего уже почуяла, что ее тянет к этому мальчишке. Поэтому, если б Епиха не сумел еще раз собраться, то ей, пожалуй, стало бы досадно. Но он собрался, и получилось так, что Юлька отчетливо осознала: как мужик Епиха ее устраивает больше, чем Механик. Но любовь к Еремочке-Олеженьке при всем при этом осталась. Сильная и до определенной степени чистая, как ни парадоксально это звучит. Эта самая любовь требовала от Юльки покаяться, предложить Механику наказать ее самым жестоким образом, даже убить, если на то будет его воля. И, уж конечно, сие высокое чувство настаивало на том, чтоб послать Епиху далеко и надолго, а ежели будет приставать, то разделаться с ним так, чтоб не тянул больше к ней ни рук, ни всего остального.

Однако инстинкт — зловредное и животное влечение! — нашептывал Юльке, что она ничего ужасного не совершила. И более того, убеждал, что она кругом права. Ему вторил разум, вроде бы взявший на себя роль арбитра, хладнокровно все взвешивающего и сравнивающего. Дескать, раз Ерема придумал этот групповой брак и первым привел Райку, то у нее, Юльки, есть моральное право ответить тем же. В конце концов никто ни с кем не расписан и не обвенчан. Этот же разум подсказывал, что две пары — это более прочно, чем одна тройка.

Так или иначе, но унять взбаламученность внутри себя Юлька не могла. Наверно, если б ей удалось выбрать момент и потолковать тет-а-тет с Механиком, все бы как-нибудь устаканилось. Но Механик был весь в делах и разъездах, сейчас вот опять укатил куда-то. А Епиха, как назло, все время крутился поблизости и так откровенно пялил глаза, что Юльке приходилось прилагать немало сил, чтоб сохранять показную невозмутимость. А это даже при сибирском характере не так-то просто.

Конечно, была еще одна участница событий на чердаке — Райка. В конце концов, она тоже лицо заинтересованное и могла бы подсказать верное решение, тем более что баба бывалая и опытная. Как-никак два раза замужем побывала. Но поскольку ей в нынешней ситуации больше всего светило хапнуть Механика в персональное владение, дожидаться от нее благородных жестов не приходилось.

Наверное, можно было излить душу Анютке. В конце концов для того и существуют подружки, чтоб доверять им всякие девичьи тайны. Но Юлька сильно сомневалась, что кузина, которая никакой практики в половых вопросах — окромя мытья полов! — не имела, могла посоветовать что-нибудь дельное. К тому же известно: лучшая подружка — это подушка. Потому что языком не треплет.

Оставалось одно: объясняться с Епихой. Но что этот сопляк сможет понять? Ему лишь бы сунуть…

Когда Епиха со свистом промчался мимо нее к речке, Юлька сумела разглядеть его лицо. Да, похоже, разозлился юноша. Уж не топиться ли побежал? Хотя Юлька не очень верила в такой вариант развития событий, все-таки забеспокоилась. Как бы ни злилась она на Лешку, все-таки до того, чтоб ему смерти желать, еще не дошла. Поэтому Юлька сказала Анюте:

— Присмотри за этим недомерком! — Она мотнула головой в сторону недоуменно хлопающего глазами Шпинделя. — Я сбегаю, разберусь, в чем дело…

Длинные Юлькины ноги легко сорвали ее с места и понесли следом за Епихой.

— Дурдом какой-то! — пробормотала Анюта. — Что случилось?

— Не знаю… — оторопело выдавил Шпиндель. — Шли-шли, говорили-говорили, а потом он вдруг побежал. Ни с того ни с сего… Он вообще какой-то странный сегодня.

— По-моему, — убежденно заявила Анюта, — ничего странного в этом нет. Он целый день на Юльку таращится. Влюбился, наверно.

— А она что за ним побежала? — глупо спросил Шпиндель, как будто ничего не видел и не слышал, находясь в трех метрах от места событий.

— Наверно, подумала, будто у него стресс… — важно произнесла Анюта тоном профессора психологии. — Или фрустрация.

— Хруст… чего? — Шпиндель, как известно, не имел даже законченного среднего образования.

— Не «хруст…», а фрустрация, — поправила Анюта все тем же менторским тоном. — Когда устремления личности сталкиваются с чем-либо непреодолимым, возникает такое напряженное состояние психики…

— Короче, когда крыша едет, — резюмировал Шпиндель. — А чего у него могло быть непреодолимого?

— Ну, должно быть, — высокомудро произнесла Анюта, — у Алеши возникло либидо в отношении Юли. А поскольку реализовать его он не в состоянии — то наступило состояние фрустрации, которое заставило его побежать очертя голову…

— А что такое «любидо»? — заинтересованно произнес Шпиндель, аж прибалдев от такой загрузки. Он даже что такое «биде» еще не знал, а про «либидо» вообще впервые слышал.

— Не «любидо», а «либидо», — еще раз скорректировала госпожа студентка. — Ну, это научный термин, обозначающий сексуальное влечение. В подростковом возрасте оно очень часто вызывает психические кризисы. Которые при особо экстремальном развитии могут даже привести к попыткам суицида.

— Чего-чего? — Шпиндель не решился произнести очередную Анютину заморочку. Про «стрептоцид» он слышал, про «геноцид» тоже, а вот насчет «суицида» был не в курсе. Однако проводить аналогии его мозги умели. Он знал, что «геноцид» — это когда какой-нибудь народ режут под корень. Знал и то, что стрептоцид уничтожает микробов-стрептококков. То есть стало быть, «…цид» — означает «уничтожение». А вот первая половина слова «СУИцид» изрядно смахивала на слово «суй», которое было созвучно с совсем неприличным словом. Неужели Епиха решил себе это самое оторвать? Из-за либидо с фрустрацией?! Хрен его знает, до чего бы еще малограмотный Шпиндель додумался, если б Анюта не объяснила:

— Суицид — это самоубийство. В период полового созревания у подростков на почве нереализованного либидо очень часто складываются комплексы неполноценности, которые, в свою очередь, порождают суицидальные устремления.

— Может, побежим за ними? — заволновался Шпиндель.

— Беги, если есть настроение, — сказала Анюта, — но я лично предпочитаю не вмешиваться. Сами разберутся.

Шпиндель решил, что этой шибко ученой даме виднее, и бежать следом за Юлькой не решился. А то еще и впрямь до этого самого ху…, то есть суицида дело дойдет. Так или иначе, он поплелся рядом с Анютой на пионерском расстоянии, изредка задирая башку, чтоб поглядеть, где эта дылда кончается.

Когда дошли до речки, на берегу никого не наблюдалось, но где-то ниже по течению, за камышами, слышались звуки гребков.

— Плавают, — констатировала Анюта. — Стало быть, не утопились. Я лично сразу в воду не полезу, позагораю, а ты как хочешь…

— Я тоже позагораю, — вздохнул Шпиндель и улегся пузом на полотенце.

Тем временем Юлька уже догнала уплывшего вперед Епиху, который, мрачно фыркая, загребал в направлении протоки.

— Хорошее время показываешь! — заметила Юлька саркастически. — Далеко собрался? Может, вылезем, погреемся?

И указала в сторону того островка, где они вчера загорали с Анютой. Епиха хотел было выдержать марку, но сейчас ему Юлькин язвительный голосок показался довольно милым. Надо же, значит, он для нее не пустое место все-таки! И Лешка последовал за Юлькой на окруженный камышами песчаный пятачок.

— Мое любимое место, — сказала Юлька, вытягиваясь на песочке. Епиха осторожно прилег рядом.

— Поговорить со мной не хочешь? — испытующе спросила она.

— Наверно, надо… — произнес Лешка. Здесь, при солнечном свете, он как-то особо остро ощутил свою недоделанность по сравнению с этой созревшей красавицей. Ночью это как-то не чуялось, а тут так и лезло в глаза. Сейчас даже не верилось, что все это ему уже доводилось получать в обладание. И даже то, что сейчас пряталось под узкими треугольничками купальника, он уже видел воочию, гладил, целовал и так далее.

— Что ты такой унылый? — прищурилась Юлька. — Можно подумать, будто это тебя поимели, а не ты поимел!

Тут она невзначай зацепила старую Епихину болячку, и настроение у Лешки еще больше ухудшилось.

— Не знаю, — проворчал Епиха. — Вчера мне с тобой хорошо было, а сегодня ты на меня и не смотришь…

— Ну вот теперь смотрю, — оскалилась Юлька и состроила Епихе глазки. — Ты счастлив?

— Не очень, — насупился Лешка. — Кривляешься ты. Или издеваешься…

— А ты, наверно, хочешь сказать, что у тебя ко мне высокие чувства? — прищурилась эта язва прободная. — Романтическая, блин, любовь до гроба… Ты за мной полтора года бегал, цветочки дарил, стихи сочинял, серенады под гитару исполнял, в театры водил, на машине до дома подвозил? Правда? Надо же, позабыла… Мне, видишь ли, показалось, будто ты, как бесстыжий маньяк, приполз на чердак подглядывать. Или это на самом деле было?

Епиха уткнул глаза в песок и пробормотал:

— Но ты же сама…

— Да, — сказала Юлька. — Я сама. Передача такая есть, там моя тезка выступает. Подвернулся ты в такой момент, когда мне надо было Ереме насолить. И все!

Она хотела в довершение этой тирады добавить что-то совсем сокрушительное, типа: «И не липни ко мне больше, и глаза свои не пяль!», но почему-то не стала этого делать. То ли потому, что жалко стало добивать Епиху, то ли потому, что ей вдруг подумалось, что Механик ей вчерашнюю выходку вообще не простит. И попросту сосредоточится на Райке. Что тогда? Любоваться на них издали или пешком бегать в Лузино или Знаменск кавалеров сшибать? За этих кавалеров Механик ее попросту пристрелит… А Епиха вот он, вполне нормальный и крепенький парнишка. Еще чуть-чуть подрастет, подкормится, накачается — и не заметишь, что на восемь лет моложе.

В результате Юлькина декларация получила иное завершение:

— Так что насчет высоких чувств — это не про нас. Просто охота побеситься, понимаешь? И не как у нас раньше было — две к одному, а со своим отдельным…

Тут Юлька без особого трепета провела ладонью по Епихиным плавкам. То, что там скромно полеживало, сразу отреагировало.

— Хулиганка ты… — пробормотал Епиха.

— Да! — гордо объявила Юлька. — Я вообще без тормозов. И у меня могут всякие желания проявиться. Самые сумасбродные, понял?! Такие, с какими бы я к Ереме ни за что не сунулась… Если ты не готов — лучше сразу скажи и запомни, что у нас ничего никогда не было и не будет. Тогда считай, что у меня здесь (Юлька пошлепала себя по трусикам) амбарный замок висит, и ключ от него ты фиг когда получишь.

— А какие желания-то? — похлопал глазами Епиха.

— Всякие… — ухмыльнулась Юлька, неожиданно подняла ноги вверх, согнула в коленях и стянула свои плавочки к лодыжкам, а затем одним движением стряхнула на песок. Потом для полного кайфа и верхние треугольнички сбросила.

— А сейчас мы будем играть с тобой во «Всяко-разно, это не заразно»! — хихикнула она. — Это значит, что я тебе буду свои любимые позы показывать. Ты будешь вставлять, а потом сразу же вынимать, понял? Сначала повторим пройденное…

И Юлька, опрокинув Епиху навзничь, уселась на него верхом — так, как в первый раз там, на чердаке. Потом сразу же высвободилась, перекатилась на спину и уложила Лешку между ног. Так у них было во второй и третий раз…

— Нормально выучил! — одобрила она. — Пять баллов! Ну, переходим к новому материалу…

НЕЗАПЛАНИРОВАННАЯ ВСТРЕЧА

Швандя к этому времени уже добрался до автовокзала в облцентре и купил билет, чтоб ехать в родной район. Автобус должен был прибыть еще не скоро. Решил пройтись по рядам мелких торгашей — так просто, чтоб время убить.

Неожиданно его окликнули:

— Здорово, рыбачок!

Швандя обернулся и увидел Ухана, рядом с которым блестел потной лысиной «партайгеноссе Борман».

— Привет, — отозвался Швандя с легкой настороженностью.

— Ну как половил? — спросил Ухан.

— Так себе, — Швандя показал ведро с подлещиком и мелочью.

— А что, нормально! — похвалил Ухан. — Засушишь к пиву.

— Я не умею, — мотнул головой Швандя. — Хотел в муке зажарить.

— Это зря, — вступил в разговор Борман. — Если хошь, могу научить, как сушить. Ничего хитрого нет. Берешь крупной соли, засыпаешь ей рыбу, потом ждешь, пока соль из рыбы всю воду вытянет, и вывешиваешь на солнце вялиться…

Швандя покивал, принимая все это к сведению, но думал совершенно о другом. Не очень ему нравилась эта встреча на автовокзале. Тем более, что оба братка фигурировали в информации, которую Механик поручил довести до Басмача. И то, что они появились тут одновременно, Шванде ужас как не нравилось. Неужели они что-то знают? Может, у Механика в команде тоже их стукачок имеется? Или вообще они с Механиком заодно какую-то хитрую заморочку разыгрывают? Во влип…

На самом деле никаких особо злодейских замыслов ни Ухан, ни Борман против Шванди не таили. Напротив, заметив его на автовокзале, они долго думали, прежде чем к нему подойти.

Вообще-то сегодня у них были сплошные обломы по всем вопросам. Переговоры с Ларевым никакого результата не дали, Шура Казан поехал не в ту степь, где его дожидались, а напоследок, когда Борман позвонил гражданину, которого знал под кличкой «Клобук» (к телефону надо было звать Ивана Эдуардовича), женский голос ответил, что Иван Эдуардович в отъезде и будет только завтра во второй половине дня. То есть сегодня никаких конкретных ЦУ от него ждать не приходилось. Решили было плюнуть и разъехаться по домам, а завтра после обеда созвониться. Но когда проезжали мимо автовокзала, Ухан решил сигарет купить, а Борман решил с ним за компанию прогуляться. Вот тут-то они и заметили Швандю.

— Нехорошо будет, если он нас вместе запеленгует! — озаботился Ухан. — Наверняка Витюше доложит…

— Ну и что? — Борман чувствовал себя более уверенно, хотя его порядком волновало то, что Шура Казан отклонился от маршрута. — Конторы у нас дружественные, Шура с Витей — кореша, напрягов и спорных вопросов нет. Сколько банкетов совместных было — я и с тобой, и со Швандей на брудершафт пил. Чего прятаться? Это как раз хреновей всего. Тогда и у Шванди подозрения появятся, а через него и у Вити. Надо, наоборот, открыто подойти, поздороваться по-дружески, сходить пивка попить… Ты, кстати, говорил, помнится, будто Швандя единственный, кто этого самого Механика в натуре видел? Может, он нас просветит маленько, как ему удалось тогда живым остаться? Да и вообще хотелось бы про Механика узнать побольше.

Вот после этого обмена мнениями они и подошли к Шванде. Ну и дальше действовали по намеченной линии…

— Так что, — закончил Борман свою лекцию по технологии производства сушеной рыбы, — через пару дней можешь рвануть пивца под рыбца.

— Да, — сказал Швандя, пряча свою настороженность, — при такой жаре — пиво вещь полезная.

— А может, и правда, пивка рванем? — предложил Ухан. — Вон там, в «Баварии», очень клево подают. Холодное и неразбавленное, по немецкой технологии.

— Клевая идея! — поддержал Борман. — Знаю это место. Дойче бир ист зер гут! И креветки там на тараканов не похожи, крупняк.

— Да у меня автобус через час, — сказал Швандя. — Это называется не пиво пить, а только расстраиваться…

— Фигня все это! — отмахнулся Ухан. — Плюнь ты на автобус! Я на тачке — подброшу.

— Да у меня билет куплен…

— Е-мое, пятнадцать рублей пожалел! Ты, блин, Швандя или Швондер по национальности? Если ты Швандя, то должен все пропить, но флот не опозорить, а ежели Швондер — тогда-таки извините нас…

— Хрен с вами! — согласился Швандя. — А рыба не стухнет? Если часов на пять засядем, она у меня кверху пузом повсплывает в ведре…

— Да у меня там хозяин знакомый! — сказал Борман. — Он ее солью засыплет — довезешь в лучшем виде и завтра с утра сушить повесишь.

В общем, Швандя последовал за братанами в пивняк. Хозяин действительно быстренько организовал засыпку рыбы солью, а пиво оказалось холодным и неразбавленным. И отварные креветки были вполне приличные. Столики были полированные, кружки чистенькие, высокие, из чешского стекла, а под донца, чтоб не царапать полировку столика, выдавались бумажные салфеточки, на которых был изображен толстобрюхий баварец в шляпе с перышком и коротких штанишках с пивной кружкой в руках. Вокруг картинки готическими буковками было написано: «Bierstube „Bayern“» — «Пивная „Бавария“», а внизу красовались в состыкованном виде два трехцветных флажка — черно-красно-желтый и бело-сине-красный. Пониже значился старый лозунг, времен покойной ГДР, который, должно быть, здешний хозяин или его германские партнеры сочли достаточно актуальным: «Дружба — Freundschaft!» Правда, на салфетке, которая досталась Шванде, какой-то трезвомыслящий приписал шариковой ручкой: «…а табачок врозь!»

Выпили по кружке, потом еще по одной. Швандя наскоро сочинил сказочку о том, как ловил рыбку большую и маленькую, потом всеведущий Борман рассказал, как прошлым летом ездил к другану на Селигер и вытащил там семь лещей по два кило каждый. Ухан тоже вспомнил рыбацкую историю — про то, как от него полуметровая щука ушла. Все волнения Шванди помаленьку растворились в пиве, стресс ушел, компания показалась приятной, а жизнь прекрасной и удивительной.

После третьей кружки Борман спросил:

— У вас сегодня дела еще есть, «басмачи»?

— Да вроде нет, — ответил Ухан. — Витя сегодня обещал не трогать. Швандя тоже, по-моему, никаких вводных не имел.

— Точно! — подтвердил тот. — Я вообще два отгула за прогулы имею.

— Так, может, закатимся ко мне? — пригласил Борман. — Десять минут на тачке. Выпьем за дружбу между конторами, погудим… Если под настрой — баб снимем. Звякну одному дырочнику — хоть по три штуки на рыло привезет. И за бесплатно.

Возражений эта культурная программа не вызвала. Сперва заехали в магазин, взяли пять пузырей, два ящика пива, какой-то закуси, запаслись полуфабрикатом для шашлыка, заехав для этого в ресторан «Кахетия» к Малхазу Царцидзе. Потом затарили все это в «девятку» Бормана. Швандя сел в «шестерку» Ухана, и тот порулил следом за «партайгеноссе».

— А чего ты, Швандя, на автобусах рыбачить катаешься? — спросил Ухан. — У тебя ж была тачка?

— Фильтры поменять надо, — ответил тот. — Никак не соберусь. А потом, туда, куда я рыбачить ездил, на машине не подъедешь… Там надо пешком, а потом на лодке.

До этого Швандя умело ушел от вопросов, куда именно он ездил на рыбалку, отделавшись общим ответом: «На Снороть». Сейчас, после трех поллитровых кружек пива, бдительность его притупилась.

— Это где ж такое место? — удивился Ухан. — К реке почти везде подъехать можно…

— Да на протоке это, повыше моста… Старица заросшая.

— Это не туда случайно, куда ты с бригадой ездил? — спросил Ухан. — Вроде вы там в камышах чего-то искали?

— Да… — Швандя уже сообразил, что сказал лишку, и быстренько отвернул с опасного пути: — Зазря тогда съездили. Но зато прикинул, что там место незасиженное и рыба есть. Вот и решил сам скатать в выходной.

Ухан не стал расспрашивать, что именно Швандя со своими ребятами искал в камышах, хотя этот вопрос до него не доводили. Он только знал, что Швандю туда посылали, но зачем — был не в курсе. Поскольку Витя Басмач опасался, что там, в камышах, урыли Шуру Казана, он не стал оповещать о цели поисков никого, кроме Шванди. А Швандя, в свою очередь, ничего толком не объяснял своим спутникам, сказал только, чтоб искали, нет ли где следов крови или свежей могилки. Кое-какие следы крови, оставшейся от Жоры и Сухаря, следы ног, ведущих к воронке и болоту, они найти сумели, но трупов или следов захоронения не обнаружили. Впрочем, это Басмача не больно успокоило. Он подозревал, что Шуру могли утопить в болоте, а там уж точно фиг найдешь.

Довольно быстро доехали до небольшой дачки Бормана, расположенной совсем недалеко от города. Это был не элитарный, а вполне рабоче-крестьянский поселок, где не было таких вилл в три этажа, как в Ново-Сосновке. И участки тут были стандартные, шестисоточные. Домишко у «партайгеноссе» был, правда, бревенчатый, а не брусовой или щитовой, как у большинства здешних дачников, но одноэтажный и небольшой — 4x4 — по фундаменту. Насчет садово-огородных культур сам Борман не беспокоился. Он договорился с соседями, которые возделывали-пропалывали грядки и поливали огурцы с помидорами. Борман в течение лета наезжал сюда довольно часто, брал что надо свежего к столу, а остальное дозволял заготовлять своим «арендаторам». И соседи были довольны, и ему было приятно видеть ухоженный участок.

Сразу по прибытии принялись собирать стол и раскочегаривать мангал, нарвали огурцов, помидоров, зеленого лука, чеснока. Еще по ходу готовки посасывали пивко из бутылок, потом, когда уселись за «дастархан», добрались до пузырей.

О серьезных вещах и текущих делах не говорили. Хотя Борман и хотел по ходу дела расспросить Швандю о том, как тот общался с Механиком в «Призраке коммунизма», и попытаться идентифицировать с ним того человечка, который был вместе с Ларевым на встрече в «Знаменске», все как-то не получалось. А потом «партайгеноссе» и вовсе про это забыл. Уж очень хорошо сидели, черт побери! Анекдоты травили, вспоминали всякие хохмы из жизни, различные истории с бабами и тому подобное. Несколько раз Борман вспоминал, что собирался позвонить знакомому сутенеру, чтоб тот им баб организовал, но тоже как-то руки не доходили. На фига они нужны, эти бабы, если и так весело?! Тем более, что после второго пузыря наступила расслабуха и благодать снизошла. Борман вынес на воздух небольшую стереомагнитолу «Sony» и с десяток кассет. Под музычку пилось, елось и хохоталось совсем хорошо.

Вообще-то все трое были народ крепкий и закаленный в боях с «зеленым змием». Но Швандя, который провел ночь в холодном подвале и в плену у Механика, жрал явно меньше, чем ему по комплекции требовалось, довольно быстро устал и сломался. То есть слегка сомлел и задремал, улегшись рядом с расстеленной на траве клеенкой, заваленной объедками и огрызками.

Как раз в это время — солнце уже к закату клонилось — звукозаписи кончились, а Ухану с Борманом пришла в голову мысль попеть на свежем воздухе. Они сперва затянули «Распрягайте, хлопцы, коней!» в маршевом кубанском варианте, то есть с припевом: «Маруся — раз! Два! Три! Калина! Чорнявая дивчина в саду ягоды рвала!», который отсутствовал в щиро-украинском лирическом оригинале.

Далее этот дуэт сиплых басов исполнил песню насчет златых гор и рек, полных вина, потом неувядающую «Таганку», затем про лесоповал, где «у нас тайга за прокурора» и надо отдать за пайку шесть кубов. Еще успели сбацать хит Профессора Лебединского «Я убью тебя, лодочник!», и наконец задушевно спели «Как упоительны в России вечера!». Правда, Ухан все время сбивался, вместо «упоительны», «ох…ительны», но это песню не портило.

Лишь после этого исполнители обратили внимание на то, что Швандя не поет, а только храпит.

— Сморился братан! — констатировал Ухан. — Будить будем?

— Не надо… — махнул рукой Борман. — Сон здоровье… ик!.. укрепляет. Слышь, у тебя закурить есть? М-мои кончились.

Ухан пошарил по карманам: пусто.

— Может, у Шванди есть? Пошарь, если не западло… У меня где-то в доме блок лежал, но идти влом…

И Борман лениво потянулся. Ухан как раз в это время углядел, что в нагрудном кармане у Шванди лежит что-то прямоугольное, расстегнул пуговку и вытащил пачку «L&М».

— Есть, — сказал он, открывая крышку пачки, — шесть штук…

Только вытянув пару сигарет для себя и для Бормана, Ухан обратил внимание на аудиокассету, которая лежала в пачке.

— Во чувак! — подивился он, не очень врубаясь. — На фига он ее сюда засунул?

— Небось музычку слушал на рыбалке, — благодушно пробормотал Борман.

— А вроде при нем плейера не было… — напряг хмельные мозги Ухан.

— Да? — Борман заинтересовался. — Интересное кино…

И, взяв из рук Ухана кассету, запихнул ее в приемник магнитолы. Щелк! Никакой музыки они не услышали, но голоса, несмотря на свою общую поддатость, узнали сразу:

«— Ну-с, гражданин Ухан, наверно, хотите сделать сообщение?

— Хочу… Есть мнение, что один гражданин слишком хорошо живет. И что самое главное — слишком долго…

— Это нам известно. От вас требуется растолковать четко и конкретно: где и когда, по вашему разумению, данный гражданин должен прекратить свою бурную деятельность?

— Самое удобное — послезавтра. Он поедет в город на встречу с Фырой. Назначено на восемь вечера. Из райцентра выедет примерно в 19.15. Место — около моста, на 45-м километре…»

Как назло, магнитола была поставлена на максимальную громкость, и у обоих приятелей разом вышибло хмель из головы. Правда, на соседних участках если и услышали эти фразы, то подумали, будто какую-то детективную радиопостановку передают. К тому же Борман вовремя убавил громкость, а потом и вовсе вырубил магнитолу.

— Это что же… — в диком испуге пробормотал Ухан. — Выходит, Швандя за нами стеклил? Это ж полный…

— Не паникуй! Если он и стеклил, то кассету еще не передал.

— Мочить его надо! Быстро! — Ухан чуял смертный холод и был сейчас готов на все. — И когти рвать отсюда!

— Тихо ты! — прошипел Борман. — Соображай головенкой! Надо сперва все разузнать. Подхватывай его, понесли в дом!

Ухан подчинился. Братки дружно подхватили похрапывающего и невнятно бормочущего Швандю под руки и скорее заволокли, чем завели в дом. Затем Борман открыл люк, ведущий в подпол, включил тусклую лампочку, осветившую это неглубокое подземелье. Швандю не без труда стащили вниз и пристегнули наручниками к столбу, на котором держался деревянный стеллаж, предназначенный для хранения банок со всякими дачными соленьями. Швандя и после этого не очухался. Съехал вниз по столбу, насколько позволяли скованные руки, и уселся на корточки, мыча что-то нечленораздельное.

— Водой надо окатить! — догадался Борман, вылез из подпола и сходил с ведром к колонке. Ухан в это время несколько раз хлопнул Швандю по щекам, но привести в чувство не сумел.

Вернулся Борман с ведром и с маху выплеснул его Шванде на голову. Это возымело действие, Швандя аж подскочил, дернулся, и боль от наручников заставила его застонать.

— В-вы ч-чего? — пробормотал он заплетающимся языком. — С ума спятили?

И обвел подвал мутным взглядом. Похоже, что он и сейчас очень слабо соображал. Ухан размахнулся и крепко двинул Швандю поддых, это привело только к тому, что тот охнул, икнул и принялся рыгать, едва не облевав при этом Ухана и Бормана.

— Во! — Борман красноречиво покрутил пальцем у виска, обращаясь к Ухану. — Сообразил, называется!

А Ухана от запаха блевотины тоже замутило, и он, согнувшись, вывернулся наизнанку, отчего духан в подвале стал непереносим и для Бормана.

— Ы! — вырвалось у него из глотки, и «партайгеноссе» добавил своей мути в общую лужу. — Б-бляха-м-муха!

Проблевавшись, Ухан с Борманом вылезли из подвала, выдули по кружке воды и выкурили по сигаретке на свежем воздухе. Немного полегчало, и головы совсем отрезвели.

— Блин, — проворчал Борман, утирая с глаз выступившие слезы, — на фига ты его в брюхо ткнул?

— Может, он тоже очухается, раз прорыгался? — предположил Ухан.

— Хрен его знает, может, и очухается…

ПРИЕХАЛИ С ОРЕХАМИ…

За несколько часов до этого купальщики благополучно вернулись с речки. То есть сначала вернулись в довольно пасмурном настроении Анюта и Шпиндель, а потом — сияющие, как медные пятачки, и очень довольные собой Епиха с Юлькой.

Мрачное настроение первой пары объяснялось просто: Анюте пришлось скучать в обществе малограмотного недомерка Шпинделя, тогда как ей самой очень хотелось поболтать с Юлькой. Ну а Шпиндель, в свою очередь, очень неловко и неуютно чувствовал себя при этой долговязой и шибко умной воображуле, тогда как ему очень хотелось поговорить с Епихой. В результате они провалялись на бережку, почти не общаясь и даже в воду окунаясь порознь. Некоторое время они надеялись, что их постоянные собеседники все-таки объявятся, но этого так и не случилось. Появилась Раиса и позвала «детей» обедать. Она тоже нервничала, но не потому, что Епиха с Юлькой куда-то запропали, а потому что Механик, который обещал к обеду быть как штык, до сих пор не прибыл. Насчет отсутствия Юльки и Епихи она все понимала и скорее радовалась тому, что молодежь закрутила «роман», чем огорчалась. Надо думать, чем крепче у них завяжется, тем больше шансов, что Юлька откажется от каких бы то ни было претензий на Механика. По Райкиному разумению, Еремочка ей по всем статьям больше подходил в мужья, чем этой ссыкушке-потаскушке. Пусть себе балуется с пацаненком, недалеко от него ушла по возрасту…

У довольной собой парочки все тоже было не так просто. Епиха, правда, испытывал удовлетворение совершенно искренне. Все, что за истекшие часы повидали его глаза, услышали уши и ощутили все прочие органы чувств, переполняло его восторгом. В его мозгу и сейчас одна за другой возникали картинки пережитого…

То, что они вытворяли сперва на островке, потом прямо в воде на протоке, наконец, в лесу, Лешка еще сутки назад и представить себе не мог. Лежа, стоя, на коленях, на карачках, вдоль, поперек, наискосок… В лесу они вообще ухватились руками за толстый сук, повисли на нем вместе — выдержал, сукин сын! — и умудрились соединиться на весу. А закончилась эта сумасшедшая беготня в какой-то яме у корней высокого дерева, где они, рыча, как зверята, жадно терзали друг друга до полного изнеможения. Нет, у Епихи после всего этого просто душа пела!

С Юлькой все было сложнее. Внешне она навела на себя маску такого же эйфорического счастья, которое в натуре испытывал Епиха. Но эта маска предназначалась для демонстрации — в основном Райке и Механику. Под этой внешней оболочкой прятался второй слой Юлькиного настроения — совершенно противоположный первому. На этом уровне она испытывала отвращение и к себе, и к Епихе, каялась перед Механиком и даже, как ни странно, перед Райкой, а свое поведение оценивала как бесстыжее и омерзительное. Но это был не последний уровень ее сознания. Был еще один, наиболее глубинный и наиболее соответствующий истине. Так вот, на этом уровне происходило отрицание отрицаний. Все покаяния и самобичевания там отсутствовали, а то, что она проделывала с Епихой, вызывало у нее подсознательное ликование. И если на втором уровне Юлька убеждала себя в том, будто ничего подобного больше не допустит, то в глубине души у нее выкристаллизовывалось такое мощное влечение к Лешке, что ей стало ясно — все будет повторяться много-много раз, пока кому-то из них это не надоест.

Конечно, когда они появились в избе — все прочие уже доедали обед, — ни у кого, даже у Шпинделя несчастного, не было ни малейших сомнений в том, как Юлька с Епихой провели время. Райка только хмыкнула, поглядев на них:

— Связался черт с младенцем…

— Это еще разобраться надо, кто младенец, а кто черт, — бодро отреагировала Юлька.

Лопали они очень жадно, прямо-таки наворачивали за обе щеки и так откровенно обменивались при этом взглядами, что Анюта аж покраснела, а Шпиндель посмотрел на Епиху с нескрываемой завистью. Это ж надо же, он уже трахается по-настоящему! А ему, Шпинделю, ни хрена не светит…

— А где Ерема? — позволила себе спросить Юлька. — Все гуляет?

— Не приезжал еще, — ответила Раиса. — Должно быть, дела задерживают.

— Смотри, — поддела Юлька, — не загулял бы он с расстройства…

Райка не пропустила эту шпильку мимо ушей, но и огрызаться не стала. Сказала спокойно:

— А чего ему расстраиваться? Баба с возу — кобыле легче.

— Это точно, — бодренько поддержала Юлька. — Баба свалила, а кобыла осталась.

Вообще-то Райке очень захотелось засветить этой наглой стерве промеж глаз, но она и тут сдержалась:

— Иная старая кобыла лучше молодой бабы.

Анюта, которой этот скандальчик стал надоедать, быстренько допила компот и заявила:

— Спасибо, тетя Рая. Очень все было вкусно. Пойду я вздремну немного. Перегрелась на солнце, наверно. А потом, наверно, собираться начну. Как вы думаете, Олег Федорович меня сможет завтра на станцию отвезти?

— Что так? — спросила Раиса. — Надоело у нас?

— Да нет… — уклончиво отозвалась Анюта. — Просто пора и честь знать.

И удалилась в свою комнату.

Шпиндель, который тоже допил компот, добровольно вызвался мыть посуду. А Юлька с Епихой, довольно быстро завершив обед, дружно выскочили из-за стола и испарились.

— Шпана несчастная, — проворчала Райка. — И сама с круга сбилась, и пацана за собой тянет.

— Может, у них любовь? — предположил Шпиндель, ополаскивая очередную тарелку.

— Какая там любовь? Хулиганство одно. Ей нужен парень лет под тридцать, а не мальчишка, понимаешь? Неделю так побесится, поиграет, как кошка с мышонком, а потом надоест. А Лешка, дурачок, все всерьез принимает. Если она ему в один прекрасный день скажет: «Пошел ты от меня!», он еще и удавится сдуру. Но и ей самой туго будет. Ерема-то сердитый, обратно не примет. А еще хуже, если она, дуреха, возьмет да и залетит…

— Как это? — похлопал глазенками Шпиндель.

— Да так, как бабы залетают. Забеременеть она может. Ерема-то берег ее, а Лешка твой ни хрена не смыслит. И она, дуреха, небось за этим делом не приглядывает… Да чего я тебе, несмышленышу, это рассказываю! Не поймешь ничего.

Шпиндель, конечно, обиделся за «несмышленыша», потому что все прекрасно понимал, но возмущаться не стал. Он продолжил свое посудомойное занятие.

Через некоторое время, когда Райка уже вытирала последнюю ложку, вымытую Шпинделем, со стороны леса послышался шум мотора.

— Ну, слава тебе, Господи! — сердито произнесла Раиса. — Едут, кажется. Опять обед грей и на стол собирай, а потом посуду мой! Во жизнь!

Но злилась она не на то, что Механик опоздал к обеду, а на Юльку. Достала она ее с этой «кобылой». Точно ведь, если ее и ценит за что-то Олег, так это за полезность в хозяйстве и за безотказность в работе. То есть за те же самые достоинства, за какие ценят старую, смирную и уже не способную носить приплод кобылу… И то, что Механик с ней спит, — это всего лишь теплая благодарность за трудовые успехи. Премия, так сказать. А любит он по-настоящему только Юльку. Хотя Юлька в хозяйственном смысле много меньше Райки соображает. И ежели она до сих пор старалась трудиться на совесть, то только потому, что хотела Райке нос утереть. А сейчас нашла себе игрушку и точно на все наплюет. И придется Райке, как старой кобыле, весь этот воз везти. На то, что Ерема Юльке мозги вправит, надежда плохая. Стоит этой козе дрыгнуть ножкой — побежит за ней не хуже, чем пацан Епиха, все простит и все позабудет. Потому что она для него и жена, и любовница, и дочка еще ко всему прочему. А Райка — домработница, и ничего больше…

Гражданка Мартынова зло шмыгнула носом, промакнула глаза кухонным полотенцем. Не хотелось реветь в присутствии Шпинделя, да и Механика встречать с мокрыми глазами она не собиралась. Не фига давать Юльке лишний повод радоваться и злопыхательствовать. Мы еще поборемся!

Шпиндель в это самое время залег на печку и мирно засопел. А к воротам хутора, куда Райка вышла встречать Механика, подъехали, как это ни странно, две машины. «Уазик» тянул за собой на тросе синюю «шестерку», в которой сидели незнакомые люди. Мужик с перевязанной головой и рукой на перевязи, а также полная немолодая баба в ситцевом платье.

— Извини, Раечка, — развел руками Механик, — задержаться пришлось. У людей машина изломалась по-крупному, не ночевать же им на дороге?

— Конечно, конечно… — поторопилась согласиться Райка. — Святое дело. Сейчас обед погрею.

— Ой, не беспокойтесь, пожалуйста! — зажеманилась Нинка, хотя была голодна, как волчица. — Вы же, наверно, не рассчитывали на нас…

— Да, — поддакнул Шура, который, как ни старался, не сумел запомнить путаную дорогу по просекам. — Нам бы надо побыстрее отремонтироваться да ехать.

— Ничего, заночуете, — радушно отмахнулся Механик. — Вам же не к спеху. Все равно дотемна в Москву не доедете. Давайте-ка сперва пообедаем, а потом на сытый желудок будем разбираться, чем ваша машинка заболела.

Казан решил, что за столом их вряд ли отравить попытаются. В конце концов, Райка вовсе не смотрелась злодейкой, способной насыпать стрихнину в суп для дорогих гостей. Да и вряд ли такое мероприятие могло быть загодя запланировано. Механик, правда, по своей внешности выглядел странновато. Ни на фермера не походил, ни на бизнесмена, ни на бандита. На военного отставника — смахивал. На мента или чекиста — чуть меньше. Хотя, конечно, все силовики обычно матерые ребята, а по выходе на пенсию еще больше толстеют. А этот уж больно мелкий какой-то. Полковников таких не бывает, генералов — тем более, а по возрасту — Механик без бороды смотрелся лет на 50 — как раз должен был до таких чинов дойти. Однако при нем были два крупнотоннажных молодца, каждый из которых в отдельности мог бы запросто повязать в пучки и Шуру и Нинку вместе взятых. Таким ребяткам, если они на госслужбе не находятся, надо платить хорошие денежки, уж никак не меньше 500 баксов в месяц, а то и всю тыщу. С другой стороны, хутор вовсе не выглядел загородным дворцом миллионера. Обычно те, кто такую охрану нанимают, ставят себе особняки в четыре этажа с лифтами и бассейнами, а не избу-пятистенок.

Впрочем, Казан решил, что лучше сперва пожрать, потому как его не вполне восстановившийся после ранений организм своего требовал. К тому же идея-фикс: а не тот ли это хутор, где атаман Орел зарыл свое золотишко, утаенное от красных, хоть и ушла поглубже в подсознание Шуры, по-прежнему там сидела.

Нинка тоже постепенно успокаивалась, хотя в самом начале поездки по просекам она была убеждена в том, что Олег Федорович — Механик не постеснялся представиться настоящим именем и отчеством — хитрый головорез и что их с Шурой ждет печальная судьба. Ограбят и уроют в лесу, фиг найдешь. Но когда увидела Райку, напряжение сошло. Эта баба располагала к доверию. Хоть и молодая — для 43-летней Нинки 36-летняя Райка казалась молодой, — но не оторва, не распустеха, не алкашка. Хозяйственная, сразу видно. Дом держит, и мужу, поди-ка, распускаться не дает. Конечно, могла б, наверно, и не такого морщинистого коротышку сыскать, но, должно быть, решила, что синица в руках лучше, чем журавль в небе. Нинка вот погонялась за журавлями, да и едва на мели не осталась. Правда, кто ж его знает, как у нее дальше с Шурой повернется?

Когда Нинка заходила в избу, то увидела на печке спящего Шпинделя. Правда, Колька спал, отвернув лицо в сторону, и узнать его «госпожа Пашинцева» не сумела.

— Это сынок ваш? — вполголоса полюбопытствовала Нинка.

— Сынок, сынок… — кивнул Механик, упреждая Райкины сомнения. — У нас тут целый детский сад старшего школьного возраста и выше. Дочка-орясина, два сына, да еще и племянница из Москвы отдыхать приехала.

— Ничего, — бодро заявила Райка, тут же все сообразив, — у них не одни рты, а и руки имеются. Пашут на совесть, от работы не бегают.

Галдежа от новоприбывших было немного. Механик, Казан и Нинка разговаривали негромко, а охранники вообще помалкивали. Ларев отдал их в полное и беспрекословное подчинение Еремина. Они жевали, смотрели, слушали, но рта не разевали. Поэтому Шпиндель дрых себе, как сурок, ни на что не обращая внимания, а Анютка за стеной тоже тихо сопела носиком, даже не заметив приезда гостей.

Механик, конечно, предложил по сто грамм с приездом, но Казан и Нинка сказали, что с удовольствием выпьют за окончание ремонта, а пока воздержатся. Райка тоже, умело разыграв строгую жену, напомнила Механику, что ежели он окосеет, то машину чинить будет некому. Вообще-то Олег был на пьянку не настроен, а выпить предложил чисто из вежливости. Казан же, напротив, хоть и отказывался, пристограммился бы с удовольствием, и даже пожалел, что Механик так быстро снял свое предложение с повестки дня.

За обедом Шура пытался изложить историю аварии, в которой он якобы получил свои увечья. У Механика, как известно, на этот счет были сильные сомнения, но он тихо удерживал их при себе. Ему не терпелось поглядеть мотор «Жигулей». Поломка занимала его тем, что вероятность какой-либо естественной причины для выхода из строя двигателя была невелика. Вместе с тем Механик догадывался, что вряд ли «шестерку» запортили Нинка с Шурой специально для того, чтоб проникнуть на хутор. Это ни в какие ворота не лезло. Скорее всего эту пакость им организовал какой-то «доброжелатель». А может быть, на «шестерке» стоял какой-нибудь хитрый противоугон, который дает похитителю малость покататься, а потом глушит двигатель в самый неподходящий момент. Понять, что к чему, можно было только после того, как найдешь убедительные доказательства диверсии. Может, и хозяин «Жигулей» после этого станет пооткровеннее. Наконец, ближе к вечеру собирался подъехать Ларев. Он тоже мог многое прояснить, ибо, в отличие от Механика, хорошо знал многих представителей криминала из соседней области в лицо. В том, что его сегодняшние гости имеют некоторые нелады с законом, Олег был почти убежден.

Смешно, но такой вывод он сделал на основании всего двух фактов. Во-первых, на основании явного вранья «господина Пашинцева» насчет получения травм в аварии — Механик, как известно, четко определил, что «шестерка» в аварию не попадала и не была в ремонте не меньше года. А во-вторых, всякий мирный гражданин, по разумению Механика, ни за что не согласился бы на бесплатный ремонт у незнакомых людей, которые обитают в какой-то чащобе. Уж скорее он согласился бы ехать в Лузино, в автосервис. Поэтому Олег и заподозрил своих гостей в том, что они катаются на угнанной машине и нарвались на неизученный противоугон.

В принципе Механик не был профессиональным угонщиком, хотя довольно часто угонял то, что катается. И при желании, если б жизнь заставила, мог угнать любую тачку, защищенную самыми современными противоугонами. Но на этой никаких знакомых систем Олег не заметил. Ежели есть незнакомая, стало быть, прямой резон ознакомиться, может пригодиться в будущем.

Поэтому, едва закончив трапезу, Механик снял свое выходное обмундирование и нарядился в старый комбез. Охранникам, которые могли понадобиться для силовых операций типа «подай-принеси», тоже нашли какие-то линялые халаты, а Шура с Нинкой пошли в качестве зрителей. «Жигули» отбуксировали в мастерскую, которая вызвала у Шуры Казана большое уважение.

— Солидно устроился! — произнес он, оглядев заведение. — Только что ж так далеко от дороги? Озолотился бы, ей-Богу!

— Я платных услуг принципиально не оказываю, — важно заявил Механик. — Я профессиональный благотворитель…

«Ну-ну, — хмыкнул про себя Казан, — знаем мы такую благотворительность. Угнал машинку, притырил здесь, на природе, перебил номера, кореша липовые ксивки сляпали — и загнал клиенту из солнечной Грузии. Или из знойного Казахстана, где зимой мороз за тридцать». Однако беспокойства у Шуры это предположение не вызвало. В том смысле, что за бедную «шестерку» он не стал волноваться. Во-первых, российские тачки угоняет только шпана и шелупонь, чтоб покататься от скуки, или киллеры, чтоб подъехать на место работы и смыться с него, а затем, бросив машину в проходном дворе, пересесть на что-нибудь приличное. Олег Федорович явно из возраста шпаны вышел, поэтому вряд ли стал забирать машину у Казана только для того, чтоб по ночным просекам покататься. Второй вариант, с киллерской подменкой, тоже был маловероятен. Не возьмут нормальные киллеры машину с ненадежным двигателем. И не стали бы тащить к себе на базу заглохшую машину, возиться с ней, ремонтировать и так далее, когда кругом полно более-менее бегающих. Во-вторых, ежели Олег Федорович принадлежит к здешней братве, то ему должно быть известно, что такое Шура Казан. Правда, Казан из ложной скромности представился Пашинцевым, согласно ксиве, но был убежден, что любой здешний браток, лишь услышав грозную кликуху, принесет свои извинения и не станет делать нехороших жестов. Ну и в-третьих, у Шуры была при себе пушка, спрятанная под бинтами и косынкой. Плоский «ПСМ» был практически незаметен, но достать его было нетрудно. При надлежащей бдительности и быстроте действий Казан мог запросто опередить совсем уж недружественные акции новых знакомых.

Но пока все шло мирно и благопристойно. Механик полез в кишки несчастной «шестерки», его помощники тоже занялись делом, а Шура с Нинкой с любопытством крутились вокруг них, глядя на то, как из-под капота вытаскивают все новые и новые детали.

Наконец Механик торжествующе крякнул и показал Казану деформированный коленвал.

— Кто-то тебя сильно не любит, Александр Петрович. То ли автосервис, где ты после аварии ремонтировался, — последнюю часть фразы Олег произнес с заметным сарказмом, — то ли лучшие друзья. Видишь? Это не раковина, не дефект поковки, это — пропил, и не случайный. А очень аккуратный. С тем расчетом, что твоя тачка какое-то время — часов пять-шесть чистого времени — сумеет проездить. После чего динамические силы этот пропил растянут, закрутят — и мотору настанет… известно что. Может, поговорим откровенно, а?

— Ну что ж… — не очень уверенно произнес Казан. — Попробуем…

ЗАМЫСЕЛ

Швандя, после того как вывернул из себя все спиртное, действительно пришел в чувство. И даже более того, осознал, что капитально влип. Разъяренные рожи Бормана и Ухана ничего хорошего ему не сулили.

— Очухался, стукач вонючий? — Ухан звонко хлобыстнул Швандю по роже. — Откуда кассета? Отвечай!

— Братки… — проныл Швандя.

— Пидор тебе браток! Понял? Сам кассету писал или кто-то передал? Быстро, сука!

Хлоп! Хлоп! — Ухан добавил еще пару плюх. Швандя уже прекрасно понимал, что ему хана и только чудо может спасти его шкуру. Правда, мозги еще тяжело ворочались, но все же он сумел сообразить, что этим жлобам лучше правду сказать, чем врать и выкручиваться. Тем более придумать на ходу убедительную брехню сейчас было очень туго.

— Нет, — пробормотал Швандя, ощущая, как из расквашенного носа кровь струится. — Я не сам. Это мне Ерема дал, Механик. Слышали такого?

— Механик? Тот, что Медведя порезал?! — вскричал Ухан. — Так ты, падла, на него пашешь?! Еще с весны, что ли?!

И крепко сунул Шванде по печени кулаком. Больно, но не настолько сильно, чтоб вырубить.

— Н-нет, — кривясь от боли, выдавил Швандя. — Он меня зажал. Помнишь, говорил, что Витя нас посылал на Снороть?

— Помню, помню, телись живее!

— Так вот, Витя хотел, чтоб мы прикинули, что там «казаны» могли делать. Они там несколько раз на той неделе появлялись. Короче, Витя думал, будто с Казаном своя братва разобралась, и он не ранен, а вообще… То есть, что его там тихо урыли, на болоте.

— Та-ак… — вступил в разговор Борман. — Ну и что же вы там нашли?

— По делу — ничего, — облизнув соленую кровь с губ, произнес Швандя, — я только след там видел, маленький. 38-й размер. Как у пацана. Но у этого, Механика, — такой же. След на островке, на протоке. В общем, я вчера решил прокатиться туда один.

— А почему бригаду не взял? — спросил Борман.

— Ясно почему, — догадался Ухан, — решил, что Механик для него там свои мешки с рыжевьем заготовил. Верно?!

— Д-да… — уныло кивнул Швандя. — Короче, я на лодке доплыл по протоке к овражку, где речка течет. Еще за камышами услышал, что там какие-то пацаны и девки купаются. А по карте тут ни деревни, ни села на двадцать верст. Но весной с Механиком не то две, не то три бабы было, точно помню. Решил посмотреть. Влез в воду с трубкой и перископом, втихаря доплыл до камышей. Поглядел, дождался, пока пацаны и девки с берега уйдут, и вылез… Ну а они меня засекли, оказывается. Собаки у них там, волкодавы. Я побежал к реке, а тут из-под елки кто-то мне — фигак! — прямо под ноги. Я — головой в пень и вырубился… Очнулся — на руках браслетки, рядом две собаки с клыками и человек пять жлобов со стволами. Ну и Механик этот…

— И что ж он тебя не почикал? — недоверчиво спросил Ухан. — Ты ж, поди-ка, один-единственный, кто его морду видел?

— Не знаю… — пробормотал Швандя. — Он сказал, что я ему нужен зачем-то. Посадил на ночь в подвал. А днем посадил в машину с завязанными глазами и привез на остановку автобуса. Там дал кассету, чтоб я ее Вите передал. Ну, и на словах велел сказать, что ты, Ухан, засланный казачок… И чтоб Витя просветил Казана насчет «партайгеноссе» — дескать, тоже заподлянку готовит.

— Когда это было?

— Где-то после полудня… Точно не помню.

— Все сказал?

— Все… — произнес Швандя, хотя с удовольствием припомнил бы еще что-нибудь, лишь бы пожить подольше.

— Будем мочить? — спросил Ухан, вынимая из кармана выкидуху и выщелкивая лезвие.

— Не спеши, братуха, — остановил Борман. — Пусть еще подумает. А мы наверх сходим, перекурим…

Они с Уханом вылезли из подвала, уселись на крылечко. Уже близился закат, но все же тут, на воздухе, было гораздо теплее.

— Что делать-то, а? — Ухан был явно растерян. — Мочить его надо и деру давать. Ведь все засветилось, е-мое, от и до! И Шура твой неспроста маршрут поменял, и Клобук куда-то испарился. А Швандя, сука, небось специально нас на автовокзале стеклил… Все до кучи!

— Не паникуй, — строго сказал Борман. — Швандя нас на вокзале ни хрена не ждал — это точно. Случайно нарвался, я сразу почуял, что у него глазенки бегают. Только не понял, отчего. Мы ж сами к нему подошли, а он-то, блин, знал, что компромат на нас везет, гаденыш! Видать, Бог за нас, раз Швандя с нами не разминулся. Теперь какой расклад: Шура где-то катается со своей бабой — его хрен найдешь. В конторе сейчас я за старшего, братва за меня без проблем. Ваш Витек еще ни хрена не знает — Швандя не доехал… Нет, ты фишку просекаешь, Ухан, или я в пустоту говорю?!

— Я просекаю, что надо мочить Швандю и линять, — упрямо произнес Ухан.

— Пошевели шариками, кореш! — рассерженно произнес Борман. — Что нам толку от дохлого Шванди? Если Механик все узнал и Ларь в курсе дела, они найдут другой ход, как нас Вите застучать, понял? Не сегодня, так завтра. Мертвый Швандя будет или живой, это уже без разницы. Мы его, самое большее, на неделю переживем, усек?

— Это я понял. Дальше?

— А теперь — секи момент. Прикинь, мы сейчас берем живого Швандю, рулим к вам в район и говорим Басмачу: «Вот, Витек, твой лучший разведчик нашел, где этот падла Механик прячется, который Васе Хряпу яйца отстрелил и Медведю на горле новый хлебальник вырезал. Там же и рыжевье лежит, за которым полгода Булка гонялась». От имени Шуриной конторы предложу все это взять на фифти-фифти. Думаешь, он братву не подымет? Тем более если я с собой десять стволов привезу?

— Надо еще, чтоб Швандя, сучий потрох, нормально себя повел… — с сомнением в голосе произнес Ухан. — Сейчас-то, с пером у горла, он согласится. А что будет говорить перед Витей — хрен знает.

— Ну ты чува-ак, ей-Богу! Ему что, охота, чтоб Басмач узнал, зачем он в натуре Механика выслеживал? Он же ему ноги из жопы выдернет!

Ухан задумался.

— Ладно, может, это и сработает… Значит, Швандю придется в проводники брать, я верно понял?

— Конечно. А там, когда приведет, втихаря его сделаем.

— Ну, это само собой, — кивнул Ухан. — Однако, как я понял, Механик с Ларем корешится, а Ларь с Басмачом вась-вась. Не захочет Витя ссориться… Начнет сперва толковать. Вот тут Ларь нас с тобой и заложит…

— Если узнает, что Ларь с ним водку пил, а Механика у себя прятал, он обозлится. А уж насчет рыжевья, если там и впрямь 350 кило лежит, как в народе говорят, тут вообще вся дружба побоку. К тому же, Ухан, если Витя сам туда соберется, то может там и остаться, верно? Шальные пули, блин, даже паханов валят… Заодно и Клобуку удружим, без лишних расходов.

— Думаешь, Басмач сам под пули полезет? Он туда близко не подойдет, будет в конторе сидеть и по рации ЦУ давать. Я его знаю!

— Можно намекнуть между делом, что, мол, братва невзначай может кое-что по карманам рассовать, если ее без присмотра оставить. Думаю, Витя на это клюнет. Опять же, если делить по справедливости между вашими и нашими, то как же, блин, без него? Ты понял?

— Стремно все это до ужаса… — вздохнул Ухан. — Швандю ведь готовить надо. Он может просто сдуру ляпнуть что-то не то — и нас за шкирман возьмут.

— Если не хотел стремной жизни, — жестко заметил Борман, — надо было в сантехники идти, а не в бандиты. Но насчет Шванди ты прав. Надо его подготовить. Пошли!

Они снова спустились в подвал, где у стеллажа сидел, тихо поскуливая, неудачливый сыщик.

— Ну что, кореш? — прищурился Борман. — За эту кассетку и за все хорошее надо тебя припороть, верно? И не сразу, а постепенно так, не спеша. Сперва ушки обрезать, потом нос укоротить, пальчики поштучно отстричь. И на ручках, и на ножках. Ну, потом снизу почикать — яйца тебе все равно не понадобятся. А под финиш брюхо распороть и кишки на перо вымотать… Вот такая у нас «культурная программа»!

Ухан опять щелкнул выкидухой. Ни в сказке сказать, ни пером описать, какой ужас виделся в глазах у Шванди. Он понимал: эти двое сделают все именно так и не иначе. Тускло блестевшее в полутьме подвала ножевое лезвие нагоняло смертный холод. Швандя уже наполовину умер, он даже говорить не мог. Сейчас он молил Бога только об одном: чтоб тот позволил ему умереть прежде, чем эти зверюги начнут осуществлять свою «культурную программу».

Зажурчало из-под Шванди — страх сработал.

— Да-а… — произнес Борман. — Несчастный ты человек! Еще и зассыха к тому же… Жить хочешь?

Швандя сумел только кивнуть.

— Это хорошо. Если хочешь жить, падла, будешь делать все, как мы тебе скажем. Усек? Сейчас умоем тебе рожу, ополоснем, переоденем, чтоб от тебя ссаньем и блевотиной не воняло, и повезем к Вите. Там ты расскажешь, что мы втроем — запомни! — ездили на рыбалку и случайно нашли, где Механик прячется. Но ни ты, ни мы ему не попадались, понял?! Тихо слиняли оттуда, переоделись в сухое, приняли по сто грамм и сразу поехали к Вите. Уловил?

— Да… — пролепетал Швандя, не веря своим ушам и тому, что его собираются помиловать.

— Потом, якорный бабай, ты нас проводишь той дорожкой, по которой к Механику добирался. Если все будет нормально, не только жив останешься, но хорошие бабки заработаешь. Соображаешь?

— Соображаю…

— Только финтить не вздумай, понял? Запутаешь нас — Витя тебе все равно башку открутит. Учти, нас двое, мы все равно сможем повернуть все против тебя. Держись за нас — будешь живой и богатый…

Швандя был готов на все — лишь бы живым остаться. И хотя он где-то в глубине души догадывался, что жизнь ему вряд ли оставят, отсрочка казалась счастьем. Кроме того, появились и первые, пока еще робкие мыслишки о том, что если его не почикают в конторе у Вити, то там, на природе, где он местность знает, шансов сохранить жизнь заметно прибавится…

Когда Швандю отстегивали от стеллажа, Ухан с Борманом немного волновались. Их «подзащитный» вообще-то имел приличные габариты и мог от отчаяния организовать неплохую месиловку. Но Швандя не собирался ловить перо под ребро. Напротив, несмотря на то что его разум начал помаленьку вырабатывать собственный план спасения шкуры, покамест надо было вести себя тихо и послушно.

Швандю раздели, умыли, окатили пару раз из ведра, благо еще не спустилась ночная прохлада. На даче у Бормана нашлось несколько комплектов камуфляжной формы разной расцветки, свежести и затертости, подошедшей по размеру всем троим. Напоследок еще раз оглядели Швандину рожу — нет, фингалы не намечались, нос выглядел лишь чуть-чуть распухшим, а царапина на губе особо не светилась.

Затем все трое сели в автомобиль Ухана и покатили к Вите Басмачу. Ухан рулил, на всякий случай зажевывая спиртной дух таблетками «Антиполицай», Швандя скромно помалкивал, а Борман, вытащив сотовый, связывался со своей конторой.

— Здорово, Парамоша! Борман говорит. Организуй две тачки туда, где Жора потерялся. Понял? Пусть там постоят и покурят.

Потом набрал телефон Вити Басмача. Немного волновался: вдруг его на месте не окажется. Или, допустим, Ларев, не дожидаясь Шванди, решил сам позвонить и «просветить»… Но Басмач был в конторе и ничего еще не знал.

— Басманов слушает, — прогудела трубка.

— Витек, привет! Борман.

— Привет-привет, «партайгеноссе». Как у Шуры здоровье?

— Вроде получше, но еще не ходит… — бодро соврал Борман. — Просил передать привет. Сам позвонить не может — горло болит, говорит, не расслышишь ни хрена. Я вообще-то по делу звоню. Мы тут со Швандей и Уханом к тебе подъехать хотели. Очень важно!

— Я вообще-то уже домой собирался… — недовольно пробурчал Витя. — До завтра не отложим?

— Нет, Витек, завтра уже все поменяться может. Мы, кажется, твоего старого друга нашли. Механика помнишь?

— Механика?! — Голос Басмача резко поменялся. Борман возликовал: «Клюнул!»

— Его самого. Думаю, надо с ним повидаться.

— Ладно, подъезжайте, подумаем…

Меньше чем через сорок минут «шестерка» Ухана вкатила во двор «ПМК-билдинг». Ухан и Борман напряглись немного, когда Швандя вылезал из машины, опасаясь, что он сдуру отчебучит чего-нибудь, но он повел себя вполне прилично.

Поручкались с охранниками, поднялись к Вите. Басмач был явно взволнован, потому что прекрасно понимал: где Механик, там и золотишко. А оно, строго говоря, не его. За этими 350 килограммами много кто охотился, но своим его считает госпожа Булочка, за которой мощная фирма, известная не только пиццей и свежей выпечкой. Не дай Бог что-то уплывет не в те уши… Витя по лезвию ножа ходить не любил.

Швандя, при некоторой поддержке Ухана и Бормана, довольно связно изложил легенду, наскоро придуманную «партайгеноссе». Витя слушал внимательно, не перебивал. Когда Швандя умолк, озабоченно произнес:

— Значит, нашелся, гаденыш… Не засек он там вас?

— Пока не засек, — убежденно произнес Швандя.

— Но может следы нашарить, — заметил Борман. — И если догадается — тю-тю! Надо его быстро делать. Сегодня ночью, не позже.

Басмач вынул из сейфа карту, разложил на столе:

— Можешь показать, где это?

Швандя поглядел:

— Вот мост через Снороть. Вот лес. Дальше старица начинается, которая камышом заросла. Вот это овраг с речкой. А вот поляна и дом. Написано «нежил.», но на самом деле нормальная изба. Там Механик и живет со своей кодлой.

— Много их? — спросил Басмач.

— Мужиков и парней человек шесть видел. И три бабы, по-моему. Но тоже крутые, по-моему. Одну видел с оружием, — сказал Швандя, вспомнив Юльку.

— Автоматы есть?

— В этот раз не видел, но должны быть. Весной были, навряд ли куда-то делись…

— Весной… — Витя скрипнул зубами, вспомнив, как потерял десять братков в стычках с Механиком. — Ох, не поминал бы ты, Швандя, эту весну! Как я тебя не пришиб тогда за разгильдяйство — ума не приложу…

— Ладно тебе его корить за то, что он живой остался! — сказал Ухан. — Если мы сейчас наедем, сразу и за Хряпа, и за Медведя, и за остальных отыграемся.

— Умен ты, Ухан, не по годам, — проворчал Витя. — Видишь вот эту линию? Это граница района. И даже области. Там хозяин Володя Ларь. А он, между прочим, замглавы района — не хрен собачий. У него двадцать пять своих стволов, плюс весь райотдел ментуры. Там наш здешний Егорыч — не хозяин. Если Ларь ментов привлечет, да еще взвод ихнего областного ОМОНа затребует, нас там мордами в травку положат. И через пару часов мы в ихнем областном сизо будем сидеть, понял? А там у нас блата нет. К тому же Ларь нам такие условия создаст в крытке — завоем…

— Витек, — заторопился Борман. — Ты согласен, что Ларь — паскуда? Он с тобой пил, ручкался, а сам Механика прятал.

— То-то и оно. Думаешь, рыжевье до сих пор у Механика? Хрена с два! Наверняка он у Ларя за него «вид на жительство» купил…

Борман сперва опешил, а потом здорово разозлился на самого себя: блин, надо ж было это предусмотреть! Не ожидал он такого поворота, хотя все на поверхности было… И правда, неужели Ларев мог вписать Механика к себе в район, не поинтересовавшись, куда тот рыжевье заныкал? Тем более что никакого знакомства или дружбы между ними раньше не было. Если б была, то об этом наверняка знали бы, если не Витя Басмач, то Кныш из конторы Булочки. И сразу бы пригляделись. А так никто и не стал искать Механика в соседней области. Все, как всегда, подумали, будто он уже за кордон махнул. Ну а на самом деле он просто отстегнул Лареву и остался в тиши здешних лесов отдыхать. И запросто может быть, что они мирно все продали, положили баксы в какой-нибудь нездешний банк и ждут, пока им виллы на Канарах выстроят по индивидуальному проекту. Или на Бермудах… Да-а, похоже, эта приманка на Витю не подействует. Надо срочно что-то выдумывать, иначе все прахом пойдет. Ларь может уже завтра осведомиться, не передавал ли Швандя Басмачу одну занимательную кассетку. И, узнав, что не передавал, пригласит Витю встретиться, где все-таки даст ее прослушать, — вряд ли со Швандей уникальный экземпляр послали. Скорее всего копию. Ухана со Швандей тут же возьмут за жабры, его, Бормана, чуть попозже, если Шура Казан невзначай раньше не вынырнет. А он запросто может вынырнуть и уже четко знать, что Борман ему заподлянку состроил. Потому что, если он хотя бы пять-шесть часов за эти сутки наездил, то уже остался без машины и даже мог определить, что машину нарочно попортили. Она должна была испортиться там, где Казана с Нинкой засада ждала. Но Шура туда не поехал. Может, знал что-то? Или догадывался хотя бы. Но теперь, если коленвал полетел, уже наверняка знает. А у Шуры голова варит, он сразу поймет, кто это все организовал. И если Борман не успеет отдуплиться с Витей, свалить на него все это дело и так далее… Даже думать не хочется, что будет.

Пока Борман соображал, выступил Ухан, который произнес очень полезную, хотя и немного патетическую речугу:

— Витек, мне лично все рыжевье по фигу. Но за братков отыграться — дело принципа. Ты помнишь, когда весной Хряпа, Медведя и всех прочих хоронили? Как ты клево сказал: «Те гады, что их убили, пожалеют, что на свет родились! Воздадим по делам их! На дне моря найдем и даже на луне!» Все поверили, вся контора. Ну и что? Почти три месяца прошло, а Мех, как теперь ясно, и в ус не дул. Вася, Вельвет, Башмак, Рыжий, Медведь, другие — это ж все молодые, здоровые парни были. Где они? Под гробовой доской тлеют. А этот штымп чахоточный ходит, харкает, хань жрет в три горла — и кладет на тебя с прибором. То есть и на всех нас, «басмачей», которых народ уважает. Если тебе приятней с Ларевым дружить, чем с нами, — скажи прямо…

— Не торопись, братуха! — посоветовал Витя. — Не огорчай меня лишними словами. Я помню, что я говорил. Но жизнь сложнее…

Борман почуял, что Ухан все-таки достал до Витиных эмоций и Басмач заколебался. Надо было не дать ему очухаться, и «партайгеноссе» кинул последний козырь на стол:

— Ты знаешь, Витя, и я, и Шура тебя сильно уважаем. У нас никогда напрягов по жизни не было, хотя многим хотелось бы нас поссорить. Шуре сейчас многие намекают, что около Лысакова могли твои быть. Он не верит, и я не верю. Я не верю, что Ухан там или Швандя мог на Шуру автомат поднять. Потому что мы друзья, а это святое. Скажи, мог я, например, просто-напросто согласоваться с Шурой, взять бригаду и поехать туда, где Механик обитает? Допустим при этом, что они с Ларевым еще не все рыжевье спихнули. Отстегнул бы, скажем, Шванде и Ухану и покатил бы туда. Не говоря тебе ни слова. Могло быть такое? Могло, если б не наша дружба. Мы сразу же решили, что надо тебе сказать. Потому что верили: тебе надо с Механиком расквитаться. И если у Меха рыжевье осталось, ты на него имел полное право. Ну, и что вышло? Тебе, оказывается, с Ларевым стремно ссориться, а ребята подождут, пока Механик своей смертью сдохнет… Странно, ей-Богу! Но если тебе все равно, то мне не все равно. Короче, ты можешь свою братву оставить отдыхать, Ухану и Шванде запретить со мной ехать, но мне ты не хозяин. Я уже две тачки отправил на Снороть. И сам пойду за твоих ребят мстить. Потому что они хоть и из другой конторы, но из нашей области. Земляки мои, понял? И я этой срани приблудной сам глаза выдавлю, если тебе влом. Ну а если рыжевье все-таки найдется — извини, делиться не буду…

— Ладно, — проворчал Басмач, сломавшись под этим натиском, — завязывай агитацию. Уговорили. Сам с вами поеду. На мне должок, а за слова я отвечаю.

Борман мысленно перекрестился, Ухан облегченно вздохнул, а Швандя шмыгнул носом. Кажется, все прошло как надо…

МАСКИ СНЯТЫ

Нелегкое это дело — решиться на откровенный разговор с человеком, которого совсем не знаешь. Тем более, когда только что получил прямое доказательство того, что человек, которого знаешь давно и достаточно хорошо, оказался предателем.

Именно в такой ситуации оказался Шура Казан после того, как Механик показал ему надпиленный коленвал. Борман был прав — у Шуры голова варила. Он сразу понял «кто есть who». И даже дальнейшую «разработку» просчитал. У Казана не было никакого сомнения, что первоначальный маршрут поездки, от которого они с Нинкой, слава Богу, почти случайно отклонились, вел их в засаду и в могилу. Как конкретно с ними собирались разделаться, Шуру интересовало мало. Могли сразу пристукнуть, могли помучить — черт его знает. Важно, что все это было бы сделано вдали от глаз братвы и позволяло бы Борману со товарищи — а у него наверняка были таковые в конторе! — повесить это убийство на кого угодно, кроме истинных виновников. Соответственно, власть в конторе однозначно перешла бы к нему, упертые сторонники Казана через какое-то время вышли бы в тираж погашения, а более покладистые «присягнули» Борману.

Конечно, Шура и прежде подозревал своего зама во властных амбициях. Но чисто теоретически. Не было ничего такого, что позволяло убедиться в том, что он скурвился. Интриги против Нинки выглядели как излишняя забота о безопасности шефа, намеки на то, что Басмач причастен к налету на «БМВ» — одной из возможных версий, объясняющих это прискорбное событие.

Надпиленный коленвал был фактом. Механик разбирал мотор «шестерки» на глазах у Казана, и Шура мог с уверенностью сказать, что никакой подмены и фальсификации не было. А за исправность машины отвечал Борман. То есть он по идее должен был знать, что если «шестерка» поломается, то ему достанется первый кнут. Если б он честно выполнял свои обязанности, ни за что не оставил «шестерку» без присмотра и не позволил кому-либо надпилить коленвал. Такое мог сделать только беспробудный лох, а Борман им не был. Если он не лох, то, значит, предатель. А раз предатель, то мог надеяться лишь на одно — на то, что Шура отбросит коньки прежде, чем об этом узнает. Вот такая простая житейская логика.

Механика Шура не знал. То есть он слышал о том, что таковой существует, но никогда с ним не встречался. Он и представить себе не мог, что благообразный пожилой гражданин по имени Олег Федорович и таинственный суперубийца Ерема — одно и то же лицо. По его разумению, тип, умудрившийся спереть из-под носа Булки 350 кило драгоценностей, перестрелять компании Шкворня, Хряпа и Медведя, должен был выглядеть как-то по-другому. Конечно, принадлежность Олега Федоровича к здешней братве была для Казана почти неоспоримым фактом, но он полагал, что дальше перебивки номеров и ремонта двигателей угнанного автотранспорта его в дела не допускают.

О том, что здесь, на этой территории, утвердился Ларев, Шура, конечно, знал и однажды видел его на какой-то «презентации» или похожем мероприятии, но в отличие от Басмача никаких дел с ним не имел. А потому не очень хорошо представлял себе, насколько тот будет рад появлению Казана в своей епархии, к тому же без охраны, если не считать Нинки. То, что это может кончиться плохо, следовало принимать во внимание.

Тем не менее Шура решил, что ежели он представится, то особо много не потеряет. Ежели его новые друзья окажутся настолько пакостными, что, узнав его, так сказать, «чин и должность», попробуют зажать его здесь и заполучить бабки от конторы, то это дает некоторый шанс пожить и даже выжить. Гораздо меньше этих шансов будет, если Шура им не назовется. Могут просто спихнуть их с Нинкой в болото, чтоб не мешали, — и все. В том, что обитатели хутора не исполняют задание Бормана, Казан был почти уверен. Тому не было никакого резона затягивать решение вопроса и затевать ремонт «шестерки», не говоря уже о том, чтобы демонстрировать Шуре поломанный коленвал.

Поэтому, внимательно поглядев на Механика, предложившего поговорить откровенно, Шура сказал:

— Я Казан. Тебе это что-нибудь говорит?

Еремин особо не удивился.

— Мне это много говорит, если ты, конечно, не врешь, — произнес он. — Сейчас приедет Владимир Васильевич, и мы этот вопрос обсудим подробнее. Покамест я буду считать, что ты сказал правду. А потому дам тебе послушать кассету, которую записали сегодня днем в Знаменске. Возможно, расслышишь знакомые голоса, порадуешься за своих лучших друзей… Пойдем в избушку. С машиной все ясно.

— Ты бы сам назвался для порядка, — предложил Шура.

— Еремин Олег Федорович, — чинно поклонился Механик. — Для друзей — Ерема…

— Механик! — вырвалось у Казана.

— Так точно. Некоторые даже просто Мехом называют, хотя я и не мохнатый вовсе.

Сказать, что Шуре поплохело, — значит, ничего не сказать. До сих пор, кроме Шванди, от Механика никто живым не уходил. А вот трупов за спиной этого коротышки — больше, чем достаточно. И если, не дай Бог, Ларев не вспомнит физиономию Казана, которого где-то один раз видел — да и то, неизвестно, сообщали ли ему о том, что это Казан! — то за жизнь Шуры и Нинки и медной полушки не поставишь. Тем более если, допустим, Витя Басмач действительно продал старую дружбу и помогает Борману. А может, и Ларев заодно с ними?

Но делать нечего. Казан и Нинка в сопровождении Механика и охранников, наскоро оттеревших руки от смазки и моторной копоти, отправились обратно в избу. Механик водрузил на стол магнитофон, вставил кассету, и в избе зазвучало:

«— Ну-с, гражданин Ухан, наверно, хотите сделать сообщение?

— Хочу… Есть мнение, что один гражданин слишком хорошо живет. И что самое главное — слишком долго…

— Это нам известно. От вас требуется растолковать четко и конкретно: где и когда, по вашему разумению, данный гражданин должен прекратить свою бурную деятельность?

— Самое удобное — послезавтра. Он поедет в город на встречу с Фырой. Назначено на восемь вечера. Из райцентра выедет примерно в 19.15. Место — около моста, на 45-м километре…»

Ухана Шура Казан узнал прекрасно. И голос Ларева вспомнил. Чем дальше крутилась запись, тем больше оптимизма появлялось в Шурином сознании. Впрочем, и тревоги тоже.

«— Нет, он не мент! Это я поручиться могу. Меня-то вы знаете, Владимир Васильевич?»

Казан особо не удивился, услышав голос своего «партайгеноссе», зато то, что ответил Ларев, заставило его задуматься:

«— Получше, чем твоего протеже, но тоже не так сильно, чтоб совсем поверить. Ясно мне одно: не за себя вы играете, а вот за кого — это пока загадка природы. Как посредников я готов вас принять и даже отпустить без последствий. Но серьезный разговор надо вести с серьезными людьми. У меня, брат, в районе слишком солидное положение, чтоб общаться фиг знает с кем. Мне проще снять трубочку и позвонить Вите, а может, и Шуре заодно. Мол, так и так, с хреновыми друзьями водитесь, они вас продают кому-то по сходной цене. Мне с ними нет резона ссориться, потому что ваша область и наша находятся по соседству. Особенно с Витей, поскольку его район находится впритык к моему. Мы с ним жили дружно и проблем не имели».

Казан и сам не относился к числу безудержных альтруистов-благотворителей, и не очень верил, что таковые вообще существуют. Ясно, что Ларев и примкнувший к нему Механик неспроста сделали эту запись. Скорее всего за свои услуги они потребуют от Шуры какую-либо сумму. А заодно и с Вити, поскольку во время поездки к Фыре собирались мочить именно его. Причем то, что Ларев не отказал Ухану и Борману, а потребовал свести его напрямую с основным заказчиком, как бы намекало: Шура, если ты не дашь за свою голову столько, сколько нас устроит, мы продадим тебя тем, кто не поскупится. И срок на раздумье, как видно, отводился не слишком большой. Дальнейший ход разговора именно на такую мысль и наталкивал:

«— А вы потом не пожалеете, господин Ларев? Я понимаю, есть такая исконно русская черта: „Что имеем — не храним, потерявши — плачем“. Всегда хочется на минимум риска сыграть. Но бывает так, что люди, которые не захотели рискнуть, потом локти кусают. Иногда от них большие деньги уходят и другой раз уже не показываются.

— Согласен, бывают такие случаи. Ну вот и объясни мне, корешок, какие такие деньги от меня уходят. А я послушаю. Начинай! Рассказывай!

— Владимир Васильевич, может, вы сами что-то предложите?

— Не-ет, дорогой, ты заказчик, стало быть, сам предлагай цену. А я лично вполне доволен тем, что есть.

— Ну тогда хотя бы стартовую сумму назовите.

— Тут у нас не аукцион. Я сказал, что меня устраивает, выражаясь по-умному, статус-кво. И вмешиваться в ваши внутриобластные дела мне нет никакого резона. А ты, если на то пошло, просто не готов к разговору. Потому что ты, хоть и побольше стоишь, чем Ухан, все равно не сам за себя играешь. Я в своем районе — туз, а ты при короле Шуре больше, чем на валета, не тянешь. Кстати, как его здоровье?

— Пока без осложнений. А что, есть другие данные?

— Может, и есть, а может, и нет. В общем, времени у нас не вагон. Если есть настрой продолжить тему, приходите с таким человеком, который может предложить что-то интересное. И, как говорится, отвечать за слова и давать твердые гарантии. А если нет, то езжайте с Богом и считайте, что вам необыкновенно повезло.

— Хорошо. Я позвоню через пару деньков и сообщу, что мы решили…»

В общем, как понял Казан, если через пару деньков Лареву покажут заказчика, предложат нужную сумму и так далее, то речь пойдет уже не только о Басмаче, но и о нем, Шуре, лично.

— Вот видишь, — сказал Механик, останавливая кассету, — какая сложная обстановка складывается? Твой личный зам — тебя продает. Витин сотрудничек тоже небось окладом недоволен. Плохо вы, ребята, с кадрами работаете!

— Знаешь что, Олег Федорович, — задумчиво произнес Казан, — я в своих кадрах как-нибудь сам разберусь. И вообще, несмотря на ранение в голову, еще неплохо ею, головой то есть, соображаю. Давай начистоту: сколько вы с меня хотите срубить за эту дружескую услугу? С Басмачом, наверное, договариваться будете отдельно.

— Тут дело сложнее, Александр Петрович, — заметил Механик, — у меня лично с товарищем Басмановым не лучшие отношения. Наверно, ты тоже в курсе, что в результате неправильных и необдуманных действий он понес весной кое-какие потери в живой силе и технике. Ларев, конечно, с ним не ссорился, но ежели кто-то Витю неправильно информирует, естественно, могут неприятности возникнуть. Вообще-то мы свой вариант запустили, который, возможно, дело слегка поправит. Но бывают, как известно, вещи, которые не предусмотришь. Так вот. Раз уж судьба тебя к нам привела — голову даю на отсечение, что чисто случайно! — ежели ты нам поможешь в переговорах с Витей, то денежные вопросы отойдут на второй план…

Со стороны просеки послышался нарастающий гул двигателя. Через пару минут у ворот притормозил пыльный «Ниссан-Патрол». А еще через полминуты в комнате появился Владимир Васильевич Ларев.

Как видно, он был очень удивлен, увидев Шуру Казана.

— Привет честной компании… — произнес Ларев. — Если не ошибаюсь, Казанков Александр Петрович? Какими судьбами?!

— Да вот, господин Еремин, как оказалось, решил сервисные услуги бесплатно оказывать… — скромно отозвался Шура. — Здравствуйте, Владимир Васильевич!

— Извините, если что не так… — пожимая Казану руку и поглядывая с подозрением на «украшающие» его бинты, сказал Ларев.

Механик сообразил, что хозяин подозревает, будто бинты являются последствием «сервисных услуг», оказанных Шуре, и поспешил успокоить Володю:

— Это все так и было. Мы только мотор посмотрели…

Улыбнулась даже Нинка, которая до того сидела ни жива ни мертва, боясь лишний раз вздохнуть погромче. Обстановка сразу как-то разрядилась. Механик окончательно убедился, что открывал глаза не абы кому, а тому, кому надо, Ларев порадовался, что слухи о смерти Казана оказались сильно преувеличенными, сам Казан как-то исподволь сообразил, что оказался в кругу людей, гораздо меньше заинтересованных в его смерти, чем он думал.

Однако возникшее в комнате нервно-веселое оживление имело одно следствие, которое было на первый взгляд совсем малозначительным. От этого шума проснулся Шпиндель, мирно дрыхнувший на печке. Хлопая заспанными глазами, Колька поглядел из-за трубы в комнату и почти тут же увидел Нинку, сидящую у стола в компании Ларева, Механика и прочих. Сонливость со Шпинделя как рукой сняло.

Мать честная! Эта самая страшная женщина, которую только доводилось встречать, сидела здесь вместе с Федоровичем и Ларевым! Да они, оказывается, одна контора! Шпиндель сразу почувствовал жжение в тех местах, которые пострадали от Нинки. И одновременно его охватило горячее желание немедленно бежать отсюда куда подальше. А потому Шпиндель, не раздумывая долго, спрыгнул с печки и, как был, то есть в одних трусах, выскочил на двор. Пронесся мимо собачьих будок — Казбек и Лайма, слава Богу, еще сидели на цепи, — а затем бегом припустил к лесу.

— Живот, что ли, схватило? — озаботился Механик, который оказался единственным, кто обратил внимание на излишнюю поспешность Шпинделя. Нинка только обернулась на топот, но рассмотреть лицо не успела. Остальным и вовсе было по фигу, отчего пацан с печки сиганул. Может, и правда, в туалет срочно понадобилось… Эту же версию высказала Райка:

— Вишен небось обожрался! Перевитаминился, поросенок. Ну ничего, просвищется…

Но с желудком, несмотря на страх, у Шпинделя было все в порядке. Если у него где и свистело, так только в ушах, потому что Колька несся с такой скоростью, которой никогда не показывал ни на уроках физкультуры, ни на школьных соревнованиях. Лишь влетев под прикрытие деревьев, Шпиндель ощутил некое успокоение. Неполное, правда, но все же почувствовал себя чуть-чуть уверенней. Главным образом, потому что обнаружил: никто за ним не гонится, не пускает по следу собак и так далее. Поэтому Колька, промчавшись, если мерить по прямой, метров полтораста, позволил себе присесть на какой-то замшелый бугорок, окруженный деревьями, и отдышаться. Дыхалка у него была не больно здоровая — курил много по жизни, а потому запыхался он здорово. Глотая лесной воздух, Шпиндель помаленьку начал соображать, и чем больше его соображалка включалась в работу, тем больше приходило в голову утешительных и даже успокоительных мыслей.

Во-первых, Нинка-садистка, в принципе, еще на острове могла с ними расправиться окончательно. У нее и пистолеты были, и нож, и топорик — что хошь могла с ними сделать. Но не сделала, удовлетворившись тем, что хоть и было больно, но особой опасности для жизни не представляло. Во-вторых, она отобрала у Епихи и Шпинделя кастрюльку с деньгами и, должно быть, доставила все эти 600 тысяч баксов тем, кому они были нужны. Иначе ее самое крутые не пощадили бы. То есть по финансовой части к Епихе и Шпинделю у нее не могло быть больше претензий. Наоборот, у них могли быть претензии, потому что она у них забрала рюкзачок, топорик, лопату да еще и сапоги со Шпинделя сняла, зараза. Скороварку тоже уперла и не вернула. В-третьих, если они с Олегом Федоровичем и впрямь из одной конторы, то еще до того, как Епиха и Шпиндель все про себя рассказали, старичок должен был все про них знать. Может, его и вовсе на островок Нинка послала, усовестившись тем, что бросила там выпоротых пацанов мучиться от комариных укусов и холода?

Однако возвращаться в избу Шпиндель не спешил, все-таки боязно было. Наверное, надо было бы с Епихой для начала посоветоваться, но только где он, этот Епиха? Куда они с Юлькой уползли? Ясно ведь, опять трахаются где-то… Даже если найдешь, то прежде чем объяснишь, что и как, надают по шее.

Поэтому Шпиндель еще немного посидел на бугорочке. Сперва он прохлады не ощущал, потому как разогрелся на бегу, но попозже очень даже почуял. К тому же комары стали до него добираться — от того места, где он ошивался, до речки было с полста метров. В общем, Колька все же решил выбираться из леса. Солнце уже закатилось, только золотистая полоска еще светилась над верхушками деревьев. Ясно, что здесь сидючи, ничего хорошего не высидишь, кроме простуды. Кроме того, Шпиндель очень вовремя вспомнил, что у Механика есть обычай спускать на ночь собак. А Казбек и Лайма все еще не признали их с Епихой за своих. Епихе-то в сопровождении Юльки ничего, а ему разгуливать в одиночку нежелательно. Тем более — в одних трусах. Ежели б был в штанах, так собаки сперва их бы порвали, а уж потом до него непосредственно добрались. А тут сразу за голое тяпнут…

Итак, Шпиндель вышел из леса и не спеша двинулся к избе, точнее, для начала к гаражу-конюшне и примыкавшей к ней мастерской.

Шел он туда в сумерках, которые все плотнее сгущались, а потому старался посматривать себе под ноги. Поблизости от гаража и мастерской, как он знал, в траве валялось много ржавых гвоздей, кусков жести и прочих предметов, которыми можно было поранить ногу.

Добравшись до угла экс-конюшни, где был какой-то бугор, густо заросший лопухами и прочим бурьяном — должно быть, образовавшийся в древности из конского навоза, — Шпиндель испытал легкую физиологическую нужду и справедливо решил, что ее можно исполнить и здесь, не добегая до туалета.

Зачем и почему Шпинделю понадобилось ради исполнения нужды взбираться на самый верх бугра — фиг поймешь. Шестнадцатилетним вообще свойственно поступать вне всякой логики. Лично для себя Шпиндель (который в принципе уже совсем успокоился и не ждал особой беды от появления здесь Нинки-садистки) объяснил бы свое восхождение небольшим научным экспериментом. Ему захотелось выяснить, на какое максимальное расстояние он может пописать с этого бугра. Почему-то ему показалось, что дальше всего это удастся сделать с самой высшей точки бугра. Конечно, если бы на бугре росла крапива, Колька на такой эксперимент бы не пошел. Во-первых, потому, что она стрекается, а во-вторых, потому, что высокая и мешает траектории. Но на бугре росли только безобидные лопухи и прочие неколючие растения высотой примерно до колен Шпинделя.

В общем, Шпиндель взобрался на высшую точку бугра, находившуюся на уровне двух с половиной метров над окружающей почвой, достал прибор и стал поливать окрестности, с удовлетворением отмечая, что радиус действия струи превышает все известные ему результаты в этом виде спорта. Однако, когда запас жидкости иссяк и Шпиндель с чувством исполненного долга уже собрался спуститься вниз и продолжить путь к дому, произошло нечто непредвиденное.

Непосредственно под ногами Шпинделя что-то глухо хряпнуло, зловеще зашуршало, почва как бы ушла из-под ног, и в следующее мгновение Колька, успев только испуганно пискнуть, вместе с потоком осыпавшегося грунта провалился в невесть откуда взявшуюся воронку…

ТАИНСТВЕННЫЙ СТОН

Вообще-то в вечерней тиши, окружавшей лесной хутор, шум этого обвала был хорошо слышен. Даже некоторое сотрясение почвы почувствовалось, и довольно-таки заметное. Но в избе, где находилась основная часть публики, на него не обратили внимания, потому что Механик — а он после нескольких подрывов в Афгане был туговат на ухо — успокоил всех словами:

— Дерево в лесу повалилось… Сгнило на корню, да и бухнулось.

Собаки малость погавкали, но перестали довольно быстро. После этого все продолжили чаепитие, организованное Райкой, во время которого особо серьезных тем не затрагивали.

Гораздо серьезнее к этому делу отнеслись на чердаке конюшни-гаража. Во-первых, потому что от них до места происшествия было гораздо ближе, а во-вторых, потому что Епиха и Юлька давно прислушивались к передвижениям Шпинделя.

Конечно, Шпиндель был прав: они залезли на чердак, чтоб малость побеситься. Там, на конюшенном чердаке, специально для этих целей имелся тюфячок, набитый сеном. Задолго до Епихи его притащил сюда Механик, который иногда приводил сюда Юльку или Райку. Как правило, почему-то по одиночке, должно быть, тогда, когда у одной из красавиц наступали те самые «критические дни», о которых по телевизору говорят, а другая была на что-то пригодна.

В общем, Юлька на сей раз особо не экспериментировала, а улеглась на спинку и позволила Епихе поработать самым обычным образом. А потом, когда дело было сделано, они даже вздремнули немножко и проспали в аккурат до того момента, когда к мастерской, находившейся неподалеку от гаража, прибуксировали поломанный «жигуль» Шуры Казана. Базар, сопровождавший ремонтные работы, был им хорошо слышен. Но когда Епиха услышал среди других голосов Нинкин, он сперва не поверил своим ушам.

Потом прислушался: нет, что-то уж очень похоже! У него этот голос был крепко записан в памяти, даже, можно сказать, на заднице, где Нинка свое клеймо поставила сигаретой. Поэтому, отлипнув от Юльки, что-то сердито проворчавшей спросонок, Епиха осторожно слез с чердака и незаметно для всех заглянул в мастерскую. Точно, она!

В отличие от Шпинделя, который разглядел Нинку примерно через час после этого, Епиха повел себя более благоразумно и никуда убегать не стал. Во-первых, потому что подумал, будто баба эта сюда случайно заехала и через час-другой уберется, а во-вторых, потому что ему хотелось для начала с Юлькой проконсультироваться.

— Ты куда носился-то? — недовольно произнесла партнерша, когда Епиха вновь вскарабкался на чердак.

— Да так… — Епиха хотел соврать, что пописать бегал, но тут Юлька сама услышала незнакомый женский голос.

— Это еще что за баба? — спросила она. — Ерема, что ли, привез?

— Не знаю, — ответил Епиха, — там еще мужик есть, весь в бинтах. А ты эту бабу точно не знаешь? Постарше Раисы будет, полная такая, светлая…

— Нет, тут таких никогда не бывало. Кроме нас с Райкой, Анютки и Софьи, сюда ни одна стерва не приезжала. Светлая, говоришь? Вообще странно… Ерема у нас только шатенок уважает.

— Да она с мужиком приехала на синих «Жигулях». Их Олег сейчас ремонтирует, кажется.

— Небось Ларев прислал, чтоб Ерема бесплатно наладил, — предположила Юлька. — Каких-нибудь «нужников» из Знаменска…

— А мне эта баба знакомой кажется, — решил сознаться Епиха, — по-моему, это у нее мы со Шпинделем сумку вырвали.

— И это она вам потом задницы исполосовала? — лениво спросила Юлька. — Боишься, что еще добавит? Не бойся, заступлюсь! И потом, вы ж ей деньги отдали, какие проблемы?

И Юлька нежно, но неотвратимо притянула к себе Епиху и вновь принялась с ним целоваться. После этого их довольно долгое время ровным счетом ничего не интересовало. Они не заметили ни того момента, когда все ушли из мастерской в дом, ни того, как мимо гаража пронесся Шпиндель.

В тот самый момент, когда Шпиндель, возвращаясь из своего несостоявшегося побега, забрался на бугор, Епиха как раз доделывал дело. Закончил он его как раз тогда, когда Шпиндель поливал лопухи. А еще через несколько секунд услышал глухой треск и какой-то непонятный негромкий гул, который, впрочем, быстро прекратился. Крика Шпинделя он в общем шуме не распознал.

— Это еще что такое? — встрепенулась Юлька. — Обвалилось что-то?

— На гром не похоже… — пробормотал Епиха.

— Ну-ка, глянем!

Приведя в порядок одежду, они спустились в гараж. Юлька нашла на полке фонарик, с которым Механик лазал под машины, обвела лучом помещение. Нет, тут все было в порядке, ни стены, ни потолок не падали. Джипы тоже были целехоньки, и даже самодельные аэросани Еремина не рассыпались.

Вышли во двор. Было уже почти совсем темно, но все-таки освещения было достаточно, чтоб разглядеть внешнюю неповрежденность гаража, мастерской и остальных строений хутора. Тем не менее Епиха предположил:

— Может, поросята в свинарнике чего-нибудь обрушили?

— Нет, — мотнула головой Юлька. — Свинарник вон где, в той стороне, а шумело совсем с другого боку.

— Чему же там шуметь-то? — удивился Лешка. — Там же луг и лес, валиться нечему.

— То-то и удивительно… Могло, конечно, гнилое дерево в лесу свалиться, только треска от него больше. И удар о землю, хоть и гулкий, но короткий, даже если эхо повторяет. А тут секунд двадцать урчало…

Юлька осеклась, и Епиха уши насторожил тоже, потому что обоим одновременно то ли почудился, то ли в натуре послышался слабый-преслабый, необычно звучащий стон:

— Ы-ы…

— Слыхал? — перешла на шепот Юлька.

— Да… — пробормотал Епиха, которого пробрал какой-то мистический страх. С тех пор, как Механик привез их сюда, ему еще не доводилось разгуливать по здешним местам в темноте. По крайней мере, за забор он по ночам не выходил. К тому же сегодня Механик, занятый беседой с Шурой Казаном и Ларевым, еще не запустил движок, считая, что чаевничать можно и при керосиновой лампе. Закатная полоска, правда, еще светилась, но от нее только усиливалось некое зловещее впечатление от окружающей обстановки.

— Ы-ы-ы… — еще раз послышалось откуда-то из-за угла гаража-конюшни. Стон исходил как бы из-под земли. Во всяком случае, тон у него был самый замогильный. Ощущение было такое, что это не человек стонет или не совсем человек… Вампир какой-нибудь, например, или привидение.

Если бы рядом не было Юльки, то Епиха что есть духу побежал бы к дому. Наверное, гораздо быстрее, чем Шпиндель, когда убегал в лес, испугавшись Нинки-садистки. Строго говоря, и Юлька, наверное, окажись она тут в одиночку, не стала бы задерживаться у гаража, если б услышала такой стон. Она бы тоже стремглав понеслась в избу, под защиту к Еремочке, который ни Бога, ни черта не боится и любое привидение через хрен кинет…

Но и Епиха не хотел показаться Юльке трусом, и Юлька, несмотря на свою бабскую природу, вроде бы извиняющую отсутствие мужества, тоже не хотела ронять авторитет перед пацаном.

— По-моему, это где-то там… — Юлька постаралась придать себе уверенность и двинулась в сторону заросшего лопухами бугра. Епиха последовал за ней, дивясь бесстрашию своей возлюбленной.

Юлька навела фонарь на бугор, пошарила по нему световым пятном, но ничего не заметила. Они прошли чуть подальше в сторону леса и тут услышали за спиной гораздо более звучное:

— Ы-ы-ы-ы!

— Это точно здесь! — Юлька вернулась и обошла вокруг бугра, освещая его склоны и подножие. Но ничего достойного внимания не разглядела.

— Неужели глючит? — произнесла она недоуменно.

Но в этот момент замогильный стон вновь прозвучал в ночной тиши. Епиха первый догадался:

— Там, наверху, надо глянуть! — И через пару секунд они уже взобрались на бугор, где Юлькин фонарь тут же высветил из темноты некую воронку, диаметром в целый метр, из стенок которой торчали концы трухлявых досок и бревен, фиг знает сколько пролежавших под слоем земли, песка и закаменелого навоза. На самом дне этой воронки просматривалась неправильной формы дыра, через которую тоже проглядывали какие-то гнилые, обугленные и заплесневелые доски-бревна, должно быть, просто беспорядочно наваленные друг на друга. Но между этими обломками явно была какая-то глубокая полость, неясная темная пустота. Вот из этой-то пустоты вырвался очередной стон, на сей раз такой жуткий, такой явно не человеческий, что нервы у Юльки не выдержали, и она, едва не уронив фонарь, с визгом рванула с бугра к дому, а за ней, не дожидаясь, пока какой-либо вампир-вурдалак выползет из могилы и за ногу ухватит, понесся Епиха…

Незадолго до этого в избе, уютно освещенной керосиновой лампой, Шура Казан, приятно общавшийся с Ларевым и Механиком, исподволь затронул тему, которая его взволновала во время общения с Батей. Еще час-другой назад он и не вспомнил бы о сокровищах Орла и Федора, не до жиру, быть бы живу, так сказать. Но чем лучше шла беседа, чем больше ему становилось ясно, что Ларев очень даже заинтересован в его жизни и здоровье, тем больше Казана подмывало закинуть удочку. Началось с того, что Шура, оглядывая избу, произнес с уважением:

— В этом доме, блин, старину чувствуешь. Должно быть, давно изба ставлена?

— Лет сто, не меньше, — уверенно заявил Ларев, накладывая себе клубничного варенья. — Даже больше. Отец у меня и то не знал, когда она строена. А деда я не помню.

— А это, значит, отцовский дом?

— Да. Мать здесь сама только после войны появилась, когда отца лесником поставили. Вообще-то отец говорил, что его дед еще после отмены крепостного права выкупил у барина это место и поставил хутор. Он тут все раскорчевал, распахал — это сейчас поляна маленькой кажется, а в те времена намного просторнее было.

— Мать честная! — подивился Казан. — Так это не сто лет выходит, а без малого полтораста.

— Не уточнял, — ответил Ларев, поморщившись. — В общем, они до Советской власти жили неплохо, выражаясь по-старому, как кулаки.

— А потом их это самое, раскулачили? — спросил Казан.

— Не совсем так. После смерти прадеда хутор отошел к его старшему сыну, Никифору, кажется. Он уже был в годах. А мой дед Петр Петрович еще до 1914 года пошел на военную службу, ну а потом война подвернулась. Он только через семь лет сюда добрался, а тут все позаброшено, ни брата, ни его жены, ни детей. Ни могил, ни шиша. Так и не узнал, куда они подевались, то ли убили их, то ли сами померли, хозяйство порушено, растащено. Дом-то, между прочим, чудом остался. Тут же пожар был. Вот эта конюшня, где Олег теперь гараж устроил, была сожжена, еще какие-то постройки сгорели — отец так рассказывал. То ли нарочно подожгли, то ли спьяну — неизвестно. И кто именно,