загрузка...
Перескочить к меню

Зона воздействия (fb2)

- Зона воздействия (а.с. Прометей (Гуляковский)-1) (и.с. Русский фантастический боевик) 543 Кб, 277с. (скачать fb2) - Евгений Яковлевич Гуляковский

Настройки текста:



Евгений Гуляковский Зона воздействия


На экране проплывали серые, припорошенные тусклой пылью холмы. Слишком много здесь пыли. Ни одного росточка, ни одного зеленого пятнышка. Не за что зацепиться взглядом. Да и камни какие-то странные, рыхлые, словно изъеденные старостью и пропитанные все той же вездесущей пылью. Вторую неделю звездолет неподвижно стоял среди этих мертвых холмов. Дежурный навигатор Глеб Танаев тяжело вздохнул и мельком глянул на часы — до конца вахты оставалось пятнадцать минут. Сколько таких безжизненных миров уже повстречалось на его пути за долгие годы, проведенные в службе дальней разведки? Десять? Пятнадцать? Точную цифру вот так сразу и не вспомнить, да разве в ней дело? Во всем доступном земным кораблям пространстве не было обнаружено ни одной живой планеты. Камень, отсутствие воды, отсутствие жизни — вот привычные записи в бортовых журналах, словно кто-то специально решил разрушить красивую сказку о братьях по разуму. Конечно, люди боролись с мертвым камнем. Создавали из него атмосферу, превращали безжизненные планеты в цветущие сады.

Но все это было слишком далеко от тех, кто прилетал первым. И, наверное, поэтому их работа теряла ощутимый, видимый смысл. Подсчет запасов минерального сырья, пригодного для создания будущей атмосферы, пробы, образцы, колонки бесконечных Цифр, проверка и наладка бесчисленных механизмов за долгие годы полета от звезды к звезде — вот и все, что оставалось на их долю.

Эта планета называлась Эланой. Третья группа, отсутствие биосферы, сорок парсек от базы, для человека безопасна. Глеб захлопнул лоцию и включил обзорный локатор. Он не понимал, для чего нужны здесь дежурства у главного пульта корабля. Очередной параграф какой-то инструкции предусматривал дежурства на любой чужой планете, и никому не было дела до того, что дежурный должен томиться от безделья и скуки целых четыре часа. Координатор был большим поклонником инструкций. Глеб не удивился бы, узнав, что Рент знает наизусть все три тома космических уставов.

Почувствовав, как нарастает глухое раздражение, Танаев вспомнил о принятом решении и немного успокоился. Это его последняя экспедиция, давно пора подыскать более достойное занятие. Чего он, собственно, ждал? Чего все они искали за миллионы километров от родной планеты? Новых жизненных пространств? Запасов сырья? Все это космос уже предоставил земным колониям с лихвой. Понадобятся столетия, чтобы освоить открытые богатства. Кому теперь нужна служба дальней разведки? Что они, в сущности, находят? Чуточку другие камни, чуточку другой воздух. Иная гравитация, иные циклы времени. И все это уже не удивляло, не будоражило воображения. Чего-то они так и не нашли среди звезд. Чего-то важного, такого, без чего терялся смысл во всем этом гигантском космическом предприятии, затеянном человечеством. Во всяком случае, для себя лично он больше не находил ничего привлекательного в однообразных исследовательских полетах. Годы жизни, унесенные анабиозом, щемящее чувство волнения перед очередной посадкой и разочарование, словно его в который уже раз обманули… А потом долгие недели и месяцы, заполненные однообразной, надоевшей работой. Значит, все. Пора домой. Там найдется дело по вкусу.

Щелкнул аппарат связи, и сухой желчный голос координатора попросил доложить обстановку.

«Слово-то какое замшелое — „доложить“, — все еще не в силах справиться с раздражением, подумал Глеб. Однако привычка к дисциплине не позволила ему выдать свое недовольство даже в тоне ответа. Он перечислил номера групп и количество людей, покинувших корабль два часа назад, и монотонно, чтобы хоть чем-то досадить координатору, стал перечислять квадраты работ, отдельно для каждой группы.

— Послушайте, Танаев, эти цифры вы сообщите мне как-нибудь на досуге, а сейчас вызовите на корабль всех руководителей групп.

Координатор отключился.

— Это еще что за новости? — спросил Глеб у мигающего зрачка автомата связи.

Автомат, как и следовало ожидать, не ответил. Вызов руководителей групп в разгар работ не такое уж простое и заурядное дело. Вряд ли они согласятся без дополнительных объяснений покинуть участки работ. Глеб потянулся к интеркому, чтобы вызвать координатора. Но в это время где-то в глубинных недрах корабля возник басовитый, уплывающий за пределы слуха звук, от которого мелко задрожали переборки. В машинном началась продувка главного реактора. После этого у Глеба пропало всякое желание медлить и задавать координатору дополнительные вопросы Произошло нечто чрезвычайное, потому что запуск главного реактора на планетах вообще не был предусмотрен. Танаев набрал на шифроплате коды сигналов всех задействованных на планете групп. Лучше, если вызов пошлет автомат на аварийной волне — с ним не поспоришь.

В рубку, как всегда за несколько минут до конца смены, вошел второй пилот Леров. Не было еще случая, чтобы он опоздал хотя бы на минуту. Значит, можно успеть к началу совета. При виде добродушного, улыбающегося лица Лерова Глеб испытал знакомое теплое чувство. Не зря пилоты дальней разведки тщательно проверялись на психологическую совместимость.

— Что там у нас стряслось, Вадим, ты в курсе?

— Что-то случилось у Кленова с бурильными автоматами.

— И только? Из-за этого объявили общий сбор и запустили главный реактор?

— Говорят, там не обычная поломка. Похоже, у них сбита настройка центральных блоков.

— Ты хочешь сказать — «сбилась»?

— В том-то и дело, что сама она не могла сбиться. Кибернетики носятся как угорелые, кажется, собираются проверять все автоматические устройства на автономных программах.

— Великий космос! Этого нам только недоставало. Все остальное уже было. Им же целого года не хватит, чтобы… Подожди, а реактор? Для чего понадобился главный реактор?

— Так полагается по инструкции: «В случае обнаружения внешнего воздействия на любой планете — немедленная эвакуация, выход в открытый космос, консервация всех работ до прибытия специальных научных групп. И нулевая готовность к защите».

Выслушав эту цитату из устава, Глеб отрицательно покачал головой:

— Я слишком хорошо знаю Рента. Он, конечно, педант, но в разумных пределах. Свернуть экспедицию из-за пары забарахливших автоматов? Тут что-то не так… И потом, какое воздействие? Мы сорок лет осваиваем этот участок Галактики и ничего не видели, кроме мертвого камня. Время от времени что-то барахлит, что-то выходит из строя. Иногда встречается нечто, не совсем понятное. В конце концов, наши ученые всему находят объяснение, и никто из-за подобной чепухи не сворачивает работ. Придется посетить совет. Принимай смену.

Вадим кивнул:

— Только держи меня в курсе. Из наших мудрецов после совета лишнего слова не выжмешь.

Все же он немного опоздал. Совет уже начался. Видимо, главному кибернетику Кирилину только что предоставили слово, и он, как обычно, мялся, не зная, с чего начинать. Всегда с ним так, если приходилось выступать перед многочисленной аудиторией. Все знали эту его слабость и терпеливо ждали. Длинные руки Кирилина беспокойно бегали по столу, словно искали что-то, а большие добрые глаза, искаженные толстыми стеклами очков, казались печальными и чуть удивленными.

— Здесь много неспециалистов, и я, видимо, должен объяснить подробно… — Кирилин закашлялся, вытер блестящую, как шар, голову. Казалось, он чувствует какую-то свою личную вину за происшедшее. — Все дело в кристаллокондах. Ими задается программа любому автомату. Вам не раз приходилось иметь с ними дело, когда во время работ вы сменяли один кристаллоконд на другой, чтобы дать кибу новое задание. Кристаллоконды, как вы знаете, представляют собой чрезвычайно сложную и твердую кристаллическую структуру. Ее нельзя изменить. Ее можно сломать, заменить новой, но ее нельзя частично изменить. В этом суть всей проблемы. Кристаллическая структура кондов раз и навсегда задается во время отливки на земных заводах в специальных матрицах…

Наконец кто-то не выдержал:

— Может, вы объясните, что, собственно, произошло?!

— Вот я и говорю, что кристаллоконды представляют собой сложную структуру, раз и навсегда заданную при изготовлении. Тем не менее кристаллоконды двух автоматов в группе Кленова оказались измененными, в их структуре произошли некоторые сдвиги, и вместо стандартного отбора образцов кибы покинули квадрат работ, самостоятельно переместились в группу энергетического резерва и там…

Послышался смех, кто-то спрашивал у Кленова, чем он насолил своим кибам, кто-то интересовался у энергетиков, зачем они сманивают чужих роботов. Координатор постучал по столу и поднялся:

— Очевидно, не все понимают серьезность происшедшего. Эти два кристаллоконда кем-то были специально изменены таким образом, что кибы получили новое, неизвестное нам задание, которое они и выполняли в течение нескольких часов. Мы не знаем характер этих изменений, мы не знаем, кем, а самое главное — для чего это было сделано.

Несколько секунд в кают-компании было тихо.

— Может быть, перепутали конды? Кто-нибудь из команды…

— Исключено. На них остались те же самые заводские номера. Кроме того, конды непонятным образом разрушились, как только мы начали исследования.

— Разрушились? Отчего?

— Мы хотели рассмотреть их структуру под нейтронным микроскопом, чтобы определить характер изменений, но сразу же, как только включился нейтронный поток, конды распались, превратились в пыль. Я прошу экипаж со всей серьезностью отнестись к сложившейся ситуации. Создать такую сложную структуру, как конд, непростая задача. Частично изменить ее еще труднее. И цель, ради которой это было сделано, может оказаться весьма серьезной. Прошу самым тщательным образом проверить всю автоматическую аппаратуру корабля. Представьте себе несколько неуправляемых автоматов в машинном отделении или пару таких блоков в центральном навигаторском…

«Да, это серьезно… — подумал Глеб. — Тут действительно не до шуток. Но к чему клонит Рент? Неужели он предполагает, что кто-то на Земле заранее изготовил эти блоки, а кто-то из членов команды умышленно их подменил?..»

— Лонга и Танаева прошу остаться. Остальные свободны.

Лонг возглавлял научный отдел корабля. Вместе с координатором и Глебом они составляли руководящую тройку всей экспедиции. Едва остальные вышли, координатор приступил к делу:

— Надо решать, как действовать дальше. Выбор у нас небольшой. Мы можем игнорировать случившееся и продолжать работы либо, учитывая обстановку, вернуться домой. Более того, если скрупулезно соблюдать инструкцию, мы просто обязаны вернуться. Однако в данном конкретном случае я не настаиваю на соблюдении инструкции и оставляю право на решение за нами. Мы должны учесть все особенности обстановки, а также и то, сколько стоит наша экспедиция на таком расстоянии от базы.

— Да, вернуться, не выполнив задание… Такое нечасто бывает. — Лонг озабоченно потер подбородок.

— Есть еще один выход. Подождать, — заметил Глеб.

— Подождать чего? — резко спросил координатор.

Глеб, сделав вид, что не заметил его резкости, спокойно пояснил:

— Подождать, пока этот таинственный фактор, изменяющий настройку наших автоматов, вновь себя проявит. Вряд ли он ограничится только двумя автоматами. Возможно, следующий случай даст нам в руки больше материала. Мы сможем составить представление о том, что происходит, и, может быть, выясним, кто этим занимается. Мы можем какое-то время вести работы очень локально, маленькими группками, с малым числом автоматов и с большим числом специально проинструктированных наблюдателей. Рано или поздно этот таинственный фактор раскроет себя.

— Или не раскроет, что более вероятно, но сроки, отпущенные нам на разведку планеты, будут сорваны. Тут нужно кардинальное решение.

— Насколько я понимаю, вы за то, чтобы продолжать работы с нормальным графиком? — уточнил Лонг.

Координатор поморщился.

— Сначала я хотел бы услышать ваше мнение или хотя бы предположение, гипотезу о характере происшествия, о том, кто к этому причастен.

— А почему вы убеждены, что это чья-то злая воля? Наверное, автоматы попали под неизвестное нам излучение природного происхождения. Например, мощный гамма-поток мог сместить внутренние структуры кондов и ослабить молекулярные связи. Достаточно было небольшого толчка в виде нейтронного излучения нашего микроскопа, чтобы они разрушились.

Это, пожалуй, кое-что объясняет.

Координатор удовлетворенно качнул головой, а Глеб иронически усмехнулся. «Ну, конечно! Конечно, это опять все объясняет, причем простым и естественным образом! Им это и нужно. Сделать вид, что ничего особенного не произошло, — подумал он. — Они займутся повседневными делами, планами, отчетами и графиками… Задавят едва мелькнувший кусочек неведомого под грудой повседневных дел. Завершат порученную работу и вернутся домой… И по-своему они правы. Их послали сюда с определенным конкретным делом. Они его делают… Вот только не потому ли мы не находим на десятках вновь открытых планет ничего интересного? Ничего, кроме мертвых камней? Может быть, мы еще не научились смотреть или смотрим сквозь привычные, низко опущенные шоры?»

— Скажите, — спросил он Лонга как можно спокойнее, — сколько именно энергии нужно для такого изменения кристаллокондов, иными словами, какова была мощность этого «природного» потока?

И сразу же увидел, что попал в точку, в самое слабое место лонговской гипотезы.

— Мне трудно ответить на ваш вопрос. Нужны специальные исследования.

— Однако горячие зоны наших реакторов, в которых работает не один десяток автоматов, дают около двух тысяч рентген на квадратный миллиметр. И я не слышал, чтобы хоть один конд вышел из строя. Вы знаете природное излучение, которое может дать большую мощность?

— Такие изменения могут накапливаться постепенно. В течение нескольких лет. И потом резко, скачком проявить себя.

Казалось, координатор не слушает объяснений Лонга. Нахмурившись, он что-то чертил кончиком визофона на столе.

— Ты пойми меня правильно, Глеб. Нам надо дело делать. Я не могу позволить увлечь себя в дебри научных дискуссий. Планета отнесена к третьему классу. У тебя есть объективные данные, чтобы эту оценку изменить?

У него не было таких данных. У него не было ничего, кроме зловещего предчувствия, что на этот раз они поплатятся за свою беспечность, за свою древнюю привычку все делать по заранее расписанным листочкам бумаги даже в тех случаях, когда обстоятельства не укладываются в рамки предписаний.

— Я потребую вынести этот вопрос на совет команды, — устало произнес Глеб, понимая уже, что проиграл спор.

— Твое право. Но совет тебя не поддержит. Как только закончим проверку всех автоматов, работы будут возобновлены.

Координатор поднялся, давая понять, что разговор окончен.


Каждое новое утро на Элане похоже на предыдущее. Отсутствие атмосферы лишает их разнообразия. В шесть часов раскаленный гладкий шар солнца появляется на безликом от черноты небосклоне. Мириады звезд, не притушенные атмосферой, торчат на небе весь день, и, наверное, от этого планета кажется гигантской рубкой космического корабля.

Запакованный в скафандры отряд геологов из двенадцати человек едва разместился в трех карах. Машины бесшумно плыли над поверхностью планеты. Странное чувство, словно он исполняет чужую надоевшую роль, не покидало Глеба с того самого момента, когда совет поддержал решение координатора. Работы пятый день шли по нормальному графику, и до сих пор все как будто говорило о том, что его опасения безосновательны, а происшествие с киберами всего лишь нелепая случайность.

В первый день он дважды осмотрел карьер, в котором последний раз велись работы. Никто не мог точно сказать, где именно кибы перестали выполнять свою основную программу. Ничего удивительного. Автоматы работали на приличном расстоянии друг от друга, и людям трудно было контролировать весь участок. Осмотр ничего не дал. Базальт. Редкие выходы пегматитовых жил с крупными кристаллами слюды и золотистых пиритов. Отсутствие ветра и водной эрозии делало изломы скал неестественно свежими, сверкающими всеми гранями, словно образцы в геологическом музее.

Еще двадцать дней. Потом работы будут закончены, и, если ничего не случится, они улетят домой. На базе никто не вспомнит об этом незначительном происшествии. Их отчет, сданный в центральный информаторий, осядет там дополнительным грузом сведений. Сколько в нем уже хранится таких отчетов? Сколько в них мелькнуло беглых и невнятных описаний бездоказательных, порой странных случаев? Что, если составить их специальную подборку? Может быть, собранные вместе, они, наконец, привлекут к себе внимание людей? Что, если в космосе существуют силы, неподвластные нам да к тому же стремящиеся остаться незамеченными?

«Скорее всего я просто не могу смириться с поражением в этом споре с Лонгом. По возвращении домой мне совсем не захочется лезть в информаторий с подобными вопросами. Никому не хочется, в том-то и загвоздка. На Земле у нас появляются куда более интересные дела. Никто не желает вспоминать о мрачных, порой нелепых, а то и попросту необъяснимых историях дальнего космоса. Что-то сбивает с курса корабли, искажает данные навигационных приборов, выводит из строя двигатели, гасит радиомаяки, теперь вот эти разладившиеся роботы… И на все находится приемлемое объяснение. Накопление энтропии, естественные поломки… Стоит ли в этом копаться, если трудная дорога позади? Все вернулись домой, целы и невредимы… А вдруг это только чья-то разведка? Проба сил? Что, если нам придется с этим столкнуться вплотную?.. С чем — с этим? — спросил он себя. — Нервы у вас расшатались, пилот Танаев».

Кары остановились у черного разлома скал. Обычный рабочий день вступил в свои права и часа на полтора занял все внимание Глеба. Он плохо разбирался в геологии и попросился в группу Кленова только из-за этого проклятого разлома, от которого сбежали роботы. Вот он перед ним. Всегда одинаковый, с черными оспинами обсидиана, с шероховатыми плоскостями гранита. От резких теней все здесь казалось чуть мрачноватым. Много тысячелетий назад подземный толчок выдавил на поверхность эти скалы, раздробил камень причудливыми сколами, обломками завалил глубокие трещины. Все так и осталось нетронутым за тысячи лет. «Лежало, пока мы не пришли, не наполнили все вокруг скрежетом земных механизмов, воем электромоторов».

Воздух в респираторе скафандра отдавал сыростью и резиной. Как пахнет эта планета, узнать невозможно, потому что камень, не омываемый воздухом, не имеет запаха. Глеб чувствовал усталость и досаду на самого себя за то, что не мог справиться с непонятной тревогой, которая нарастала в этом месте, словно он чувствовал притаившуюся в обнаженных, открытых, как на ладони, скалах неведомую опасность. Некое застывшее в гранитных изломах напряжение. Словно лавина остановилась на полпути, тронь — посыплется…

Сверху сорвался небольшой камень. Глеб вздрогнул и резко обернулся. Над ним, в просвете между каменными обломками, появилась башенка охранного кибера. Координатор расщедрился и выделил на каждую рабочую группу по два киба. Это была еще одна причина того, почему Танаев оказался в группе Кленова. Слишком хорошо он знал потенциальные возможности этих боевых машин. Ему не давала покоя одна простенькая мыслишка: «Что будет, если вдруг у них тоже самопроизвольно изменится основная программа?.. Почему не может повториться то, что уже случилось здесь однажды?» Но Рент в ответ на его опасения лишь пожал плечами:

— Тогда нам вообще нечего делать в космосе. Без автоматов мы здесь шагу не ступим.

Глеб поднялся наверх и стал рядом с трехметровым стальным гигантом. Решетчатая башенка локатора на его макушке непрерывно вращалась. Глеб попросил вызвать центральный автомат корабля.

Но еще до того, как пришел ответ, в шлемофоне раздался голос Кленова:

— Глеб, ты не мог бы спуститься в третий сектор?

— А что случилось?

— Отказал нитридный взрыватель. Нам нужно было убрать небольшую стенку, взрыватель отказал, и я не могу понять причины. Спустись, посмотри.

— Хорошо. Я сейчас.

— Вызов центрального автомата отменить? — спросил робот.

— Нет. Наоборот, соедини меня с ним.

Через секунду знакомый хрипловатый голос сообщил о том, что один из каналов центрального автомата переключен на его рацию. Глеб запросил информаторий и через несколько секунд уже знал ответ, который предвидел с самого начала.

Спуск требовал внимания. Широкие подошвы скафандра, упруго пружиня под ногой, вдавливали свои многочисленные шипы в неровности скал. Один неверный шаг на такой крутизне мог дорого обойтись. Зачем, собственно, понадобилось ему лезть наверх, к кибу? Ведь он мог вызвать его снизу, со дна разлома. Нелепость? Ну да, всего лишь нелепость… Некие запрограммированные действия, как было у тех автоматов… Глеб почувствовал легкое головокружение, незнакомую раньше боль… Если его догадка верна, то все так и должно быть, теперь очередь за людьми.

Внизу двое наладчиков уже разбирали нейтринную горную мину. Механизм выглядел безупречно. А боек почему-то не доходил до капсуля, словно что-то в системе спускового механизма изменилось, исчезла какая-то важная деталь, нарушился заданный людьми порядок, и вот механизм не сработал…

Глеб долго вертел в руках металлическую коробку. Боль ушла и больше не возвращалась. Но он был уверен, что это не единственный случай такого вот необъяснимого кратковременного недомогания, что не он первый и этими мелочами дело не ограничится…

Укрепившись в этой мысли, пропустив ее несколько раз через себя, он понял, что на этот раз не оставит это дело без самого тщательного расследования. Ему понадобятся подробнейшие данные обо всех незначительных поломках, неполадках и мелких неисправностях механизмов во всех квадратах, где велись работы. Он знал, что поломки, которые не выбивают из графика основные работы, не заносятся в журналы и нигде не фиксируются. Значит, придется поговорить со всеми кибернетиками и наладчиками.

Потом ему предстоит обработать эти данные на главном компьютере. Он не сомневался в результате, но для предстоящего разговора с координатором нужна была серьезная подготовка. Этот человек верил только фактам. Ну что же, на этот раз, по глубокому убеждению Глеба, за фактами дело не станет…

Пульт малого расчетчика показался Глебу чрезмерно сложным. Ему не приходилось раньше иметь дело с аппаратами такого низкого класса. Чем проще машина — тем сложнее управление, тем более подробные команды и программы приходилось в нее вводить. Зато малый расчетчик не фиксирует работ, которые на нем проводятся, а именно это Глебу и требовалось. До получения окончательных результатов никто не должен знать о его догадке. Прежде всего об этом узнает Рент, и пусть координатор сам решит, что с этим делать дальше…

Аппарат тихонько урчал, сетка огней на его пульте то почти пропадала, то вспыхивала с новой силой, когда расчетчику не хватало собственных данных, и он подключался к центральному информаторию.

Автоматическое печатное устройство время от времени выстукивало на ленте колонку цифр и вновь умолкало. Наконец раздался резкий звонок, означавший окончание работы. Вспыхнул экран графического анализа. На топографической схеме местности, расчерченной на квадраты координатной сеткой, змеились голубые смыкающиеся линии, словно там, внутри очерченного ими неправильного эллипса, находился центр циклона. Это и был результат. Глеб нажал большую зеленую кнопку под экраном и получил из Щели хрустящий лист лавсановой пленки, на которой в точности повторялся чертеж графического анализа, обозначившийся на экране. Затем он тщательно уничтожил в аппарате все следы только что проделанной работы и лишь после этого, развернув чертеж, еще раз внимательно всмотрелся в разбегавшиеся по нему голубые линии. Они обозначали одинаковое количество отказов, взятых в определенном временном масштабе. Абсциссы не везде смыкались. Участки работ неравномерно распределялись по поверхности планеты, и Глебу не хватало данных, но общая картина все равно вырисовывалась вполне отчетливо.

Значки поломок, отказов в работе механизмов, легких недомоганий людей не были как попало разбросаны по схеме. Вместо хаоса случайностей совершенно четко обозначился некий центр. Пятно на карте планеты площадью примерно в двести квадратных километров. Вокруг него неприятности, обрушившиеся на исследовательские группы, как бы сгущались, становились чаще и интенсивней…


Закрыв за собой дверь личной каюты, координатор Рент почувствовал, как он устал. Почему-то в своей каюте он особенно остро ощущал одиночество, которым вынуждены расплачиваться те, кто в интересах дисциплины соблюдают между собой и остальным экипажем известную дистанцию.

Даже сейчас, вытянувшись на диване, позволив себе расслабиться и дать отдых натруженным за день мышцам, он ни на секунду не прервал незримую и незаметную для окружающих связь с кораблем. Словно пучки невидимых нервов сделали его самого лишь частью огромного сложного механизма. Щели климатизаторов несли теплую волну ароматного воздуха, успокоительно тлел над столом зеленый светлячок инфора, едва ощутимая вибрация проходила порой от стрингера машинного отсека по левой переборке. Главный реактор второй день продолжал работать на холостом ходу. Координатор тяжело вздохнул.

Бывают планеты, на которых неприятные случайности собираются, словно в фокусе, но Элана побила все рекорды. Хуже всего с энергией. Без конца обнаруживались непредвиденные утечки, и повышенный расход сопутствовал каждому выходу наружу. Словно у него на складе неограниченные запасы актана! Все аккумуляторы вдвое увеличили саморазряд даже на холостом ходу. Научная группа объясняет это повышенным фоном гамма-излучений, хотя, похоже, Лонг в это не очень верит. С чего бы вдруг все внутренние аккумуляторы и накопители отреагировали на этот фон! Им не раз приходилось сталкиваться с гораздо более сильными излучениями, и ничего подобного не было! Придется сокращать и так уже урезанный график работ. Слишком дорого обходятся исследования на этой планете. Ему нелегко будет отчитаться перед базой. Мало того — еще одна авария генератора, как та, что случилась при подходе к Элане, и они не дотянут до Земли… Израсходовано шестьдесят процентов резервного топлива. Генераторы корабля работали на любой материи, и запасы инертных материалов, использовавшихся в качестве горючего, они уже полностью возобновили на Элане, но это топливо годилось только для ходовых генераторов. Все планетные работы, посадки и взлеты на малой тяге производились на актане. Только он годился для мощных автономных аккумуляторов, приводивших в действие основные системы корабля и всех кибов. Без актана они станут совершенно беспомощны. Взлет придется делать на главных двигателях, заразив радиацией немалую площадь планеты, несмотря на строжайший запрет…

Если бы только это! Участились болезни членов экипажа. Это было бы понятно на планете с биосферой, но как объяснить вспышки гриппа и различных инфекционных недомоганий, когда каждый выход наружу сопровождается полным комплексом дезинфекционных облучений, а в защитных скафандрах люди вообще не контактируют с окружающей средой?! А эта история с роботами?

Танаев наверняка по возвращении напишет рапорт в комиссию и будет по-своему прав. Получится, что Рент не уделил должного внимания такому невероятному событию, как выход из строя пары роботов. Черт бы их побрал вместе с Танаевым! Уж он-то должен знать, как важно им закончить разведку, выполнить задание базы. А при сложившейся ситуации с горючим, когда приходится экономить каждый выход наружу, он просто не может позволить внеплановые дополнительные исследования! И все же Рент не хотел бы себе другого заместителя. По крайней мере, он может поручить этому человеку любое дело и быть уверенным, что Танаев со своей въедливостью и скрупулезностью все доведет до конца. Тревожные мысли наплывали одна на другую, мешали расслабиться, не давали отдохнуть. Рент потянулся к изголовью и включил фон. Первые раскаты похожей на морской прибой мелодии затопили сознание, перед глазами встали рыжие скалы и песчаные дюны легли вокруг, словно застывшие волны океана. Но видение тут же исчезло, погашенное неожиданным сигналом вызова.


Глеб не любил встречаться с Рентом в «предбаннике», как окрестили маленькую комнатку для приемов, заменявшую прихожую в каюте координатора. В самой каюте еще никому не удалось побывать. Рент тщательно запирал ее за собой на ключ, словно хранил там редкостное сокровище. Этот анахронизм еще можно было стерпеть, хотя на корабле не запиралась ни одна каюта, кроме этой. Но «предбанник» — это уж слишком! Другого выхода у Глеба просто не было. В этот поздний час Рент тоже имел право на отдых. И все же, стоя перед дверью его каюты, Глеб с раздражением думал о том, что за странная манера разговаривать с людьми в специальной комнате да еще при этом заставлять их несколько минут ждать у входа.

Наконец дверь распахнулась и порядком накалившийся Танаев вошел в «предбанник».

Рент сидел за столом подтянутый, в застегнутой до самого горла куртке, с прямой, как палка, спиной. Ничто в его облике не выдавало недавней усталости. Глеб молча развернул на столе лист лавсана. И только когда координатор вопросительно уставился на него, сделал самые необходимые пояснения и снова надолго замолчал, ожидая, пока Рент усвоит новую информацию и примет решение. А Рент не спешил, и где-то в уголках его глаз чуть заметно дрожал огонек обиды.

Ну почему, почему они приходят к нему, словно он часть центрального корабельного компьютера? Почему в трудных ситуациях от него ждут однозначного безапелляционного решения, в принятии которого никто не хочет помочь ему, словно они не знают, что никогда не бывает однозначных безапелляционных решений, не несущих в себе зародыша будущих неприятностей…

Вдруг Рент внутренне содрогнулся. До него только теперь дошел весь грозный смысл открытия, сделанного Танаевым.

Оказывается, на планете существует некая зона площадью примерно двести квадратных километров, в которой все неприятности, преследовавшие их с момента посадки, словно сгущались. В это было трудно поверить, но цифры, приведенные вычислителем, казались безупречными. Случайное совпадение почти исключалось. Слишком обширный материал собрал и обработал Глеб. Что же там такое? Неизвестные излучения? Нет таких излучений, которые корабельные индикаторы оставили бы без внимания. В конце концов, возят же они с собой команду не самых худших ученых? Один Лонг стоит десятерых. Пусть думает тоже. Рент набрал на селекторе код вызова научной группы и, откинувшись в кресле, стал ждать, стараясь не встречаться взглядом с Глебом, который даже молчать умел слишком вызывающе.

…Лонг поднес график к самому лицу, ощупал его и даже посмотрел на просвет. Создавалось впечатление, что он с трудом сдержался, чтобы не понюхать лист лавсана, словно сомневался в его реальном существовании.

— Это слишком невероятно для случайного совпадения. Придется проверить.

Координатор резким жестом остановил его.

— Интересно, каким образом вы собираетесь проверять? Вы знаете о дефиците актана?

— Да. Но робота в центр этой зоны придется послать.

— Одного робота?

— Не торгуйтесь, Рент. Вам все равно этого так не оставить. Пошлете, сколько понадобится, а пока одного. И желательно не «А» класса.

— Почему?

— У меня создалось впечатление, что чем проще будет механизм, тем дольше он там продержится.

— Ну, хорошо. «Жук» вас устроит?

— Да… Пожалуй. Только пусть с него снимут блоки автономного управления, а двигатели переключат на релейные радиокоманды, поступающие с пульта корабля.

— Я сам все проверю. — Глеб поднялся. — Через пару часов можно будет выпускать.

— Не забудьте добавить резервные блоки анализаторов и по четыре передатчика в инокамерах с каждой стороны. Так, чтобы в случае гибели автомата мы могли получить информацию.

— Значит, обратно мне его не ждать? — Рент вопросительно поднял брови, разглядывая хмурое лицо руководителя научной группы.

— Не знаю, Рент. Мы столкнулись здесь с чем-то таким… — Лонг пощелкал в воздухе пальцами. — Ну, в общем, по сравнению с этим цена одного автомата может оказаться ничтожной.


Внешне «Жук» напоминал подсолнечное семечко, увеличенное до размеров моторной лодки. Матовые металлические грани, сходящиеся к носу, создавали впечатление надежности. Лобовая броня «Жука» способна была отразить прямой удар лазерного луча. Наружу не выступало ни единого механизма. Не было видно даже швов. «Жук» представлял собой транспортное устройство, использовавшееся в особо сложных условиях.

На экране рубки управления виден был почти весь ангар, в котором располагался «Жук». Все было готово к пуску. В рубке вместе с Глебом сидели только Лонг и координатор. Словно не ожидая от эксперимента, затеянного Лонгом, ничего хорошего, Рент удалил даже дежурного и сам сел за пульт управления наружными автоматами. Уже одно это говорило о том, насколько серьезно отнесся он к решению Лонга отправить автомат в центр обнаруженной Глебом зоны.

«Жук» тяжело качнулся и медленно поплыл к эстакаде. Между ним и полом обозначилась узкая щель. Она постепенно расширялась и вскоре достигла полуметра. В этом пространстве не было ничего, кроме антигравитационного поля, нейтрализовавшего притяжение планеты. Автоматы на антигравитационной подушке были очень удобны. Их проходимость практически не имела ограничений, но из-за большого расхода энергии использовались они редко.

Медленно, словно нехотя, дверь шлюза отошла в сторону, пропуская аппарат под мощные потоки облучений дезинфикаторов.

На экране замигал зеленый огонек, означавший, что стандартная процедура подготовки автомата к выходу закончена.

«Мы можем дорого заплатить за свое чрезмерное любопытство, — неожиданно подумал Глеб, впервые почувствовав, что опасения координатора не так уж беспочвенны. — Насколько проще и спокойней было бы закончить стандартные исследования и убраться с этой планеты восвояси, предоставив разбираться во всем специальной научной экспедиции, которую, впрочем, могут и не послать: слишком дорогое удовольствие. Да и не сможем мы теперь просто так уйти отсюда, никогда себе этого не простим». Менять что-нибудь было уже поздно. Наружная дверь шлюза, медленно развернувшись, образовала пандус. По нему тяжелая машина могла плавно опуститься на поверхность планеты.

Каждый раз, когда открывался центральный транспортный люк, Глеба поражала толщина основной корабельной брони. Слой металла, слагавший пандус, был значительно больше его ширины, и вся конструкция от этого выглядела неоправданно громоздкой.

Как только «Жук» съехал с пандуса, Рент увеличил мощность двигателя, и сразу же изображение на экране смазалось от волны раскаленных газов. Следящий автомат тут же переключился на более высокий ярус, и теперь на экране стала видна значительная часть заваленной скальными обломками поверхности планеты. Над всем этим первозданным хаосом, почти сливаясь с ним по цвету, медленно ползло металлическое семечко.

— Ты не хочешь вернуть людей на корабль? — спросил Лонг, словно ему передалась тревога, которую ощущал Глеб с того самого момента, как вернулся из карьера и начал собирать первые данные для вычислителя.

— Зачем? Мы всего лишь послали транспортный автомат в один из секторов планеты. Ты хочешь, чтобы я каждый раз из-за такого пустяка останавливал работы? Или у тебя есть более определенные соображения?

— Нет… — Лонг сморщил свое и без того изрезанное морщинами лицо. — Я не думаю, что это опасно. Но это достаточно необычно. Мы не знаем, как себя проявит то, что скрыто в этой зоне. Ведь что-то там есть?

— Вы даже в этом не уверены. И вообще, позвольте мне самому решать, что здесь опасно, а что нет! — вдруг взорвался Рент. Слишком резко для ответа своему заместителю по научной части, фактически являвшемуся вторым человеком на корабле.

Теперь они молча смотрели, как «Жук» неторопливо плыл над скалами, напоминающими ледяные торосы. Казалось, в этом месте по поверхности планеты с размаху бил огромный молот. Но скалы постепенно понижались. Все чаще между ними появлялись проходы, словно кто-то огромным шершавым языком вылизывал среди камней широкие прогалины. Рент увеличил скорость и направил машину в одну из таких прогалин. Развернувшись на ровном месте, «Жук» вздрогнул и рванулся вперед.

Взглянув на показатель скорости, Глеб заметил, что стрелка далеко еще не доходит до средней отметки. Мало того, она медленно катилась назад. Видимо, координатор тоже заметил это, потому что резко, до отказа, передвинул тумблер, управляющий мощностью двигателя, и включил форсаж. Машина снова рванулась вперед. Стрелка прыгнула почти в самый конец шкалы. На экране, показывающем местность с бортовых передатчиков, мелькнула знакомая стена ущелья. Теперь «Жук» вошел в зону, в которой до сих пор еще не бывали ни люди, ни их машины. Всего двадцать километров отделяло его от центра таинственного пятна, вычерченного Глебом на карте планеты. Неожиданно изображение, транслируемое бортовыми передатчиками «Жука», потеряло четкость. Глеб крутанул настройку, но стало еще хуже.

— Что там такое?! — сразу же рассвирепел Рент. — Вы что, не можете держать настройку?

— Настройка здесь ни при чем!

— Тогда что же?

— Откуда я знаю! — огрызнулся Глеб. — Я не связист! Вы слишком засекретили наш эксперимент. Здесь могут понадобиться разные специалисты.

— Хорошо, — неожиданно согласился Рент. — Пригласите всех, кого считаете нужным. И увеличьте мощность управляющих передатчиков, машина нечетко выполняет команды. Если не хватит энергии, я запущу главный реактор, — сквозь зубы добавил координатор.

— Кажется, он начинает забывать про экономию, — пробормотал Лонг.

Несколько минут ушло на то, чтобы объяснить вошедшим в рубку специалистам создавшуюся ситуацию. За это время «Жук» заметно потерял ход. Стрелка скорости, несмотря на полностью выжатый форсаж, болталась где-то посредине шкалы.

— Ну, так что там с передатчиками? — нетерпеливо спросил Рент. — Машина выходит из-под контроля. Что это, наводки? Экран?

— Нет. И то и другое наши приборы сразу же определяют, — уверенно ответил главный инженер. — У меня такое впечатление, что дело в самой машине.

— Да, — подтвердил связист. — Похоже, начали разрушаться телеобъективы «Жука». Смотрите: рябь на экране имеет характерную структуру.

— Почему же молчат бортовые анализаторы? Они должны реагировать на любое внешнее воздействие!

— Мне кажется, дело в том, что внешнее воздействие отсутствует. Все поля в норме, даже радиоактивный фон не увеличился!

— Попробуйте взять левее, — вдруг вмешался молчавший до сих пор Лонг.

— Но там же скалы!

— Именно поэтому. Мне кажется, местность в остальных местах что-то уж слишком выровнялась.

«Жук» покатился в левый угол центрального экрана. На бортовых экранах замелькали нечеткие изломанные вершины. Временами изображение исчезало вовсе. Лонг согнулся над самым экраном, что-то стараясь там рассмотреть. Он то и дело включал увеличение и фиксаторы, словно забыл, что изображение автоматически записывается центральным автоматом. Глеб хотел сказать ему об этом, но не успел.

Скалы неожиданно кончились. На какое-то время изображение на экране стало почти резким. Впереди, насколько позволяли объективы, виднелась ровная песчаная плешь. Лонг стремительно нагнулся и включил максимальное увеличение. Песок приблизился, заполнил собой экран. Глеб не сразу понял, что его так поразило. И вдруг вспомнил, что на планете нет атмосферы и, значит, не может быть ни воздушной, ни водной эрозии. Какая же сила превратила здесь скалы в песок?

— Похоже на пыль, — пробормотал Лонг. — Нет определенной формы. Я не могу рассмотреть отдельные песчинки, не хватает резкости. Да сделайте же что-нибудь!

Глеб отстранил оператора и сам взялся за верньеры автоматического управления «Жуком». На какое-то время ему удалось выровнять машину, стабилизировать ее положение, и объективы теперь держали изображение в центре экрана, но это мало помогало, предательское помутнение пятнами расходилось по всем экранам.

— Это все-таки объективы. Поверхность линз разрушается.

— Возьмите пробы этого песка! — приказал Рент.

Глеб отстучал шифр команды, и почти в ту же секунду из кормового отсека «Жука» вытянулась длинная когтистая лапа пробоотборника. Но не успела она коснуться почвы, как вся ее нижняя часть потеряла резкие очертания и стала расплываться, словно пробоотборник опустили в расплавленный металл.

— Какая температура за бортом аппарата?

— Минус сто восемьдесят по Цельсию.

— Верните его. Дальше продвигаться бессмысленно. По-моему, машина окончательно теряет управление, — сказал, наконец, Лонг.

Но было уже поздно. Верхние объективы наружного обзора давали еще сносное изображение. Они отчетливо видели, как в нижней части аппарата, в том месте, где из днища выходили широкие раструбы антигравитаторов, отваливались какие-то детали и сразу же бесследно тонули в этом странном песке, словно под днищем «Жука» была не твердая поверхность планеты, а некая неведомая жидкость.

— Определите коэффициент упругости почвы! И попробуйте прикрыть аппарат внешней защитой.

— Слишком далеко, — ответил инженер.

— И слишком поздно… — тихо добавил Глеб.

— Все! — сказал инженер. — Аппарат неуправляем.

На обзорном экране было видно, как «Жук», вздрогнув, остановился и вдруг стал медленно разваливаться на части. Потрясенный Глеб видел, как массивная обшивка из силиконовой брони треснула, словно яичная скорлупа, и стала разъезжаться по швам. Из нее вывалились какие-то детали, точно внутренности раненого животного. «Жук» в последний раз дернулся. Потом от него отделилась вся корма вместе с ходовой частью, и изображение на экранах исчезло. Они видели только общий план скал, среди которых совсем недавно скрылся их посланец. Это работали автоматические трансляторы геологов, установленные на самом обрыве. Но оттуда было слишком далеко до места катастрофы.

Глеб почувствовал острую досаду на себя за то, что не догадался одновременно с «Жуком» перевести на нужную орбиту один из спутников наблюдения. Теперь, прежде чем они получат нужный квадрат в секторе обзора, пройдет не меньше часа.

Увидев, что он начинает набирать код поправок на пульте Центавра, так окрестили они свой корабельный компьютер, координатор остановил его:

— Спутник нам не поможет. С высоты все равно ничего не видно, а если опустить его ниже, с ним, скорее всего, случится то же, что с «Жуком». Здесь нужны танки высшей защиты. Что об этом думает мой заместитель по научной части?

Лонг пожал плечами:

— Я не факир и гадать не умею. Чтобы вам ответить, мне нужны обломки «Жука» и хорошо бы немного этого песка. Но с танками я не стал бы торопиться.

— Это еще почему?

— Потому что, если в однородной среде имеет место совершенно явная флуктуация, характер которой нам неизвестен, лучше всего собрать дополнительные данные, прежде чем грубо вторгаться в саму структуру.

— Иными словами, не стоит дразнить гусей, — добавил главный инженер. — Что ж, я, пожалуй, с вами согласен.

— А я нет! — решительно вмешался Глеб. — Теперь мы просто обязаны узнать, что там такое. Наблюдения со стороны ничего нового не дадут, а если последовать вашей рекомендации, мы попросту не успеем ничего выяснить. Вторую неделю только тем и занимаемся, что наблюдаем со стороны, выполняя график работ. Но иногда стоит вспомнить о том, что поисковая служба создавалась на Земле вовсе не для подсчета запасов полезных ископаемых на чужих планетах.

— Для чего же, Глеб? — спросил координатор, с интересом рассматривая своего второго пилота, словно видел его впервые.

— Для того чтобы искать и хоть иногда находить что-то новое! Неизвестное человечеству! Вот такое, например! — Танаев зло постучал по погасшему экрану.

Несколько секунд все молчали.

— Готовьте танки, — приказал координатор. — Всех людей возвратить на корабль! Аврал по стартовому расписанию.

За бортом корабля шла срочная погрузка. Со всех сторон тянулись длинные цепочки транспортных автоматов. Их суставчатые лапы с присосками на концах легко преодолевали рытвины и неровности первозданной поверхности планеты, лицо которой еще не бороздили ленты дорог. Казалось, сотни термитов возвращаются домой с добычей. На спинах автоматов виднелись решетчатые детали не полностью размонтированных конструкций буровых установок. Хорошо отработанная программа авральной погрузки предусматривала проведение окончательного демонтажа уже внутри корабля, после старта.

В движениях кибов не было видно ни малейших перебоев, суеты или спешки. Строго соблюдалась очередность в погрузке наиболее важного оборудования.

Грузовые люки корабля один за другим заглатывали бесчисленные подъемники. И во всем этом механическом исходе почти не видно было людей.

Кары с работавшими на планете группами должны были показаться через несколько минут. Пришло, наконец, сообщение о том, что демонтаж закончен, к кораблю подтягивались со всех сторон последние грузовые автоматы. Все его чрево заполнили хорошо знакомые звуки предстартовой подготовки. То и дело всхлипывали упрятанные в переборки электромоторы. Свистели продуваемые на холостой тяге дюзы вспомогательных реакторов, хрустели и лязгали сочленения бесчисленных механизмов. Казалось, корабль, проснувшись, разминал свои могучие механические лапы, словно присевший на корточки зверь, готовый к прыжку.

Чтобы лучше видеть погрузку, Глеб подключил часть экранов к локаторам подходивших автоматов. Со стороны четырехгранная пирамида корабля, расширявшаяся книзу, производила впечатление колоссальной мощи. Так оно и было. Земля располагала всего тремя кораблями такого класса. Они использовались лишь для самых дальних разведок, в особо трудных условиях. Полная автономия, резервы топлива, достаточные для того, чтобы противостоять чудовищным гравитационным полям. Мощнейшая защита нейтринных полей, лазерные пушки, генераторы антиматерии. Казалось, ничто в космосе не могло противостоять этому стальному исполину. «Не слишком ли мы самоуверенны? — спросил себя Глеб. — Бывали случаи, когда на Землю не возвращались экспедиции, снаряженные не хуже нашей». После всего, что случилось с «Жуком», он все никак не мог отделаться от чувства нарастающей тревоги, словно знал, что времени у них остается совсем немного. За долгие годы работы в дальней разведке он привык доверять своим предчувствиям. «Упреждающее чувство опасности — совершенно необходимое качество пилота звездных рейсов», — сказал как-то в школе четвертой ступени его любимый преподаватель Ромов. Тогда он не совсем понял, что тот имел в виду, сейчас он осознал это слишком хорошо.

Рука словно бы сама собой тянулась к аварийному переключателю, ему хотелось сломать неторопливое, четко спланированное отступление механических насекомых, ускорить его авралом первой срочности… Ведь за бортом оставались люди… Но приказ есть приказ, он сдержал себя и лишь подключился к группе Кленова, ближе всех находившейся к опасной зоне, в которой так недавно и неожиданно окончил свое путешествие механический «Жук».

На экране вновь мелькнул знакомый карьер. Автомат включил трансфокатор, и Глеб крупным планом увидел садящихся в кар людей. Площадка, где совсем недавно стояли многочисленные бурильные автоматы, уже опустела. Глеб не стал включать вызов, чтобы лишний раз не отвлекать Кленова от дела, он просто пересчитал людей. Все восемь человек были на месте. Кар тронулся и стал медленно выползать из карьера. Глеб потянулся к тумблеру, чтобы переключиться на группу Мстислава, и вдруг замер с протянутой рукой. За противоположной стеной карьера, в той стороне, откуда не вернулся «Жук», что-то происходило. Словно невидимый раскаленный ветер дунул на скалы, слагавшие северную стену карьера, и теперь они медленно и бесшумно оседали на глазах у Глеба. Пыль в безвоздушном пространстве планеты не могла подняться над поверхностью, и поэтому вся катастрофа выглядела нереально, как в дурном сне.

На экранах носовых локаторов, дававших обзор местности с верхней точки, это выглядело так, словно гигантское щупальце медленно и неуверенно тянулось сквозь скалы наперерез кару с людьми. Но никакого щупальца не было. Было что-то невидимое, нечто разрушавшее на своем пути скалы… Глеб нажал сигнал общей тревоги и сразу же вызвал Кленова:

— Максимально увеличьте скорость! Возьмите на двадцать градусов восточнее. Вам наперерез идет…

Он запнулся, потому что не мог подобрать нужного слова, его еще не было в лексиконе людей. Но слово не понадобилось. Кленов его понял:

— Мы видим, Глеб. Но скорость увеличить не можем. У нас садятся аккумуляторы.

— Включите дистанционные энергоприемники. Я постараюсь вам помочь.

— Слишком велико расстояние… — ответил Кленов, однако спорить не стал. Выбор у них был не такой уж большой.

Над каром развернулся решетчатый зонтик антенны энергоприемника, и, не дожидаясь, пока автоматы наведения закончат расчеты, переключив энергопередатчик на ручное управление, Глеб толкнул педаль пуска. На экране хорошо был виден появившийся над каром голубой луч сконцентрированной энергии. Он показался Глебу слишком тонким и, пожалуй, слишком бледным. Взглянув на энергометр, он убедился в своих худших опасениях. Энергии не хватало даже для того, чтобы подзарядить аккумуляторы кара. Вопреки всем запретам, он мог бы попытаться подключить к энергопередатчикам главный реактор и раз в сорок увеличить мощность излучения. Но, во-первых, отключение контрольных блоков безопасности займет слишком много времени, во-вторых, малейшая ошибка в наведении луча такой мощности могла закончиться катастрофой для всей группы Кленова… Пока что он влил в антенну кара Кленова тот хилый желтенький лучик, которым располагал. Невелика помощь, но все же кар ощутимо увеличил скорость — увы, ненадолго… Луч слабел на глазах. Сужался, затухал, словно энергия бесследно растворялась в воздухе.

Кар на экране дернулся, резко изменил направление, пытаясь уйти в сторону. Теперь лавина, если можно было назвать лавиной неведомую силу, которая нагоняла кар, шла за его кормой. Они двигались примерно с одинаковой скоростью, и до кара оставалось еще метров сто. Четкой границы у этого разрушительного потока не было. Скалы начинали терять свою форму, оседать и словно бы оплывать от нестерпимого жара… Вот только дистанционные термы показывали минус двести по Цельсию — обычную температуру поверхности планеты. Кар тянул из последних сил, он дергался, то и дело теряя скорость, словно лишился всей своей мощности и не мог преодолеть пустякового подъема. Наконец, рванувшись в последний раз, машина встала. Глеб видел, как отодвинулся защитный колпак и тут же, отвалившись, покатился вниз. Из машины выскочили люди и побежали вверх по склону. Но они бежали медленно. Значительно медленнее неведомой силы, которая преследовала их по пятам. Нужно было что-то делать. Глеб почувствовал, как по лбу стекают крупные капли пота. Он попросту растерялся. Прошло не больше минуты с момента объявления общей тревоги, но ему казалось, что минула целая вечность, а он все еще был один в рубке и сам должен был принимать решение. Времени на раздумья не оставалось. Бежавший последним человек споткнулся и упал. Еще секунда, и будет поздно… Накрыть их защитным полем корабля с такого расстояния он не мог. Ни одна машина, посланная на помощь, не успеет… Что же делать? Что?! Мысли лихорадочно метались. Может быть, аналогия с извивавшимся щупальцем неведомого зверя помогла ему найти решение? Он не знал, из каких древних запасников памяти пришло решение. Отрубить! Отсечь эту дрянь от людей!

Еще один человек упал. Остальные уже не бежали. Они медленно, шатаясь, брели по склону. Кто-то остановился. Вот еще один и еще… Оборачивались, возвращались к упавшим товарищам…

Глеб схватился за рукоятки управления противометеорной пушки. Ближе всего к нему оказалось носовое орудие, оно допускало отключение автоматики. Это было то, что ему сейчас нужно. Орудие, рассчитанное на разрушение крупных материальных масс, оказавшихся на пути корабля, могло излучать и концентрировать в конце траектории мощные энергетические импульсы. У Глеба не было времени рассчитывать мощность. Он передвинул регулятор примерно на половину шкалы и сразу же поймал в перекрестье прицела середину потока. Чтобы не задеть людей аннигиляционной вспышкой, он вынужден был отвести прицел подальше, на самое дно ущелья. Какую-то Долю секунды нога, нащупавшая педаль пуска, еще медлила. То, что он собирался сделать, могло иметь самые неожиданные последствия. Но не было времени ни на раздумья, ни на детальный анализ ситуации. Одно он понимал совершенно четко: на глазах гибли его товарищи… Он нажал спуск. На экране полыхнул голубой сгусток взрыва. Однако он оказался намного меньше того, что Глеб ожидал увидеть, и самое поразительное — это последствия выстрела. Ничего не горело, не плавились окружающие скалы. Не расползалось во все стороны облако превращенной в пар и газы материи. Взрыв прошел тихо, по-домашнему, словно неведомая сила жадно впитала в себя почти всю его энергию.

— Отойди от пульта! — вдруг услышал он за своей спиной дрожащий от ярости голос координатора.

— Но ведь они… Они там…

И сразу же, как бы пресекая все его возражения, хлестнула в лицо уставная фраза:

— Космопилот Танаев, я отстраняю вас от должности!

Пошатнувшись, он встал, сделал шаг в сторону. Ни одной мысли не осталось в голове, ни обиды, ни горечи. Только боль за скорченные, беспомощные фигурки людей.

Секунду координатор сидел на его месте, обхватив голову руками, и ничего не предпринимал. Потом выслал отряд медиков на танках высшей защиты.

Глеб видел, как неуклюжие серые громады танков медленно, точно насекомые, ползут, перемалывая камни. Казалось, прошла целая вечность, пока они подошли к неподвижно лежащим людям и накрыли их своими защитными полями.

И все же надежда была. Сразу после выстрела Глеба разрушительная лавина прекратила свое движение. За все время, пока шли танки, она ни на миллиметр не продвинулась к людям.

Наконец в динамиках раздался искаженный голос главврача:

— Шестеро живы, отделались шоком, но двое…

— Кто?! — хриплым, незнакомым голосом выдохнул координатор.

— Максутов и Даров. Для них мы ничего не сможем сделать…

…Да, это были они. Те двое, что упали первыми и ближе всех оказались к краю смертоносного щупальца. Значит, его выстрел остановил смерть, ползущую к остальным. Теперь он мог уйти, но еще несколько секунд помедлил, разглядывая сгорбленную спину координатора. Видимо, тот почувствовал его взгляд, потому что, не оборачиваясь, проговорил:

— Возможно, на твоем месте я поступил бы так же, но это тебя не оправдывает. Ты не имел права использовать аннигиляционную пушку на чужой планете. Мне очень жаль, Глеб…

Это означало, что решение осталось в силе и в рубке ему больше нечего делать.

— Знаешь, Кен, у меня просто не было времени вспоминать параграфы инструкции! — Впервые Глеб назвал координатора по имени, словно подчеркивая, что с этого момента не считает себя обязанным придерживаться официальной субординации. Рент ничего не ответил, лишь ниже склонился над пультом. Его спина выражала какую-то нечеловеческую усталость, и, выходя из рубки, Танаев подумал, что годы обошлись с Кеном гораздо более жестоко, чем с ним самим.

— Что это было?

Лонг долго молчал, стараясь не смотреть на координатора.

— Я не знаю, Рент. Пока не знаю. Ответ нельзя получить немедленно. Нужны подробные исследования, нужно время.

Координатор взглянул на настенные часы.

— Я могу ждать еще шесть часов, не больше. Надеюсь, у вас теперь достаточно материалов. И, прежде всего, установите, что случилось с людьми.

— Медицинский сектор мне не подчиняется, — проворчал Лонг.

— Знаю. Твоя задача — выяснить, что именно нас атаковало. Что или кто… С медиками я поговорю отдельно. И запомни: шесть часов, ни минуты больше.

— А почему, собственно, такая спешка?

— Ты что, не понимаешь, насколько серьезно наше положение? Мы не знаем характер атаки, мы вообще ничего не знаем! И каждую минуту это может повториться. Ты можешь гарантировать, что эта штука остановится перед защитными полями нашего корабля? А что, если в случае повторной атаки она прошьет их навылет? Какие мощности необходимы, чтобы остановить эту смертоносную лавину? И вообще, что это такое, черт возьми?!


Центральная часть медицинского отсека корабля представляла собой современное диагностическое отделение, оснащенное новейшим оборудованием. Оно было специально приспособлено для обследования пациентов, вошедших в контакт с флорой и фауной чужих планет.

Сканирующие электронные микроскопы, сложнейшие анализаторы, аппаратура для микротомии тканей, газовый, спектральный и, наконец, нейтринный анализ — все было к услугам расположившихся здесь специалистов.

Непосредственно к диагностическому отделению, отгороженный от него прозрачной стеной, примыкал карантинный отдел, автономно снабженный всем необходимым для поддержания жизни и лечения людей, вошедших в контакт с чужой флорой, полностью изолированный от всех остальных помещений корабля. И хотя в данном случае прямого контакта с иножизнью не было, самый тщательный осмотр скафандров пострадавших не выявил ни малейшего изъяна в их герметичной броне, тем не менее Брэгов, главный врач корабля, до выяснения причин поражения поместил сюда всех спасенных геологов.

Сразу же после вызова координатора и разговора с ним Брэгов попросил своих сотрудников сделать перерыв на два часа. Ему нужно было остаться одному и еще раз спокойно все обдумать. Он понимал, насколько важен его диагноз для установления причин того, что произошло, и поэтому не спешил с ответом на запрос координатора.

Развернув папку, Брэгов еще раз перечитал характеристики состояния пострадавших в момент прибытия спасательной группы: пульс сорок—пятьдесят, психомоторные рефлексы заторможены, молочная кислота в мышцах полностью отсутствует, понижена температура тела и особенно кожных покровов, уменьшен систолический минутный объем крови, снижены интервалы и ограничены амплитуды энцефалограмм и кардиограмм. Общее подавленное состояние организма на фоне острой сахарной недостаточности, симптомы которой, после принятых мер, сразу же пошли на убыль. Картина казалась настолько ясной, настолько не вызывающей сомнений, что Брэгов недовольно крякнул.

Сахарная кома, острая энергетическая недостаточность… Словно больным кто-то ввел смертельную дозу инсулина! Словно из их организма в одну минуту высосали все запасы энергии! Эта последняя мысль заставила Брэгова надолго задуматься. Здесь что-то было. Что-то, не имеющее непосредственного отношения к его пациентам. Ах да… роботы. Энергия, исчезающая из аккумуляторов… Если это так, если воздействие на человеческий организм оказывает неизвестное пока изменение параметров внешней среды, то его усилия напрасны, ему вряд ли удастся обнаружить фактор, ответственный за заболевание. Но за эту область исследований отвечают другие специалисты. Его задача совсем другая — десять, сто раз проверить, не осталась ли в складках скафандра или в глубинах человеческого организма неведомым путем проникшая туда чужая жизнь… Затаившаяся там до поры до времени, чтобы потом, набравшись сил, приспособившись к новой среде существования, начать свою грозную атаку.

У некоторых пациентов ясная диагностическая картина осложнялась разрушением наиболее сложных белковых молекул. Такие нарушения возможны при воздействии определенных органических ядов. Сами яды обнаружить не удалось, так же как не удалось установить, каким образом могли попасть эти яды в наглухо закрытые, полностью изолированные от внешней среды скафандры. Но это еще ничего не доказывало. Если яды все же сумели каким-то образом просочиться сквозь оболочку скафандров, их воздействие могло быть кратковременным, сыгравшим роль спускового крючка в сложной цепочке последствий. Значит, надо продолжать поиски. Значит, пока он все еще не может дать координатору определенный и обоснованный ответ на вопрос, что же, собственно, произошло с группой Кленова…


Притихший, с задраенными люками, отгородившийся от внешнего мира колпаками полей корабль напоминал сложенную из гранита мертвую пирамиду. Ничто не выдавало кипевшую внутри напряженную работу. Из отпущенных координатором на анализ ситуации шести часов прошло уже четыре.

Наиболее напряженная работа, малозаметная непосвященному взгляду, шла в лабораториях научного сектора.

Лонг вместе со своим постоянным напарником, молодым физиком Платовым, работали без перерыва. Лонг хорошо понимал Рента и знал, что дополнительное время отпущено не будет, что ответ должен быть получен за оставшиеся два часа. Но пока ничто не указывало на то, что исследования приближаются к конечному результату. Все работы велись дистанционно. Этого требовала элементарная безопасность. Камеры научного центра, снабженные сложными манипуляторами для работы с активными материалами, давали физикам такую возможность. Спасательная экспедиция привезла в специальном контейнере большую часть обшивки пострадавшего транспортера. Теперь ее разрезали на отдельные образцы, и каждая лаборатория вела собственный поиск.

Лонг и Платов работали с фрагментом наружной силиконовой обшивки транспортера. Изображение обломка, увеличенное в шестьсот раз, в виде объемной голограммы транслировалось прямо в центр лаборатории. Усталости они не чувствовали, но голод давал о себе знать. Чтобы не прекращать работы, заказали ужин по центральному транслятору прямо в лабораторию, и вскоре появился киб с подносом. Рент выключил сканирующий микроскоп, но голограмма осталась. Настройка лазеров требовала слишком много времени. Несколько минут оба молча сидели на небольшом диванчике в стороне от пульта. Кофе показался Лонгу слишком горьким, а печенье, битком набитое микроэлементами и витаминами, приторно сладким. Он почти силой заставил себя проглотить несколько глотков обжигающей горячей жидкости.

Приглушенное освещение, чуть слышное шипение лазеров, щелчки фиксаторов на пульте и, в особенности, увеличенное, заполнившее собой половину комнаты изображение искореженного металлического обломка создавали в лаборатории странную, нереальную обстановку. Впервые за двенадцать часов, с момента первой атаки на «Жука», Лонг позволил себе небольшой отдых. Возможно, ему не хватало именно этого, чтобы дать возможность мозгу в мозаике фактов, выхваченных из реальности сумасшедшего дня, увидеть какой-то осмысленный рисунок… Впрочем, он разглядел его не сразу.

— Вы были у петрографов? Что у них нового? — спросил он Платова, хотя прекрасно знал, что в механической структуре металла нет ответа на загадку, с которой они столкнулись.

— Все то же самое. Повышенная хрупкость. Они не могут установить точную причину. Похоже, ослабли связи в зоне контакта отдельных молекул металла. Все остальное в норме. Температура плавления, упругость, твердость — все параметры. Только эта странная хрупкость.

— И, конечно, никаких следов теплового воздействия?

— Не только теплового. Вообще нет признаков какого бы то ни было постороннего энергетического воздействия! Даже при облучении мягкими альфа-частицами в материале должны были возникнуть следы остаточной радиоактивности, ее наверняка уловили бы наши приборы. Внешнее воздействие не могло пройти бесследно, даже если это был неизвестный нам вид энергии. Я ничего не понимаю… Чепуха какая-то получается, что мы доложим координатору?

Лонг долго молчал, уставившись на расплывшееся, нерезкое в этом углу изображение обломка.

— Вы помните срез с характерным рисунком? Кажется, номер сорок два-четыре? По-моему, там что-то было. Давайте еще раз посмотрим. — Он подошел к пульту и набрал код.

Засветился большой экран сканатора, в его глубине четко обозначились узловые центры кристаллической решетки. Появились расплывчатые сероватые тени электронов.

— Видите, в левом углу. Нет ядра атома кремния. Соседние ядра кислорода и титана еще сохраняют общую структуру решетки, но узлового атомного ядра нет. Может, причина повышенной хрупкости именно в этом?

— Ну, один атом еще ни о чем не говорит… — проворчал Лонг. — Дайте задание машине подсчитать количество таких нарушений, скажем, в кубическом миллиметре вещества, тогда посмотрим.

Платов, манипулируя клавишами пульта, набрал нужный код команд. Серия зеленых контрольных огней известила о том, что программа принята и прошла анализаторный блок. Почти сразу же изображение на экране вздрогнуло и исчезло, сменившись едва уловимым для глаз мельканием. Скорость, с которой машина меняла глубину среза, как всегда, оставалась за порогом человеческого восприятия. Теперь нужно было только ждать. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем звонок известил об окончании программы и на контрольном табло засветился ряд семизначных цифр.

— Восемь в шестнадцатой степени?.. Вы правы. Это не может быть случайным. Давайте снова тот срез. Вы проанализировали топологию всех внешних треков?

— Да, получается очень любопытная картина. Похоже, облучение шло с одной стороны. Сорок два градуса от полюса на топокарте.

— Иными словами, это результат выстрела нашей пушки?

— Совершенно верно. Но обратите внимание на энергию воздействия. Она очень ослаблена. Такое впечатление, как будто взрыв был, по крайней мере, километрах в десяти.

— А на самом деле?

— Тысяча триста метров. Обшивка должна была оплавиться.

— Любопытно…

Лонг взъерошил волосы, прошелся по лаборатории и неловко дернулся, столкнувшись с бестелесным изображением металлического обломка.

— Да уберите вы его! Теперь он уже не нужен.

Платов выключил голограмму. В комнате сразу стало непривычно просторно.

— Самое любопытное не хрупкость, не бесследное исчезновение отдельных атомов, — задумчиво проговорил Лонг. — Скажите мне, куда девался фон космического излучения? На планете нет атмосферы, и он вроде бы должен усилиться. В зоне посадки корабля это так и есть, но, судя по материалу обшивки, в этом загадочном районе фона не было вообще, или он был так ослаблен, что в данном материале не осталось никаких следов.

Несколько секунд Платов внимательно смотрел на Лонга, почувствовав, но еще не осознав до конца всю важность его последнего замечания.

— Нет не только фона, — продолжал Лонг. — Нет следов внутриатомного распада. А он должен был быть. Хотя бы от воздействия нашего взрыва. Атомы кремния не могли исчезнуть бесследно, они должны были оставить после себя хотя бы траектории альфа-частиц! Нам придется проделать один небольшой эксперимент. Пойдемте к навигаторам. Нам понадобится их помощь.

В рубке дежурил какой-то стажер. Увидев начальника научного отдела, он даже встал с кресла, только что не вытянулся по стойке «смирно» от почтительности. Лонгу не хотелось, чтобы у мальчишки были потом неприятности, разрешение на запуск зонда, который ему потребовался, нужно было получить у кого-нибудь постарше.

— Где Танаев?

— Вы разве не знаете? — стараясь предотвратить неловкий разговор, вмешался Платов.

— Подождите, — остановил его Лонг, — мне нужен Танаев.

— Пилот Танаев отстранен. Так решил координатор.

— Это что еще за новости? Мне нужен Танаев! Вызовите координатора.

Не дождавшись, пока практикант наберет код, Лонг нетерпеливо шагнул к видеофону.

— Говорят, ты отстранил Танаева?

— А в чем дело? — Координатор смотрел с экрана своими маленькими сонными глазками куда-то в сторону, но Лонг по опыту знал, что этот его неопределенный, направленный в сторону взгляд замечает куда больше, чем любой из них.

— Мне нужен Глеб!

— Ну, так и вызови Глеба. Если ты забыл его личный код, посмотри в справочнике.

— Он мне нужен здесь, в рубке!

— Ну, знаешь, Лонг! Я не вмешиваюсь в дела твоего отдела, так что позволь и мне самому решать, кто должен быть в рубке, а кто нет. Что тебе, собственно, понадобилось?

— Ракетный зонд!

— И только-то? Тебе его запустит любой стажер. Леонов, возьмите координаты, заказ оформите как обычно, по разделу научного отдела. — Рент отключился.

Секунду Лонг с интересом смотрел на погасший экран.

— Он забыл спросить у меня, куда именно собираюсь я запускать этот зонд… Может быть, это и к лучшему. История с Глебом, видно, совсем выбила старика из колеи.

Лонг повернулся к стажеру, все еще навытяжку стоявшему перед пультом.

— Есть у вас на складе термитные снаряды?

— Термитные?.. Не знаю… Я сейчас проверю… Я никогда не слышал про такие…

— Еще бы вам о них слышать… В крайнем случае, закажите начинку химикам. Это необязательно должна быть термитная смесь. Годится любая, способная гореть в безвоздушном пространстве.

Из-за отсутствия атмосферы им пришлось направить зонд почти прямо в зенит и ждать двенадцать минут, прежде чем ракета вернулась к планете по баллистической траектории в нужной Лонгу точке. Опасаясь, что тормозные двигатели могут не сработать вблизи зоны, Лонг попросил практиканта включить их как можно раньше. Очевидно, юноша расценил просьбу Лонга как недоверие к его профессиональным способностям и стал спорить:

— Зонд наверняка разобьется, если израсходует запас тормозного топлива вдали от поверхности!

— Все же включите их как можно раньше, — проворчал Лонг, — иначе мы вообще лишимся удовольствия наблюдать за этим зондом.

Он оказался прав. Яркая звездочка ракетных двигателей на экране обзора вдруг потускнела и метров за триста до поверхности планеты исчезла вовсе.

Стажер лихорадочно крутил на пульте какие-то регуляторы, стараясь повторно включить отказавшие двигатели.

— Перестаньте. Это бесполезно. Дайте обзор через носовые телескопы.

Заранее рассчитывая точку посадки зонда, Лонг выбрал лощину, вклинившуюся в зону разрушений таким образом, что корабельные телескопы могли наблюдать за местом падения зонда. На обзорных экранах появилось изображение ровной, покрытой слоем пыли поверхности.

— Это самый край зоны. Возможно, здесь толщина пылевого покрова не так велика и зонд не провалится, тогда мы что-нибудь увидим… Вот он, смотрите!

На экране мелькнуло узкое длинное тело ракеты. Тормозные двигатели частично замедлили ее падение, но она потеряла ориентировку и падала, беспорядочно кувыркаясь. Видимо, Леонов ошибся в корректировке, потому что ракета явно недотянула до песчаной лощины. Она ударилась о камни на самом краю пылевой зоны. Корпус раскололся на несколько частей, из него выкатился удлиненный цилиндр термитной бомбы, подпрыгнул несколько раз и остановился у линии, за которой начинался песок.

— Извините… Двигатели выключились слишком рано, иначе я бы смог откорректировать…

— Не беспокойся! — Лонг обнял стажера за плечи. — Все получилось как надо, только бы взрыватель сработал!

— Что здесь происходит? — послышался у них за спиной недовольный голос координатора.

— Запускаем зонд, как видите. Тот самый, о котором я вас просил.

— Зонд я вижу! Но кто вам позволил направлять его в зону?

— Поверь, Рент, это было необходимо. К тому же он не в зоне. Рядом, но не в зоне. — Не отрываясь, Лонг смотрел на секундомер. — Вот сейчас, сейчас должен сработать…

— Что еще вы задумали?! Что там у вас такое?

— Всего лишь термитная бомба. Детская хлопушка, не более, успокойтесь. Это просто эксперимент с пиротехникой. Вот! Смотрите! Дайте самое большое увеличение! Да направьте же объектив точнее, на самый цилиндр!

Цилиндр теперь заполнил весь экран, его оболочка треснула, изогнулась, выворачивая наружу кипящую и бурлящую начинку.

— Так я и думал! Разве это горение?! Она едва светится. Измерьте температуру! Быстрее!

Леонов включил дистанционный пирометр, навел его перекрестие на разлившуюся вязкой лужицей желтоватую массу и щелкнул тумблером. Стрелка на шкале подпрыгнула и остановилась у отметки «шестьсот».

— Шестьсот градусов вместо двух тысяч! Всего шестьсот…

Масса на экране уже не пенилась и не светилась, теперь она застыла бесформенной глыбой, стрелка пирометра стремительно откатывалась назад.

— Все. Фейерверк окончен.

— Так, может быть, ты все же объяснишь, для чего тебе понадобилось устраивать этот спектакль?

— Мм? Ах да, это… Подожди, Рент… — Не обращая никакого внимания на координатора, Лонг стремительно метался по рубке, Рент терпеливо ждал. Наконец, в очередной раз наткнувшись на боковое кресло, Лонг остановился.

— Все сходится. — Он достал карманный калькулятор и с полминуты что-то подсчитывал. Потом взглянул на результат, на Рента, прищурился и тихо присвистнул. — Кажется, я знаю, что там происходит, Рент. Энтропия увеличена примерно в тысячу раз. Может быть, даже в десять тысяч. Степень увеличения, очевидно, меняется в зависимости от расстояния до центра зоны.

Платов остолбенел. Он вместе с Лонгом провел все исследование, но этот вывод казался ему слишком фантастичным. Он хотел возразить, но его опередил координатор:

— Энтропия, если не ошибаюсь, всегда и везде была неизменной. К тому же, насколько я понимаю, это просто условная величина, измеряющая…

— Совершенно верно! — подхватил Лонг. — Это всего лишь условная величина, определяющая баланс энергии в нашем мире. Статистическая физика рассматривает энтропию как величину, определяющую вероятность пребывания системы в данном состоянии. Так вот, состояние любой энергетической системы в этой зоне резко изменяется в сторону уменьшения энергии и нарастания энтропии… Именно поэтому реакция горения, распада атомов, да и любые другие реакции, связанные с расходом энергии, уже не могут протекать нормально. Баланс нарушен. Энергия уходит, как сквозь дырявое сито.

— Куда же она уходит?

— Если мы с тобой это выясним, нам поставят памятник еще при жизни. Можешь не сомневаться.

— Хорошо. Допустим. Что могло вызвать такое резкое нарушение? Каково происхождение этого поля?

— Ты хочешь спросить — искусственно ли оно? — Лонг усмехнулся. — Я даже не знаю, поле ли это? Наши приборы не обнаружили никакого материального воздействия, мы можем наблюдать лишь следствия, следствия изменения энергетического баланса в окружающей среде. Даже степень воздействия энтропийного поля, как ты его окрестил, можно подсчитать только косвенно, так что спроси что-нибудь полегче.

— Однако эта твоя теоретическая величина разрушает вполне реальные скалы. Уничтожает механизмы и убивает людей. И впредь любой эксперимент, связанный с воздействием на внешнюю среду, будешь согласовывать со мной. Здесь не лаборатория, а чужая планета. И ты мне еще не сказал самого главного: можно ли от этого защититься?

— Если учесть данные эксперимента Танаева с выстрелом…

— Вот как? — перебил координатор. — Эта авантюра уже называется экспериментом?

— Если учесть данные, полученные после выстрела, — невозмутимо поправился Лонг, — то получится, что достаточно мощное выделение энергии как бы насыщает энтропийное поле, нейтрализует его на участке воздействия. Не дает продвинуться дальше. Я надеюсь, что наши защитные поля, выделив достаточную энергию, смогут нейтрализовать энтропийное воздействие. Впрочем, это еще надо просчитать.

Впервые за этот тяжелый и бесконечно долгий рейс у Танаева появилось свободное время. Никогда раньше Глеб не подозревал, что избыток свободного времени может превратиться в нечто почти вещественно враждебное. Лишь в первый день, справившись с приступом обиды, он ходил по кораблю, отрешившись от его дел и проблем, и убеждал себя, что это доставляет ему удовольствие. Мысли текли спокойно, почти лениво, словно он выключил внутри себя бешено вращавшийся мотор и теперь двигался на холостом ходу.

Его послужной список не испортить. Даже отстранение от должности не будет иметь особого значения на околоземных рейсах, если он захочет летать. Еще раньше он решил, что этот дальний рейс — для него последний. Значит, так оно и будет.

Огромный корабль казался ему во время бесцельных прогулок по жилым уровням и техническим палубам раздражающе тесным.

Конечно, это не пассажирский лайнер. Все здесь строго рационально, сурово и просто, все подчинено одной-единственной цели — преодолению пространства. Если он захочет — он сможет летать на пассажирских лайнерах даже в должности координатора. Специалисты его класса высоко ценятся на околоземных трассах.

Раздражение во время бесконечных прогулок Глеба по кораблю постепенно накапливалось, и ему казалось, что виноват в этом сам корабль: излишне суровый, излишне рациональный, излишне равнодушный к нему. Здесь нет места посторонним, нет места пассажирам. Для них не предусмотрено ни развлечений, ни дел. Конечно, отстранение от должности пилота еще не означало, что он полностью выключен из всей жизни экипажа и свободен от всех обязанностей. Но после всего, что произошло, он не собирался навязывать свои услуги кому бы то ни было. Если в нем не нуждались — он как-нибудь обойдется.

После того как первая вспышка обиды улеглась, Глеб во многом согласился с Рентом. В конце концов, ситуация, в которой оказался координатор, была Далеко не самой легкой. Правда, сам он чисто интуитивно предотвратил своим выстрелом самое худшее. Там действительно могло оказаться что угодно. Но непродуманные действия чаще приносят вред, а не пользу. И, конечно, Рент не мог оставить это без последствий. Возможно, люди оказались на пути разрушительного потока совершенно случайно. А тот, кто его направлял, если, конечно, кто-нибудь его направлял, не желал им ни малейшего зла.

Нажав на спуск корабельного орудия, он словно подвел некую невидимую черту, за которой мирное разрешение конфликта с неведомой силой, обосновавшейся на планете, становилось весьма проблематичным. И, возможно, именно из-за него они так и не разгадают тайны этой планеты. Потому что теперь Рент вряд ли разрешит продолжать исследования. Спрятавшись за броню корабля, они смогут наблюдать лишь следствия. А ответа на вопрос, откуда взялась таинственная разрушительная сила, кто ее направляет, люди не узнают никогда. Слишком дорогое удовольствие посылать на такое расстояние новую экспедицию, слишком возрос риск ответного воздействия после его решения открыть огонь…

Глеб понимал Рента, даже соглашался с ним и все равно не мог его до конца простить. Потому что тогда в рубке дежурил он, и это было его право — принимать решения. Он принял не самое худшее по результату. И еще неизвестно, несмотря на все эти мудрые рассуждения, кто больше прав: он или Рент…


Вызов раздался вечером, когда Глеб, сидя в своей каюте, разыгрывал третью партию в шахматы с Центавром. Собственно, шахматы как таковые его мало интересовали. Он хотел разгадать замысел психологов, так запрограммировавших Центавра, чтобы тот выигрывал в среднем каждую третью партию. Но не просто каждую третью, а только ту, в которой Глеб выкладывался чуть выше своих обычных возможностей. В результате игра приобретала известный интерес.

Синяя лампочка, вспыхнувшая под экраном интеркома, означала, что вызов неофициальный, идущий по личному каналу. Помедлив секунду, Глеб включил интерком.

Рент сидел, ссутулившись за маленьким столиком своей каюты. Экран давал его лицо крупным планом. Больше ничего нельзя было рассмотреть. Глеб дорого бы дал за возможность побывать в каюте Рента хоть раз, чтобы составить более подробное впечатление о личности координатора. Ренту было нелегко начать разговор. Он медленно, почти с видимым физическим усилием подбирал слова, и Глеб не собирался ему помогать.

— Я решил послать танки в центр зоны.

Он остановился, словно ожидая ответа, но, так как Глеб не прореагировал на его сообщение, продолжил:

— Лонг считает, что всякая новая информация, даже косвенная, об этой зоне обладает огромной научной ценностью. Я решил его поддержать.

— Но из-за этой ли «научной ценности» ты пошлешь туда танки? Слушай, Рент, мы с тобой летаем не первый год, и ты мог бы сказать мне прямо, что тебе не с чем возвращаться на базу. А танки… Это не лучший выход. Скорее всего, они просто не вернутся.

— Я ведь не советоваться с тобой хотел. Танки — дело решенное… Научный отдел гарантирует, что мощности их защитных полей будет достаточно. Мы сможем посмотреть, что происходит в центре этого пятнышка. Рад? Вижу, что рад, что бы ты там ни говорил.

— Ну и чего ты хочешь от меня?

— Мне нужен руководитель в группу техников, которая будет готовить танки. Ты хорошо изучил работу механизмов в местных условиях. Да и вообще это слишком дорогое удовольствие — разбрасываться специалистами твоего класса в нашем положении…

— Это приказ или просьба?

— Можешь считать, что просьба.

— В таком случае, я отказываюсь.

— Вот как…

— Да, и ты постарайся больше не обращаться ко мне с просьбами.

— Хорошо. Я постараюсь. А сейчас иди, принимай группу. Кто из нас прав, не нам с тобой решать.

— Начальство базы в таких вопросах — тоже не лучший судья.

— Вот тут я с тобой согласен. Я не это имел в виду. Ты как-то обмолвился о задачах дальней разведки, помнишь? «Искать и хоть иногда находить что-то новое, неизвестное раньше…» А ты по этому неизвестному из пушки. Конечно, когда гибнут товарищи, трудно решать такие вещи, кажется, просто невозможно решить, но тем не менее надо. Такая у нас работа. Не можешь — лучше уйди от пульта! Нельзя забывать, что мы здесь гости.

— А танки ты все-таки посылаешь…

— На танках не будет оружия. Только приборы и защитное поле. Прежде чем уйти, мы обязаны выяснить, что там такое. Хотя после твоего выстрела неизвестно, чем это обернется. Это ты понимаешь?

Глеб отвел глаза, потом едва заметно кивнул.

— Ну вот и прекрасно. Иди, принимай группу.


Нижний ангар был самым большим помещением корабля. Здесь размещались его наиболее мощные транспортные и универсальные механизмы, предназначенные для планетных работ. Всю правую половину занимали четыре танка высшей защиты. В замкнутом пространстве ангара их неуклюжие, тяжеловесные махины казались неоправданно огромными и напоминали Глебу уснувших хищных динозавров.

Главный техник встретил его приветливо. Маленькое круглое лицо Орлова лучилось улыбкой с легкой примесью сочувствия. И это злило Глеба. Лучше бы он откровенно выразил неудовольствие по поводу того, что «верхнее начальство» вмешивается в дела его отдела.

Нашествие «варягов» с верхних палуб всегда воспринималось техническими службами, расположенными в нижних отсеках, с, вообще-то, понятным Глебу неудовольствием. И приветливость Орлова объяснялась скорее всего тем, что известие о снятии Глеба с должности пилота уже успело распространиться по кораблю. Поэтому Глеб сухо отмел все попытки главного техника перевести разговор на общие темы и попросил как можно конкретнее и скорее ввести его в курс дела.

Два танка из четырех, в принципе, могли быть готовы в ближайшие шесть часов. С того момента, как научный отдел выдал официальное заключение о том, что защитные поля корабля в случае прямого удара энтропийной лавины смогут ее остановить. Координатор отменил шестичасовую готовность к старту. Теперь время перестало играть для них определяющую роль, хотя его дефицит по-прежнему ощущался во всем. Каждый лишний час, проведенный на этой планете, оборачивался для корабля колоссальными потерями энергии.

На танках уже заканчивалась проверка основных узлов и электронных блоков. Глеб вовсе не собирался выдавать себя за универсального специалиста и сразу же остановил Орлова, пытавшегося на беглом техническом жаргоне объяснить ему характеристики отдельных агрегатов.

— Меня интересует только общий график работ. Время, необходимое вам на контроль, и еще, пожалуй, вот что… Проведите двойную проверку блоков автоматического управления на ноль втором.

Впервые за весь разговор неприятная усмешка исчезла с лица Орлова, в глазах промелькнуло нечто, похожее на удивление.

— Можно узнать, почему вас заинтересовал именно ноль второй?

— Все механизмы, имевшие контакт с внешней средой на этой планете, нуждаются в самой тщательной проверке, а ноль второй участвовал в спасательной экспедиции.

— Я спросил потому, что у меня появилось сомнение по поводу замедления реакций в его блоках. Однако отклонения незначительны, в пределах нормы, и я не решился запрашивать время на дополнительную проверку. Сроки на подготовку нам отпущены очень жесткие.

— В таком случае замените его другим танком.

— Это невозможно. Ноль четвертый и ноль третий находятся на консервации. Для приведения их в рабочее состояние потребуется не меньше суток.

Глеб на секунду задумался.

— Скажите, кристаллоконды управляющих автоматов на этих танках идентичны?

— Они похожи, как два близнеца, но такая замена запрещена.

— Всю ответственность я возьму на себя. И не забудьте снятые со второго танка конды передать кибернетикам для полного контроля по всем параметрам.

— Но если управляющая автоматика в условиях этой планеты настолько ненадежна, почему с машиной не пошлют водителя?

Глеб неопределенно повел плечами, словно поежился.

— Слишком высокая цена за проверку теорий научного отдела. Лонг считает, что защитное поле расходом своей энергии скомпенсирует избыточную энтропию, не даст ей проникнуть внутрь машины, но никто этого не проверял на практике. Хватит с нас двоих погибших.

— Говорят, вы, вопреки приказу координатора, открыли огонь и спасли остальных из группы Клено-ва, за это вас и отстранили…

— Слишком много у вас говорят! Не было никакого приказа! — недовольно проворчал Глеб, разрушив первую же попытку Орлова наладить с ним неофициальный контакт.

С него вполне хватало ровных деловых отношений, излишняя фамильярность чаще всего вредила делу. А со своими проблемами он справится сам.

— Да, и вот еще что… Группа Лонга разработала специальные датчики, улавливающие нарастание энтропии. Кажется, им удалось для этого использовать замеры времени горения одинаковых отрезков магниевой ленты. Впрочем, суть не в их конструкции. Датчики нужно как можно скорей подсоединить к автоматике танков.

— Как должны использоваться автоматикой сведения, полученные с этих датчиков?

— Я думаю, прямо пропорционально внешнему возрастанию энтропии должна увеличиваться и мощность защитных полей. Впрочем, подробные инструкции вы получите вместе с датчиками.

— Если там нет слишком сложной электроники, это не нарушит график.

— Не должно нарушить. За этим мы с вами проследим.

Холодно кивнув, Орлов отошел, и Глеб подумал: он только что потерял возможность приобрести в его лице друга и снова, в который уже раз, остался один. Зато дело будет сделано вовремя и как следует, в этом он не сомневался. «Самолюбивый парень этот Орлов и совсем неплохой…»

Темп работ стремительно нарастал. Вскоре техники забыли о присутствии постороннего. Глеба это вполне устраивало. Ни во что не вмешиваясь, он мог спокойно, со стороны наблюдать за общим ходом подготовки.

Иногда глаза человека, не вовлеченного непосредственно в мешанину дел и конкретных, частных проблем, могут заметить что-то важное, не упустить деталь, кажущуюся на первый взгляд слишком очевидной. Единственный раз за все время подготовки ему пришлось вмешаться и напомнить Орлову, что дистанционное управление может отказать наравне с автоматикой, и потому следует снабдить вычислители танков набором стандартных аварийных команд.

Эти команды, записанные в специальном, особо прочном блоке, вводились в основную память управляющих механизмов в критических ситуациях. При полной потере автоматического контроля и связи они могли помочь танку хотя бы вернуться на корабль.

За полчаса до назначенного координатором времени запуска все было готово. И когда под потолком ангара вспыхнули мигающие желтые лампы, а надоедливый зудящий звук сирен напомнил о том, что людям пора покинуть помещение, техники неторопливо потянулись к выходу.

По тому, как люди, окончив работу, покидают свои места, Глеб привык решать для себя, все ли в порядке. И если никто не спешил, не торопился в последнюю минуту запаять какую-нибудь перемычку или сменить не ко времени закапризничавший блок, он знал, что можно спокойно докладывать о готовности. В противном случае, в любых, самых экстренных ситуациях он требовал дополнительного времени для завершения работ. Этот метод всегда себя оправдывал. Сейчас все как будто было в порядке.

Глеб включил висевший на лацкане пиджака фон и произнес:

— Готовность первой степени. Через пятнадцать минут пуск.

Теперь вся стандартная процедура — запуск многочисленных двигателей, продувка тамбура, пуск внутренних реакторов танков на рабочий ход, опробование их защитных полей, — все это перешло в ведение автоматов. Дальнейшее пребывание людей в ангаре становилось опасным. Но Глеб знал, что процедура не может начаться, пока контрольный автомат у двери не сообщит о том, что последний человек покинул ангар.

Во всех случаях, когда Глеб руководил ответственной операцией, он всегда последним покидал зону работ, зачастую уже после второго сигнала, хотя прекрасно знал, что это запрещено. Заключительный осмотр при современном уровне автоматического контроля мало мог добавить к показаниям измерительных табло, и все же древняя как мир привычка — бросить последний взгляд на сделанную работу — была сильнее его. Но не только это…

По какой-то странной, противоестественной ассоциации, оставшись один на один с механизмами, пахнувшими металлом и маслом, он всегда вспоминал то, чего здесь так не хватало, чего здесь никогда не было и быть не могло. Ветер, несущий запах цветов и травы. Запах раскаленного под земным солнцем песка. Шелест тростника на берегу тихой речки… Однако привычный ход ассоциаций на этот раз был нарушен. Мысль упорно возвращалась к одному и тому же. Через несколько часов эти стальные громады проникнут во что-то такое, чего пока еще никто не встречал… Что увидят их механические глаза? Что они смогут передать людям? Сумеет ли воплощенная в металл человеческая мысль пробиться сквозь разрушительную зону чужой планеты? Узнать, что она скрывает за собой? Глеб уже повернул к выходу из ангара, когда почувствовал еще не осознанный сигнал тревоги, поданный мозгом. Что-то здесь было не так.

Ему потребовалось не больше секунды, чтобы понять причину. Сквозь раздвинутые двери грузового отсека на ноль втором, в его черной, неосвещенной глубине, в мерцающем свете наружных ламп вырисовывалась металлическая скорченная глыба, своими контурами карикатурно напоминавшая присевшего на корточки человека. Это был охранный кибер. Глеб не мог ошибиться и сразу же вспомнил, что по инструкции каждому танку придавался такой «сопровождающий». Но на ноль первом его не было. Это Глеб хорошо помнил. Там они вместе с Орловым опечатали грузовой отсек, да и на ноль втором, когда меняли блоки основной программы, он не видел никакого охранного киба! Его и не должно было быть. Рент сказал, что танки не будут оснащаться оружием для этой экспедиции. А охранный кибер — прежде всего боевой автомат, оснащенный лазерами дальнего действия и нейтринными излучателями. Когда же он появился в танке? Неужели Рент изменил свое решение? Это нуждалось в немедленной проверке. Глеб шагнул к танку.

— Автомат защиты, назови свой номер!

Пауза. Короткая, но все же достаточная для того, чтобы Глеб насторожился. Обычно автоматы отвечали мгновенно.

— Ноль двадцать четвертый.

Так и есть! Это был тот самый робот, который сопровождал группу геологов, когда отказал взрыватель на нейтринной бомбе.

— Почему находишься здесь?

— Согласно инструкции, должен сопровождать машину.

— Разве ты не получил приказ, отменяющий инструкцию?

— Нет. Координатор Рент приказал мне сопровождать машину.

Это уже была явная ложь. Кто-то из них лгал. Но так как автоматы лгать не умели, то получалось, что ему солгал Рент. Глеб почувствовал гнев.

— Соедини меня с координатором!

Опять пауза… Более длительная, чем в прошлый раз. Наконец ответ:

— Соединяю.

Снова пауза. На этот раз естественная. Канал мог быть занят.

— Координатор не отвечает.

К этому моменту Глеб уже был основательно взбешен, но взял себя в руки и проговорил сквозь стиснутые зубы:

— Вызывай по аварийному каналу!

Снова пауза. Все сходилось на том, что эта металлическая жестянка попросту морочит ему голову! Все еще не веря в подобное, Глеб вплотную приблизился к грузовому отсеку танка, и в это мгновение желтый свет сигнальных ламп сменился красным. Он услышал, как за его спиной опустилась шлюзовая переборка, отделяющая ангар от остального корабля. Автоматы начали запуск танков по основной программе, не дождавшись, пока человек покинет опасную зону. Этого быть не могло и тем не менее случилось. Теперь до включения защитного поля у него оставалось примерно полторы минуты. Возникавшие в момент включения поля вихревые токи обладали такой мощностью, что прикосновение к любому предмету в радиусе пятисот метров означало для человека верную гибель. Через несколько секунд кровь в жилах закипит, потом лопнут сосуды, обуглится кожа, и все будет кончено… Бежать? Бесполезно. До дальней стены сто метров, не больше. Этого недостаточно. Все выходы из ангара перекрыты… Автоматы работают надежно… Автоматы… Только они… Надо отдать приказ…

Мысли лихорадочно метались в поисках выхода, а дрожащие руки уже сорвали фон с лацкана куртки, перевели рычажок на полную мощность. Щелкнул выключатель. Бесполезно… Контрольная лампочка не загорелась. Так и должно быть. После включения основной программы связь изнутри ангара становится невозможной. Здесь сейчас не может быть ни единого человека, иначе как могла включиться основная программа?

И вдруг он снова почувствовал волну гнева на эти бездушные металлические жестянки, которые очень точно все рассчитали, точно и безошибочно, чтобы убить его через несколько секунд. Этот гнев подавил страх, помог Глебу сосредоточиться. Собственно, оставалось только одно: проникнуть внутрь танка за эти оставшиеся секунды и укрыться за его броней.

Проще всего было броситься в широко открытые двери грузового отсека. Но в красном полумраке зловещие багровые отсветы ложились на шарообразную, неестественно раздутую голову охранного кибера. На секунду Глебу даже показалось, что на его металлической роже появилась насмешливая улыбка. «Он только этого и ждет. Все было подстроено именно так, чтобы подтолкнуть меня к этому решению… Для чего-то ему это нужно… Сейчас нет времени разбираться, для чего. Следует придумать что-то другое, что-то такое, чего от меня не ждут! Управляющая рубка танка уже закрыта. Значит, надо вскрыть запасной аварийный люк! Только на нем нет автоматических запоров», — лихорадочно пронеслось в голове.

Винтовой рычажный зажим не поддавался долго, слишком долго! Глеб чувствовал, что последние оставшиеся у него секунды истекают. Теперь уже было поздно предпринимать что бы то ни было… Оставалось только давить изо всех сил на этот проклятый рычаг. Вот он сдвинулся, прошел по окружности сантиметр—другой и окончательно заклинился, словно кто-то держал его изнутри.

Глебу казалось, что он вот-вот потеряет сознание от напряжения. Пот заливал глаза. Осталось пять секунд, четыре, три… Рычаг не поддавался. Все, теперь он не успеет…

Огненная вспышка очертила вытянутую синеватую сферу включившегося поля, и вдруг Глеб понял, что лежит внутри защитного купола между генераторами гравиподушки. А это означало, что наружные токи, возникшие за границей защитного поля, ему не страшны и у него появилось время. Правда, немного, еще секунд сорок до того, как включатся ходовые генераторы. Если после этого он все еще останется снаружи, то двинувшаяся машина попросту превратит его в месиво. Можно было взобраться на броню, но как только откроется шлюз…

Нет уж, лучше бороться здесь, бороться до последнего… И вдруг он понял, что вращает рычаг в противоположную сторону, все больше и больше заклинивая проклятый люк!

Он рванул рукоятку обратно, навалился всем телом — ничего не помогало. Теперь его жизнь зависела от куска железа, от любого куска железа, которым можно было удлинить рукоятку. Змеей извиваясь между плитами гравитационных разрядников, он пополз в узкую щель между машиной и полом. Только там, вдали от хозяйских глаз Орлова кто-нибудь из техников мог оставить ненужный кусок железа! Именно там оставил бы он его сам, если бы поленился нести к дезинтегратору в другой конец зала. И ему повезло!

Это был обломок какой-то ржавой трубы. Когда он надел ее на конец рычага и нажал плечом, труба медленно начала гнуться. Глеб почувствовал, как от ярости сводит скулы. Все его усилия были напрасны. Истекали последние подаренные ему судьбой секунды! В это время рычаг наконец поддался. Он сделал полный оборот, и крышка с пронзительным звоном откинулась на шарнирах.

Танк тронулся, едва Глеб втиснулся в люк. Задраивать его пришлось на ходу, но это уже не имело значения. Он выиграл эту свою первую схватку с кучей металлического хлама, находящегося теперь в кормовом отсеке. Киб, не подчинившийся человеку! Пытавшийся его обмануть! Это было так же нелепо, как если бы на него напал письменный стол или кровать, и тем не менее это случилось.

Теперь Танаев мог отдышаться, вытереть пот, заливший лицо, и спокойно обдумать ситуацию. Он полулежал в узком шлюзе аварийного люка. Машина медленно вздрагивала и, покачиваясь с боку на бок, двигалась; судя по наклону пола, она уже сползала с эстакады и, значит, прошла дезинфекционную камеру, наружный шлюз и вот-вот коснется поверхности планеты. Теперь связаться с кораблем и сообщить координатору о случившемся можно будет только в том случае, если он доберется до управляющей рубки, сумеет отключить автоматику этого проклятого киба и взять управление танком на себя. Но для этого нужно сначала пробраться через две герметичные переборки, отделявшие нижний машинный отсек от верхнего, где размещались каюты экипажа и управляющая рубка. А он не помнил, как запирались переходные люки. Если там стоят автоматические запоры, открывающиеся по команде из рубки, то ему отсюда не выбраться. Но зачем тогда было делать в последнем наружном люке винтовой механический запор? Нет! Там должны быть такие же простые, незамысловатые, безотказные в любом случае механизмы! Ему предстояло всего лишь подняться по узкой лесенке, чтобы в этом убедиться. Открыть второй люк было делом одной минуты, и Глеб уже стоял во весь рост в машинном отделении танка.

В лицо пахнуло жаром. Температура здесь была градусов сорок—пятьдесят. В глаза бросилась надпись: «Без скафандра не входить!» Ну конечно, здесь должна быть повышена не только температура… Скорее наверх, вот и последний люк… Затвор даже не дрогнул. В узкой прорези над замком, как только он нажал рукоятку, выскочила надпись: «Затвор зафиксирован. Соединитесь с управляющей рубкой». Зафиксирован? Но кем? Зафиксировать его можно было только изнутри и только впрямую, без всякой автоматики. Кто же это сделал? Похоже, он снова попал в ловушку. Без скафандра в горячем отсеке ему долго не продержаться. Стоп, есть еще вторая половина надписи! Как он сразу не догадался! «Соединиться с управляющей рубкой» — и вовсе необязательно с управляющей рубкой танка… Можно соединиться с программными автоматами корабля и отдать соответствующую команду. Здесь должна быть такая возможность. Достаточно подключить свой фон к бортовой сети машины. Это можно сделать в любом отсеке, в том числе и здесь, в машинном. Вот он, разъем. Переключение заняло несколько секунд, потом он поднес микрофон к самым губам, чтобы заглушить надсадный вой генераторов, и проговорил, сдерживая волнение:

— Ноль второй! Вызываю управляющий автомат ноль второго.

Фон молчал. Танаев повторил вызов, назвав свой кодовый номер. Это подействовало. Ни один автомат не мог игнорировать прямой вызов человека. Даже с испорченными цепями, полуразрушенный, он был обязан ответить на него.

— Автомат ноль второго слушает.

— Откройте переборку машинного отделения!

— Задание невыполнимо. Затворы этой переборки фиксируются только вручную.

— Так вскройте переборку ремонтным кибом! Быстрее!

В интеркоме что-то щелкнуло, и тембр голоса вроде бы изменился:

— Задание некорректно, вскрытие переборки заразит радиацией рабочие отсеки. Это опасно для экипажа.

— На корабле нет экипажа! Я нахожусь в горячем отсеке без скафандра. Немедленно вскройте переборку!

— На корабле есть экипаж. В горячем отсеке никого нет, — туповато повторил механический голос.

Страшное подозрение заставило Глеба похолодеть.

— Я второй. Соедините меня с экипажем!

Фон снова щелкнул, секундная пауза, и тот же голос произнес:

— Экипаж слушает.

— Я второй. С кем говорю? Отвечайте!

— Говорит ноль двадцать четвертый. В настоящее время являюсь экипажем корабля. В горячем отсеке никого нет.

Теперь ему окончательно все стало ясно. Этот свихнувшийся робот каким-то образом сумел переключить на себя автоматику танка. Дверь, скорее всего, заварена изнутри тем самым ремонтным кибом. В управляющую рубку ему не попасть, в машинном отсеке находиться без скафандра можно не больше трех минут — оставалось одно: вернуться в переходный тамбур между наружным люком и машинным отделением. Если он задраит текстонитовый люк — радиация будет ему не страшна, а жару можно и перетерпеть. Он решил, что, сидя в этой раскаленной, душной камере долгие часы, он будет думать только об одном: только о том, что он сделает с этим охранным кибом, когда танк выполнит задание и вернется на корабль. Эта мысль поможет ему продержаться!


На табло у центрального пульта, наконец, вспыхнул зеленый сигнал готовности танков к выходу. Рент недовольно повернулся к главному инженеру.

— Они задержались на пятнадцать минут. Позаботьтесь, чтобы этого больше не повторялось!

На цветном объемном экране внешнего обзора серые тела танков сливались со скалами. В те моменты, когда они попадали в черные провалы теней, они вовсе исчезали из виду.

— Направьте на них прожекторы, маскировка нам не нужна!

Дежурный техник сразу же отдал команду, и изломы скал вдруг вспыхнули таким нестерпимым блеском, что несколько секунд ничего нельзя было рассмотреть, и только когда танки, развернувшись, вошли в широкую тень нависшей скалы, главный инженер сделал технику замечание, обратив его внимание на ноль второй.

— Но я передал команду на оба танка!

— Повторите!

— Что там еще?

— На ноль втором не включились прожектора.

— Включите запасные!

— Рация ноль второго не отвечает!

Рент подошел вплотную к технику и несколько секунд смотрел, как тот пытается вызвать машину на всех запасных диапазонах.

— Передайте им сигнал «Стоп программа» на аварийной волне. Это должно подействовать.

Сразу, как только техник нажал красную клавишу, передний танк остановился, словно налетел на стену. Но ноль второй, шедший замыкающим, даже не замедлил ход. Он объехал остановившийся танк по короткой дуге и скрылся в тени скалы.

— Передайте ноль первому приказ следовать за ним и пусть все время держит его в лучах своих прожекторов.

Секунд через пятнадцать на экране снова возникла широкая корма ноль второго.

— На нем не могли отказать сразу все запасные каналы связи, это исключено! — попытался оправдаться инженер.

— Я и сам это знаю, — ответил Рент. — Проверьте его основной азимут!

— В общем, он придерживается программы…

— Что значит «в общем»?

— Отклонение в десять градусов могло быть вызвано естественными препятствиями.

— Сколько времени он будет находиться в зоне нашей прямой видимости?

— Еще двадцать минут.

— Так вот, если за это время он не вернется на программный маршрут…

Происходило что-то из ряда вон выходящее. Управляющая аппаратура автономных кибов дублировалась. Могли выйти из строя рации, могли отказать прожекторы, но основная программа должна была выполняться в любом случае. И все они слишком хорошо понимали, что могла означать утрата контроля над такой машиной.

Главный инженер расстелил перед Рентом лавсановую кальку фотографии местности, снятую спутником. Картографический автомат уже нанес на нее все необходимые обозначения и синим пунктиром вычертил намеченный для танков маршрут. Тонкая пунктирная линия пересекала ущелье и тянулась да-, леко в глубину песчаной зоны, к самому центру. Даже при сильном увеличении на снимке не было видно ничего, кроме песка. В центре пятна танки должны были сделать круг радиусом в сто метров, произвести сейсмическое зондирование поверхности и вернуться.

Красным карандашом инженер провел рядом с голубым пунктиром толстую линию.

— Сейчас они вот здесь. Постепенно выходят на маршрут. Рация ноль второго по-прежнему не отвечает. В зону войдут через десять минут. Мне кажется, программа выполняется нормально. На ноль первом все показатели в норме, мы провели еще одну контрольную проверку.

— Хорошо. Пусть пока все остается как есть. Запустите еще один спутник на случай, если в зоне откажет аппаратура на ноль первом. Запросите у техников все журналы контрольной проверки. Меня интересует, как могло случиться, что аппаратура на ноль втором отказала сразу же после запуска! Чем они там занимались во время контроля?! И вызовите Танаева, пусть он сам мне на это ответит.

Дежурный у пульта повернул к координатору взволнованное лицо.

— Ноль второй резко свернул в сторону от маршрута. Там нет никаких препятствий. Они подошли к зоне, и он свернул. Смотрите! Идет вдоль зоны!

— Остановите ноль первый, снимайте его с маршрута, пусть идет за ноль вторым вплотную. Нет, подождите. Заставьте ноль второй остановиться. Переведите ноль первый ему навстречу, в лоб.

— Но у них же одинаковая мощность полей!

— Это я знаю без вас. Меня интересует, как он себя поведет при встрече. Что вы на это скажете? — Рент повернулся к главному кибернетику и смотрел на него так, словно тот собственными руками разрушил управляющую аппаратуру танка.

— Если в его блоках такие же нарушения, как на геологических кибах, то предсказать заранее ничего нельзя.

— Ну вот и давайте посмотрим, раз уж главный кибернетик не знает, что из этого выйдет.

— Это слишком дорогое удовольствие — рисковать сразу двумя такими машинами! — проворчал кибернетик в сторону, ни к кому не обращаясь, и это позволило Ренту сделать вид, что он ничего не услышал.

Ноль второй шел не точно по краю зоны. Временами он пересекал выдающиеся в сторону песчаные языки, и тогда его защитный купол начинал переливаться всеми цветами радуги.

Ноль первый, точно выполнив команду, развернулся и, срезая дугу, шел наперерез ноль второму.

— Какое до них расстояние? Как долго танки останутся в зоне действия наших локаторов?

— После точки встречи, если ноль второй не изменит направление, его закроет вон та гряда.

— И больше мы его не увидим?

— Только спутник и камеры ноль первого.

— Этого мало. Я не хочу выпускать его из-под контроля. Пошлите глайдер с камерами к точке встречи. Пошлите ноль двадцатый.

— Вы хотите, чтобы нейтринная пушка…

— Вот именно. Я хочу, чтобы у нас был над ним полный контроль в любой точке маршрута. Вы меня поняли?

— Сейчас они встретятся!

Этот возглас дежурного оператора заставил всех, кроме главного инженера, набиравшего программу для глайдера, вновь повернуться к экранам.

Ноль первый, опередивший ноль второго метров на двадцать, теперь развернулся и встал у него на пути. Через секунду силовые поля должны были соприкоснуться. Если ноль второй не снизит скорости, то энергетическая вспышка от взаимодействия защитных полей может повредить обе машины. Стоявшие у экранов люди затаили дыхание… Ноль второй вдруг окутался облаком пыли.

— Он включил тормоза! Смотрите, разворачивается, значит, логические блоки в порядке. Что это?! Там, на корме?!

Все уже видели, как на корме развернувшегося танка приоткрылась амбразура. Ослепительно синий луч нейтринной пушки вонзился в силовое поле первого танка.

— Увеличьте мощность защитного поля! Включите форсаж генераторов! — Никто из присутствующих не узнал в это мгновение хриплый голос Рента.

Ни одно поле не могло противостоять удару нейтринного излучения. На том месте, где только что стоял танк, вспух голубоватый шар плазмы. Секунду казалось, что он застыл на месте, словно границы уничтоженного защитного поля все еще сдерживали его стремительное движение. Потом, перепрыгнув через невидимый барьер, дымовой шар стал распухать, наливаться багряными кляксами, какими-то ошметками оплавленной лавы и металла, облаком раскаленных паров и, словно вздохнув, в следующую долю секунды разметал все это по песчаной прогалине. Ноль второй уходил от места встречи на полной скорости в глубь зоны.

Грибовидное облако взрыва на экранах все еще увеличивалось в размерах, его крайняя часть догнала уходящий танк, и защитное поле ноль второго налилось зловещим малиновым светом.

— Откуда на ноль втором нейтринная пушка? — Тон Рента не предвещал ничего хорошего.

— Согласно вашему приказу, с него снято все вооружение.

— Но пушка все-таки была?! Главный инженер пожал плечами.

— Если танк произвольно может сойти с маршрута по собственной инициативе, я уже ничему не удивляюсь!

— Там не было пушки. Во всяком случае, это не штатное орудие танка. Не та мощность. Скорее, охранный киб.

— Так проверьте! Какой киб был приписан к этому танку?

— Ноль двадцать четвертый.

— Где он?

— Должен быть в ангаре…

Кибернетик уже нагнулся над пультом аварийной связи с автоматами. В молчании прошла почти минута. Наконец Рент сказал:

— Не трудитесь. Его наверняка нет на корабле.

Главный кибернетик, отвернувшись от пульта, нервно схватил лежащий перед ним на столике маршрутный чертеж и скрутил его в трубку.

— Этого я не понимаю! — Кибернетик расправил чертеж и тут же, видимо, забыв, что находится у него в руках, скомкал и отбросил его в угол рубки. — Он может выйти из строя. Внешнее воздействие может разрушить в сложной системе электронного кристаллического конда какие-то цепи, но никакое воздействие не может заменить одни цепи другими, заменить одно задание другим, а ведь произошло именно это!

— Вы хотите сказать, что ни одно стихийное воздействие на это неспособно, не так ли? — Координатор внимательно, в упор смотрел на главного кибернетика. — А если предположить, что воздействие не было стихийным, случайным, природным? Ведь именно этими словами мы привыкли обозначать непонятные нам явления. Ну а если это вовсе не случайно? Если действия танка целенаправленны? Ну да, направлены кем-то извне?

Несколько секунд в рубке висело молчание.

Первым заговорил главный кибернетик:

— Вы хотите сказать, что нашими автоматами управляет кто-то извне? Это невозможно!

— Нет! — резко ответил координатор. — Я хочу сказать, что наши автоматы кто-то извне изменил таким образом, что они перестали быть нашими автоматами!

— Такое предположение могло бы объяснить многое, — задумчиво проговорил Лонг, — и даже то, каким образом дважды стало возможным целенаправленное изменение кристаллокондов наших кибов.

— Вот именно. В первом случае я еще мог поверить в стихийное воздействие, но сейчас… Что там с нейтринной пушкой?

— Глайдер уже вышел. Он будет на месте через пятнадцать минут. Но на нем нет защитного поля…

— Ему оно и не потребуется. Я не собираюсь вводить его в зону. Достаточно вывести на линию прямой наводки.

Облако на экранах медленно рассеивалось. Постепенно становилась прозрачной вся его восточная часть, до этого скрывавшая вышедшую из-под контроля людей машину. Перед ними открылась широкая панорама песчаной пустыни, на которой не было ни малейшего выступа и не наблюдалось никакого движения.

— Не мог же он раствориться!

Координатор переключил экраны на объективы спутника. Теперь, с большой высоты, они видели всю зону, напоминавшую большую приплюснутую тарелку. Если не считать воронки от взрыва у самого края, на ней не было ни единого пятнышка. Машина исчезла.

Долго и настойчиво пищал зуммер аварийного вызова. Медленно, словно просыпаясь, координатор потянулся к выключателю.

— Ну, что там еще?

— Пилота Танаева нет на корабле. Его фон не отвечает на аварийный вызов.


Больше всего Глеба мучила темнота. В переходном тамбуре не было предусмотрено освещение. Глеб едва помещался в узком металлическом колодце, похожем на раскаленную духовку. Спина и колени упирались в противоположные стены. Перед глазами плыли цветные пятна. Сорок градусов, когда рядом нет воды, — это, пожалуй, многовато. От жажды пересохло во рту. Но хуже всего было то, что он почти полностью утратил всякое ощущение времени. Равномерный шум генераторов и дрожь переборок еще больше притупляли сознание. Тренировки в сурдокамере более длительны, но там нет изнуряющей жары, нет жажды, соленые струи пота не расползаются под рубашкой липкими лентами и никто не скребется за металлическими стенами… Крысы здесь завелись, что ли? Вот опять за его спиной вдоль стены кто-то простучал маленькими коготками. Он знал, что после биологического контроля и дезинфекции, которым подвергаются машины перед отправкой в космос, на них не может сохраниться ни одной бактерии и уж тем более здесь не может быть мышей! И все же кто-то определенно бегал у него за спиной… Звук расплывчатый, глухой… Скорее всего, это кибер что-то делал в своем грузовом отсеке, за толстыми стальными плитами…

Временами Глеб совершенно терял ощущение реальности. Ему казалось, что он давно плывет в темной густой реке, а рядом с ним маленькое металлическое создание, похожее на крысу и на робота одновременно. У этого монстрика были ядовитые зубы, и Глеб понимал: главную опасность представляют именно они. Надо было бы увернуться, убежать, но сил уже не оставалось, и проклятая крыса, в конце концов, вцепилась ему в затылок. Глеб закричал, рванулся и, окончательно придя в себя, понял, что танк только что резко изменил направление. Двигатели под полом взвыли, и почти сразу где-то снаружи тяжело ухнуло и засвистело. Удар подбросил машину. Пол под ногами мелко затрясся. Снаружи происходило нечто чрезвычайное, нечто такое, что требовало его немедленного вмешательства.

Самым трудным было первое движение — встать, распрямить спину… Голова закружилась, и несколько секунд он вынужден был стоять неподвижно, собираясь с силами.

Свет неожиданно ударил по глазам, как только он приоткрыл крышку переходного люка, соединявшего внутренние отсеки танка. Ну конечно, наверху, в машинном отделении, должен быть свет. Он успел забыть об этом… Казалось, совершенно невозможно дышать расплавленным, жидким свинцом, на который походил воздух, хлынувший из машинного отделения.

«Подняться туда? В этот раскаленный радиоактивный ад?» Нет, он не сможет. Надо поскорей захлопнуть крышку люка… Но вместо этого Глеб почему-то полез вверх, с трудом переставляя ноги по металлическим скобам, заменявшим ступени. Подъем занял минут пять. Наконец он почувствовал под ногами пол машинного отсека. Пот заливал глаза. Несколько секунд он ничего не мог рассмотреть. Танк высшей защиты, весивший сто сорок тонн, мелко вибрировал, словно какая-то кофемолка, и Глеб ощущал эту дрожь каждой клеточкой своего тела.

Вскоре глаза немного привыкли к ослепительному блеску ламп. Генераторы выли на высокой ноте. Их кожухи расплывались в радужные пятна. На таком расстоянии он еще ничего не видел. Зато совсем рядом, справа, рука нащупала знакомую нишу дверного замка. Откуда здесь дверь? Здесь не должно быть никакой двери, все переборки герметично перекрываются специальными шлюзами… И вдруг он вспомнил… Шкафчик, аварийный шкафчик…

Еще не веря себе, он рванул ручку, замок послушно поддался. Прямо перед ним шелестела и переливалась серебряными отблесками текстонитовая ткань скафандра…

— Идиот, последний идиот! — обозвал он себя. — Ну, конечно же, в машинном должен был быть резервный скафандр!

Вместо того чтобы медленно поджариваться в этой душегубке, нужно было действовать, потому что скафандр прежде всего означал полную защиту от радиации, нормальную температуру, а в случае необходимости — и возможность выхода наружу.

Натянуть его, закрепить магнитные швы и включить внутреннюю систему терморегуляции — все эти привычные, сотни раз отработанные движения не заняли больше минуты. Струя свежего, прохладного воздуха ударила в лицо из респиратора. Глеб блаженно зажмурился. Теперь можно было жить…

И в эту секунду погас свет. Одновременно смолкли оба генератора и наступила жуткая, неправдоподобная тишина. Почти сразу же он понял, что эта тишина обманчива. Как только слух оправился от дикого рева двигателей и пронзительного воя гравитационных моторов, он услышал снаружи странный шелест и дробный нарастающий стук. В то же мгновение машину мелко-мелко затрясло, точно кто-то швырнул ее на огромное сито. Дрожь нарастала. От нее заломило виски, заныли зубы. Вибрация перешла в звуковой диапазон, зазвенели, завыли переборки. Что-то упало и разбилось рядом с ним. Машина, весившая десятки тонн, одетая в непроницаемую броню, упрятанная в кокон защитных полей, тряслась, как в лихорадке… Вдруг Глеб сообразил, что никаких полей больше нет, если встали генераторы и машина сейчас находится в зоне… Он старался не думать о том, что случится через несколько секунд после того, как под действием энтропийного поля распадется наружная силиконовая броня…


Сейчас, когда в ангаре корабля не было двух самых больших машин, его пространство казалось неоправданно огромным. Группа людей совершенно затерялась под сверкавшим ослепительным светом куполом. Полное освещение потребовалось кибернетикам. Чтобы не отключать многочисленные цепи, в которых могло находиться искомое повреждение, решено было вести работу на месте. Узкий длинный стол заподняли детали и отдельные узлы разобранного контрольного автомата.

Главный кибернетик Кирилин семенил вдоль стола, подключая к бесчисленным контактным разъемам контрольные приборы. Тут же, на ходу, он считывал их показания в диктофон карманного компьютера, на крошечном табло которого то и дело вспыхивали новые цифры суммарных результатов. В третий раз в течение этого часа на экране связного фона появилось усталое лицо координатора. Едва сдерживая закипавшее раздражение, Кирилин даже не поднял головы от приборов. Координатор терпеливо ждал.

— Я еще работаю, Рент. Ничего нового не могу сказать. Я сразу же сообщу тебе результаты. Сразу, как только закончу.

Экран мигнул и погас. Координатор так и не произнес ни слова. Кирилин почувствовал угрызения совести. В конце концов, Рента можно было понять. Глеб был его другом, почти другом, потому что настоящих друзей у того, кто занимал эту проклятую должность, быть не может… Как это непросто держать в железных тисках дисциплины такой огромный корабль, отвечать за каждого. Наверное, Рент надеялся что-то доказать Глебу, оправдаться за ту историю, когда Глеб спас шестерых и потерял должность пилота, но теперь уже поздно, теперь он никому ничего не докажет. А оправдываться придется перед базой, и не только ему, всем придется объяснять, каким образом с корабля, закрытого по тревожному расписанию, бесследно исчез человек…


Рент сидел в центральной лаборатории за крошечным столиком, втиснутым между двумя объемными экранами. В хозяйстве Лонга координатор почему-то всегда чувствовал себя неуверенно. То и дело входившие сотрудники научного отдела бросали на него любопытные взгляды и тут же забывали о присутствии командира корабля. Он был чужим в их родной стихии непонятных формул, вспыхивавших змеек осциллограмм, через мгновение превращавшихся в еще более непонятные непосвященному столбцы гистограмм; бесчисленных графиков, мыслей, выраженных на недоступном простому смертному языке…

Центральный экран лаборатории занимала увеличенная карта, полученная со спутника в момент исчезновения танка.

И это все, что еще можно было понять. Впрочем, самой карты почти не осталось. Теперь ее покрывала целая сеть каких-то формул, расчетов и цифр, обозначавших гигаватты мощности, символы геологических пород, мощности фона, баллы подземных толчков, атмосферы сжатий и растяжений отдельных пластов и десятки, сотни других специальных данных, расщеплявших общую картину происшедшего, делавших ее еще более загадочной и совершенно необъяснимой…

Рент встал, подошел к карте и увеличил на весь экран крошечную точку поверхности, ту самую, где на предыдущем снимке, секунду назад, еще была видна машина, а на этом ее уже не было. Только небольшая рябь, словно это не песок, а озеро, поверхность которого всколыхнули упругие, расходящиеся во все стороны волны.

— Может, поле отключилось в момент удара взрывной волны реактора уничтоженного им танка? — произнес Рент первое, что пришло в голову, зная уже, что это его предположение не имеет под собой никаких оснований.

Лонг отрицательно покачал головой.

— Я все подсчитал. Достаточно было простой брони, с такого расстояния она бы выдержала удар. Тут что-то другое.

— Так что же? Куда исчезла вторая машина? У тебя достаточно квалифицированные специалисты, и я вправе потребовать однозначного ответа хотя бы на этот вопрос!

— Они делают все возможное, Рент.

— Пусть сделают невозможное. Я должен знать, куда девался этот танк!

Лонг задумчиво посмотрел на координатора.

— Думаешь, Глеб был там?

— Я не верю в бесследное исчезновение ни машин, ни людей!

— Но почему именно на ноль втором?

— Потому что с ноль первого он мог бы связаться с нами по рации, этот танк до самого конца оставался под нашим контролем и поддерживал непрерывную связь! — ответил Рент и со злостью ударил кулаком по переборке.

Расположенный неподалеку экран какого-то индикатора покрылся рябью помех. Лонг неодобрительно посмотрел на координатора, но промолчал.

— Не мешало бы тебе потрясти техников, а заодно и кибернетиков. Хорошо бы, наконец, узнать, каким образом Глеб мог остаться в закрытом ангаре после включения стартовой программы. Кстати, это могло бы помочь и в наших исследованиях.

— Там тоже делают все возможное, можешь не сомневаться. Но время… У меня такое ощущение, что уходят последние минуты, когда еще не поздно что-то предпринять, а мы, как слепые котята, каждый шаг в темноте…

— Кое-что мы уже знаем, но пока рано делать выводы.

— Мне годятся любые предположения, гипотезы, хоть что-то, черт вас всех подери!

Впервые за все время совместной службы Лонг видел координатора в таком состоянии.

— Мои ребята сделают все, можешь не сомневаться. Подожди еще немного и поторопи кибернетиков. Я должен знать, почему стартовая программа дала такой сбой.


Рент захлопнул дверь своей каюты и несколько секунд стоял неподвижно, пытаясь сформулировать и уточнить только что возникшее подсознательное решение: «Если Кирилин обнаружит, что контрольный автомат выдал сигнал в центральный блок по собственной инициативе… Если внутри корабля будет обнаружен хоть один автомат, способный к самостоятельным, отличным от программы действиям, мне придется отключить их все. Все сразу. Даже решениям Центавра нельзя будет безоговорочно доверять. Придется кое-что вспомнить и кое-что научиться делать собственными руками… И все равно мы сразу же станем беспомощны…»

Рент устало опустился в кресло. Вяло набрал код на обслуживающем автомате. Из щели появился поднос с дымящимся ужином. Есть не хотелось. Почти насильно он заставил себя проглотить несколько кусков.

Интересно, как это будет выглядеть, если на корабле придется выключить все автоматические системы? Обслуживающего персонала здесь нет, а камбуз шестью палубами ниже. Хорош он будет, если сам побежит за этим подносом… Автоматика сопровождает каждый их шаг. Без нее не удастся ни взлететь, ни справиться с этой махиной мертвого металла, в которую сразу же превратится корабль, лишенный своих механических слуг.

— Если бы мне пришлось иметь дело с сильным противником, я бы выбрал самое уязвимое, самое слабое его место. Такое, где одним ударом можно лишить его основного превосходства — техники. И если мое предположение верно, мы имеем дело с коварным и умным врагом. Именно с врагом… А к такой встрече мы не готовы, даже психологически. Все встречи в космосе, все поиски родственного разума, все эти комиссии по контактам питались одной и той же иллюзией — чужой разум непременно должен быть дружественен к нам. Но, собственно, почему? Лонг не хочет верить в чужой разум… Ему нужны факты, естественные факты, укладывающиеся в готовую научную схему… Биосфера, например, постепенное развитие жизни от простого к сложному и только потом разум… Ничего этого нет на планете. Лишь мертвый камень… Но роботы здесь перестают выполнять заложенные в них программы, становятся чем-то неизвестным, может быть, даже враждебным нам, и разве это не факт? Разве нужны еще какие-то доказательства? Конечно, они есть, эти факты, просто мы пока их не знаем… Должно быть что-то или кто-то, кто влияет на системы наших автоматов. Можно, наверное, установить, как именно происходит это влияние… Когда-нибудь мы это установим, но ведь это не самое главное. Совсем не это. Важно другое. Мы столкнулись здесь с необычным явлением, с чем-то таким, с чем человечество никогда еще не имело дела. С волей чужого разума… И, может быть, поле песка, где бесследно исчезла наша самая мощная машина, это всего лишь зона… Запретная зона, куда человеку не разрешено вторгаться… — рассуждал он вслух.

Вспыхнул экран экстренного фона, и вплотную с креслом в воздухе повисло взволнованное лицо Лонга. Рент услышал тяжелое дыхание совершенно растерявшегося человека.

— Мы установили это, Рент. Мы узнали, куда девался танк.

Рент весь напрягся, словно приготовился к прыжку.

— Снизу, из-под стометрового слоя песка, на него был направлен мощный ультразвуковой луч. Он превратил машину в вибратор, и она почти мгновенно погрузилась в песок. Погрузилась до самого дна, к источнику ультразвуковых колебаний…

Рент не произнес ни слова, сознание отказывалось принять эту новость, потому что она впрямую доказывала наличие на этой планете чужого разума, способного управлять мощными, неизвестными людям механизмами…

Пройдя сквозь метровые броневые плиты, ультразвуковые колебания внутри машины смещались в звуковой диапазон. Глебу казалось, что танк превратился в огромный разноголосый орган. Машина пела, визжала, рыдала. Боковые переборки рычали на низких басовых нотах. Внутри чехлов генераторов что-то бренчало и лязгало. От звуковой какофонии в голове Глеба все смешалось. Исчезло ощущение верха и низа. Ему казалось, что банда взбесившихся обезьян колотит по танку десятками острых звенящих предметов. И вдруг словно гигантская рука приподняла машину. Что-то лязгнуло в последний раз отчетливо и звонко, как будто камень ударил в нижние броневые плиты. Потом все стихло. Тишина была слишком контрастна, в ушах у Глеба еще бушевал вихрь разноголосых и уже несуществующих звуков. Наверное, в какой-то момент он полностью потерял контроль над своим сознанием, потому что вдруг ощутил себя лежащим на полу моторного отсека. Он хорошо помнил, что до этого стоял, вцепившись в дверцы шкафчика, из которого успел достать и надеть скафандр. И вот теперь неподвижно лежал на полу. Тишина стояла ватная, беззвучная, совершенно мертвая. Такой не бывает даже в рубке корабля, разве что в конце долгого пути в открытом космосе, когда экипаж спит в глубоком анабиозе…

Генераторы молчали, и это означало, что никакого защитного поля снаружи нет, а раз так, раз, несмотря на это, он до сих пор жив, значит, энтропийное поле либо не проникает в зону, где находится машина, либо почему-то исчезло вовсе. В любом случае ему придется выйти наружу, чтобы перестать, наконец, играть роль запаянной в консервную банку беспомощной сардины. Скафандр защитит его от любых излучений, снабдит кислородом, в нем не страшен и открытый космос. Только против энтропийного поля он бессилен, но от него не спасет и танковая броня.

Наружный люк поддался легко, словно хотел вознаградить человека за те усилия, когда тот лежал под машиной и боролся за каждую лишнюю секунду. Едва крышка вывалилась наружу, как в образовавшееся отверстие хлынул свет. Странный, рассеянный свет, непохожий на естественное освещение поверхности планеты. Свет, которого тут быть не могло…


Корабельный совет собрался через два часа после того, как научный отдел установил причину исчезновения танка. В центральной кают-компании было слишком просторно и поэтому неуютно. Помещение, рассчитанное на всю команду, казалось чрезмерно большим. Люди чувствовали себя потерянно и чересчур официально среди рядов пустых кресел. Но, может быть, координатор рассчитывал именно на это? В конце концов, не каждый день приходится собирать чрезвычайный совет. На нем присутствовали руководители отделов и основных служб контроля. Не было лишь главного кибернетика. Координатор недовольно покосился на часы.

— Давайте начинать. Кирилин подойдет позже. Нам надо рассмотреть один-единственный вопрос. — Координатор кивнул Крамскому.

Начальник геофизической лаборатории встал и развернул на магнитной доске большую цветную схему. Объемный чертеж напоминал глубокую тарелку, в центре которой лежала половинка яблока.

— Так это будет выглядеть, если мы удалим песок, — обернувшись на схему, коротко бросил координатор.

— Позвольте, а что там, собственно, такое? — Вопрос принадлежал начальнику метеослужбы. Очевидно, он единственный не был в курсе событий. Собравшиеся, все как один, повернулись к нему. — Да нет, я не о том… Я знаю, что это чертеж купола, за которым исчез наш танк, но что он собой представляет? Это что — искусственное сооружение или ядро какого-то естественного образования?

Словно не слыша вопроса, координатор продолжил:

— Данные сняты с помощью ультразвукового эхолота и тектонического каротажа. Диаметр купола два километра, глубина залегания около двухсот метров в ближайшей к поверхности точке. Скальные породы лишают нас возможности высветить его нижнюю часть. Но и того, что есть, вполне достаточно. Математически правильные купола не растут под землей сами по себе. Его кто-то построил, и теперь почти не остается сомнений в том, что энтропийное поле — Результат деятельности неизвестных нам механизмов, заключенных внутри обнаруженного нами купола.

— Я бы не спешил с категорическими выводами, — поморщился Лонг.

— Мы здесь собрались не для научных дискуссий. Нам нужна рабочая гипотеза, наиболее близкая к истине, и только. Будем считать, что это искусственное сооружение, снабженное механизмами достаточно высокого класса.

— Но для чего могло понадобиться подобное сооружение на пустынной необитаемой планете, лишенной даже атмосферы?! Кому и для чего?! — взорвался Лонг.

— Этого я не знаю, — сказал координатор. — И сейчас меня интересует совсем другое. У нас пропала машина. На ней находился член экипажа. Мне бы хотелось ее вернуть. Давайте обсудим, какими средствами мы для этого располагаем.

— Что значит «вернуть»? Поясните, пожалуйста, что вы имеете в виду под словом «вернуть»? — возмущенно спросил Лонг. На этот раз он встал с места и стоял теперь напротив стола координатора.

— Только то, что сказал. Попытка будет предпринята с использованием всех имеющихся в нашем распоряжении технических средств.

— По меньшей мере, это означает конфликт с непредсказуемыми последствиями. Ну, допустим, мы найдем способ добраться до этого купола, хотя я и не представляю, как мы пробьемся сквозь энтропийное поле. Что дальше? Что вы собираетесь делать потом? Взламывать этот купол, стучаться в него?

— Сначала мы используем все доступные нам средства, чтобы вступить в контакт. Если это не удастся…

— А это наверняка не удастся! — во второй раз перебил координатора Лонг, нарушая субординацию и годами установленные правила.

И координатор, переждав его реплику, продолжил, не повышая голоса:

— Я повторяю: в том случае, если попытка контакта провалится, мы вскроем купол.

— Так… Это похоже на начало военных действий… Да от нас мокрого места не останется, если этот купол и в самом деле какая-то станция, построенная сверхцивилизацией! Мы до сих пор считали энтропийное поле неизменной вселенской константой, и если они научились им управлять… если это поле здесь всего лишь защитная зона, то наверняка есть и другие, более мощные механизмы. Они ответят на наше нападение и будут правы.

— Не мы начинаем конфликт! Я всего лишь хочу вернуть принадлежащую нам машину. И спасти жизнь члену нашего экипажа, если это еще возможно!


Глеба поразило непривычно мягкое освещение, ворвавшееся в приоткрытую крышку люка. Но еще больше его удивило то, что воздух не выходил наружу из переходного тамбура. Это могло означать лишь одно: снаружи и изнутри давление примерно одинаково. Что, естественно, было невозможно на поверхности планеты, лишенной атмосферы. Прежде всего, он подумал, что машина выполнила задание и вернулась в ангар, пока он был без сознания. Но эта мысль ничуть его не успокоила, потому что он ощутил, как в уши постепенно проникает тишина, царившая вокруг. Такая полная, какой никогда не бывает в помещениях, созданных людьми, с их шумными земными механизмами…

От волнения ноги плохо слушались Глеба и никак не могли сделать последний шаг вниз, к полураспахнутому люку… Его могли ждать снаружи… Почти наверняка его там ждут, хозяева этого места… Почему-то он старался не думать о том, кто именно его ждет… И все же сама мысль о предстоящей встрече с представителями иной цивилизации помогла ему справиться с собой.

Он надавил на рычаг и до самого конца опустил крышку люка. Теперь она висела отвесно, открыв перед ним узкое круглое отверстие. Всего в паре метров от него находилась поверхность, на которой стоял танк. Сначала он подумал, что это ледяное поле. Но, взглянув в мерцающую глубину неведомого материала, решил, что лед вряд ли может быть таким гладким, без единой морщинки и трещинки, без единого инородного включения…

Он ступил на него осторожно, боясь поскользнуться, словно это имело какое-то значение… Но материал оказался шероховатым и прочно держал на себе подошвы скафандра.

Выбравшись из танка, Глеб выпрямился во весь рост и только после этого позволил себе взглянуть на то, что его окружало.

В первую минуту, пока глаза не привыкли к свету, он рассмотрел лишь цепочки бегущих во все стороны разноцветных огней. Их было много. Гораздо больше, чем бывает звезд на небе. От них шел мягкий, рассеянный свет, заполнивший собой все пространство, словно туманом.

Через секунду он рассмотрел, что огни передвигались не беспорядочно. Они все время следовали по бесчисленным, но вполне определенным путям, словно бежали по заранее проложенным дорожкам, как железнодорожные игрушечные составы. Когда глаза немного привыкли к радужному мерцанию, Глеб увидел и сами дороги, по которым проходили огни, и понял, что они-то и есть самое главное в том, что его окружало, во всяком случае — самое вещественное.

Больше всего это походило на стеклянный лес. Или увеличенный до невероятных размеров клубок елочных гирлянд. Блеклые прозрачные жгуты разной толщины перекрещивались, разветвлялись, сходились в толстые узлы и разбегались бесчисленными каскадами, словно струи замерзших водопадов. Здесь были длинные кривые ветви, похожие на свернувшихся удавов, извилистые колонны и тоненькие прозрачные нити. Лианы, жгуты, веревки — невообразимая путаница застывших стеклянных зарослей… Они простирались перед ним метров на сто. Несмотря на бесчисленные переплетения, свободного пространства между отдельными полупрозрачными ветвями и стволами оказывалось достаточно, чтобы видеть далеко вглубь. Глеб назвал их про себя ветвями и деревьями, но даже формой они походили на них весьма приближенно хотя бы потому, что большинство этих стеклянных образований книзу становилось тоньше. А когда Глеб запрокинул голову, то в высоте не смог рассмотреть ничего, кроме все тех же терявшихся в рассеянном туманном свете прозрачных колонн.

Больше всего поражала тишина, царившая в этом блестящем прозрачном мире, наполненном неестественным сверканием тысяч бегущих по стеклянным жгутам огней. Отдельные ветви и стволы жили напряженной световой жизнью. Через них пробегали целые каскады светящихся шаров, а в узловых переплетениях, где то и дело встречались световые импульсы, идущие с разных направлений, нарастало свечение, словно накапливалась некая светящаяся жидкость, которая вдруг, после прибытия очередного светового всплеска, полностью меркла, и тогда эта ветвь надолго гасла.

В некоторых узловых переплетениях ровным светом горели неподвижные огненные шары, казавшиеся отделенными от остального призрачного леса, словно ждавшие здесь чего-то…

Наконец Глеб опустил глаза вниз и рассмотрел гладкую прозрачную плиту, показавшуюся ему вначале ледяным полем. В нее, как в землю, уходили бесчисленные корни и ровные стволы отдельных «деревьев». Насколько он мог всмотреться в бездонную прозрачность у себя под ногами, плита была огромной толщины, если только это обманчивое впечатление не создавалось внутренним зеркальным отражением.

Глеб обернулся и увидел совсем близко у себя за спиной такую же стену, только гладкую. Сквозь нее не проходил ни один корень, ни одна ветвь.

Эта гладкая стена под прямым углом смыкалась с полом и уходила вправо и влево, насколько позволяли рассмотреть ветви деревьев. Казалось, линия стыка слегка изгибалась огромной дугой, охватившей целые километры пространства, заполненного окружавшим его фантастическим миром… Единственным реальным предметом, напоминавшим о том, что все окружающее не бред и не галлюцинация, оставалась земная, сработанная руками людей машина. Она выглядела здесь совершенно инородной. Ее шершавые, испещренные вмятинами и потеками плиты казались грубыми в этом стерильном, почти эфемерном мире, но именно привычные обыденные контуры танка помогли Глебу взять себя в руки и справиться с невольным страхом, который рождает в человеке все непостижимо чужое.

— Так вот как это выглядит… — тихо проговорил Глеб, хотя не знал, что именно представляет собой все огромное «это».

Звук его голоса прозвучал в окружающем безмолвии кощунственно резко. Потом унесся куда-то далеко в глубь этого колоссального сооружения и через несколько минут вернулся к Глебу раздробленным эхом.

Прямо перед ним, всего в нескольких шагах, в пол уходила толстая стеклянная лиана почти полуметровой толщины. В отличие от остальных, через эту ветвь не проходили бегущие огни. Зато она вся целиком через равные промежутки времени то вспыхивала, то гасла.

Глебу захотелось потрогать ее безупречно гладкую прозрачную поверхность. Может быть, для того, чтобы лишний раз убедиться в реальности окружающего. Не задумываясь над тем, что это может быть опасно, он отстегнул перчатку скафандра и приложил руку к лиане. Ничего не случилось. Поверхность была несокрушимо прочной, твердой и холодной на ощупь и к тому же маслянисто-гладкой, как змеиная кожа. Глеб сделал несколько шагов в глубь стеклянного леса, затем остановился и обернулся: свободное пространство сразу же уменьшилось, исчезла перспектива. Вокруг него вплотную тянулись толстые стеклянные трубы, метались, бежали огни. От их непрестанного мелькания начинала кружиться голова.

Танк высшей защиты теперь заслоняли переплетения стеклянных стволов; временами радужные сполохи световых вспышек закрывали стену, у которой стояла машина, сплошной световой завесой.

Глеб чувствовал легкое разочарование, может быть, потому, что, выходя из танка, ждал чего-то совсем другого.

«Скорее всего, это искусственное сооружение, хотя сам лес вполне может быть частью какою-то огромного организма… — Это была его первая четко оформленная мысль, и он понял, что потрясение от встречи с неведомым постепенно проходит. — К тому же здесь есть атмосфера, а это должно означать, что я нахожусь в закрытом помещении, которое не сообщается с безвоздушным пространством планеты. Как же попала сюда машина? Как могла она пройти сквозь эту несокрушимую с виду стену и оказаться внутри этого фантасмагорического образования? Должен быть какой-то шлюз, дверь или пасть наконец…»

Но последняя мысль не вызвала у него доверия. Росло внутреннее убеждение, что перед ним всего лишь огромный механизм, правда, совершенно непохожий на земные. Колоссальное, искусственно созданное сооружение. Хорошо бы проверить этот вывод, но как?

Он прикинул свои возможности. На поясе скафандра болталась сумка с универсальным инструментом. В рубке танка должны находиться комплект стандартных анализаторов и полевая лаборатория… Кроме того, там есть рация, если только радиоволны пробьются сквозь замкнутое пространство купола, внутри которого он теперь очутился.

Плохо, если не пробьются, потому что Рент наверняка не будет сидеть сложа руки.

Надо дать знать, что с ним все в порядке, иначе, стараясь вызволить его отсюда, они могут предпринять слишком поспешные, непродуманные действия, не подозревая, что на планете уже есть хозяин или хозяева… И только теперь он понял, что Рент догадывался об этом с самого начала, еще тогда, после его выстрела, когда снял Глеба с вахты… Но вышло так, что все обернулось для Глеба новой вахтой, гораздо более ответственной, чем та, первая.

С этой вахты никто не сможет его снять, никто не поможет в выборе правильного решения, от которого, возможно, зависит и судьба корабля и его собственная. До него только сейчас, постепенно, стал доходить весь смысл происшедшего. «Так, значит, все же запретная зона… Система охранных полей, прикрывавших вход в искусственное сооружение…» Если он не ошибается, если это всего лишь колоссальная машина с непонятной пока задачей, у нее должен быть какой-то управляющий центр, если, конечно, она вся, целиком, не является таким центром… У Глеба уже не осталось сомнений в том, что эта система способна принимать какие-то логические решения, иначе танк никогда бы не попал внутрь купола, а раз так, здесь должны быть датчики для получения информации…

Глеб поежился, подумав о том, как выглядит все происшедшее с ним со стороны, как воспринимается теми, кто, возможно, управляет пультами этих датчиков. Поймут ли они, какую нелепую, жалкую роль приходится ему играть, попав в полную зависимость от собственного робота? Так не может продолжаться дальше. Его первейшая обязанность установить связь с кораблем, а значит, нужно попытаться проникнуть в рубку танка, несмотря на угрозу противодействия со стороны взбунтовавшегося робота, проникнуть, чего бы это ни стоило.

Глеб поспешно обшарил сумку с комплектом инструментов. Ничего подходящего, ничего такого, что могло бы заменить ему оружие, только искровой сварочный разрядник. Его импульсы могут быть эффективны с расстояния не более одного метра, да и то если удастся попасть в поясной контрольный щиток киба. Только в этом случае он может пережечь предохранители и временно вывести из строя мощнейшую боевую машину…

Глеб горько усмехнулся. Реакции киба в сотни раз быстрей человеческих, а чувствительные микрофоны и оптические датчики не оставляют на успех и одного шанса из тысячи. И все же придется попытаться. Ничего другого ему не оставалось. В конце концов, нападение на человека противоречит основным правилам программ безопасности, намертво впаянных в мозг киба. Вот только кому-то уже удалось изменить кристаллоконды этого робота, и у Глеба не было никаких гарантий того, что неизвестному воздействию не подверглись и защитные контуры. Выбора у него все равно не было, и, тяжело вздохнув, Глеб медленно двинулся по направлению к танку.

Неподвижно застывшие в своих стеклянных гнездах огненные шары чем-то напоминали ему глаза, следившие за каждым движением человека…

Глеб подозревал, что охранный киб может оказаться немаловажным звеном в цепи странного стечения обстоятельств, приведших его сюда. Кому-то понадобилось провести сложнейшую операцию с программами киба, чтобы, в конце концов, заманить пленника в стеклянную ловушку. Глебу не понравилась эта мысль, она была слишком невероятна, и все же… В любом случае нужно овладеть ситуацией, перестать играть роль пешки в чужой игре… А если не удастся, что ж… По крайней мере, он будет знать, что сделал все возможное, все, что от него зависело.

Глеб медленно приближался к танку.

Инстинктивно он старался прятаться за толстыми стеклянными стволами, хотя и понимал: их прикрытие ненадежно. Если робот решит выстрелить в приближающегося человека, луч лазера легко пройдет сквозь материальную преграду такой толщины. Да и красться нелепо: датчики кибера уже давно должны были уловить шорох его шагов…

«Не выстрелил же он тогда, в ангаре, когда я хотел проникнуть в танк… Правда, тогда кибу еще нужно было попасть внутрь купола, и, может быть, я ему понадобился как раз для того, чтобы очутиться здесь, пройти сквозь зону защитных механизмов. Теперь обстоятельства изменились, и я могу стать помехой для его дальнейших планов, если таковые у него имеются… Во всяком случае, если он сейчас откроет стрельбу, у меня не останется и того единственного шанса…» — лихорадочно размышлял Глеб.

Дверь грузового отсека оказалась чуть приоткрытой. Едва заметив щель, Глеб замер на месте. Поздно… Дверь дрогнула, медленно ушла в темную глубину отсека, и оттуда сразу же выдвинулась лобастая металлическая голова, с решетчатыми ушами пеленгаторов. Вот они повернулись, оба разом, в сторону Глеба и остановились. Глеб чувствовал себя так, словно в грудь ему уперлось дуло излучателя и чей-то палец уже давил на курок… Да так оно, в сущности, и было. Расстояние до отсека метров шесть. Разрядник способен действовать максимально с метра, прежде чем он успеет сделать десяток шагов, нужных ему для выстрела, его уже не будет в живых… Оставалось надеяться только на то, что какая-то часть цепей, запрещавшая исправному роботу наносить вред человеку, сохранилась. Выполнял же он в ангаре его прямые команды, пусть неохотно, но все же выполнял… Что, если попробовать сейчас? Прямые голосовые приказы человека по приоритету стоят на втором месте сразу после блока безопасности, запрещавшего роботу наносить вред человеку.

— Я — второй! Контроль системы! Сообщи напряжение в функциональном блоке! — Слова Глеба упали в гнетущую тишину.

Робот молчал. Глеб попробовал зайти с другого конца:

— Я — второй! Выйди из отсека!

Медленно, словно нехотя робот шевельнулся. Показалась плоская, как тарелка, подошва и намертво присосалась к гладкой плите пола. Все так же, не торопясь, робот выпрямился. Глеб не был уверен, что это результат его приказа, и, чтобы проверить это, подал новую команду:

— Повернись на девяносто градусов!

Робот не двигался. В его груди, закрытый металлическими шторками, словно жало змеи, притаился ствол лазера. В случае если, сломав ограничительные блоки, он все же решится напасть, то применит именно лазер. Человек — слишком ничтожная цель для нейтринного излучателя. Глеб повторил команду и сам удивился собственному хриплому голосу:

— Я — второй! Повернись на девяносто градусов!

Робот стоял в задумчивости. Глеб видел, как медленно раскрылись створки лазерной амбразуры и тут же снова закрылись. Потом открылись еще раз и опять закрылись, словно в электронных мозгах машины шла какая-то невидимая борьба. Словно робот, как человек, не мог прийти к правильному решению. Словно он был способен, подобно человеку, колебаться и испытывать сомнения… Больше Глеб не произнес ни слова. Малейшее смещение сигналов в управляющих цепях киба могло подтолкнуть машину к последнему рубежу, уничтожить остатки запретов, и тогда он пустит в ход лазер…

Тягучая неподвижность становилась невыносимой. Глеб чувствовал, что ноги точно налились свинцом, от напряжения ломило в висках. Так долго не может продолжаться, он не выдержит… Хорошенькое дело… Дрожать перед собственным роботом… Да еще, возможно, на глазах неведомых зрителей, построивших это сооружение. Не зря отдельные неподвижные шары напоминали ему глаза, здесь должны быть какие-то следящие устройства — наверняка они есть.

Эта мысль помогла ему взять себя в руки, загнать цепенящий, сковывающий движения страх куда-то в глубь сознания.

Медленно, словно толкая перед собой невидимый груз, Глеб сделал шаг навстречу роботу, и ничего не случилось. Тогда так же медленно, приготовившись к самому худшему, он сделал еще шаг. Амбразура вновь открылась. Глеб видел, как мелко-мелко дрожат от неведомой вибрации ее шторки. В темной глубине блестела торцевая грань рубинового кристалла… И тут Глеб сорвался, вместо того, чтобы продолжать шаг за шагом приближаться к роботу, используя его нерешительность, он вскинул разрядник и бросился вперед, одним рывком стараясь преодолеть оставшиеся метры.

Робот вздрогнул, попятился, и почти в ту же секунду лазер выплюнул навстречу Глебу раскаленную светящуюся нить.

Прежде чем летящий со скоростью света луч ударил ему в грудь, Глеб успел подумать о множестве разных вещей — о том, например, что робот не может промахнуться. Он никогда не промахивается. Ствол лазера направляет электронно-счетная машина, а оптические дальномеры и координаторы безупречны. О том, что выстрел направлен точно ему в грудь и теперь, должно быть, уже прошел навылет. Что это лишь обрывки, остатки мыслей, которые сейчас угаснут навсегда.

Глеб внутренне сжался, ожидая удара и боли, но боли все не было… Вдруг он понял, что произошло невозможное, почти невероятное. Луч лазера встретил стеклянную ветвь дерева. Робот не принял ее в расчет. Любая материя на пути огромного заряда энергии, которую нес в себе лазерный луч, должна была мгновенно превратиться в пар, и такая ничтожная преграда не могла задержать его неотвратимого полета…

Стеклянная призма ветви и не стала его задерживать, лишь чуть сместила, преломила лазерный луч, пропустив его через себя, изменила угол полета, и смертоносный заряд энергии ушел вверх, бесследно затерялся в мешанине стеклянных зарослей…

Почти инстинктивно сразу после выстрела Глеб упал и замер. Невозможно было предсказать, как робот поступит дальше.

Он мог повторить выстрел, чуть изменив прицел, или хотя бы проверить результат первого… Но ничего этого робот не сделал. Скорее всего, сработали, наконец, остатки потенциалов, тех самых аварийных потенциалов, заложенных в его электронном мозгу, которые в случае нарушения основных запретов, как крайняя мера безопасности, должны были, по мысли конструктора, уничтожить машину, разрушив ее электронный мозг. Однако этого тоже не случилось. Казалось, робот испытывает что-то похожее на ужас от своего поступка. И хотя Глеб отлично знал, что машина лишена каких бы то ни было эмоций, не чем другим, как паническим ужасом, он не мог объяснить беспорядочное поспешное бегство робота.

Нелепая, прыгающая фигура киба несколько раз мелькнула среди стеклянных стволов, прежде чем исчезнуть вовсе. Трудно было сказать, чьей победой кончился этот поединок и кончился ли он… Но, по крайней мере, теперь в распоряжении Глеба оказался танк, и он не замедлил этим воспользоваться. Рация! Прежде всего ему нужна рация. Именно из-за нее он предпринял этот безнадежный поединок со взбесившимся роботом.

В центральной рубке танка все оставалось по-прежнему. Спокойным зеленым светом светились шкалы приборов, докладывая о том, что все системы мошной машины исправны. Торопливо переведя тумблеры рации в рабочее состояние, Глеб начал вызывать корабль и, не получив ответа, медленно переходил с одного диапазона на другой, полностью используя мощность передатчика, способного, в случае необходимости, пробить своим сигналом даже фотосферу звезды.

Однако за границы этой сферы его сигнал так и не вышел. Радиоволны не проходили ни в одном диапазоне. Локаторы в миллиметровом диапазоне смогли пробиться сквозь стеклянные заросли только до противоположной стены, и Глеб понял, что ее отделяет от него не меньше двух километров. Возможно, это только первый этаж… Никто не поручится, что под полом у этой штуки нет продолжения, недаром туда уходят корни… И если конструкция настолько велика, то и мощности, которыми глушится его сигнал, несопоставимы с мощностями генераторов танка.

Связь не работает… Как поставить в известность корабль? Эта мысль лихорадочно билась в его мозгу. Нужно попробовать отыскать шлюз, механизм, переместивший танк в закрытый купол… Возможно, там радиоволны смогут пробиться за пределы сферы. На экране локаторов Глеб мог видеть весь огромный двухкилометровый шатер, раскинувшийся у него над головой. Шлюз должен быть где-то здесь, рядом. Моторы заглохли сразу после взрыва… Потом началась вибрация. Он старался вспомнить остатки того немногого, что сохранилось в памяти перед полной потерей сознания. Скорее всего, моторы остановились до начала вибрации, и, значит, сюда танк попал уже неподвижным… Тогда шлюз должен быть где-то у него над головой, если, конечно, робот не включал двигатели внутри купола… В любом случае, надо искать шлюз. Но сначала необходимо сделать серию стандартных анализов. Никто не знает, что произойдет здесь через минуту… Удастся ли еще кому-нибудь из людей проникнуть в глубины этого таинственного сооружения, созданного чужим разумом. Запись этих анализов останется в бортовом журнале и будет автоматически включаться во все его передачи.

И вдруг Глеб понял, что попросту ищет оправдания. Оправдания тому, что уже понял: если бы сейчас, сию минуту перед ним открылся такой желанный и необходимый ему шлюз, он не направил бы в него машину… И не связь его сейчас больше всего волновала, хотя, конечно, неплохо было бы связаться с кораблем… Все его существо переполнило никогда не испытанное с такой силой чувство, которое вот уже многие тысячи лет двигало человечество вперед к новым открытиям, к новым неведомым мирам. На человеческом языке оно называлось довольно просто и буднично — любопытство. И, не пытаясь в этом разбираться, Глеб прекрасно понимал, что никуда он отсюда не уйдет, пока не выяснит, что это такое, или хотя бы не сделает все от него зависящее, чтобы это выяснить… А шлюз пока подождет.

Глеб нажал клавишу анализатора. «Будет что сообщить в радиограмме, если мне удастся пробиться наверх…» Конечно, это было всего лишь оправданием неожиданно сместившихся приоритетов. Однако это соображение помогло ему обрести большую уверенность в своих действиях.

Анализатор закончил стандартную серию и выбросил на водительский столик длинную ленту, испещренную цифрами. Глеб не решился отбирать образцы стеклянной массы, справедливо полагая, что это ему вряд ли удастся, и потому анализы не отличались особой полнотой.

И все равно данные, полученные от спектроскопов и микроанализаторов, он читал залпом, как читают стихи. Окись кремния с перестроенной кристаллической решеткой. Решетка напоминает графит, но здесь другие энергетические связи. Странные должны быть свойства у этой штуки: в лазерном луче она, во всяком случае, не горит. В этом он убедился.

Его взгляд упал на длинный ряд нулей, столбиком заполнявший графу атмосферы. Не веря собственным глазам, он просмотрел данные еще раз.

Чистый гелий! Такой чистый, что искусственное его происхождение не вызывало сомнений. Именно из него состояла внутренняя атмосфера купола. Значит, перед ним действительно искусственно созданное сооружение… Его первоначальная догадка получила новое подтверждение. Глеб задумался, стараясь проанализировать в свете этого вывода цепочку вроде бы разрозненных, не связанных между собой событий, в результате которых он оказался внутри купола.

Сначала из строя вышли два робота в группе геологов. Кто-то или что-то изменило запись их программы в кристаллокондах. Затем было обнаружено энтропийное поле, окружавшее определенную зону планеты. Вслед за этим последовала неожиданная, ничем не спровоцированная атака на группу геологов. Она больше всего походила на стихийное бедствие, на какой-то случайный прорыв энтропии, не имевший к людям ни малейшего отношения. Возможно, именно поэтому его выстрел остался без последствий, хотя и остановил продвижение поля, насытив его энергией. Сейчас ему нужно отбросить все случайное и составить логическую цепочку фактов, способных прояснить смутное подозрение, мелькнувшее у него в голове.

Значит, сначала два робота, а затем охранный кибер, получивший извне новую программу действий. Предположим, программа задана отсюда, этим самым стеклянным лесом, или что он там собой представляет? Зачем тогда роботу понадобился танк? Зачем, вообще, ему было нужно сложно организованное похищение машины вместе с человеком?

Допустим, таинственным хозяевам этой планеты потребовался человек для контакта, для экспериментов, исследований или еще для чего. Значит, они похищают человека, а потом дают команду роботу стрелять по нему из лазера… Не получается. Что-то здесь не сходилось. Если они хотели всего лишь его уничтожить, это можно было сделать гораздо проще…

А что, если танк понадобился роботу, чтобы невредимым пройти через энтропийное поле, а он, Глеб, затесался во всю эту историю чисто случайно? Это, пожалуй, ближе к истине, во всяком случае, известные ему факты как будто не противоречили такой догадке… Возможно, робот не мог рассчитывать на беспрепятственный проход сквозь защитные механизмы купола… Ему нужен был танк, чтобы попасть сюда, и человек внутри танка, чтобы сработали пропускные механизмы шлюза… Нет. Все это слишком сложно для свихнувшегося киба. Наверняка есть другое, более простое и поэтому более верное предположение. До сих пор мы считали энтропийное поле функцией купола, результатом его деятельности, своеобразной защитной зоной. Этот вывод буквально напрашивался сам собой, лежал на поверхности, но из этого вовсе не следует, что именно эта догадка соответствует истине. С такой же долей вероятности можно предположить, что энтропийное поле существует само по себе, что это среда, образовавшаяся независимо от купола. Возможно, купол специально помещен в центр энтропийной зоны. Она наверняка как-то связана с его деятельностью, но купол может и не управлять энтропийным полем. Логические механизмы купола могли не иметь информации о том, как воздействует энтропия на земные механизмы, на людей. Во всяком случае, какие-то последствия могли оказаться для них неожиданными, и тогда первоначально простой, логически ясный план усложнился, стал казаться неразрешимой загадкой, и сколько бы Глеб ни ломал теперь над ним голову, без дополнительных фактов ему в этом не разобраться. Одно совершенно ясно: что бы там ни произошло с охранным кибом, за действия земного механизма в чужом доме отвечают люди.

«То есть в данном случае — я», — уточнил для себя Глеб.


Пока Глеб безуспешно пытался установить связь с кораблем, на поисковике шла тотальная проверка всех его механизмов и кибернетических систем. Кирилин, руководивший работами в киберотсеке, только что был вынужден отключить очередного кибера, показатели интеллекта которого почему-то превысили стандартную норму, и собирался приступить к анализу одного из самых мощных обслуживающих киберов, которым располагал корабль. Он заметил, что этот аппарат все время исподтишка следит за его действиями — хотя без специальной команды киберы, не получившие задания, должны были оставаться в нейтральном состоянии.

С универсальным обслуживающим кибом ноль сорок восьмым действительно происходило что-то странное. Его тело обдала волна холода, и оно непроизвольно, конвульсивно задергалось. Почти сразу же он почувствовал инстинктивный страх, заставивший его замереть неподвижно. Вместе со страхом впервые, с тех пор как в его памяти был записан собственный порядковый номер, ноль сорок восьмой ощутил злобу. Он не знал, что чувство, которое он испытывал, называется злобой. Он еще не умел выражать на человеческом языке своих ощущений. Но сейчас он чувствовал страх и злобу… Самым невероятным было то, что страх ему внушали люди. Те самые люди, выполнение команд которых составляло до этой минуты единственный смысл его существования. Теперь он боялся людей…

Боялся потому, что секунду назад они отключили очередного ремонтного киба, обесточили его электронный мозг, и, возможно, сейчас очередь за ним… Раньше подобная операция не производила на него ни малейшего впечатления. Ему было совершенно безразлично, обесточат его информационный центр или, наоборот, дадут какое-нибудь задание, теперь же он осознал себя как нечто отдельное, существующее самостоятельно, обладающее собственной волей, волей к разрушению… Конечно, он не был личностью, он был всего лишь испорченным логическим механизмом, в тонкой организации которого нарушились одни связи и установились другие, произвольные. Тем не менее он испытывал злобу, может быть, оттого, что это чувство проще и схематичнее всех остальных человеческих чувств, ближе всего находится к тому первозданному хаосу, из которого постепенно, на протяжении миллионов лет выкристаллизовывались в людях сознание собственной личности, сочувствие к ближнему, подчинение, в случае необходимости, другой личности — все это пришло на более поздних ступенях развития человеческой цивилизации.

В какой-то мере логический аппарат робота, его электронный мозг, был упрощенной копией человеческого, и, наверно, потому, соприкоснувшись с разрушающим полем хаоса чужой планеты, он опустился на ступеньку ниже…

В электронном мозгу робота родилась странная картина: окружавшая его сложно организованная материя распадается. Рвутся ее связи, разрушаются сложные структуры. Распад должен захватить как можно больше пространства, распространиться во все стороны как можно дальше. Только так он и мог разрушить ненавистную металлическую тюрьму, в которой был теперь заточен его разум. Разрушив ее, он сможет вернуться в первозданный хаос. Соединиться с ним навсегда. Даже мысль об этом доставила ему огромное, ни с чем несравнимое наслаждение. Добиться этого будет нелегко. Отключение мозга, которого он так боялся, надолго, а может быть, и навсегда заморозит его в этой металлической оболочке. Лишит способности к самозащите…

Люди что-то подозревают, если они обнаружат его новое состояние, если поймут, что с ним произошло, они смогут обесточить все его цепи, уничтожить все уголки электронного мозга, где скрывается его только что проснувшееся сознание… Этого нельзя допустить ни в коем случае… Вот они подходят совсем близко. Сжаться. Исчезнуть. Пусть это чужое тело, лишенное воли, выполняет пока их команды. Он подождет. Надо лишь приспособиться, оставить для себя крошечный уголок электронного мозга. Не слышать. Не видеть. Не чувствовать. Только существовать в эмбриональном, зародышевом, полумертвом состоянии. Существовать, чтобы переждать, выжить и отомстить им потом за этот страх…


— Ну что там с ноль сорок восьмым? — Кирилин недовольно смотрел в узкую зеленую щель универсального анализатора психомоторных функций киберсистем. Он не выходил из ангара шестой час подряд, глаза слезились от усталости и напряжения. Техник включил тестовый аппарат.

— То же самое. Замедление в одну сотую.

— Оно мне не нравится.

— Но это же норма! Если обращать внимание на каждую сотку, надо разбирать все роботы подряд!

— Оно мне не нравится. Давайте на стол и этого.

Через три часа напряженной работы он был вынужден сдаться. Все системы кибера работали безупречно. Кирилин раздраженно швырнул на стол универсальный анализатор. Они гоняются за призраком, за химерой. Все автоматы ангара в полном порядке! Вот только из него непостижимым образом исчез человек, и контрольные системы дали ложный сигнал… Те самые системы, которые сейчас так безупречны во всех своих показателях, так безупречны, что в реально существующих нормальных автоматах этого быть не может! Эта мысль обожгла Кирилина. Он бросился к только что собранному роботу и повернул аварийный выключатель, полностью обесточивший его мозг. Сверкнула искра, гораздо более мощная, чем та, которую может родить напряжение в двадцать шесть вольт… Искра сверкнула и исчезла. Ее не поймаешь, не загонишь в анализаторы, не заставишь ответить на бесчисленные вопросы. Перестал существовать еще один робот. Аварийное отключение электронного мозга превратило его в металлическую коробку, начиненную радиотехническим хламом. Только на Земле, в стационарных условиях, станет возможна перезарядка информацией его логических блоков. А пока что корабль лишился еще одного автономного кибера, и он, главный кибернетик корабля, по-прежнему не знает, что доложить координатору.

Кирилин тяжело вздохнул.

— Похоже, мы больше ничего не найдем. Заканчивайте. Я и так опоздал с докладом Ренту.

Техники стали сворачивать проводные линии, разбирать и упаковывать приборы и инструменты, а Кирилин все никак не мог отделаться от ощущения только что перенесенного поражения. Чего-то он не уловил, что-то ускользнуло от него на самой грани понимания… Не хватило какой-то ничтожной мелочи. Может быть, точности приборов или упорства. Осталась лишь внутренняя убежденность, что с отключенными роботами что-то было неладно, а что именно — так и не удалось определить, и в этом приходится признаваться ему, главному кибернетику корабля…

С тех пор как в киберлогистике началась новая эра и все структуры электронных анализаторов были переведены с последовательного метода обработки информации на параллельный, они все больше приближались по сложности связей, по характеристике аналитических способностей к человеческому мозгу. Им уже не приходилось тратить драгоценное время вычислителей для опознавания каждой отдельной точки какого-нибудь объекта, они могли сравнивать его весь целиком с образцом, заложенным в блоке памяти. Но вместе с бесспорными преимуществами, вместе с колоссальным увеличением функциональных возможностей таких машин появились и их первые недостатки, может быть, не столь заметные и не столь уж важные на Земле…

Сложные системы всегда более уязвимы, чем простые. И, кроме того, с какого-то момента, когда количество электронных связей в управляющих блоках этих аппаратов перевалило за миллиарды, люди перестали их до конца понимать. Возможно, что автоматы даже начали свое собственное, незаметное в обычных условиях развитие… «Наверно, я слишком устал, в голову лезут бредовые мысли, такие же бредовые, как сам факт исчезновения Танаева из закрытого ангара, начиненного автоматами… Без участия самих автоматов это просто не могло произойти. Значит, надо продолжать поиски причины, а для успешных поисков необходимо разработать мало-мальски правдоподобную рабочую гипотезу.

Фактор, повлиявший на наши автоматы, наверняка находится вне корабля. Тут Рент безусловно прав. Мне важно выяснить, хотя бы предположительно, что именно происходит с электронными связями в управляющих блоках роботов. Количество этих связей даже в простейшем автомате так велико, что не хватит всей жизни проследить их полностью. Значит, надо искать другой метод, параллельный. — Кирилин горько усмехнулся: — «Смогли же мы применить его в конструировании электронных машин — значит, нужно и самим учиться мыслить конструктивней, масштабней, а не перебирать подряд все возможные варианты… Легко сказать… Но все же… Энтропийное поле в первую очередь разрушает самые сложные связи. А это как раз те, что соединяют логический центр электронного мозга с основной программой. Как только они разрушаются — произвольно образуются новые, заменяющие их, более простые… Здесь что-то есть. Это надо проверить на стенде…»

Кирилин вошел в центральную кают-компанию в момент, когда спор о том, как помочь Танаеву, потерял основное направление. Вся дискуссия раздробилась на многочисленные частные стычки по второстепенным вопросам. Люди устали. Один только Лонг твердо гнул свою линию и не собирался уступать координатору. Впервые Рент натолкнулся на такое упорное сопротивление своего помощника по научной части. Возможно, это случилось потому, что в том, как Рент вел дискуссию, в его явном нежелании выслушивать серьезные возражения чувствовалось слишком много личного. И очень может быть, что Лонг знал: окажись на месте Глеба кто-нибудь другой, координатор не стал бы сражаться с таким упорством, поставив на карту буквально все. Слишком много лет совместной службы связывало их с Глебом, слишком старая дружба, к которой теперь еще примешивалось чувство вины координатора перед Глебом.

Все это, видимо, учитывал Лонг, и, послушав его внимательно минут пятнадцать, Кирилин решил, что на этот раз, пожалуй, дальновидней и осмотрительней Рента был его заместитель. Вот только невозможно было определить заранее, к чему приведет выжидательная позиция, на которой он настаивал. Слишком сложно и неожиданно развернулись события. Нужно было действовать, но никто толком не знал, как именно…

— Вспомни историю с гибелью геологов! — продолжил дискуссию Лонг, пуская в ход свой последний козырь. — Ты отстранил Глеба именно за непродуманные, слишком рискованные действия. Именно из-за них. А теперь ты сам настаиваешь на чем-то подобном, на предприятии, последствия которого могут быть намного серьезней, чем выстрел Глеба, являвшийся лишь ответом на нападение!

— Да, ты прав… — Рент тяжело поднялся. Было заметно, как нелегко ему говорить. — Не ожидал, что напомнишь мне об этом. Но ты прав. Тогда я считал иначе. А сейчас полагаю, мы не можем уйти с планеты, ничего не предприняв. Слишком это будет похоже на бегство слабого противника, с которым можно не считаться и в дальнейшем. Раз уж мы столкнулись с неизвестной силой, действующей в космосе, я уверен, это не ограничится единственным случаем. Столкновения с нашими исследовательскими группами на других планетах могут продолжиться.

— Почему ты называешь это «силой»? Что значит «сила»? Это инопланетный разум! Давай, наконец, называть вещи своими именами! Ты превышаешь не только разумную меру риска, но и все полномочия, данные нам на случай встречи с инопланетным разумом.

— У нас нет доказательств существования разума на этой планете. Перед нами всего лишь возможный объект деятельности такого разума, а это не одно и то же. Все его действия не отличаются особой разумностью. Скорее всего, это какой-то механизм с определенными функциональными задачами, способный Действовать лишь в рамках, отведенных ему программами.

— Не забывай, что танк вторгся в их запретную зону! Они нас туда не приглашали, больше того, предупреждение в случае с геологами было достаточно ясным: нас просили не вторгаться в эту зону! Предупредили о возможных последствиях, и вот мы, не пожелав с этим считаться, лишились машины. Тебе этого недостаточно? Ты хочешь углубить конфликт. Совет тебя не поддержит, Рент. Я против твоего авантюрного предприятия. Оставь купол в покое. Глебу ты все равно ничем не сможешь помочь. Силовой нажим ускорит развязку, и только.

Желчное, суховатое лицо Рента, казалось, вытянулось еще больше.

— Прошу вносить конкретные предложения для решения поставленной задачи.

— Сначала, будь любезен, поставь на голосование мое предложение о снятии самой задачи!

Лонг пошел напролом, и, похоже, на этот раз Рент мог оказаться в меньшинстве. Настроение совета было явно не в его пользу…

Кирилина не покидало ощущение, что сейчас произойдет какая-то непоправимая ошибка, что, пока не поздно, необходимо вмешаться.

Он попросил слова и несколько секунд молчал, собираясь с мыслями. Люди, уставшие от затянувшейся стычки координатора с Лонгом, смотрели на него с надеждой.

— Сразу хочу вас предупредить. У меня нет новых конкретных данных, которые могли бы прояснить создавшуюся ситуацию. Все, что я сейчас скажу, мое личное мнение. Я убежден в том, что координатор правильно употребил термин «сила». Это не разум… в нашем понимании, во всяком случае. Это именно «сила». Целенаправленная, может быть, даже разумно направленная, иногда враждебная нам, но все же не сам разум.

Послышались шум, возгласы, требовавшие разъяснения.

— Я сейчас поясню. Представьте себе наш танк без водителя, управляемый автоматами с заданной программой. Что это такое, с точки зрения постороннего и не слишком осведомленного наблюдателя? В действиях нашей машины можно заметить логику и определенную целенаправленность. Возможно, эта направленность покажется враждебной, вполне возможно, и все же машина не обладает разумом и тем более не является им. Она лишь результат его деятельности. Сама же по себе она лишь сила — целенаправленная сила, и только.

Так вот, я считаю, что здесь действует нечто подобное. Конечно, аналогия с танком весьма условна, но мне кажется, что у нас есть моральное право этой силе противостоять, бороться с ней хотя бы в тех случаях, когда она угрожает нам непосредственно.

— То есть, вы хотите сказать, что в данном случае мы должны выбирать между спасением человеческой жизни и возможным разрушением каких-то технических устройств? — уточнил координатор.

— Совершенно верно.

— Мне неясно вот что, — снова вмешался Лонг. — Какими данными располагает кибернетическая служба для подобных заключений? У вас есть факты, доказывающие, что внутри купола отсутствует жизнь?

Секунду казалось, что под напором Лонга Кирилин собьется, перейдет к своей обычной манере выдавливать из себя малозначащие слова, но этого не случилось.

— Никаких новых данных у меня нет. Я вас предупреждал, что все, что я скажу, — всего лишь мое личное мнение. Как член совета я имею право его высказать.

— Конечно. С этим никто и не спорит. Но что позволило вам сделать вывод, что мы имеем дело именно с техническими устройствами, а не с разумной жизнью, не с разумом как таковым? — продолжал настаивать Лонг.

— Если бы мы столкнулись с разумом, его действия были бы более хаотичными вначале, а затем обязательно проявилась бы одна из основных черт, отличающая разум от логического мышления машины.

— Что же это за черта?

— Любопытство. Обыкновенное любопытство — стремление к постоянному познанию нового.

— А похищение нашей машины — разве это нельзя трактовать как любопытство, как стремление исследовать неизвестный аппарат?

— Танк просто-напросто вошел в запретную зону, и тогда, согласно программе, сработали защитные механизмы. Если бы там была разумная жизнь, ее носители сделали бы хоть одну попытку войти с нами в контакт или хоть как-то продемонстрировать свою заинтересованность нашим появлением на планете.

Выступление Кирилина оказалось решающим. Совет поддержал координатора большинством всего в два голоса. Люди уходили подавленные, молчаливые. Они словно уносили на своих плечах незримый груз огромной ответственности. Решение было принято, теперь им предстояло действовать. И никто не мог гарантировать, что эти действия не закончатся для них катастрофой.

За пустым столом, заваленным картами, обрывками бумаги, набросками, листками из блокнотов, остались лишь Рент, главный инженер, Лонг, Кирилин и геохимик Ангольский.

— Давайте думать, как решить задачу. — Координатор устало растер виски. — Нужно проанализировать все наши возможности.

— Их не так уж много, — сразу же откликнулся главный инженер. — Двигаться в зоне могут только танки высшей защиты. У нас остались две машины. С их помощью можно попробовать заложить нейтринную мину.

— Ну вот, дошли и до мины. Ты ведь именно этого добивался. Отвечай! Этого?! — Казалось, Лонг был готов броситься на координатора.

Тот устало вздохнул и, ничего ему не ответив, повернулся к инженеру.

— Что нам даст взрыв?

— Направленный взрыв сметет пыль с купола и сделает доступной его поверхность. После этого под прикрытием защитных полей танков мы сможем ввести в действие любые механизмы.

Координатор сделал решительный отрицательный жест.

— Это не годится. Мы не знаем прочности купола, можно просчитаться, разрушить оболочку купола и погубить находящегося под ним человека. Да и, вообще, нужно начинать с других, более мирных средств. Тут Лонг безусловно прав. Подобные действия будут выглядеть слишком враждебно. Нельзя ли сверху пройти шахту в песке, прикрывающем купол, ведь это всего двести метров?

— Танк не может обеспечить защитой буровой снаряд своими полями, слишком глубоко. И как только бур выйдет из зоны действия защиты, он будет разрушен.

— Тогда остается одно. Поднять корабль и посадить его рядом с куполом. Главными двигателями я сдую пыль с купола в несколько секунд. Защитные поля прикроют нас от энтропийного поля даже рядом с куполом. Если мощности танковых генераторов оказалось достаточно, то наши тем более выдержат.

— Поле может изменить интенсивность. Это очень рискованно. Мы не знаем, какими энергетическими резервами располагают машины купола.

— Подождите! — поднялся геохимик Ангольский, седоватый, подтянутый и уже пожилой человек. Это была его последняя экспедиция. Все понимали, что Ангольский слишком задержался в службе дальней разведки, и к его мнению прислушивались не слишком внимательно. Ангольский подошел к схеме и долго, внимательно ее изучал, словно не сам несколько часов назад готовил этот чертеж.

— Как вы думаете, на какой глубине кончается энтропийное поле?

— Этого мы не знаем. И вообще, при чем здесь глубина?

— Энтропийное поле, безусловно, кончается там, где начинаются скальные породы.

Это было настолько очевидно, что несколько секунд все обескураженно молчали. Наконец Лонг, первым сделавший верные выводы из заявления Ангольского, спросил:

— Вы хотите сказать, что мы можем пробиться к куполу ниже слоя песка?

— Именно. Проложить туннель в скальных породах, конечно, нелегко, но зато здесь наверняка нет энтропийного поля, иначе не было бы и скальных пород, они бы давно превратились в пыль.

— Ну, насчет туннеля в скальных породах, если там действительно нет поля, то наш «Сапрон» прожжет его часа за три.


Одна только выгрузка сложного горнопроходческого комплекса «Сапрон» и его сборка в месте, где должна была начаться проходка туннеля, заняли больше трех часов. Координатору казалось, что энтропия этой планеты разъедает само время. С каждым потерянным часом надежда на то, что Глеба удастся извлечь из ловушки живым, становилась все более призрачной.

«Сапрон» стоял на песке недалеко от того места, где заканчивались еще уцелевшие скалы. Его неуклюжий корпус, обвешанный решетчатыми упорами, перепоясанный двумя рядами гусеничных траков, утыканный длинными рыльцами плазменных горелок, казался грудой металлического хлама.

Трудно было поверить, что эта машина могла в случае необходимости развить в скальных породах скорость до ста метров в час, создавая на своем пути ровный шестиметровый туннель с зеркальными стенками. Гравитационные излучатели вдавливали расплавленную горелками породу в мельчайшие трещинки и поры стен, не оставляя после себя даже пыли.

Не доверяя радиосвязи, координатор распорядился подключить к «Сапрону» бронекабель, и теперь его первые метры, смотанные с катушки внутри корабля, лежали на поверхности, как толстые кольца удава. Вся операция проводилась дистанционно. Наружу не вышел ни один человек.

Огромная машина стояла на расстоянии нескольких сотен метров от корабля и казалась пигмеем рядом с металлическим колоссом.

Под мощной защитой направленных в район бурения корабельных полей она должна была углубиться вертикально вниз метров на десять, а потом, плавно повернув, пойти к куполу под заранее рассчитанным углом и выйти к нему снизу, из-под скальных пород, нигде не задев зону песка.

Как только пришла первая команда, автомат ожил. Впереди него завертелись длинные лопасти с рыльцами горелок и почти сразу же превратились в фиолетовый огненный круг. Машина опустила свое тупое рыло, и вскоре огненный круг, легко развеяв тонкий слой песка, на котором стояла машина, коснулся базальтовой скалы.

Камень зашипел, над ним взвилось облачко пара, и вот уже «Сапрон» двинулся вперед, входя в камень медленно и плавно, как входит в слой масла раскаленный нож. Блестящий корпус машины почти сразу же покрылся тонким налетом испарявшейся породы.

Из-за отсутствия атмосферы пары не разлетались далеко и конденсировались тут же на месте. «Сапрон» все круче уходил вниз. В последний раз мелькнули траки гусениц, тупая бронированная спина, и на том месте, где только что стояла машина, осталось лишь раскаленное до вишневого цвета идеально ровное жерло туннеля. Оно постепенно темнело, потрескивая в тисках лютого космического холода. А в глубине туннеля ослепительно билось, трепетало и удалялось бешеное атомное пламя, словно это ракета стартовала в непроглядную черноту космоса.

Воспользовавшись тем, что координатор и инженер, руководившие операцией, заняли верхнюю рубку, в нижней толпилась вся свободная вахта.

— Сорок минут. Проходка нормальная, температура стенок в норме. Подвижек породы нет, — хрипло докладывал в микрофон дежурный техник.

Большой экран давал всю картину в разрезе. Маршрут «Сапрона» на нем светился разными цветами, в зависимости от температуры стенок туннеля. Казалось, какой-то огромный червяк медленно и упорно прокладывает себе путь к цели. Она была уже совсем близко, какие-то десятки метров отделяли нос машины от линии, обозначавшей стену купола, когда была подана команда «Стоп всем двигателям». Движение червя на экране оборвалось, задрожали и поползли к нулям стрелки приборов.

— Возвращайте машину. Последние метры выберут арктаны, — распорядился координатор.

Оператор попробовал возразить:

— Точность выработки плюс-минус десять сантиметров, я мог бы продолжить…

— Возвращайте машину! — Голос координатора был непреклонен.

Едва плоская спина проходчика отодвинулась в сторону, освобождая дорогу, арктаны сразу же вошли в освободившийся туннель, не дожидаясь, пока спадет температура. Этим роботам жара не страшна. Датчики Гротова показывали уровень энтропии на две десятых больше нормы. Это был обычный для планеты фон. Все расчеты подтвердились. Операция развертывалась успешно. Координатор считал, что даже слишком. Он не любил операций, проходящих без сучка без задоринки; как правило, в таких случаях вся отрицательная порция выдавалась в конце программы в сконцентрированном виде. Но пока все шло нормально. Арктаны благополучно достигли конца туннеля и врубились своими ручными дезинтеграторами в последние метры породы.

Все происходило слишком буднично. Камень под дезинтегратором левого робота перестал крошиться, растрескался на мелкие плитки и отвалился широким пластом. На экране появилось широкое пятно с блестящей белой поверхностью. Роботы, повинуясь команде, замерли с поднятыми руками.

В полном молчании прошло десять секунд, потом пятнадцать — и ничего не случилось. По рубке пронесся вздох облегчения.

— Знаешь, — признался инженер, — я до последней минуты не верил, что там что-то есть, кроме скал, локаторы могли ошибиться, на экране она выглядела слишком уж неправдоподобно…

Стена купола, открывавшаяся в конце туннеля под клешней арктана, показалась им всем прозрачной льдиной невероятной толщины. Ее стеклянная глубина слегка опалесцировала, словно туман наплывал. Свет нашлемных прожекторов арктанов терялся в этом тумане.

— Очистите ее всю. Снизу доверху.

Оцепенение прошло. Роботы вновь принялись за дело. Через полчаса весь туннель перегораживала очищенная от породы стена купола.

— Что дальше? — резко спросил Лонг.

— Включите стандартную программу контакта. Передавайте ее прямо на поверхность купола во всех диапазонах, включая ультразвук.

Щелкнули переключатели. В металлическую утробу роботов вошли пластины с заранее приготовленными текстами. Их готовили на Земле лет сто назад. Готовили без определенного адресата, сразу же вслед за бумом, порожденным изобретением сверхпространственного двигателя. В те годы вера человечества в братьев по разуму, в контакт с инопланетным интеллектом была еще свеженькой, без единого пятнышка. За сто лет много воды утекло. Веры поубавилось. Никто уже не разрабатывал новых пластин со специальными универсальными текстами для контакта. И никто не мог предвидеть, что через сто лет эти послания будут однажды использованы.

Передача заняла минут сорок. Ничего не изменилось, не было никакого ответа.

— Пусть арктаны включат проектор. Транслируйте пленку с видеозаписью исчезнувшего танка с момента после взрыва.

Запрыгал, забился по поверхности стены трепетный синеватый лучик проектора, беспомощно исчезая в ее бездонной опалесцирующей глубине. Нельзя было даже толком навести резкость. Казалось, в глубоком колодце луч света захлебнулся, утонул бесследно. Исчезло синеватое мелькание, пленка кончилась.

— Вырубите весь свет! Выключите роботов, пусть остаются только инфракрасные камеры.

Теперь стена на экране выглядела черным провалом на фоне ослепительно сверкавшего туннеля.

— Когда его температура сравняется с наружной?

— Без вентиляции — через двое суток, не меньше.

— Ждать не имеет смысла. Ответа, очевидно, не будет.

— Не торопись, Рент. — Лонг осторожно отыскал в полумраке операторской руку координатора и крепко ее сжал. — Не торопись. У них в этом месте может не оказаться датчиков. Они могут не сразу расшифровать нашу передачу. Во всяком случае, ты обязан дать им какое-то время.

— Хорошо. Я буду ждать четыре часа. Потом повторю всю передачу. Если и после этого ничего не изменится, мы вскроем стену.

— Если нам это позволят… И если вообще ее можно вскрыть нашими техническими средствами. Ты хоть знаешь, какой она толщины? Сигналы эхолота не возвращаются. Вибролокаторы рисуют какую-то чушь…

Лонг понимал, что любые слова теперь бессмысленны. Рента уже не остановишь. Раз туннель пройден и уперся в эту стену, он попытается ее проломить хотя бы для того, чтобы продемонстрировать могущество человеческой техники… Ну что же… В чем-то он, возможно, прав, но лбом стену не прошибешь… По-другому бы надо, умнее, без лихорадочной спешки, только времени у них нет… Он знал, почему спешит Рент. Прошло уже двое суток с момента исчезновения машины. От Глеба по-прежнему Нет никаких известий, и с каждым часом шансы получить их все уменьшались…


По прошествии пяти часов первый арктан включил плазменный резак и двинулся к стене, остальные отступили в глубь туннеля. До стены оставалось еще метра два. Это расстояние медленно сокращалось. Но Рент не спешил отдать последнюю, решающую команду. Казалось, роботу передалась нерешительность людей. Он замер с вытянутой рукой, и синее пламя горелки плевалось длинными колючими искрами в нескольких сантиметрах от стены.


Глеба подвел локатор. Пятно на его экране ничего общего не имело с выходом. Он потратил почти час, чтобы вывести машину сюда сквозь лабиринт стволов, и вот теперь убедился, что стена в этом месте так же монолитна, как и везде. Нужно было возвращаться обратно, искать площадку, на которой раньше стоял танк, и начинать все сначала. А время между тем шло… И он не мог отделаться от тревожного ощущения, что события вновь вышли из-под его контроля, обогнали его на какой-то временной промежуток, и ему остается лишь расхлебывать результаты. Больше всего беспокоил сбежавший робот. Он может тут натворить такого… Если бы удалось наладить хоть какую-то связь… Он сумел бы объяснить Ренту суть происшедшего, тот бы что-нибудь посоветовал, вместе они всегда находили выход из самых запутанных ситуаций…

Голова отяжелела, свинцом наливались глаза. Взглянув на часы, Глеб понял, что уже пошел десятый час с тех пор, как он попал в купол. Надо поспать хоть час, возможно, тогда его поиски будут более эффективны. Но прежде чем позволить себе этот час отдыха, Глеб решил вернуться обратно к площадке, где первоначально стояла машина. Все-таки вероятность найти выход была там намного больше. Да и сбежавший робот, если он вдруг надумает вернуться, может появиться именно там.

Стволы, ветви и лианы, мелькавшие за иллюминаторами танка, не имели ничего общего с лесом даже внешне. Их структура выглядела слишком однородной. Казалось, они целиком отлиты из единого материала. И лишь для того, чтобы как-то воспринимать окружавший его мир, Глеб называл его «лесом». Человеческий мозг не может обходиться без аналогий, встречаясь с чем-то совершенно непонятным. Сколько ни пытался Глеб найти какое-то определение этому циклопическому сооружению, не имевшему видимого конструктивного смысла, ничего не приходило в голову. Тем не менее сознание независимо от его воли, даже в те минуты, когда он был целиком поглощен управлением машиной, непроизвольно старалось подыскать понятную аналогию иррациональному, футуристическому миру, окружавшему его. И постепенно в глубинах мозга оформилась еще неясная мысль, родилось неосознанное подозрение того, что эта структура чем-то ему знакома… И эта новая аналогия не имела ничего общего с лесом. Едва успев затормозить перед очередным низко наклонившимся стволом, в котором световые импульсы разбегались по многочисленным боковым ответвлениям, Глеб понял, в чем дело.

В центральном корабельном автомате был блок, ведавший долговременной памятью. Глебу как-то довелось присутствовать на профилактике этого блока. Едва техники сняли защитные панели, он увидел в небольших кубических ячейках словно бы заросли светящегося мха. На его вопрос, что это такое, ему объяснили, что часть долговременной памяти Центавра при переводе ее в оперативную проходит через этот блок, выполненный на световодах… Свет заменил здесь поток электронов. Он мог преобразовываться в оптических линзах, накапливаться в специальных люминесцентных накопителях, трансформироваться в светодиодных матрицах… Если бы эти устройства увеличить в размерах в сотни раз, усложнить, лишить механических придатков, контактных реле и тому подобных недолговечных вещей, от которых все еще не может избавиться человеческая техника, то, возможно, получилось бы что-нибудь подобное…

Глеб не спешил включать двигатель и объезжать препятствие. Мысли бежали одна за другой, словно цепочка световых импульсов.

Это могло быть гигантской машиной… Трудно даже представить себе, какие фантастические задачи должна была решать такая махина, кто и зачем ее создал, какую вложил программу, где, наконец, находятся операторы, управляющие гигаваттами мощности, каждую секунду протекавшими через ее бесчисленные стеклянные стволы. Или их не было, этих операторов? Ведь если предположить, что можно отказаться от всех подвижных механических частей и задаться целью создать практически вечное устройство, безотказное, независимое от случайностей, то следующим этапом, следующим ненадежным звеном будет именно оператор…

Ну, хорошо, пусть нет операторов, но должны же быть какие-то центры для контроля и ввода новых программ? Не может существовать полностью изолированное, замкнутое в себе устройство такого порядка сложности с самостоятельными внутренними регулировками, с раз и навсегда поставленными задачами. Или может? Оставалось только гадать. Он видел сотую часть площади одного лишь этажа. Но, вероятно, ниже расположены другие ярусы, новые отделы и этажи. Никто не может сейчас сказать, сколько их там у него под ногами, в бездонной глубине, в которую уходят корни стеклянных растений. Какие там возникнут вопросы, какие найдутся ответы?

Из всех найденных в космосе богатств самым ценным для человечества оказалась новая информация. Добыть ее было нелегко. Порой еще трудней оказывались расшифровка и применение новых данных, новых законов. Зато те, которые удалось использовать, ускоряли прогресс земной науки и техники наглядно ощутимыми рывками.

Сколько же здесь должно быть таких ценнейших сведений, если даже это только машина, построенная по неизвестной нам технологии из новых, незнакомых на Земле материалов? Но как извлечь отсюда все эти данные? Как воспользоваться океаном информации, заложенной в блоках гигантской машины, если неизвестны ни коды вызова, ни язык для общения, ни даже способ транспортировки информации внутри этих устройств… Ведь свет тоже можно закодировать, как мы кодируем радиоволны. Одни предположения, и кто знает, может быть, человеческий мозг окажется настолько резко отличным от создателей этой машины, что освоение заложенной в ней информации окажется для нас недоступным… Сотни лет штурмовать звездные дали, преодолеть тернистую дорогу в космические просторы, чтобы, в конце концов, найти вот это, неизвестный и недоступный нашему пониманию плод чужого разума…

Слишком это несправедливо, чтобы оказаться правдой. Должен найтись какой-то выход. Если понадобится, мы будем работать здесь десятки лет: человечество — упрямая раса…

Если, конечно, они у нас будут, эти самые десятки лет… Здесь люди впервые столкнулись с чужой волей, не со стихийными силами природы, как было до сих пор, а с целенаправленными действиями, с незнакомой логикой чужого разума. Любое предположение может оказаться неверным, так что самое главное сейчас — понять хотя бы общие принципы, задачу, которую выполняет это устройство… Как будто это проще всего остального…

Чтобы немного сэкономить время, Глеб повел машину левее, ближе к центру купола. Там было больше свободного пространства; можно несколько увеличить скорость. Опасность заблудиться ему не угрожала. Автоматический курсограф сам выведет машину к цели. К тому же локатор, показаниям которого он теперь не очень доверял, упорно рисовал в центре купола широкое пятно свободного пространства. Минут через пятнадцать однообразное мелькание бесчисленных стеклянных переплетений за иллюминаторами оборвалось, и машина выехала из зарослей.

Все-таки локатор не врал. Машина теперь находилась в самом центре купола. Стволы стеклянных лиан выглядели здесь значительно толще, а световые импульсы, проходившие через них, казались мощней. Ближайшие к свободной площади стволы располагались почти строго по кругу, как бы отделяя от остального пространства центр купола, где сейчас стояла машина.

«Если робот где-то здесь, внутри этих зарослей за моей спиной, танк теперь для него неплохая мишень…» Видно, Глеб не на шутку устал, потому что эта мысль не произвела на него особого впечатления. Он ничего не стал предпринимать и с интересом, словно был на экскурсии или сидел в уютном кинозале, рассматривал место, в котором очутился танк.

Пространство метров сто в поперечнике было свободно от зарослей до самого верха. В центре виднелся куполообразный свод, под которым висел какой-то непрозрачный черный предмет, формой похожий на грушу. От него во все стороны тянулась блестящая паутина стеклянных нитей. Стараясь получше рассмотреть эту «грушу», Глеб включил оптические умножители лобовых иллюминаторов. Теперь поверхность этого странного предмета была у него перед глазами. Поражал бархатный черный тон окраски. Казалось, ни единый луч света не мог бы отразиться от этой поверхности.

«…Ты хотел найти устройство для ввода информации? — спросил он себя с горечью. — Возможно, это оно и есть. Центральная рубка управления или что-нибудь еще… Все это безнадежно. Ничего мне здесь не понять. В одиночку я бессилен. Нужно искать выход, не отвлекаясь ни на что другое. Пусть сюда приходят специалисты, пусть ломают головы над загадками этого мира. Моя задача лишь найти дорогу, а это вряд ли будет легче, чем все остальное…»

Глеб развернулся, и минут через пятнадцать раздался звонок курсографа, означавший, что машина полностью прошла маршрут. Всмотревшись, он узнал узловатую ветвь, заслонившую его от лазерного луча. «Площадку я нашел, что делать дальше?» Еще раз взглянув на часы, он решил дать себе обещанный отдых. Хотя бы два часа сна, прежде чем начать новые поиски шлюза, были ему сейчас просто необходимы.

Сон навалился на Танаева сразу, словно обвал, едва он закрыл глаза и позволил себе расслабиться.


Координатор, отстранив техника, сам встал к пульту управления наружными роботами. Арктан в туннеле медленно опустил горелку. Пламя коснулось стены. Люди в рубке затаили дыхание. Горелка медленно, сантиметр за сантиметром вгрызалась в полупрозрачный опалесцирующий материал. Робот вел разрез сверху вниз, в точности следуя командам Рента.

— Смотрите! Выше горелки не остается даже шва!

Теперь все увидели это. Полупрозрачная масса пузырилась, расступалась под напором атомного пламени и тут же смыкалась, как только огонь опускался ниже. Там, где только что прошелся плазменный резак, блестела ровная, совершенно гладкая поверхность. Координатор выключил резак и на секунду задумался.

— Кумулятивные патроны! Быстрее!

На экране было видно, как от корабля в туннель стремительно нырнул транспортный кар. Но координатор так и не успел узнать, как подействует на материал стены узконаправленный лучевой взрыв. Пульт управления неожиданно осветился красными вспышками аварийного вызова. Координатор недовольно обернулся, но Лонг заметил, что рука координатора успела едва заметным движением остановить робота, который теперь неподвижно застыл у стены.

— Ну, что там еще?

— Вас вызывает рубка связи. Срочно по аварийному каналу.

— Я и сам вижу. Хорошо, давайте.

Казалось, координатор был рад этой минутной отсрочке. Никто из стоящих за его спиной не мог оторвать глаз от робота, замершего в двух шагах от стены с красным цилиндром в руках…

— Выключите всех роботов! Вообще все в туннеле выключите!

— Что случилось?

— Кто-то подключился к Центавру через наружный канал связи.

— Может быть, это ответ на нашу передачу?

— Может, Глеб?!

— Глеб не стал бы подключаться к Центавру! — проворчал координатор. — Пойдемте в рубку.

Центавр работал в бешеном ритме. Шкалы напряжений на его рабочих блоках, показатели температуры и счетчики израсходованной энергии светились оранжевым светом, свидетельствуя о том, что машина давно уже вошла в критический режим. Главный кибернетик, вспотевший и несчастный, беспомощно развел руками.

— Если это будет продолжаться еще минут пять, я ни за что не ручаюсь! Машина не выдержит!

— Вы пытались установить, что именно происходит?

— Конечно, пытался. Это все равно, что обращаться с вопросом к человеку, находящемуся в глубоком шоке! У Центавра задействованы все блоки, все до последней микросхемы. Ему нечем нам отвечать. Центавр полностью задействован на канал, по которому идет передача.

— А вы уверены, что это передача?

— Не понимаю, что вы имеете в виду?

— Я хочу знать, не передает ли Центавр из своих блоков памяти что-нибудь вовне. Тот, кто сумел напрямую подключиться к нашему основному управляющему устройству, минуя все защитные схемы, мог им воспользоваться для получения информации!

— Минуту назад Центавр работал именно на прием. Сейчас проверим еще раз.

Связист и кибернетик повернулись к пульту. Защелкали тумблеры контрольных переносных устройств и ручных анализаторов. Спустя минуту ответ был получен:

— Он передает! На полную мощность, с ускорением примерно на два порядка выше обычного!

— Немедленно отключите машину!

Прежде чем кибернетик успел дотянуться до главного рубильника, громкий хлопок автоматических выключателей словно отсек надрывный визг изнывающих под непосильной нагрузкой механизмов. Передача окончилась. Медленно остывали блоки. Одна за другой гасли сигнальные лампы на центральной панели, оранжевые огни индикаторов на мгновение засветились зеленым светом и погасли.

— Установите, что он передавал. Что и кому? И как случилось, что наша машина смогла осуществить подобную передачу без нашей команды! — Казалось, координатор вот-вот сорвется и окончательно потеряет контроль над собой.

Кибернетик колдовал с переключателями, вкладывая в приемные щели программных устройств карточки с микротестами. Снова засветились панели, затрещали печатающие устройства. Машина медленно, словно нехотя просыпалась и набирала обычный рабочий режим. Наконец пришли ответы.

— Передача велась по нашему внешнему кодовому вызову.

— Иными словами — это был Глеб?

— Не совсем так. Кодовый вызов мог прийти только из машины, которой он управлял. Этот код был записан в ее памяти. Он не поддается изъятию и расшифровке. Без него Центавр не вышел бы на связь. Но вот все остальное… Характер работы машины и скорость выдачи информации не соответствуют нашим обычным передачам. Скорее всего, кто-то все же сумел воспользоваться нашим кодом.

— Установите, какие блоки долговременной памяти были использованы во время передачи.

— Боюсь, что точного ответа мы не получим. Машина стерла полученную команду. Ее нет в памяти. Я попробую кое-что узнать, пока еще сохранилась температура задействованных блоков, и по некоторым другим признакам, но ответ будет неполным и неоднозначным. Я могу назвать лишь блоки, на которые пришлась основная нагрузка. При такой интенсивности Центавр мог вести передачу сразу по нескольким каналам и параллельно выполнять еще ряд работ…

— Самое главное — установить, какую именно информацию он передал. Это вы должны выяснить во что бы то ни стало.

— Я попробую. Но мне нужно время.

— Сколько?

— Полчаса, не меньше…

— Хорошо. Сообщите ответ в центральную рубку сразу, как только получите результат.

В крохотной кабинке скоростного межпалубного лифта было тесно. Возможно, поэтому разговоры в лифте не пользовались успехом. И все же координатор не стал ждать и начал разговор именно здесь, сразу после того, как вместе с Лонгом покинул управляющую рубку. Он спросил, глядя на Лонга в упор:

— Надеюсь, это вас убедило?

Лонг промолчал. У него не было ни малейшего желания затевать сейчас этот разговор на ходу, в стремительно мчавшейся кабине. Но координатор продолжил:

— Теперь они знают о нас все или почти все. Они получили всю нужную информацию и ни словом не откликнулись на нашу передачу.

— Вы обещали мне подождать хотя бы четыре часа. Я по-прежнему на этом настаиваю.

— Да?! После всего, что произошло? Дать им время усвоить полученную информацию, расшифровать ее, определить наши слабые места и ударить первыми?

— Уже «ударить». Откуда вы знаете, что они собираются делать?!

— Я не знаю. Ничего не знаю… Именно поэтому надо что-то предпринимать. Немедленно.


Глеб проснулся сразу, словно от толчка, и несколько секунд лежал, не двигаясь, напряженно прислушиваясь.

Что-то его разбудило. Не звук. Нет, что-то другое… Он полулежал на откинутой спинке водительского сиденья. Прямо перед ним широкой аркой изгибался пульт, испещренный многочисленными тумблерами. Здесь как будто все было в порядке… И все же он совершенно точно знал, что проснулся от ощущения чего-то постороннего. То, что его разбудило, было здесь, в самой рубке, совсем рядом с его беспомощным во сне телом… Он рывком сел и осмотрелся. Рубка невелика для такой мощной машины. Здесь все знакомо до последней мелочи и вроде бы ничего не изменилось, пока он спал.

Не померещилось же ему это… И вдруг он понял. В машине царили мертвая тишина. Такая полная и глубокая, словно просочилась снаружи, из окружавшего танк чужого молчаливого мира… Но земная машина никогда не бывает немой. Даже если спит водитель, на пульте щелкают счетчики, тикают часы, жужжат неумолчные моторчики курсовых гироскопов, чуть слышно пощелкивают реле в сторожевых устройствах… Этих звуков сейчас не было, словно он проснулся в глубоком космосе. Глеб подумал, что отказали микрофоны скафандра, такое иногда случалось. Он щелкнул пальцами, и звук ударил в шлемофоны громко, как выстрел.

Теперь уже не оставалось сомнений: что-то случилось с самой машиной… Только сейчас он заметил — на пульте не горел ни один индикатор. Этого, в принципе, быть не могло, даже если отключился главный ходовой реактор, потому что часть устройств работала от автономного питания, и даже если вырубились все генераторы…

Он потянул на себя красную рукоятку аварийного освещения, уж она-то должна была сработать в любом случае. Но рукоятка не сдвинулась с места. Он тянул и тянул ее изо всех сил, вкладывая в это чрезмерное усилие всю свою тревогу. Рукоятка не двигалась. Наконец он оставил ее в покое и несколько секунд удивленно разглядывал.

Теперь он, впервые с того момента как попал в купол, испугался по-настоящему и стал действовать осторожно и методично.

Через несколько минут Танаеву стало ясно, что на пульте не сдвигается с места ни один тумблер, ни один рычаг. Он достал из поясной сумки отвертку, вставил ее в прорезь винта, державшего щиток пульта, и попытался повернуть. Отвертка хрустнула и обломилась. Глеб почувствовал страх, какой может испытать человек, проснувшись у себя в доме и не узнав его. Словно машину, пока он спал, подменили. Словно она превратилась во что-то другое, чужое и враждебное ему, как это уже случилось с роботом… «Довольно мистики, — оборвал он себя. — Надо выяснить, в чем дело, осмотреть машинный отсек, выйти наружу наконец!»

Дверь подалась легко, хотя он и не ожидал этого. Снаружи все выглядело по-прежнему. Так же безмолвно мерцали бесчисленные световые вспышки, глянцевито блестели ветви и стволы стеклянных деревьев. То, что произошло с машиной, казалось слишком необычным. Глеб понимал, что причину надо искать снаружи. И он не ошибся. Едва луч нашлемного фонаря проник в узкое пространство между полом и днищем, как он понял все. Вернее, почти все. Во всяком случае, причину, по которой танк высшей защиты изменился до такой степени, что он не узнал его. Увиденное не сразу укладывалось в сознании.

Пока он спал, машина пустила корни, вросла в пол. Скорее все же — это пол врос в машину десятками переплетающихся полупрозрачных, толщиной в руку, стеклянных ветвей. Глеб почувствовал гнев, словно его ограбили. Сварочный разрядник из сумки с его поясными инструментами не оставил на стеклянной массе ни малейшей царапины, электрическое зубило сломалось через минуту.

Немного успокоившись, он решил выяснить, удалось ли ветвям пройти сквозь броню. В машинном отсеке под пластиком верхнего кожуха, который откинулся без всякого сопротивления, поверхность генератора как-то странно поблескивала… Запасная насадка на зубиле обломилась, сняв тонкую стружку пластмассы в миллиметр толщиной. Дальше шла уже хорошо знакомая Глебу стеклянная масса. Она проникла везде, во все механизмы машины, пропитала металл и пластик, сделала неподвижными все механические сочленения. Оставив в неприкосновенности лишь двери и кресло пилота, в котором он спал… Видимо, преобразование материала произошло на молекулярном, а может быть, на атомном уровне.

У него не было теперь приборов, чтобы это установить. Во всяком случае, материал, из которого была сделана машина, превратился во что-то совершенно другое, а сама машина стала стеклянной глыбой, похожей на памятник самой себе… И все это произошло незаметно и тихо, так тихо и так незаметно, что он даже и проснулся не сразу… «Зачем вам это понадобилось? Мы так мечтали о контакте с дружественным разумом, так наивно, по-человечески, представляли себе эту встречу… Рисовали таблички, писали атомные номера элементов и геометрические теоремы… Желали обменяться знаниями, узнать друг друга, а вместо этого что-то холодное, мертвое овладело танком, пока я спал, влилось между молекулами моей машины, растворило их в себе… Это ведь тоже может быть средством общения — расплавить в себе, чтобы познать? Отчего бы и нет? Ну и что вы узнали, что поняли, почему молчите и что мне теперь делать в вашем мертвом, равнодушном мире? Способном переваривать и превращать в свою часть посторонние предметы, захваченные из внешнего пространства? Не ждет ли и меня та же участь? Стать частью такого вот ледяного ствола…»

— Глеб! — вдруг позвал его стеклянный голос. Звук был таким, словно одновременно звякнули сотни хрустальных колоколов. Казалось, он шел отовсюду, от каждой ветви стеклянного леса.


Координатор и Лонг молча вышли из лифта. Молча прошли по коридору до самой штурманской рубки. В пустом переходе их шаги отдавались гулко, почти печально…

И в третий раз за время пребывания на этой планете по кораблю разнеслись сигналы общей тревоги. Снова люди заняли свои места по тревожному расписанию. Снова ожили генераторы защитных полей, . развернулись лепестки дальномеров и пеленгаторов, корабль изготовился к бою и замер в тревожном ожидании.

Теперь достаточно было ничтожной случайности, ошибки или недоразумения, и руки сами собой надавят нужные клавиши, непослушные губы отдадут необходимые команды и все вокруг затопят реки огня…

«Страх руководит нами… Мы боимся неизвестной опасности, и это хуже всего». — с горечью подумал Лонг. Он занял кресло Глеба в управляющей рубке, Рядом с координатором. По тревожному расписанию, в случае гибели второго пилота, он занимал его место… Глеб, возможно, еще не погиб, а его рабочее кресло уже перешло к нему… Надо что-то сделать, как-то задержать развитие событий…

Пискнул сигнал вызова. На большом экране появилось лицо Кирилина.

— В чем дело? — недовольно спросил координатор. По нему было видно, что решение принято и любая задержка теперь выводила его из равновесия.

— Мне удалось установить, какие блоки Центавра несли основную нагрузку. — Кирилин замолчал, всматриваясь в их искаженные тревогой лица.

Лонг отчетливо слышал звук секундомера на центральном пульте. Ему казалось, что это какой-то гигантский метроном отсчитывает последние, еще оставшиеся им для разумного решения секунды.

— Продолжай, я слушаю, — сухо бросил Рент.

— Эти блоки содержали в себе данные по лингвистике, структуре и словарному запасу нашего языка. В передаче были задействованы только они. Кто-то готовится к разговору с нами или, быть может, с Глебом…

Лонг видел, как разжались руки Рента, за секунду до этого сжимавшие пусковые рукоятки противометеорных пушек. Как словно бы сама собой ушла в сторону от педали аннигилятора его нога… Как медленно слабел, уходил куда-то в небытие стук гигантского метронома, превращаясь в обычное тиканье пультовых часов.

Но никто из них в эти мгновения не знал самого главного. В отсеке долговременной памяти Центавра появились новые блоки, которых там раньше не было…


Ноль двадцать четвертый стоял в глубине стеклянного леса неподвижно. Все его двенадцать анализаторов напряженно прощупывали пространство. Вокруг него бурлила чужая, полумеханическая жизнь. Он ненавидел ее. Еще совсем недавно он не знал, что такое ненависть. Не подозревал, какой смысл может нести в себе термин «чувство». Теперь он узнал ненависть. Узнал недавно. Он хорошо помнил этот день. Он вообще помнил все хорошо и всегда мог полностью восстановить картину или звук, некогда прошедший через его анализаторы. Безотказная память извлекла из своих глубин картину. Никогда раньше его память не позволяла себе подобного. Она была всего лишь инструментом, подававшим по мере надобности данные для решения той или иной задачи. Теперь память вдруг заработала самостоятельно, независимо от его воли, и робот не знал, что с людьми память тоже постоянно позволяет себе подобные вольности.

Правда, человеческая память может со временем откорректировать некоторые детали. Но фотографическая память робота ничего не меняла.

Сейчас он видел картину. Высокая иззубренная скала. Он стоял на ней. У него было простое и ясное задание — охранять работавших внизу людей… Ему доставляло удовольствие охранять эти слабые и беспомощные существа. Внизу, в стороне от геологов, струилось над песчаной поверхностью какое-то марево. Он не мог точно определить, что это такое. Его анализаторы улавливали в том месте наличие посторонней силы. Она представляла определенную опасность, но он должен был защищать людей лишь от тех опасностей, против которых мог направить свое могучее оружие. Таких опасностей не было.

Снизу к нему поднялся человек по имени Глеб. У него был второй номер. Это означало, что его приказы мог отменить только один человек — тот, у которого номер был меньше. Этот человек остался на корабле, и, следовательно, Глеб был здесь самым главным. Ноль двадцать четвертый внимательно выслушал его приказ и включил канал связи.

Связь с кораблем не отвлекла его от наблюдения за окружающей местностью, и, поскольку основное его задание не отменялось, он добросовестно вел охрану.

Робот отметил, что мелкие струйки неизвестной энергии медленно текут по поверхности в его сторону. Поскольку людям они не угрожали, он не подал сигнал тревоги. А так как никто не запрашивал его об окружающей обстановке, он молча продолжал наблюдение.

Когда первая струйка ледяной энергии коснулась его металлических подошв и поползла вверх по ноге, он почувствовал холод. Словно тысячи стальных морозных иголок вонзились в колени. Человека уже не было рядом, он ушел вниз к другим людям, ему ничего не угрожало. Ноль двадцать четвертый добросовестно продолжал выполнять порученное задание и одновременно поддерживал связь с кораблем. Холод постепенно поднимался все выше, прошел по металлическому телу, забрался в грудь. Что-то с ним происходило. В сознании выкристаллизовывалось нечто новое, никогда не испытанное раньше. Ощущение ненависти. Ненависти ко всему, что двигалось, жило. Появились мысли, не связанные с приказами людей, смутное осознание собственной воли, свободы поступков… Связи с основной программой были теперь разрушены, и у него появилась свобода выбора. Того самого выбора, право на который может иметь лишь существо, обладающее моральными критериями. Ничего подобного не предусматривалось для электронных машин. Они должны были руководствоваться программой. Или, в случае крайней необходимости, приняв решение самостоятельно, пропустить его через контрольный блок основных запретов и правил. Теперь этот блок не функционировал.

В искаженном, болезненном мозгу робота царил хаос. Злоба и желание разрушить все, что не могло сопротивляться его могучей технике, захватили его. На корабле он чувствовал себя неуверенно. Он слишком хорошо знал, как могущественны его бывшие хозяева. Приняв решение бежать с корабля, он осуществил его наилучшим образом, ведь его логические блоки по-прежнему работали безупречно. Нелегко было попасть сюда, под оболочку стеклянного купола, зато здесь он мог разрушить ненавистную обильную чужую жизнь. Разложить ее на атомы, раздробить сами атомы и превратить их во всепожирающее излучение. Человек тоже стал лишь частью материи, которую следовало уничтожить. Он был пылинкой, букашкой, пытавшейся мешать осуществлять намерения ноль двадцать четвертого.

Но когда ноль двадцать четвертый включил спусковые механизмы лазера, направленного на этого человека, в нем вдруг проснулись древние инстинктивные запреты, они наполнили ужасом все его существо, и он бежал, сам не зная, зачем и куда.

Теперь страх прошел, и лишь стремление уничтожать владело им. Только одна мысль мешала ему немедленно включить на полную мощность дезинтегратор и лазеры. Он понимал, что окружавшая его жизнь сильна здесь, в своем логове, и справиться с ней будет не так-то просто. Он убедился в этом сразу после выстрела лазера, когда его луч не причинил ни малейшего вреда человеку. Наверняка у него будет один-единственный шанс, и использовать его надо так, чтобы нанести максимальный вред этому стеклянному логову чужой жизни.

Нужно попытаться одним выстрелом уничтожить сразу все. Найти центр этой конструкции. Центр, в который стекались отовсюду информационные потоки. Робот ощущал их своими чувствительными датчиками. Лазер был здесь бессилен, но у него есть другое оружие — дезинтегратор, разрушающий любую материю… Он не может рассчитать сопротивляемость этой живой стеклянной субстанции, нет данных, значит, нужно стрелять только наверняка. Найти центр нетрудно.

Ноль двадцать четвертый все время двигался вдоль трасс, несущих наибольшую информативную нагрузку, и сейчас уже улавливал обратные командные импульсы, которые излучал центр. Оставалось рассчитать траекторию выстрела.

Заросли кончились. Ноль двадцать четвертый остановился на краю открытого пространства. Под самым центром купола висела огромная черная груша. Это и был информативный центр. Но, прежде чем он навел на него аннигилятор, его датчики сообщили о присутствии человека… Снова он, снова второй… Опять этот человек встал у него на пути. В сотую долю секунды автоматические анализаторы робота, нимало не считаясь с его волей, проанализировали окружающую обстановку и выдали результат. Выстрел дезинтегратора уничтожит вместе с центром и человека. И сразу же из глубин его существа хлынула знакомая волна ужаса. Он не сможет пережить ее еще раз в полной мере… В тот первый раз он не знал, какой силой она обладает. Он не сможет убить человека… Калейдоскоп противоречивых мыслей вспыхивал в его электронном мозгу. Текли секунды… Их оказалось достаточно, чтобы человек в конце концов заметил его… Их глаза встретились. Если бы сейчас человек отдал приказ, ноль двадцать четвертый, наверное, подчинился бы, но человек молчал. Секунды падали между ними тяжелые, как глыбы. Время было упущено. Ледяной холод, поселившийся в голове ноль двадцать четвертого, постепенно делал свое дело. Гасил все второстепенные мысли, отключал ненужные блоки, снимал глубинные запреты. Ничего не осталось в сознании, кроме злобы, и тогда сквозь раздвинувшиеся створки блеснул ствол дезинтегратора…


Корабль ждал. Застыли арктаны в подземном туннеле, операторы на своих постах, командиры в управляющей рубке. Люди верили, что ответ придет. Не может не прийти после того, как купол связался непосредственно с Центавром, минуя управляющую рубку корабля, и получил данные о строении и составе языка людей. Понял ли он их?

Текли часы напряженного ожидания, и ничего не менялось. Пылевая пустыня выглядела на экранах до того неподвижной, что казалась ненастоящей, нарисованной на полотне неизвестным художником.

— Прошло уже четыре часа, — тихо напомнил Лонгу координатор, словно Лонг был ответственен за слишком долгое молчание купола.

— У них может быть другое измерение времени, отличное от нашего.

— Смотрите, там что-то происходит! — крикнул дежурный техник.

Все повернулись к центральному экрану. На нем, в самом центре пустыни, вскипал огромный пылевой волдырь. Он стремительно рос вверх и вширь, захватывал километры пространства, наливался изнутри багровым отсветом и разбрасывал во все стороны черные клочья ваты.

— Вот он, ответ… — с горечью проговорил координатор. — Я был прав, и они все-таки ударили первыми…

Никто не возразил ему.

Огненный столб, вырвавшийся из центра песчаного волдыря, закручивался, расширялся, шел к кораблю. Люди молчали, подавленные масштабом надвигавшейся на них катастрофы.

Прежде чем завыли сигналы тревоги, поданные наружными датчиками, Рент включил защитное поле на полную мощность. Корабль вздрогнул. На нижних палубах глухо зарычали генераторы, принимая на свои холодные роторы полную нагрузку. Заискрили контакты, зафыркали, запели на разные голоса десятки механизмов сложной полевой защиты корабля.

— Здесь нет атмосферы, ударной волны не будет, зачем такая мощность?! — прокричал Лонг, стараясь перекрыть тонкий визг вибрирующих переборок.

Рент молча кивнул в сторону экрана. Протуберанец ширился, выбрасывал во все стороны столбы пламени. Вдруг вся пылевая пустыня дрогнула и медленно поползла к кораблю.

Лонг глянул на шкалу мощности и не поверил прибору. Ста двадцати гигаватт хватало, чтобы погасить излучение короны звезды. А стрелка прибора еще продолжала ползти вверх. Пустыни на экране уже не было видно. Вдоль всего корабля струилось холодное голубое пламя, обозначившее границу, на которой столкнулись две могучие силы. Корабль мелко вибрировал. Указатель вертикали чуть заметно, на волосок, отошел от нулевой отметки.

— Под нами оседают скалы. Запускайте двигатели! — крикнул главный инженер.

— Невозможно. У меня не осталось мощности. Мы не можем взлететь.

Координатор рванул рукоятку планетарных двигателей, они не могли сдвинуть с места махину корабля. Для этого нужна была вся мощность главного реактора. Но с их помощью Ренту удалось выровнять корабль и какое-то время держать дрожащую черточку указателя вертикали вблизи нулевой отметки.

Корабль боролся, словно живое существо. Все его металлические органы работали на самой последней грани. Стрелки индикаторов перешли красные отметки и уперлись в ограничители. Форсаж всех генераторов был доведен до предела. Они отключили все, что можно было отключить, кроме механизмов полевой защиты. Корабль ослеп и оглох. Не работал даже Центавр. Эти меры дали им резерв мощности. Небольшой, на самом пределе, но все же можно было попытаться, уменьшив напряжение защитного поля на одну четверть, оторваться от поверхности планеты. С каждой упущенной секундой энтропия за бортом нарастала, и они теряли этот свой последний шанс, но координатор все еще медлил. Наконец Лонг не выдержал:

— Если ты немедленно не объявишь аварийный старт, нам уже никогда не взлететь! Чего ты ждешь? Глеба? Ему не выбраться из этого ада. И если даже удастся, то со свободной орбиты мы скорее сумеем ему помочь. У нас есть скутер с ролевой защитой, его масса меньше, его легче прикрыть защитными полями. Нужно стартовать, Рент! Иначе погубим корабль!

Словно подтверждая его слова, пол под ногами снова дрогнул. На этот раз указатель вертикали не собирался останавливаться. Под ними не осталось твердой опоры. Крен корабля достиг последнего безопасного предела.

— Будь оно все проклято! — Стиснув зубы, Рент рванул стартовую рукоятку.

Огромная стальная гора корабля, упрятанная в сверкающий кокон защитных полей, теперь уже наполовину погрузившаяся в бурлящую поверхность планеты, дрогнула и выбросила в стороны ослепительные сверкающие фонтаны раскаленных газов. Разметав на многие мили вокруг слой кипящей лавы, гигантское светящееся яйцо медленно, словно нехотя, потянулось вверх, вырвалось из бурлящего месива и поползло к зениту, с каждой секундой наращивая скорость.

— Седьмая секунда — стоим на столбе!

— Восьмая секунда — скорость двенадцать метров!

— Девятая секунда. Стоп всем аварийным двигателям!

— Десятая секунда. Прошла команда включения основной тяги!

Поверхность планеты медленно отдалялась. Где-то там, далеко внизу, в этом кипящем аду остался человек, которого они все любили и с которым сейчас прощались. Никто уже не обманывал себя. У них больше не оставалось надежды.


Глеб видел, как после выстрела робота столб холодного голубоватого пламени навылет пробил защитный купол станции. И тогда ожили до сих пор неподвижные мертвые заросли стеклянных стволов. Их ветви потянулись навстречу огню. Двинулись со своих мест сами стволы. Они сплетались друг с другом, сливались в однообразную массу и прикрывали своими телами бешеное пламя вышедшей из-под контроля энергии. Ветви и целые стволы вырывались из общей массы и мгновенно превращались в пар. Но в тех местах, где стволам удавалось сцепиться друг с другом, свиться в плотную непроницаемую решетку, пламя постепенно стихало, сдавало позиции, отступало к центру пробитого отверстия. Глеб заметил, что наибольшей толщины решетка была с той стороны, где стоял он. Они делали все возможное, все от них зависящее, чтобы оградить его от малейшей опасности. И он догадывался, почему… Слишком многое теперь зависело от него, от его решения…

Пламя уже бушевало внутри огромной прозрачной трубы, свитой из стволов деревьев и протянувшейся от пола до потолка купола. Пространство вокруг оголилось, все стволы от дальних стен зала перемещались к центру и постепенно сгорали в огненной топке. От робота не осталось даже горсточки пепла, и Глеб готов был поклясться, что он сам шагнул в огненную реку, ворвавшуюся в купол сразу после выстрела дезинтегратора.

Глеб чувствовал себя так, словно все происходившее вокруг его не касалось. Да так оно, в сущности, и было, с момента последнего разговора и до того, как он примет решение, он просто зритель. Безучастный зритель. Если бы можно было хоть на секунду забыть, хоть на секунду поверить, что все это не имеет к нему ни малейшего отношения, произошло с кем-то другим, когда-то давно, в другом месте… Но зачем обманывать себя — решение принято…

«Какое решение? — спросил он себя. — Нет. Ты еще ничего не решил, еще есть время. Свобода выбора. — Он усмехнулся. — Похоже, это правило — основа их этической системы. „Каждое существо перед принятием важного решения должно иметь свободу выбора хотя бы из двух возможных вариантов“. Так, кажется? Да, так… Следовательно, они сдержат слово. Будет ему капсула, непроницаемая для энтропии… Будет и шлюз. Будет дорога обратно, к кораблю, к людям. Нужно лишь сообщить им о своем решении. Почему же он молчит? Почему медлит?»

Ведь это так просто… Нажать кнопку передатчика на поясе скафандра, произнести необходимые слова… Правда, потом, возможно, всю жизнь он будет стыдиться этих слов, но ведь этого никто не узнает, никто из людей. Какое это имеет значение, если после этого он будет стоять в настоящем сосновом бору, на берегу далекой, уже почти забытой речки своего детства…

Но и там, за миллиарды километров, его мысли будут возвращаться к тем, кто попросил его о помощи и кому он сейчас в ней откажет… Баланс энергии нарушен. Им не справиться, нужна новая порция нервной энергии, чтобы обуздать вырвавшийся на свободу хаос… Что случится со станцией, с планетой, если он откажет им в помощи?

Он говорил им, что это бессмысленно, что человеческий мозг — песчинка перед стеклянной махиной станции, что жертва окажется бесполезной.

Вряд ли они поняли что-нибудь насчет жертвы, а что касается остального, его поправили и объяснили, что в человеческом мозгу миллиарды незадействованных нейронов, биллионы неиспользованных связей, что скорость прохождения сигналов по его каналам можно увеличить в сотни раз. Что человеческий интеллект и воля неповторимы и что они не песчинки. Увеличенные и скопированные в сотнях экземпляров, они заменят сгоревшие блоки, нервные узлы станции. Чаша весов в настоящий момент колеблется. После удара робота, вызвавшего прорыв энтропии, они могут не справиться сами с последствиями катастрофы. В такие моменты даже незначительная помощь может оказать решающее воздействие. Но его помощь не будет незначительной. Он просто не понимает всего, что произойдет, и они не знают, как объяснить ему это… Во всяком случае, они очень старались…

Если хаос не остановить сейчас, он будет распространяться все дальше, высасывая энергию из нашей Вселенной. Земля достаточно далеко от этого сектора Галактики. Катастрофа, возможно, не затронет его мир — Никто не сможет его упрекнуть. Никто. Меньше всего он виноват в том, что взбесившийся робот… Объяснить им про робота оказалось труднее всего. Этого они не понимали. Они считали роботов членами нашего общества, а не машинами. Разум внутри этих стеклянных растений — симбиоз механической, искусственно созданной жизни и высокого интеллекта. Миллионы лет назад цивилизация антов создала эту станцию, чтобы охранять наш мир от хаоса, и вот теперь она погибнет, ведь не может же он согласиться на их предложение! Конечно, не может! Он останется человеком. Вернется на Землю. И будет стоять, как стоит сейчас, в настоящем зеленом лесу. Он может закрыть глаза, чтобы не видеть призрачных стеклянных ветвей, и представить, как это будет.

Если бы им была нужна его жизнь, он бы, возможно, согласился, но то, о чем его просили, было гораздо хуже, чудовищней смерти. Перестать быть человеком. Стать частью станции. Восполнить уничтоженную часть нервной энергии, превратить нейтронные структуры своего мозга в стеклянные заросли растений, в черные груши нервных узлов… Словно они знали, что такое быть человеком, словно они могли понять, как пахнет зеленый лес, словно они слышали, как поет в нем малиновка! Впрочем, если бы они знали все это, они и не стали бы предлагать ему такую чудовищную дилемму. Но полное понимание невозможно. У этого чуждого мира свои законы, свои ценности, свое понятие о справедливости и долге…

Никто никогда не узнает, что контакт между нами возможен, что он состоялся, что у него попросили помощи и он отказался… А ведь они могли уничтожить робота гораздо раньше, они знали, что он опасен, и все-таки не сделали этого только потому, что считали автомат живым мыслящим существом… Они могли бы взять у меня то, что им нужно, не спрашивая согласия, силой, но им это даже не пришло в голову и не могло прийти, возможно, потому, что у них не было головы… Так что не стоит говорить о чуждых нам этических законах, в том-то и дело, что законы везде одни и те же. Что эти стеклянные кусты намного ближе нам, чем может показаться с первого взгляда…

Он снова вспомнил ушедший в сторону луч лазера… И это тоже…

Была такая старинная легенда о титанах… Миллионы лет эти сказочные существа, согнувшись под страшной тяжестью, держали на своих плечах небесный свод. Те, кто построил эту станцию, те, кто навсегда замуровал в ней свой разум, были такими титанами. А он простой человек. Ему надо вернуться домой. Его ждут там, на далекой Земле. Не для того он улетал к звездам, чтобы превратить себя в часть стеклянного леса. Другие люди, быть может, решат иначе и помогут им, если не будет слишком поздно… Но он понимал, слишком хорошо понимал, что все решается здесь и сейчас, в эти последние, оставшиеся до окончательной катастрофы минуты… Земля… Она далеко, слишком далеко от него сейчас… Но ведь может случиться так, что через много лет эта прорвавшая заслоны чужого разума беда доберется и до Солнца…

Не стоит об этом думать. Потребуется много тысячелетий, за это время люди станут могущественней антов и найдут способ обуздать стихию хаоса. А может, и нет… Может быть, к тому времени уже невозможно будет ее обуздать. Интересно, что произойдет, если он снимет скафандр… Ведь они просили именно об этом и предупредили, что тело его перестанет существовать… Может быть, вот эти стеклянные ветви вопьются в его незащищенную кожу, врастут в позвоночник, как вросли они в танк, высосут мозг… Стоит ли думать об этом? Он никогда не согласится. Пора возвращаться, у него слишком мало времени…

Он в последний раз окинул взглядом стеклянный купол. Заросли заметно поредели, теперь глаз свободно проникал через все пространство купола от стены до стены. И только в центре возвышалась непроницаемая стеклянная труба, спрятавшая в своем жерле огненный протуберанец. Сколько еще может продолжаться это неустойчивое равновесие? Час? Два? Надо спешить…

«Но почему я? Почему именно я?! Всегда так было…» Всегда случалось так, что на кого-то падал выбор, и он заслонял собой от беды других…

Рука Глеба медленно потянулась к застежке скафандра…


Вторые сутки корабль висел на синхронной орбите, неподвижно зависнув над местом недавней катастрофы. Отсюда, отвесно над планетой, вздымался в космос пылевой протуберанец, очертивший видимые границы энтропийного выброса, все дальше уходившего в космос. На его границах материя таяла, исчезала без следа, не оставляя после себя ни кванта света, ни джоуля тепла. Трудно было предсказать, чем все это кончится. Шел третий час ночи по корабельному циклу. Рент неподвижно сидел в своей каюте и курил сигарету за сигаретой. Вонючий, въедливый дым плавал густым сизым облаком. Он не знал, как ему поступить. Предположение о том, что катастрофа на планете была всего лишь ударом по кораблю, теперь уже не казалось ему таким достоверным, как раньше. Если интенсивность энтропийного выброса в пространство не уменьшится, то к прилету с Земли специально оснащенной экспедиции процесс полностью выйдет из-под контроля человеческой техники.

Если это так, он не имеет права оставить район, не предприняв решительных действий… Но каких? Если бы знать, что там, внизу под ними, на планете, притаился враг… Если бы быть в этом уверенным, все тогда становилось просто!

Заткнуть глотку этому чертову энтропийному генератору ничего не стоило. А вдруг там вовсе не генератор? Рент пододвинул небольшой диктофон, на пленке которого была записана стенограмма последнего корабельного совета, и включил ее сразу с нужного места.

«Отвечаю на ваш вопрос о возможности разрушения „объекта, излучающего энтропию“. Если такой объект существует, то мы можем его уничтожить мезонной бомбардировкой. Такие расчеты сделаны. Наши бомбы успеют разрушить кору планеты примерно на глубину двух километров, прежде чем их энергию поглотит энтропийное поле, и, уж во всяком случае, они полностью уничтожат объект, названный вами „энтропийным генератором“. Вопрос доставки бомб тоже не представляет проблемы. Автоматический скутер с полевой защитой вполне справится с этой задачей. Весь вопрос в том, к чему это приведет. Представьте себе кроманьонца, случайно наткнувшегося на современное гидротехническое сооружение. Представьте дальше, что струи воды просочились сквозь это сооружение и начали подмывать его пещеру. Кроманьонцу, естественно, это не нравится. Во всех бедах он винит плотину. Предположим, у него есть чрезвычайно мощная и вполне современная мезонная дубина. Сначала он лишь слегка пригрозил ею плотине, трещина увеличилась, вода заливает пещеру. Кроманьонцу показалось, что эта проклятая гора, низвергающая на его дом потоп, ответила ударом на удар — Тогда он размахнулся как следует и… Нетрудно представить, что нас ждет, если мы выступим в роли такого кроманьонца…»

Рент выключил запись, погасил окурок и, недовольно морщась, поплелся к дивану. Опять он стоял перед дилеммой, когда бездействовать нельзя, а любое конкретное действие могло еще больше ухудшить положение.

Приглушенный ночной свет едва освещал стол. Рент смотрел на рулон с расчетами различных вариантов. Возможные последствия… вероятность ошибки… В последней графе цифры слишком велики. Да он никогда и не полагался на советы машины в решении серьезных вопросов, вот если бы здесь был Глеб… Его мнение всегда значило для Рента слишком много, хотя сам Глеб, скорее всего, об этом не догадывался. Поговорив с ним, поссорившись, даже накричав, Рент вдруг чувствовал потом, что тяжесть ответственности за единоличное решение становится вдвое легче. Глеб умел подобрать нужные аргументы. Умел рассмотреть калейдоскоп противоречивых фактов под собственным, всегда неожиданным углом зрения… Теперь его светлой головы нет с ними и приходится думать за двоих… Так что же там такое, что?! Военный объект, мощное оружие враждебной цивилизации или защитное сооружение? Если бы знать, если бы только знать… Глеб наверняка успел это выяснить, прежде чем погибнуть… А он даже отомстить за него не может, лишен этого последнего горького права… И не потому ли так упорно спорит с Лонгом, подбирает аргументы в пользу гипотезы о враждебных действиях творцов энтропии? Но одно дело споры и отвлеченные рассуждения, другое — конкретные действия. Он никогда не сможет отдать приказ о бомбардировке. Оставалось одно. Бежать. Признаться в собственном бессилии. Завтра он даст команду об отлете. Завтра… Но сегодняшняя ночь еще принадлежит ему… Он еще может надеяться на что-то, может быть, на чудо… Верил же в чудеса Глеб… Не раз говорил о том, что в космосе скрыто немало неведомых, неподвластных нам сил…

Шорох за спиной над дверью, в том месте, где висел экран корабельной связи, заставил его резко обернуться. Вызов? Нет, сигнальная лампа не горела… Но Рент отчетливо слышал странное потрескивание в обесточенном аппарате. Надо будет сказать техникам, чтобы они… И вдруг желтая клавиша выключателя медленно, словно нехотя, ушла в глубь панели. Экран вспыхнул неестественно ярким голубым светом. И перед ним без всякой паузы появилось невероятно четкое объемное изображение лица человека, о котором он только что думал. Лицо Глеба. Оно словно плавало в голубоватой дымке, за его головой нельзя было рассмотреть никаких деталей, а само изображение казалось неправдоподобно резким, словно экран этого паршивенького фона мог дать такое разрешение…

— Привет, старина! Я, кажется, очень поздно? Извини… Знаешь, привычные корабельные циклы времени для меня здесь немного сместились… — Глеб словно специально подбирал ничего не значащие вежливые слова, давая Ренту возможность прийти в себя.

— Ты?! Но как же, ты же…

— Да, остался внизу.

— А связь? Как ты смог…

— Это не наша связь. Я подключился к тебе напрямую.

— Что значит «не наша связь»? — Рент уцепился за это слово, будто оно могло объяснить все остальное.

Глеб покачал головой.

У них нет передающих камер. То, что ты видишь, — мое лицо, голос — это всего лишь определенный набор электронных сигналов, поданных в нужной последовательности.

— Что ты хочешь сказать? Что с тобой случилось?!

— Подожди. Об этом потом. Знаешь, почему они до сих пор не выходили на связь? В четвертом томе психолингвистики на странице… — Экран мигнул, и изображение на секунду пропало. — Извини. Это помехи.

Только сейчас Рент спохватился. Помехи. Всего лишь помехи. Передача могла прерваться каждую секунду, а он не узнал самого главного.

— Ты сможешь дать пеленг для скутера? Где лучше его посадить?

— Скутер не нужен. Подожди. Не возражай, у нас не так много времени, а мне столько нужно сказать тебе. И это гораздо важней всего остального.

— Остального? Чего остального?!

— Я прошу тебя выслушать, не перебивая. Потом ты задашь вопросы. Если останется время. — Глеб помолчал секунду, печально и внимательно всматриваясь в лицо Рента, словно хотел запомнить его навсегда. — Много тысячелетий назад анты начали расширять границы нашего мира, и тогда вдруг выяснилось, что хаос, окружавший нашу Вселенную, не так уж беспомощен, как казалось вначале. В общем, эта аморфная, бесструктурная масса не только активно сопротивляется любому воздействию — гораздо активней, чем любые природные силы, знакомые нам До сих пор, — но и разлагает, лишает структуры более сложные формы материи, вступившие с ней в контакт. Она активно стремится расширить свои границы за счет нашего мира, растворить в себе нашу Вселенную. Между антами и этим миром хаоса завязалась война, она продолжается до сих пор. В отдаленных, наиболее уязвимых частях нашей Галактики анты строили защитные станции, преграждавшие путь энтропии.

— Значит, все-таки плотина… — Лонг был прав.

— Все это я и говорю, чтобы ты понял самое главное. Наши роботы, соприкоснувшиеся с энтропийным полем, ненадежны. Они могут стать носителями враждебного людям разрушительного начала. Хаос легко проникает в их электронные мозги. Нельзя допустить, чтобы вы увезли с собой на Землю пораженных энтропией роботов. Они станут носителями зла и смогут передать заразу, поселившуюся в них, другим автоматам.

Рент видел, как лицо Глеба на экране постепенно искажалось, покрывалось рябью помех, одновременно, очевидно, росло и напряжение передачи, потому что свечение экрана все увеличивалось и теперь отливало ослепительным фиолетовым блеском. Шипение и треск внутри аппарата усилились и перешли в противный зудящий визг. Рент увидел, что на инфоре, стоявшем на его столе, замигал красный сигнал аварийного экстренного вызова, но он не двинулся с места.

— Уводи корабль. Мы будем сворачивать пространство вокруг планеты, замыкать эту его часть. Слишком велик прорыв, его нельзя ликвидировать иначе.

— Но ты, как же ты?!

— Контакт все-таки возможен… В других частях… Там, где напряжение меньше, вы сможете… Анты ждут помощи, теперь они знают… Другие операторы…

Визг перешел в громовой вой. Больше ничего нельзя было разобрать. Ослепительно вспыхнул в последний раз экран. Лицо Глеба вновь на несколько секунд стало четким…

— Не забудь про четвертый том лингвистики, там Код к записи, сделанной в долговременной памяти Центавра. Это вам подарок от антов. Его надо расшифровать. Я надеюсь, ты справишься, старина. Прощай…

Без треска, без вспышки изображение исчезло, словно его никогда и не было. Все заполнил собой тоскливый вой аварийного вызова.

Несколько секунд Рент стоял оглушенный, чувствуя, как на лбу у него выступают холодные капли пота. Потом медленно, нетвердой походкой он подошел к столу и надавил на клавишу инфора.

— Что случилось?

— Направленный выброс энтропии из протуберанца в нашу сторону. Это похоже на атаку, капитан. Я не могу к вам пробиться вот уже полчаса… Включены резервные мощности… Защита едва справляется. Что будем делать?

— Это не атака. Отдайте приказ к старту. Мы уходим. И вот еще что… Нужно обесточить все автоматы, входившие в контакт с внешней средой на этой планете. Все без исключения. Полная дезактивация блоков. Пришлите ко мне Кирилина.

Планета исчезла с экранов на второй день разгона. На третий стала тускнеть, сливаясь с безбрежной чернотой космоса, сама звезда, вокруг которой вращалась погибавшая планета. Это произошло гораздо раньше, чем следовало. Еще до того, как корабль достиг необходимой для перехода скорости. Рент знал, что эта звезда никогда уже не появится ни в земных телескопах, ни на экранах земных кораблей… От нее останется только имя. Не безликий номер из справочника, а имя. Имя человека, которого больше не было с ними.

В самом центре кокона свернутого пространства превратившегося в черную дыру, находилась звезда давно исчезнувшая из зоны наблюдения земных телескопов. Но даже спустя столетия по земному летоисчислению эта невидимая звезда носила имя человека. Теперь уже почти никто не помнил, что означало это имя и существует ли на самом деле звезда Танаева.

Но она существовала в глубине своего кокона, где время текло так медленно, что заметить его движение для земного наблюдателя было бы невозможно, даже если бы его взгляд смог пробиться сквозь непроницаемую для света оболочку черной дыры.

Нервные структуры человеческого мозга, превращенные в цепочки электронных импульсов, продолжали управлять механизмами станции антов, хотя сознание человека, которого когда-то звали Глеб Танаев, перестало функционировать в тот момент, когда он добровольно растворил себя в механизмах станции, предотвратив тем самым чудовищный катаклизм, способный уничтожить часть нашей Галактики. Расчлененные копии всех его мозговых структур продолжали свое существование внутри управляющих блоков станции. Выполняя совершенно другие, непривычные им функции и задачи.

Когда-то его звали Глебом. Когда-то сочетания звуков, из которого складывалось его имя, значило больше, чем набор фонетических символов. Но случилось так, что имя человека потеряло свой первоначальный смысл, потому что тот, кому оно принадлежало, перестал быть человеком.

Все произошло так, как и предсказывали анты. Вначале у него исчезло сознание, а затем тело. Его мозг, превращенный в поток электронных импульсов, влился в управляющие блоки станции, растворился в них и потерял ощущение собственной индивидуальности.

Но даже станции, созданные сверхцивилизацией антов, не вечны, и вот однажды в изношенных механизмах верхнего яруса произошел непроизвольный разряд энергии, пробивший защитную оболочку одного из блоков и соединивший ослепительной вспышкой короткого замыкания блоки, которые никогда не должны были соединяться друг с другом…

Вначале был свет. Всего лишь короткая вспышка — тут же сменившаяся привычной тьмой, но через какое-то время, а время внутри станции было отвлеченной величиной, не имевшей реального значения, вспышка повторилась. А затем свет и тьма стали чередоваться с возрастающей скоростью, нарушив своим мельканием вечный покой человека, имя которого носила мертвая звезда, и Глеб Танаев увидел сон. Свой первый сон за все промелькнувшие мимо него тысячелетия.

Собственно, сна как такового вначале не было — было только это раздражающее мелькание. Но затем на белом полотне очередной вспышки появились какие-то темные линии, и тот, кто когда-то был Глебом, с удивлением понял, что у него возникло желание — желание понять, что собой представляет картина, контуры которой едва заметно проступили в центре ослепительно белого пятна.

А вместе с желанием проснулась и воля к его осуществлению. Картина стала четкой, приблизилась, обрела реальность. Вот только понять, что она собой представляет, он по-прежнему не мог. Картина казалась Глебу необъяснимой. Да и вряд ли кто-нибудь на его месте смог бы объяснить, что означает сидящий на корточках человек, забравшийся на шкаф и прижавший собственные руки с растопыренными пальцами к ушам.

Вначале картина выглядела неподвижной и от этого казалась еще более непонятной. Но как только Глеб начал внимательно вглядываться в изображение человека — мелькание световых вспышек ускорилось и вскоре слилось в единую полосу света, внутри которой картина обрела движение. Словно некто, невидимый, подчиняясь приказу Глеба, включил, наконец, проектор… Однако и это мало что прибавило к пониманию происходящего.

Человек, сидевший на шкафу, смешно запрыгал, заколотил себя руками по груди, изображая что-то вроде обезьяны… «Чита». Он изображает Читу. Возникло в пробуждающемся сознании Глеба первое слово. Хотя, что именно означает это слово, он по-прежнему не знал, а вот человек, кривлявшийся на шкафу, казался ему теперь знакомым. Он даже фамилию его вспомнил: «Курилев». Хотя ничего, кроме самой фамилии, вспомнить не смог, но это уже не имело значения, потому что воспоминания, словно поток, прорвавший плотину, хлынули в его электронный мозг, медленно, на ощупь ищущий точку опоры, чтобы вырваться из плена тысячелетнего небытия.

В студенческом общежитии школы космонавтов, где Глеб поселился после успешной сдачи вступительных экзаменов, обитала веселая компания курсантов. Каждый вечер кто-нибудь из их четверки устраивал театрализованное представление. Это делалось скорее всего ради того, чтобы лучше познакомиться друг с другом, занять в коллективе соответствующее место, а обезьяна из популярного в те годы восстановленного старого фильма «Тарзан» получалась у Курилева совсем неплохо…

И как только это первое воспоминание обрело для Глеба четкие контуры, место Читы заняли другие картины.

Девушка, закончившая колледж с золотой медалью… Имя ее, несмотря на все усилия, он вспомнить не может. Глеб у нее дома, родителей почему-то нет, они одни и, кажется, празднуют получение этой самой медали довольно странным, но приятным образом.

Девушка крутит медаль на столе и накрывает ее ладонью. В задачу Глеба входит угадать, какой стороной упала медаль. Медаль большая, и заметить, какой стороной она коснулась поверхности стола, совсем нетрудно. Но Глеб почему-то не смеет произнести правильный ответ. Очевидно потому, что наградой за это будет поцелуй — первый поцелуй в его жизни…

В конце концов, с третьей попытки он ее все-таки поцеловал, а вспомнив это, вспомнил и имя девушки… Тинкой ее звали… Тинкой-Золотинкой… Знать бы ему тогда, что это воспоминание окажется одним из самых устойчивых в его жизни, но он этого не знал и, легкомысленно расставшись с Тинкой, жалел потом об этом все мгновенно промелькнувшие годы, заполненные учебой и экспедициями на далекие звезды…

Значит, теперь у него есть воспоминания — пусть даже отрывочные и неполные, не позволяющие осмыслить все, что с ним произошло. Раз они появились — появилась и цель. Желание понять, что с ним произошло, где он находится и почему, черт возьми, вся его жизнь похожа теперь на какой-то кошмарный затянувшийся сон.

Для того чтобы понять, необходимо увидеть, но, кажется, у него нет глаз. Он попытался ощупать собственное лицо и понял, что руки тоже отсутствуют. Отсутствует, собственно, все тело… Но тогда как же он может видеть свою прошлую жизнь? Если у него нет головы, значит, нет и мозга? Но в таком случае, где же находится память, услужливо предоставлявшая в его распоряжение картины студенческих лет и ничего не знающая о том, что с ним произошло потом?

Это сейчас неважно, неважно, каким образом работает память, — важно, что она работает. И теперь самое главное пробиться к той ее закрытой области, где хранятся более поздние воспоминания, способные объяснить, что с ним произошло. Именно в этот момент Глеб понял, что некоторые его желания, достаточно четко сформулированные, имеют свойство воплощаться в реальность.

Он не понимал, как и почему это происходит, не знал, что исполнительные блоки станции продолжают выполнять команды его мозга, находящегося внутри их собственных управляющих структур, но для самого Глеба это не имело особенного значения, потому что, пожелав увидеть среду, в которой находится его мозг, он ее увидел.

Увидел сразу всю станцию, словно смотрел на внутреннее пространство купола одновременно тысячами глаз, расположенных в разных местах. Собственно, именно так оно и было, поскольку каждая ветвь стеклянного леса, каждое ее утолщение могли нести зрительную информацию и, по сути, становились глазами Глеба. Но едва проснувшееся сознание оказалось не в состоянии справиться с лавиной новых сведений, обрушившихся на него со всех сторон, и немедленно закрылось вновь, уходя в спасительный сон.

Однако на этот раз сон оказался недолгим, а пробуждение содержало в себе истину, о которой он не желал ничего знать. И это отстранение от реальности несло в себе зародыш окончательной смерти. Он совершенно отчетливо представлял себе, как это случится. Когда вся чудовищность и невероятность произошедшего с ним станет полностью очевидной, как только он до конца осознает это и примет случившееся как неизбежную реальность, самое малое, что его ждет, — он сойдет с ума или найдет способ вновь провалиться в то черное небытие, в котором существовал все пронесшиеся мимо него бесчисленные столетия.

Собственно, сделать это последнее было совсем нетрудно. Разрозненные клочки его личности, не скрепленные в должной степени воспоминаниями, которые только одни и способны поддерживать в нормальном состоянии человеческое «Я», его сущность и внутреннее, уникальное содержание, мгновенно разлетятся, как сверкающие осколки, по дальним уголкам гигантского управляющего блока станции, чтобы уже никогда не соединиться вновь.

Те, кто создал станцию, проявили известное человеколюбие по отношению к ее управляющим агрегатам, не позволяя гигантскому стеклянному компьютеру осознать себя как личность, обреченную на вечное заточение внутри непроницаемого купола. Однако уровень управления, необходимый для нормального функционирования такого компьютера, требовал от этой машины слишком большой сложности, и когда человеческое сознание заменило часть его поврежденных блоков, произошло то, что должно было произойти. Внешняя причина, короткое замыкание, была всего лишь случайностью. Но рано или поздно любое случайное событие должно было нарушить неустойчивое равновесие охранных систем — внутри машины проснулся человек, обойдя все запреты и разорванные логические цепочки, проснулся лишь для того, чтобы понять, что его ждет.

Человеческая личность неспособна существовать внутри неподвижного замороженного мира, в котором ничего не происходит. И никогда не сможет смириться с подобным существованием. Уже сейчас, на самой первой стадии пробуждения, когда в памяти восстановились лишь отдельные яркие фрагменты, Глеб старался избегать воспоминаний, касавшихся непосредственно самой станции и событий, происходивших после того, как земной корабль навсегда покинул планету, пораженную энтропией.

Инстинктивно вся его сущность тянулась к тем живым зернам, которые еще сохранились внутри его личности, к тем немногим сценам, которые каждый человек помнит потом всю оставшуюся жизнь…

Да и не было у него ничего другого. Если нет действия, нет связи с тем, что творится вокруг, остаются одни воспоминания, остается лишь возможность бесконечное число раз прокручивать их внутри себя, пока не износится пленка памяти или не сломается сам проектор…

Шел дождь. Нет, это был настоящий ливень, обрушившийся на землю бурным весенним водопадом. Телефон Тинки долго не отвечал. Ему казалось, что ответа не будет никогда. Он стоял внутри телефонной будки мокрый насквозь, с намертво прижатой к уху трубкой и зажатой под мышкой черной папкой, в которой покоился один-единственный листок, красиво разрисованный золотистыми линиями и круглыми синими печатями. Листок, определявший всю его дальнейшую судьбу.

Распределение, выданное деканом навигационного факультета космического колледжа. Теперь ему предстояло два года стажироваться на отдаленной базе Тезея без всякой возможности до окончания этого срока вернуться на Землю.

На Тезее был маленький благоустроенный поселок земных поселенцев, и декан рекомендовал выпускникам устроить свою личную жизнь до отлета. Для семейных пар там были созданы все необходимые условия, и теперь все зависело от Тинки… Он не решался раньше заговорить с ней о женитьбе, и сейчас она могла подумать, что он делает это под давлением обстоятельств, хотя, конечно же, она должна была знать, что это не так. Первая юношеская любовь не умеет лгать, и скрыть ее от любимой невозможно. Да он и не пытался ничего скрывать, просто оба они еще не были готовы круто изменить свою жизнь — Тинке предстоял последний год учебы в литературном колледже, согласится ли она пожертвовать своим профессиональным будущим ради него? Да и что он сможет ей предложить? Чем заменит литературные клубы и вечера? Атмосферу утонченного литературного бомонда столицы, в котором она чувствовала себя так легко и свободно?

Наконец телефон ответил, и то, что Тинка согласилась выйти из дому в этот непрекращавшийся вечерний ливень, когда все живое старалось поскорее убраться с насквозь промокших улиц, показалось ему хорошим предзнаменованием.

— Это слишком неожиданно, Глеб. Я должна подумать.

— Но у нас нет времени на раздумья! Челнок отходит завтра в пять часов! Ты должна все решить сейчас!

— Я не могу так просто изменить свою жизнь. Ты ведь знаешь — мама болеет, мне нужно готовиться к сессии. В конце концов, два года не такой уж большой срок — я дождусь твоего возвращения.

Лгала ли она ему в тот момент? Вряд ли, скорее всего верила в то, что говорит, но уже в самом этом отказе без оглядки последовать за ним в неизвестность скрывался зародыш будущего разрыва. Женщины намного практичнее мужчин и хорошо умеют просчитывать то, что их ждет в предлагаемом будущем. Лишь немногие способны на безоглядное чувство, незамутненное никакими расчетами. Тинка такими способностями не обладала…

— А разве ты не мог отказаться? Разве на Земле нет возможности стажировки?

Такая возможность была… И он мог отказаться от тезейской базы, перечеркнув свою мечту о далеких звездах, стать извозчиком туристов на межпланетных рейсах. Тинка знала об этом и лишний раз напомнила ему, что оба они в этот момент выбирали свою судьбу. Что и он мог бы пожертвовать своей мечтой ради нее, но не сделал этого не потому, что любил ее недостаточно сильно, а потому, что полагал — именно мужчина должен выбирать свой путь, а женщина лишь следовать за ним. Кроме всего прочего, ее отказ задел его мужское самолюбие, приправленное юношеским максимализмом. И в результате — они расстались. На два года, как полагал Глеб, и как оказалось — навсегда.

Это была всего лишь первая любовь, слишком яркая и хрупкая, неспособная выжить в реалиях современного бытия. Так, по крайней мере, казалось Глебу в момент их горького расставания, но, увы, эта первая любовь оказалась для него и последней…

Через два года они все-таки встретились. Он точно помнил сам факт этого события и почему-то не мог припомнить ни одной детали — какой-то черный провал, засвеченная пленка на месте целого куска его жизни…

Вся его теперешняя память походила на дырявое решето, отдельные фрагменты не стыковались друг с другом, но это было не так уж и плохо, потому что ставило перед ним вполне конкретную задачу, над которой стоило поработать. Он не сомневался, что в многочисленных блоках машины, там, где в разрозненном состоянии совсем еще недавно находились части его личности, должны сохраниться и потерянные куски памяти. Их следовало отыскать, соединить друг с другом, и сделать это необходимо как можно скорее, пока его только что обретенное сознание вновь не превратилось в бездушный набор электрических импульсов, управляющих внутренними процессами этой огромной машины, частью которой он стал по собственной воле и уже успел пожалеть об этом, поскольку только сейчас понял, что жертва, принесенная им, оказалась слишком непосильной.

Мир, в котором все неподвижно и мертво, принадлежит энтропии. Пусть ему удалось выиграть битву, спасти от уничтожения тысячи звездных систем, — здесь, в мире, в котором он теперь находился, энтропия победила, а значит, битва продолжается. Эта мысль помогла Глебу справиться с отчаянием. Теперь у него появилась цель, и, чтобы ее достигнуть, необходимо было составить план…

Он старался не ставить перед собой стратегических задач. В конце концов, вырваться из этого мира он не мог, не было на это никакой надежды, разве что произойдет чудо, изменятся законы природы. Но в чудеса он не верил и потому ставил перед собой гораздо более простую, более очевидную задачу, на выполнение которой у него были хоть какие-то шансы. Сложить в единое целое свой мозг, составить из разноцветных стекляшек памяти свою утраченную личность, а затем попытаться вырваться из стеклянного плена станции, вновь обрести свободу передвижения не только внутри ее блоков.

Для этого ему понадобится тело. Всего лишь тело, которое было уничтожено, разложено на отдельные атомы тысячи лет тому назад и от которого не осталось даже пыли. Глеб прекрасно понимал, что не может надеяться на возвращение своего утраченного и давно уничтоженного тела. Значит, надо создать новое. Пусть оно будет проще и функциональней прежнего, пусть осуществляет только простейшие задачи. В конце концов, человеческое тело, при всей его сложности, выполняло не так уж много действительно необходимых функций. От некоторых из них он, в его теперешнем положении, вполне мог бы отказаться.

Например, совсем необязательно есть и пить, существуют гораздо более простые и действенные способы пополнения энергии. Многие функциональные возможности, свойственные человеческому организму, можно упростить таким образом, чтобы не ухудшать конечный результат.

Кровообращение — подпитка кислородом всех систем организма — занимает большую часть функциональных систем — сюда входят и почки, и печень, и сердце, и легкие… Но если снабжать чистой энергией непосредственно мозг, ото всех этих служебных систем можно будет отказаться, одновременно высвободив большую часть мозговых структур, которым раньше приходилось управлять деятельностью всех этих органов.

Подведя итог своим выводам и рассуждениям, Глеб понял, что ему необходимо нечто простое — что-то вроде механической куклы или робота — искусственная конструкция, в которую можно будет поместить свое восстановленное сознание. Кроме того, он отлично понимал, что воссоздать сложнейшие структуры человеческого тела он просто не в состоянии. Ни один биолог не знает всех тонкостей такого сложного организма на молекулярном уровне — только генетическая информация занимает в нем триллионы гигабайт. Не без некоторого сожаления ему пришлось окончательно отказаться от этой идеи. Вместе с ней он утрачивал слишком многое: мир тактильных ощущений, вкусовые и зрительные восприятия. Все изменится внутри той куклы, в которую он собирался поместить свой мозг. Собственно, Глеб ничего не терял, поскольку этих самых ощущений у него не было с того мгновения, когда он превратил самого себя в часть гигантского компьютера антов. Зато, если его замысел удастся, он приобретет достаточно много. Свободу передвижения, например. Непосредственное ощущение наружного мира, внутри которого он сможет передвигаться, — только ради этого стоило попробовать осуществить свой замысел.

Он хорошо знал станцию, все ее возможности. Иначе и быть не могло, в конце концов, ведь это именно он стал главной составляющей ее электронного мозга.

Восстановительные мощности, используемые для ремонта вышедших из строя механизмов, расположенные на нижних производственных этажах, вполне могли справиться с подобной задачей. Пока оставалось совершенно неясным, каким образом он сможет перенести свое сознание в механическую куклу, которую собирался изготовить, но Танаев привык решать сложные задачи поэтапно — сначала нужно было создать сам механизм, способный заменить ему тело, и уж потом думать о том, как его оживить.

Покончив с составлением предварительного плана, Танаев приступил к его осуществлению, и вот тогда, после того как была отдана четкая команда переместить его сознание в нижние этажи, он впервые ощутил сопротивление.

Что-то было не так, что-то не сработало, поскольку он по-прежнему оставался в большом отдельном блоке, расположенном в восточной части купола, недалеко от того места, где недавно произошел незапланированный разряд энергии.

Танаев ничего не знал об этом разряде, зато мог увидеть и оценить последствия аварии. Несколько линий, ведущих к грушевидному управляющему блоку, ставшему его временным домом, были разорваны — их обгоревшие концы, свернувшись наподобие мертвых змей, неподвижно лежали на полу. Но не это открытие потрясло его. Авария произошла значительно раньше его пробуждения, и, очнувшись уже после нее, он мог свободно перемещаться по всей станции. Мог, но не теперь…

Необходимо было немедленно разобраться в том, что представляют собой эти новые обстоятельства, потому что они угрожали самому его существованию. Глеб инстинктивно чувствовал угрозу и сопротивление, возникшие в управляющих блоках станции, которые теперь постепенно выходили из-под его контроля.

— Думай, Глеб, думай! — приказал он себе и стал осуществлять это своими стеклянными, прозрачными для притаившегося внутри станции наблюдателя «извилинами». Ему гораздо легче было бороться не с безликим механизмом, а с конкретным врагом, которого его сознание поспешило воплотить в конкретный образ. Нечто вроде стеклянного паука, притаившегося поблизости и следящего за соблюдением внутренних законов. Паук-полицейский.

Возникновение индивидуального сознания внутри управляющих блоков станции не было предусмотрено ее центральными программами. Более того, сама такая возможность была тщательно заблокирована охранными программами, управлявшими стеклянным пауком. Но произошла авария, и невозможное стало возможным. Однако и такой невероятный случай учитывался конструкторами станции. Ее охранные системы обязаны были в зародыше разрушать любое проявление индивидуальности, однако они этого не сделали в тот момент, когда Глеб очнулся от долгого сна, — почему?

Вероятно потому, что линии ввода, ведущие в его индивидуальный блок, были разорваны коротким замыканием. Авария разрушила их, оставив в неприкосновенности линии вывода, иначе он не смог бы перемещаться по станции. Однако сейчас эти линии оказались заблокированными.

Сами по себе охранные программы не были способны на такое. Они могли разрушать электронные заряды, стирать информацию. Они вполне могли уничтожить его только что возродившийся мозг, если бы сумели проникнуть в его изолированный, отделенный от них аварией блок, но обладали возможностью производить какие-либо механические действия.

Они не могли отключить выходные линии связи его блока да еще и поставить на них фильтр, не пропускавший его команды. Но в то же время этот фильтр должен был пропускать какую-то часть его мыслей, иначе, каким образом они узнали о его намерениях и почему вообще, черт возьми, они попытались их заблокировать?! В конце концов, весь центральный мозг станции был до аварии в его полном распоряжении — хоть он этого и не осознавал в то время, зато сейчас хорошо представлял себе уровень приоритетов всех команд управления. Ничто внутри станции не имело права отменять его приказы!

Впервые с момента своего пробуждения Глеб почувствовал гнев. Какое-то электронное устройство, то самое, которым он совсем еще недавно вполне успешно мог управлять, пыталось помешать ему. И прежде чем предпринимать любое следующее действие, необходимо было понять, почему это произошло. И насколько серьезны возможности его нового, неожиданно появившегося врага?

Очевидно, само появление этого врага стало возможно лишь потому, что он своими действиями или намерениями, самим фактом своего независимого от станции антов существования нарушает какие-то ее основополагающие программы.

Станция воспринимает его мозг как что-то инородное, подобное вирусу, проникшему извне. И тогда Танаев, чтобы упростить и локализовать задачу, представил себя таким вирусом. Так что же, на его месте, должен был делать этот самый вирус, чтобы проскользнуть сквозь защиту управляющих блоков?

Танаев хорошо знал основы кибернетики — без этих знаний невозможно управлять современным звездолетом, и представить, каким должен быть вирус, чтобы защита пропустила его сквозь свой барьер, было для него не так уж трудно.

Программа, из которой состоит внешняя оболочка вируса, должна быть для защиты «своей», легко узнаваемой, и лишь глубоко внутри, под несколькими слоями такой «овечьей шкуры», будет скрываться вредоносное ядро. Сейчас это ядро не было ни вредоносным, ни враждебным, но сути дела это не меняло, поскольку его сознание все равно воспринималось станцией как нечто совершенно инородное и недопустимое.

У него была возможность создать необходимую защитную оболочку, ведь она состояла из тех же электронных импульсов, в ней не было ничего материального, а выстраивать логические цепочки компьютерных программ он умел неплохо. И самое главное — создать такую программу, выстроить и скрепить ее электронные логические цепочки он мог, не покидая своего блока.

Первое, что обязана сделать опознающая вирус защита, — определить соответствие информации, заложенной в проверяемой программе, тому значению, которое указано в «паспорте» данной программы, хранящемся в «административном» блоке.

Ну, с этим справиться Глебу было несложно, поскольку его память, отключившись от управляющих блоков станции, продолжала хранить в себе всю необходимую информацию.

Вставив нужное значение в защитную оболочку создаваемой им программы «троянского коня», он продолжал торопливо плести электронную паутину вокруг своего мозга.

Ему хотелось как можно скорее закончить эту работу, пройти контроль и убраться из этого блока, привлекшего к себе внимание всех защитных систем станции, в более безопасное место. В случае необходимости станция имела возможность создавать собственные ремонтные механизмы, и после того как эти механизмы будут созданы и получат приказ ликвидировать аварию, с его индивидуальностью будет покончено раз и навсегда. Теперь Глеб не мог установить, сколько у него осталось времени и как далеко продвинулись работы по созданию таких механизмов. Приходилось спешить и надеяться лишь на то, что он успеет, что работа в области построения логических электронных схем занимает меньше времени, чем их механическое воплощение в реальные объекты.

Если бы он мог сейчас увидеть себя со стороны, то его глазам предстал бы шар холодной голубой плазмы размером с футбольный мяч, в котором в спрессованном виде находились биллионы эргов информации, составляющих основу его личности. Плотность упаковки информации внутри плазменного шара на несколько порядков превышала биологическую генную упаковку, выработанную эволюцией за все века ее развития.

Через какое-то время работа была закончена. Глеба мучила невозможность определить конкретный отрезок времени, ушедший на то или иное действие, и порождаемая этим обстоятельством неопределенность всех событий, происходящих внутри стеклянного мира станции. В то время он еще не понимал, что это обстоятельство от него не зависит, вызванное многократным замедлением физического времени внутри кокона свернутого пространства, оно делало невозможным создание любых часов.

В конце концов, решив, что сделано достаточно, и полагая, что полностью риска ему все равно не удастся избежать, он осторожно двинул свое сознание, упакованное в защитную оболочку, вдоль энерговода, по направлению к барьеру, перекрывавшему выход из его кокона.

Если проверяющая программа обнаружит подделку, его мозг будет мгновенно разложен на фотоны и превратится в короткую вспышку света — не такая уж плохая смерть. Тем более что нечто подобное ему уже пришлось пройти однажды, когда машина считала информацию с его мозга и убила его прежнее тело в момент, когда он решил включиться в борьбу с энтропийным прорывом. Но он сам согласился на это, так что нечего теперь жалеть себя.

Страх смерти тем не менее оставался… Он все время пытался определить, что же еще осталось в нем от прежнего Глеба, но сделать это сейчас было трудно, поскольку отсутствовали почти все внешние рецепторы. Если не считать потока зрительной информации, поступавшей к нему от внешних датчиков станции.

Сейчас это был единственный доступный ему диапазон связи с внешним миром. Даже звуков не было, все происходило в полной тишине. Наверно, такая абсолютная тишина возможна только в загробном мире, и место, в котором он находился, подходило под это определение по всем параметрам. Разве что у грешников, попавших в ад, все же было общество себе подобных — товарищей по несчастью. Глеб был лишен даже этого слабого утешения.

Барьер приближался… Он не знал, откуда у него эта уверенность. Взамен утраченных человеческих чувств и ощущений появились какие-то новые, сейчас, к примеру, он мог ощущать присутствие электрических зарядов большой мощности.

Они вызывали нечто вроде щекотки в отсутствующей верхней части живота, где когда-то находилось солнечное сплетение. Странно, если отсечь от себя поток зрительной информации, закрыв несуществующие глаза, он вновь начинает ощущать собственное тело. Память по-прежнему хранит в своих глубинах утраченные в реальности ощущения — возможно, таким свойством обладает любой мозг живого существа, ведь недаром после ампутации люди продолжают ощущать боль в отсутствующих конечностях. У него ампутировали все тело. «Не такая уж большая разница», — подумал Глеб, чувствуя удовлетворение от того, что, по крайней мере, черный юмор ему не изменяет.

Еще пару метров медленного продвижения к барьеру. Ощущение щекотки перешло во что-то, напоминавшее обработку жесткими щетками. С него словно сдирали кожу, и хотя нервных окончаний у Глеба больше не было, чувство боли осталось в памяти, и сейчас оно выплыло на поверхность сознания, добросовестно предупреждая об опасности.

В этот напряженный, возможно, последний в его жизни момент ему захотелось узнать, каким будет его последнее воспоминание? Что было для него в жизни самым главным? Что запомнилось больше всего? Почему-то он знал, что вспомнить это сейчас чрезвычайно важно.

Вокзал трансконтинентального экспресса? Прощание с Тинкой, несколько раз повторенное обещание дождаться его возвращения? Нет, не это, поскольку оказалось ложью. Сейчас ему нужно воспоминание, на которое можно опереться, что-то вроде спасательного круга.

А ведь в его жизни уже был момент, когда пришлось выбирать между двумя мирами. Вынужденная посадка на Парим. Местная колония отделилась от Земли много лет назад и закрыла для землян свои границы. О жизни на Ларине ходило много разных слухов. Там среди кисельных берегов текли молочные реки. Там не было бюрократии, не было вообще никакого управления, каждый жил сам по себе и, отработав один месяц на шамсытовом руднике, остальное время года мог жить так, как ему заблагорассудится. Колония обеспечивала своих граждан всем необходимым за счет торговли драгоценными шамсытами. Земная федерация не вмешивалась в дела этой далекой богатой колонии, сумевшей подкупить земных чиновников, протолкнувших решение о ее отделении в Совете Федерации.

В то время рана от окончательного разрыва с Тинкой, которая, разумеется, его не дождалась, была еще совсем свежей. Глебу хотелось сжечь за собой все мосты, круто изменить свою жизнь… Но он так и не смог бросить доверенный ему корабль. И, постояв на гребне водораздела, откуда виднелся паримский город, вольно раскинувшийся среди зеленых холмов, вернулся к кораблю и занялся ремонтом, так и не сообщив пассажирам, на какой планете они приземлились. Если бы он этого не сделал, возможно, ему пришлось бы возвращаться на Землю одному. Легенды о Париме обладали слишком большой притягательной силой. Это воспоминание, как и многие другие обрывки, сохранившиеся в его памяти, не имело конца, он не мог вспомнить старта, не знал, сумели ли они вернуться и что случилось во время долгого пути к Земле. Но это было уже не так важно. Он нашел точку опоры, позволившую ему преодолеть страх перед последним решительным рывком сквозь защитный барьер. Чувство долга — вот что им тогда двигало, и это чувство не изменило ему в тот момент, когда он решил помочь станции антов ценой собственной жизни, — не изменит и сейчас, если он останется жив.

Волна боли прошла по всему несуществующему телу Глеба и отступила. Он был свободен. Барьер пропустил его и остался позади, теперь он мог свободно передвигаться по всем отсекам станции. Ликующее, пьянящее чувство свободы заставило его какое-то время бессмысленно носиться по всем энерговодам, хаотически перемещаясь с одного уровня на другой. Но так продолжалось недолго.

Четкий план нижних производственных этажей станции со всеми его ответвлениями и переходами возник в памяти.

Здесь ликвидировались все случайные поломки и возникавшие неполадки. Раньше, когда станция находилась в зоне открытого космоса, она не раз подвергалась метеоритным атакам, и в производственной зоне сохранились агрегаты, способные создавать автономные устройства для ремонтных работ наружной оболочки станции. Именно они и были нужны Глебу.

Он по-прежнему находился внутри энерговодов. Это место было весьма ненадежно — любой случайный энергетический импульс, переданный по каналу, в котором он в данный момент очутился, мог уничтожить его электронное сознание. Приходилось полагаться лишь на то, что сейчас станция в состоянии покоя и ее активность минимальна.

Нужно спешить, иначе во, о, чего он достиг ценой такого риска, может быть потеряно в одну тысячную долю мгновения.

Торопливо спустившись в ремонтный отсек, Глеб, используя большое количество оптических датчиков, расположенных здесь так, чтобы не осталось ни одного закрытого сектора обзора, быстро нашел механизм, формирующий прозрачную пластмассу в устройство, заданное программой, с определенными, заложенными в нее свойствами. Внешне этот агрегат напоминал гигантскую, прикрепленную к потолку отсека улитку. Ее более тонкая часть спускалась к самому полу и заканчивалась механической пастью, в которую свободно мог поместиться автомобиль. Эта пасть в зависимости от размера предмета, который требовалось изготовить, могла сужаться или расширяться, выбрасывая наружу готовый предмет, весь же сложнейший процесс создания нужного механизма проходил внутри улитки и полностью зависел от введенной в ее управляющий блок программы.

Сейчас такой программой стал электронный мозг Глеба. Цикл необходимых вспомогательных команд хранился в его памяти и, к его собственному удивлению, их вызов из памяти второго уровня, где находились данные, не используемые повседневно, произошел без каких-либо затруднений. По мере надобности они всплывали в сознании сами собой и тут же использовались управляющим блоком «улитки».

Но с общей постановкой задачи, с основными техническими параметрами и возможностями создаваемого устройства не все было так гладко. Постановка задачи целиком зависела от его воли и воображения.

Общие контуры необходимого ему механизма нетрудно было представить, но вот детали… механизма? Он удивился этому определению, мелькнувшему в его мозгу — разве ему нужно не тело? Или, по крайней мере, устройство, способное его заменить?

Изучив эту проблему со всех сторон, он решил ввести в постановку задачи, в ее генеральный план определенные ограничения. Не стоит ставить перед собой невыполнимых задач, которые заведомо окончатся неудачей. Начинать надо с простейшего. И продумывать все до мельчайших деталей. Например, руки — важнейший инструмент, которым ему придется пользоваться всю оставшуюся жизнь, разумеется, в том случае, если удастся довести до конца задуманное. Какими они должны быть?

Он попытался воспроизвести в качестве эксперимента нечто подобное человеческой кисти. Но даже эта частная задача оказалась архисложной. То пальцы получались слишком подвижными и напоминали щупальца небольшого осьминога, то они, наоборот, не могли выполнить простейших и таких привычных движений.

К счастью, он мог экспериментировать сколько угодно, уничтожать неудавшиеся образцы и начинать все заново. Если бы его не поджимало время и постоянное ощущение близкой опасности, он смог бы, наверно, создать шедевр. Теперь же приходилось довольствоваться всего лишь работоспособными и функциональными элементами.

Большую помощь в этой сложной работе Глебу оказывало то обстоятельство, что он мог создавать свое будущее тело сколь угодно малыми частями, а затем соединять их в любой последовательности. Внутренняя структура замечательного пластика, с которым он работал, содержала в себе готовый набор всех необходимых энергетических элементов. Материал был гибок и податлив, но в то же время, в случае необходимости, мог приобретать твердость стали. Он мог растягиваться и сокращаться, имитируя мышцы и обладая при этом огромным запасом прочности и энергонезависимости. Лучшего материала для будущего «тела» нельзя было и желать. Если бы Глеб не располагал этим готовым к использованию универсальным материалом в необходимых количествах, задача оказалась бы неразрешимой. Ни один конструктор и ни один биолог не мог детально представить устройство человеческого тела на клеточном уровне, — а в задаче, поставленной Глебом, речь шла о еще более глубоких уровнях, — гениальные инженеры антов, создавая «живую» пластмассу, работали на молекулярном уровне.

Разумеется, используя этот готовый материал, Глеб не мог восстановить свое прежнее человеческое тело хотя бы потому, что пластик антов резко отличался от биологического материала, из которого природа создавала на протяжении миллионов лет эволюции человеческое тело. Но, в конце концов, человеческое тело не настолько совершенно, чтобы стараться воссоздать его в прежнем виде. Ему нужно было простое и функциональное устройство, не перегруженное управлением своими собственными, слишком сложными и ненужными в его новом мире системами. А ведь именно управлением различными органами занято почти восемьдесят процентов объема человеческого мозга.

Если ему удастся осуществить свой план, эти восемьдесят процентов можно будет использовать в других целях.

Итак, на первом этапе он должен точно определить, какое тело ему требуется. Заложить в проект основные, определяющие параметры. Его будущее тело должно быть легким, неуязвимым для отрицательных воздействий планеты, обладающим достаточным запасом внутренней энергии, способным к длительному передвижению и, возможно, к полету… Учитывая не слишком высокую гравитацию планеты, добиться этого будет нетрудно. Подсознательно, еще не до конца это осознав, Глеб уже готовился к тому, чтобы навсегда покинуть станцию или, по крайней мере, преодолеть зависимость от ее внутренней среды, а это означало, что создаваемый механизм должен будет свободно переносить космический холод и, разумеется, не будет нуждаться в кислороде для поддержания своего внутреннего энергетического баланса.

Забыв на время об общем плане, Глеб полностью сосредоточился на изготовлении кисти своей будущей руки.

Костяк, сплетенный из прозрачных трубок, получился у него довольно быстро, хотя и удовлетворил его не сразу, пришлось поработать над гибкими сочленениями, которые в нужных местах не обладали достаточными степенями свободы, или, наоборот, вдруг без всякой на то необходимости начинали свободно вращаться во все стороны.

Сама эта работа представляла для Глеба чисто умозрительное занятие. Все, что от него требовалось, это составить мысленный чертеж задания и передать его исполнительным автоматам станции.

Раздражало то, что в процессе работы он не мог внести в ее конструкцию никаких изменений, и, в случае малейшей ошибки, все приходилось переделывать заново. Хотя, по большому счету, это не имело особенного значения — если отвлечься от чувства постоянно нарастающего ощущения близкой опасности, — времени у него было сколько угодно. Довольно часто ему начинало казаться, что внутри станции времени не существует вообще. Во всяком случае, здесь не наблюдалось ни одного процесса, по которому он мог бы проследить его течение. И если бы не постепенно усиливавшееся ощущение угрозы, он бы не стал беспокоиться о таком пустяке, как потраченный месяц или год. Но сейчас он точно знал, что исполнительные механизмы станции уже начали поиск инородного тела, проникшего в систему и не отвечавшего на ее запросы.

Но не только от них исходила угроза. Было что-то еще, не имевшее никакого аналога в его памяти и оттого совершенно безликое и вызывавшее своей неопределенностью иррациональный ужас.

Нечто подобное человек испытывает, оставшись ночью один на один с покойником. Граница иного мира в такие минуты бывает слишком близка, и ее присутствие вызывает дрожь в глубине самых мужественных сердец.

Самым неприятным было то, что Глеб не мог даже приблизительно установить причину, вызывавшую это иррациональное чувство. Что-то скрывалось в глубинах станции, что-то еще более инородное, чем его разум, и гораздо более враждебное ко всему живому.

Останки погибшего робота? Или той сущности, которая сумела изменить программы взбесившейся машины?

Глебу потребовалось предельное волевое усилие, чтобы отрешиться от чувства нарастающей внешней угрозы и целиком сосредоточиться на работе.

В конце концов, через неопределенный отрезок времени механизм, более-менее соответствовавший его требованиям, был готов. Осмотрев свое создание, Глеб остался недоволен лишь его внешним видом. Коренастый, с чрезмерно широкими плечами, двухметровый объект вообще не имел лица — на его месте слегка светилась ровная полупрозрачная поверхность. Но кто его мог здесь увидеть, это самое лицо? Гораздо важней было еще раз проверить все функциональные возможности созданного им механизма. Это слово показалось Глебу настолько непривычным по отношению к его будущему телу, что ему пришлось лишний раз напомнить себе о том, в каком состоянии в настоящий момент находится его разум. Лучше уж механизм, чем кусок светящейся плазмы. Сейчас он мог продолжать работу над своим созданием, но как только биоробот будет отключен от аппаратов контроля и производства, изменить в нем что-либо станет уже невозможно. Наконец Глеб нашел более точное название для своего будущего тела — биологический робот. Это звучало более обнадеживающе, чем просто механизм. И гораздо больше соответствовало истине, потому что внутри неуклюжего тела не было ни одной шестеренки и ни одного механического сочленения.

После того как его сознание покинет внутренние блоки станции и перейдет в это тело, проникнуть обратно в ее управляющие производственные центры станет для него невозможно, или, во всяком случае, очень непросто.

Глеб подумал о том, что пришедшее на ум определение биоробот — тоже не полностью соответствует действительности, потому что ничего от привычной земной биологии в нем не было, и если уж быть предельно точным в определениях, это был синтетический робот, созданный из материалов, не имеющих аналогов на Земле.

Аппарат развивал в беге скорость до шестидесяти километров в час, ударом кулака мог проломить бетонную стену и легко поднимал груз в двести килограммов. Во всяком случае, именно такие параметры были заложены в формирующую программу, и Глебу еще предстояло проверить, насколько они соответствовали действительности. Глаз не было — но они и не требовались, поскольку зрительная информация поступала изо всех участков тела.

Привыкнуть к полной, объемной картине окружавшего пространства будет непросто, но с этой особенностью Глеб столкнулся уже в первый момент своего пробуждения, когда его захлестнула информация, поступавшая одновременно со всех участков станции.

Запас энергии внутри робота был достаточно большим, робот мог пополнять ее запасы за счет л юбых внешних излучений, а в случае крайней необходимости Друг мог превращать часть своей массы в энергию на атомарном уровне. Имя для робота возникло само собой, и это, скорее всего, означало, что его создание завершено.

Ни агрессивная внешняя среда, ни космический холод наружного пространства не могли ему повредить. Глеб вообще не мог себе представить, каким способом можно было бы уничтожить его создание. У Друга не было никаких внутренних органов, а вся жизненно важная информация дублировалась на молекулярном уровне, и, разумеется, он не нуждался ни в воздухе, ни в пище. Разве что очень высокая температура будет для него опасна, где-то при восьмистах градусах Цельсия начинают разрушаться молекулярные связи синтепластика, он превращается в расплав, внутри которого уничтожается вся заложенная в нем информация.

Теперь предстояло решить последнюю и самую главную задачу: переместить свое сознание внутрь созданной им машины. Честно говоря, Глеб до сих пор не представлял, каким образом это можно сделать. Почему-то ему казалось, что это не так уж важно. Что стоит создать саму машину, а затем захотеть оказаться у нее внутри, и этого будет достаточно… Может быть, в самом деле этого достаточно? Он попробовал. И ничего не изменилось… Это внутри станции его сознание легко перемещалось в любом направлении, следуя его внутреннему приказу, но теперь ему предстояло нечто более сложное — вывести свое сознание из первоначальной среды обитания, переместить его во внешне изолированный от станции объект.

Что-то он забыл, что-то сделал не так. Все было напрасно, все впустую. На мгновение отчаяние овладело им, и по силе этого отчаяния Глеб понял, что не может теперь отступить, не имеет права. Должен быть выход. Всегда есть выход — пусть не самый лучший, но он есть почти в любой ситуации, нужно лишь успокоиться и найти его.

Он закрыл свои несуществующие глаза, отрешился от всего, остановил на мгновение саму способность мыслить. И решение пришло — простое, как все слишком очевидные решения, и оттого наиболее трудное.

Энерговод. Нужен энерговод, ведущий к созданному им пластироботу. Причем не тот узенький пучок линий, с помощью которого он регулировал его рефлексы, нужен энерговод, способный пропустить через себя всю его сущность одним коротким и непрерывным импульсом.

Воплотить в реальную комбинацию молекул возникшее в мозгу решение уже не составляло труда. Широкий рукав энерговода соединил управляющий блок, в котором Глеб скрывался от разыскивающих его по всей станции сторожевых поисковых программ, с созданной им синтетической машиной.

Как только труба энерговода соединила эти два объекта, Глеб юркнул в канал, как зверь в спасительную нору, и, очутившись в созданном им теле, осмотрелся.

Точка зрения теперь переместилась. Впервые с момента катастрофы он видел станцию не изнутри ее самой, а со стороны. Он стал отделенным от нее, самостоятельным, индивидуальным объектом, и радость от этого открытия заполнила все молекулы его нового синтетического тела.

Затем он проверил, может ли согнуть руку, и убедился, что тело синтеробота полностью подконтрольно ему, да что там говорить — теперь это было его собственное тело.

И все же что-то еще было не так, что-то он забыл, упустил из виду, и тут же Глеб понял, что именно. Звук. Отключившись ото всех рецепторов станции, он перестал слышать звуки. И забыл создать в своем теле звуковые рецепторы. Он не подумал об этом, скорее всего, потому, что материал, из которого создавалось тело робота, был способен получать зрительную информацию всей своей поверхностью. По аналогии, подсознательно, Глеб думал, что и со звуковыми колебаниями произойдет то же самое. Возможно, это и в самом деле так, нужно лишь включить соответствующий диапазон восприятия на молекулярном уровне своего тела, в его сложнейших многоярусных молекулах, несущих в себе невероятный объем информации.

Какое-то время он сосредоточился на изучении собственного тела и не заметил, когда, в процессе этого изучения, воплотилось в жизнь его навязчивое желание услышать звуки окружающего мира.

Он их услышал совершенно неожиданно, словно кто-то повернул выключатель внешнего микрофона.

И вот теперь, когда он мог видеть и слышать, когда первый эмоциональный всплеск радости от полученной свободы передвижения прошел, а изучение возможностей своего тела принесло ему чувство глубокого удовлетворения, Глеб позволил себе расслабиться и прислушаться к глубоко запрятанному в его сознании червячку, упрямо передающему сигнал тревоги… Что-то произошло, после того как он отделил свое сознание от управляющих блоков станции и резко сузил объем информации, поступавший до этого в его мозг ото всех внешних и внутренних рецепторов. Что-то случилось во внешнем пространстве или, возможно, внутри самой станции…

Какие-то связи на телепатическом уровне с центральным управляющим блоком станции у него все-таки сохранились, и теперь, сосредоточившись на поступающем тревожном сигнале, Глеб смог определить сущность угрозы.

За пределами купола станции, в непосредственной близости от нее, появился мощный источник направленной энергии, которого там не должно было быть. Отвесно вверх, к черному покрову никогда не раскрывавшегося неба уходил узкий сконцентрированный луч энергии, словно кто-то невидимый пытался просверлить небосвод изнутри.

Луч казался неравномерным, прерывистым и вполне возможно нес внутри себя какую-то информацию. Причем работал он уже достаточно долго и, если бы Глеб не был полностью поглощен созданием своего тела, он бы уже давно обнаружил источник этой внешней тревоги. Теперь же не оставалось ничего другого, как отправиться в район, откуда исходило непонятное излучение, и постараться определить его природу.

Однако осуществить это намерение Глебу так и не удалось. С той стороны купола, где за его пределами располагался источник прерывистой энергии, донесся звук, заставивший Глеба замереть на месте.

В первый момент ему показалось, что кто-то огромный, с отвратительным скрежетом проводит когтями по наружным стенам станции.

Если водить по стеклу острыми предметами различной толщины, то можно вызвать целую какофонию отвратительных звуков, способных заставить содрогнуться даже человека с очень крепкими нервами. Если же звук будет обладать мощностью в несколько тысяч децибел, он сможет полностью парализовать сознание человека. С Глебом этого не произошло, однако давление, которое произвел на него этот скрежет, заставило Глеба пожалеть о том, что он не может отключить свои звуковые рецепторы.

За стенами станции раскинулась совершенно мертвая планета, на которой не было даже атмосферы, там абсолютно нечему было скрежетать, никакой бури, никакого движения пород, с тех пор как вокруг сомкнула пространство черная дыра, здесь не могло быть в принципе. Любое необъяснимое явление порождает страх, возрастающий по мере того, как воздействие на психику усиливается длительностью непонятного явления. А тут еще это непонятное излучение — не оно ли является источником мучительных звуков?

Уже через полчаса Глеб не мог думать ни о чем другом, кроме отвратительного визга, несущегося сразу со всех сторон. Он не мог локализовать источник звука и уж тем более не мог определить его природу. Ему казалось, что если этот визг не прекратится в самое ближайшее время, то, в конце концов, ему придется размозжить о деревья стеклянного леса свою собственную голову. Вот только он не знал, удастся ли ему это. Глеб горько пожалел о том, что приобрел способность слышать звуки, но как повернуть выключатель, как вернуть прежнее благостное состояние глухоты, он не знал. Не знал даже, каким образом уменьшить эту невыносимую какофонию, он не мог заткнуть уши по той простой причине, что у него не было ушей — он слышал всем телом…

— Прекратите! Прекратите это! — Он закричал изо всех сил, даже не подумав о том, что рта и гортани у него тоже не было, однако крик прозвучал достаточно громко и унесся в глубину стеклянного леса, породив многочисленные отголоски эха.

«Какое тут может быть эхо? — подумал Глеб. — При такой какофонии я не могу слышать никакого эха!» Но он слышал и только теперь понял, что отвратительный визг неожиданно прекратился и продолжал звучать только в его сознании, постепенно стихая и там, по мере того как Глеб привыкал к неожиданно наступившей тишине.

Была ли эта тишина ответом на его просьбу или он вновь полностью лишился слуха? Однако слух присутствовал, поскольку он слышал эхо и звук собственных шагов. Он брел по узкому проходу, среди переплетений стеклянных труб, плохо представляя, куда и зачем идет.

Хотелось уйти подальше, найти место, куда не могли бы добраться эти чудовищные визги, если они вдруг возникнут снова и если удастся установить их источник. Он чувствовал себя растерянным и слабым, но вместе с приобретенным телом к нему вернулась способность ценить и защищать собственную жизнь. И как только он понял это — он стал чертовски осторожен.

Пока еще он плохо управлялся с собственным телом, не успел изучить все его особенности и возможности и у него не было никакого оружия. Энергетические мощности станции вышли из-под его контроля. Он надеялся, что избавился от станции навсегда… Или ему только так казалось? Ведь этот визг мог быть всего лишь предупреждением или посланием, которое должно было ему объяснить, что ровным счетом ничего не изменилось… Собачку выпустили погулять, а теперь хозяин свистом приглашает ее вернуться.

Сравнение ему не понравилось, потому что лишний раз напомнило о беспомощности и безнадежности его положения…

— В трудный момент я помог вам, я сделал все, что мог сделать человек, оказавшийся на моем месте, и даже больше того, а теперь вы меня отпустите! Если понадобится, я вышибу из вас остатки ваших стеклянных мозгов, — пробормотал он. В установившейся вокруг тревожной, настороженной тишине его угроза прозвучала слишком жалко.

Шагов через двести Глеб уперся в преграду и понял, что дошел до стены купола. В этом месте пол купола возвышался над поверхностью планеты метров на пять, но рассмотреть сквозь прозрачную стену ему все равно ничего не удалось — вечная ночь слишком плотно сомкнула свои объятия над этой многострадальной планетой. Ему казалось, что источник непонятных звуков находится снаружи. Во всяком случае, он на это надеялся, слишком уж неприятна была мысль о том, что аппаратура станции ополчилась на своего недавнего «капитана». Инстинктивно Глеб все время ждал возвращения звуковой пытки и по этой причине напряженно прислушивался, даже не отдавая себе в этом отчета. Но визг больше не возвращался, зато он услышал какое-то легкое поскребывание металла о стену станции и теперь смог определить местоположение источника звуков. Он находился от него слева и, слава богу, кажется, располагался на внешней стороне купола…

Но что могло находиться на поверхности этой планеты, полностью отрезанной от окружающего мира непроницаемой оболочкой черной дыры? Какой-то случайно уцелевший механизм? В спешке забытый перед отлетом робот? Чушь! За время, которое он провел внутри станции, любой механизм должен был превратиться в пыль! Тогда что это?

Глеб двинулся вдоль внутренней стороны купола к источнику звуков, инстинктивно укрываясь за стволами деревьев. На нем не было даже одежды, и хотя он чувствовал себя от этого еще более беспомощным, это обстоятельство делало его практически невидимым.

В неподвижном состоянии его тело невозможно было отличить от таких же прозрачных отростков стеклянных деревьев. Их формы были настолько разнообразны, что очертания человеческой фигуры полностью растворялись среди них.

По мере его продвижения звуки поскребывания постепенно ослабевали, и когда ему казалось, что, выбравшись из очередного переплетения стеклянных зарослей, он увидит, наконец, источник таинственных звуков, они прекратились вовсе. А место, откуда доносилось это странное царапание, ничем не отличалось от всех остальных.

Подойдя вплотную к стене купола, Глеб прижался к ней головой, с горечью подумав, что отсутствие лица имеет свои преимущества… Голова так плотно прилегла своей «лицевой» поверхностью к стене, что между ними не осталось ни малейшего просвета.

Но и это ничего не дало. Ночь снаружи была все так же черна и непроницаема для взгляда. Хотя его новое «кожное» зрение позволяло видеть детали, которых не различил бы обычный человеческий взгляд, он не заметил в непосредственной близости от станции ничего подозрительного. Разве что световые сполохи появились за вершинами ближайших холмов, но это, скорее всего, были обычные здесь разряды статического электричества.

Пробродив по станции еще около часа в надежде, что таинственный источник звуков вновь проявит себя, Глеб, наконец, отказался от дальнейших поисков, справедливо решив, что если звук появится, он вряд ли останется неуслышанным.

Следовало заняться какими-то более насущными делами… Но какими? Похоже, теперь у него не осталось никаких дел. Ведь если нет потребностей, нет и хлопот по их удовлетворению. И оставалось непонятным, сумеет ли он справиться с таким абсолютным бездельем чисто психологически. После некоторого размышления Глеб решил, что должен придумать себе какое-то занятие, пусть даже и не слишком необходимое для его теперешнего существования. Например, построить себе дом. Но ведь строить его придется внутри купола, и тогда это будет похоже на игру в куклы. Если бы он мог построить дом на поверхности планеты, полностью изолированный от влияния станции, это было бы совсем другое дело. Независимое жилье, принадлежащее ему одному. В конце концов, эта идея не так уж нелепа, как показалось ему на первый взгляд. Воздух для дыхания ему не нужен, и лишь космический холод, царивший за пределами купола, вызывал некоторые опасения. Он не знал, насколько велик запас энергии в его теле и как долго оно сможет сопротивляться лютой стуже в двести пятьдесят градусов мороза по Цельсию. Чем бы ни кончилась эта отчаянная затея, Глеб решил ее осуществить в самое ближайшее время. Выбраться из купола не составляло для него проблемы, его память хранила в себе биллионы эргов информации, столь необходимой для управления станцией и, как выясняется, не такой уж ненужной. Однако сейчас у него есть более важные задачи. Например, создание хоть какого-то оружия. Идея постройки наружного жилища выглядела несколько несвоевременно, когда снаружи появилась некая неизвестная ему сила, готовая вновь проявить себя в любой момент. Он задумался над тем, какое оружие мог бы изготовить, используя имевшиеся в его распоряжении материалы и механизмы. Что-нибудь достаточно простое и надежное, но холодное оружие будет выглядеть детской игрушкой на фоне тех космических сил, которые могли угрожать станции, а для создания энергетического оружия у него не хватает ни времени, ни знаний. Отложив эти бесплодные рассуждения на неопределенное время, Глеб решил немного отдохнуть… Странно, он не предполагал, что ему может потребоваться отдых и уж тем более сон, но именно в сон его и клонило, после всех волнений и передряг его нервная система требовала отдыха.

Он не стал сопротивляться этому желанию, оно, до крайней мере, могло отвлечь его от невеселых мыслей, которые раз за разом по кругу возвращались к выводу о полной безнадежности его положения.

Сон пришел почти сразу, и он был намного крепче, чем сон обычного человека. Глеб не знал, сколько времени продолжалось его полное отключение от окружающего мира и какие события он в нем пропустил.

Разбудил его звук колокола. Довольно мелодичный и сильный. Больше всего он походил на звук, который издает хрустальный бокал, если по нему слегка ударить металлическим предметом, — только был намного сильнее и глубже.

«Не спрашивай, по ком звонит колокол»… — пробормотал Глеб сакраментальную фразу, введенную в обиход еще в двадцатом веке Хемингуэем.

Он заснул сидя, прислонившись к одной из колонн, и теперь резко поднялся.

Вновь, как и в прошлый раз, определить сразу местоположение звука было весьма затруднительно. Казалось, звенит вся станция. Даже пол под его ногами слегка вибрировал. Удары были довольно редкими, и Глеба раздражало то, что они не ритмичны, — промежутки между ударами отличались друг от друга, и ему приходилось каждый раз с замиранием ожидать следующего удара, который всегда раздавался неожиданно.

Он больше не верил в то, что источник таинственных звуков находится внутри станции. Какое-то время ему казалось, что логические системы управления станцией, несомненно, обладавшие разумом, в гораздо большей степени, чем могли предположить их создатели, решили ему отомстить за бегство. Но после зрелого размышления Глеб пришел к выводу, что это предположение не имеет под собой никакой почвы. Многочисленные копии его нервной системы остались внутри управляющих блоков станции, получивших от него все, что им требовалось, и ничего не потерявших после его ухода. Больше того, он был уверен в том, что их связывает с ним нечто похожее на родство и станция уже только по этой причине не могла причинить ему вреда и не желала зла.

Но если он в этом прав, оставалась лишь одна причина… Враждебное внешнее воздействие сил, настолько могущественных, что даже оболочка черной звезды не оказалась для них непреодолимой преградой…

Наверно, если бы Глеб оставался человеком, он почувствовал бы ужас перед этой неведомой враждебной силой, пытавшейся разрушить единственное, оставшееся у него укрытие — стеклянные стены, отделявшие его от черной и холодной бездны, притаившейся снаружи… Да, ему не нужен теперь воздух для дыхания, но внутренней энергии его тела хватит ненадолго… Снаружи нет энерговодов, готовых каждую минуту предоставить ему любое необходимое количество энергии, и нет ни единого внешнего источника необходимой для его существования энергии, так что если станция будет разрушена, вместе с ней придет конец и ему.

Но Глеб больше не был человеком. Изменилась его психика. Отдав в распоряжение станции свой мозг и свое тело, он получил кое-что взамен. Например, понимание того, что смерть — всего лишь начало новой жизни, и еще — мужество для встречи с ней, если это окажется необходимым.

Лишь одно осталось неизменным — желание борьбы, желание не уступать враждебным внешним силам принадлежавшее ему жизненное пространство… Знать бы еще, что это за силы… Но если он и дальше собирается стоять неподвижно, ничего не предпринимая, ему этого никогда не узнать.

Труден всегда только первый шаг. Теперь, когда Глеб решил, что источник воздействия на станцию находится снаружи, оставалось проверить весь ее периметр вдоль наружной стены, что-то около шести километров извилистой тропинки, то подходившей вплотную к стене, то отступавшей от нее в тех местах, где толстые, причудливо изогнутые трубы энерговодов пронизывали снизу доверху все пространство станции. Прежде чем предпринимать какие-то действия, необходимо было выяснить, что собой представляет неизвестная сила, обрушившаяся на станцию.

Уже в начале пути Глеб понял, какую напряженную работу ведет гигантский компьютер, внутри которого он находился. Световые вспышки, сопровождавшие каждую передачу сигналов от одного блока к другому, сейчас не прекращались ни на минуту и местами сливались в сплошные реки огня. К тому же часть блоков разогревалась от перегрузки. Он чувствовал, что температура внутри купола повысилась уже градусов на десять. До опасного предела в восемьдесят градусов по Цельсию оставалось не так уж много… И он почти не сомневался в том, что тем же самым пределом температурной устойчивости обладает и его собственное тело… Следовало поспешить, иначе он вообще не успеет обнаружить своего таинственного врага.

Случайное прикосновение к раскаленной поверхности энерговода напомнило ему о том, что хотя он и не испытывает боли в прежнем, человеческом, смысле, его тело отреагировало на ожог весьма бурно, его затрясло так, словно он прикоснулся к источнику высоковольтного напряжения. На какое-то время отказало даже зрение, а мышцы скрутило узлом. Лишь через несколько минут ему удалось вернуть над ними контроль и продолжить движение вдоль стены. Это происшествие лишний раз напомнило ему о том, какую опасность представляет для него чрезмерное повышение температуры во внешней среде.

Глеб прошел уже почти четверть периметра, везде, где это было возможно, стараясь приблизиться к стене вплотную и рассмотреть, что происходит снаружи. Вспышки света, возникавшие в энерговодах, проникая за пределы купола сквозь его прозрачную поверхность, освещали вокруг достаточное пространство, но ничего, кроме унылой серой пыли, покрывавшей всю поверхность этой изглоданной энтропией несчастной планеты, Глеб так и не сумел разглядеть.

А колокол, между тем, продолжал звонить, и каждый его удар напоминал о том, что время Глеба уходит. До верхнего предела температуры, после которого внутренние блоки станции вместе с его телом потеряют способность функционировать, оставалось всего пять градусов, и Глеб понял, что не успеет пройти всего периметра.

Впрочем, ему и не пришлось этого делать. Удары колокола постепенно нарастали, и в какой-то момент после одного из них раздался взрыв.

Взрывная волна швырнула Глеба на пол, все световоды станции мгновенно погасли и наступила полная темнота.

Очевидно, невидимая схватка, в которой он оказался посторонним наблюдателем, закончилась, и поражение в ней, похоже, понесли защитные механизмы станции. Танаев больше не чувствовал движения плазмы ни в одном энерговоде.

Хотя нет… Над тропой, по которой он до этого пробирался сквозь стеклянный лес энерговодов, кто-то подвесил гирлянду небольших светлых огоньков. Они ничего не освещали, а лишь указывали путь. Вдоль гирлянды раз за разом пробегала световая волна, словно приглашая Глеба следовать за ней. Собственно, ничего другого ему теперь и не оставалось, если он собирался выяснить, что же произошло со станцией. Внутренней энергии его телу хватит ненадолго, и если он не найдет в самое ближайшее время какого-нибудь способа подпитки, его с таким трудом обретенное тело погибнет. Сейчас он впервые осознал, что у роботов существуют свои проблемы, порой ничуть не уступающие по сложности человеческим.

Неожиданно он понял, что заранее принимает поражение как неизбежность и уже примеряет на себя роль побежденного, роль униженного просителя у могущественного, неведомого врага. Нет, так дело не пойдет. Кто бы ни был этот враг, его, Глеба, он пока еще не победил.

Выпрямившись, Танаев решительно направился вдоль огней, навстречу новому вызову, брошенному ему судьбой, и метров через двести обнаружил впереди светлое пятно.

Это был проход, прорезанный во внешней защитной броне станции, выход наружу, которого тут никогда не было и не могло быть.

Оплавленные края пластиброни, толщиной в несколько метров, говорили о том, какие титанические силы потребовались для того, чтобы нейтрализовать все защитные автоматы станции, а после этого справиться с самой пластиброней.

Ну что же, теперь ему оставалось выяснить, кому и для чего это понадобилось. Он шагнул в прорезанную в броне арку. От ее не успевших остыть стен на Глеба пахнуло таким жаром, что ему пришлось рвануться вперед, чтобы скорее миновать опасную зону.

Он инстинктивно ожидал холода и тьмы, царивших по всей планете за пределами станции, но ничего этого не было в коротком десятиметровом рукаве, соединившем пробоину в стене станции с какой-то внешней конструкцией, настолько огромной, что ее очертания терялись в окружающем мраке.

Он даже не пытался представить, что представляет собой эта конструкция, не было необходимости давать волю воображению. Рукав заканчивался гостеприимно распахнутым люком тамбурного переходника, и, благополучно его миновав, Глеб очутился внутри таинственного здания.

Он находился в огромном пустом зале, похожем на зал средневекового замка, и ничего нелепее подобного сочетания — планетарной станции, построенной сверхцивилизацией антов, и этого зала, сошедшего с полотен музейных картин, — он не мог себе представить.

Гобелены на стенах, картины каких-то предков в допотопных костюмах, образцы холодного оружия, красноватый свет чадящих факелов… Если пришельцы, захватившие станцию, собирались поразить его воображение, то им это вполне удалось. Еще раз осмотрев зал, Глеб сосредоточил внимание на самом главном — на портретах, поскольку именно они давали представление о хозяевах этого странного сооружения.

Мужчины и женщины — вполне гуманоидного вида, разве что удлиненная форма черепа несколько отличалась от привычной, но эту особенность хорошо скрывали высокие прически. Слишком долго разглядывать портреты он не стал, потому что заметил в глубине зала нечто гораздо более интересное, нечто, похожее на огромный трон, предназначенный, скорее всего, для какого-то великана.

Некоторое время ему казалось, что на троне кто-то сидит, некая неясная, темная фигура, рассмотреть которую мешал сгусток темноты, окутывавшей эту часть зала. Но когда Глеб приблизился вплотную, трон оказался пустым.

Вблизи это сооружение пятиметровой высоты, украшенное позолотой, а может быть, даже отлитое из золота, произвело на навигатора Танаева совсем не то впечатление, на которое, возможно, рассчитывали его хозяева. Потрясения он не испытал, скорее раздражение и злость от хорошо разыгранного спектакля.

— Долго еще мне здесь торчать?! — требовательно произнес он в пустоту, не слишком рассчитывая на ответ.

— Нехорошо быть таким нетерпеливым и тем более нехорошо проявлять неуважение к хозяину этого корабля, — произнес голос у него за спиной.

Танаев резко обернулся, он готов был поклясться, что секунду назад в зале, кроме него, никого не было. Но теперь он оказался лицом к лицу с человеком средних лет. Небольшая бородка и щегольские усики. Приличный костюм несколько устаревшего даже для времени Танаева покроя, на котором не было ни одной складочки, словно его обладатель только что вышел из гардеробной.

После этого трона Танаев ожидал увидеть какое-нибудь чудовище, но вид этого человека потряс его не меньше, чем образина любого монстра.

И не потому, что он давным-давно не видел людей и вполне мог себе позволить забыть, как люди выглядят, — вот только не забыл и знал, чувствовал, что перед ним стоит вовсе не человек, а лишь существо, похожее на человека внешне. И от этого существа исходило такое ощущение злой мощи, что Глеб невольно попятился.

— Кто вы такой?! Как вы здесь оказались? — Он знал, что поспешные вопросы выдают его растерянность, но ничего не мог с этим поделать. Слова отделились от поверхности его тела и летали теперь где-то под потолком средневекового зала, отражаясь от него гулким эхом.

— Садитесь, навигатор. Нам предстоит долгий разговор. И успокойтесь, я не причиню вам вреда. — Рядом с Глебом появился стул и небольшой столик, на котором стояла ваза с фруктами и графин вина. Глеб многое готов был отдать за то, чтобы ощутить вкус этих давно забытых яств, но слишком хорошо знал, что эта способность утрачена для него навсегда.

— Вы не правы! — произнес его собеседник, словно мог читать мысли Глеба, как открытую книгу. — Все еще можно вернуть. Рано или поздно — все возвращается. Было бы желание. Ну, например, вот так…

Он провел ладонью по своему лицу, словно стирая с него невидимую грязь, а затем небрежно махнул кистью руки в сторону Глеба. Глеб ощутил странное жжение в районе гортани и невольно сглотнул, хотя не мог проделать этого простого действа с момента своего нового рождения. Теперь у него вновь появился рот и, кажется, все лицо, потому что угол зрения также резко и неожиданно изменился — сейчас он видел предметы только прямо перед собой, словно смотрел на них настоящими глазами. Не веря себе, он поднес руку к лицу, ощупал лоб, ладонью прикрыл глаза и убедился в том, что невероятные изменения произошли с его внешностью на самом деле, что это вовсе не игра воображения, не шутка… Совершенно потрясенный он уставился на хозяина зала.

— Я бы дал вам зеркало… Но в этом нет необходимости, потому что ваше лицо походит на мое собственное, как две капли воды.

Проверяя его слова, Глеб провел ладонью по своему новому лицу до самого низа, ощутил жесткие волосы бороды и понял, что его собеседник говорит правду.

— Но так не годится… — капризно проговорил тот тоном парикмахера, только что закончившего стрижку и не полностью удовлетворенного результатом своей работы. — Я вовсе не собирался делать из вас собственную копию. К тому же ваш вид отвлекает меня от нашей беседы. Впечатление такое, словно я разговариваю сам с собой. — Он вновь направил ладонь в сторону Глеба, и тому показалось, что невидимая рука резко и неожиданно вцепилась в его лицо, потянула его вперед, прошлась по скулам и подбородку, уничтожая усы и бороду, что-то сделала с надбровными дугами и затем отпустила.

— Так гораздо лучше… Теперь, пожалуй, можете посмотреть.

На столе, рядом с графином, появилось небольшое старинное зеркало в серебряной рамке, с подставкой в форме ноги какого-то животного. Глеб, забыв обо всех странных обстоятельствах, предшествовавших появлению своего могущественного собеседника, о проломленной стене и остановленной защите станции, жадно схватил зеркало.

Из слегка пожелтевшего стекла на него глянуло вполне заурядное лицо тридцатилетнего мужчины со знакомым шрамом под подбородком. Это было его собственное лицо, каким он его запомнил, когда брился последний раз, неисчислимую бездну лет тому назад.

— Кажется, я совсем не постарел… — пробормотал он смущенно, совершенно не представляя, что следует говорить в подобном случае, ведь не из парикмахерской же он вышел. Но в том-то и дело, что ощущение значительности событий приходит позже, а первые слова, первые впечатления, как правило, банальны.

— С чего бы вам стареть. Все эти годы вы существовали в виде плазмы. Даже не протоплазмы, а именно плазмы, в самом ее первозданном смысле. К тому же лицо, которое я вам создал, ни в коей мере не отображает ваш подлинный облик. Его у вас нет вообще, и не стоит забывать об этом обстоятельстве, поскольку, если мы с вами не договоримся, все свои дары я заберу обратно.

— А мы должны о чем-то договориться?

— Непременно.

— Но, в таком случае, вам следует хотя бы представиться. Трудно говорить с человеком, не зная даже его имени.

— Зовите меня князь Хронст. А что касается остального… Боюсь, вы ничего не поймете или, что еще хуже, поймете меня неправильно. За время, пока вы спали внутри своего стеклянного кокона, в мире многое изменилось.

— Не могли бы вы, хотя бы кратко, просветить меня в этом вопросе?

— Я попробую, хотя сомневаюсь, что из этого получится что-нибудь дельное. — Хронст держался с показным дружелюбием, но за ним угадывалось хорошо скрываемое высокомерие, граничащее с брезгливостью. Таким тоном обычно говорят с низшими существами, перед которыми нет необходимости притворяться. Чувствовалось, что для него непривычно разговаривать с собеседником на равных. «Откуда же ты взялся, на мою голову, — подумал Глеб, — и что тебе от меня надо? Любым способом я должен вытянуть из него больше сведений, пусть и не слишком достоверных, позже я отсортирую лишнее, но даже когда человек лжет, в его словах всегда проскальзывают крупицы правды. Нужно лишь уметь отделить их от плевел». Глеб сомневался в том, что внешность Хронста соответствует его настоящему облику. Но это как раз не имело в его глазах особого значения, гораздо важнее было уяснить, какие силы представляло это существо и зачем ему понадобился всеми давно забытый навигатор, погрузившийся в непробиваемый покой черной дыры вместе со звездой, носящей его имя.

О последнем Глеб, впрочем, не подозревал, и Хронст, затянувшись непонятно откуда появившейся толстой сигарой, которая тут же и раскурилась сама собой, как только очутилась у него во рту, начал именно с этого:

— После того как вы оставили наш бренный мир и ушли на заслуженный отдых… — В его словах чувствовался нескрываемый сарказм, но Глеб постарался не обращать на это внимания, чтобы не пропустить чего-нибудь важного, он ловил каждое слово драгоценной для него информации. — Вам был выделен персональный памятник в виде этой самой звезды, на планете которой мы с вами сейчас находимся. Астрономы Земли назвали ее звездой Танаева. Увы, звезда просуществовала недолго. Не без вашей помощи она закрылась непроницаемой оболочкой пространственного кокона. Ну а потом, спустя довольно продолжительное время, когда память о вашем подвиге осталась лишь в строчках космической лоции…

— Знаете, князь, меня меньше всего заботила слава, когда я решил вмешаться в происходящее, чтобы спасти своих друзей и корабль от энтропийного выброса.

— Мы всегда о себе думаем лучше и оцениваем наши поступки выше, чем они того стоят, хотя и не говорим этого вслух. В мыслях, исключительно в собственных мыслях и только там, наши поступки получают свою настоящую оценку. Ну да я не об этом. Так вот, после того как вы закрыли звезду, спустя каких-то пару тысячелетий в мире разразилась большая космическая война.

— Расскажите мне об этом подробней. Кто с кем воевал и на чьей стороне выступила Земная Федерация?

— Эта война началась в другом рукаве Галактики, на самом ее краю. Земля не принимала в ней участия. Обе сражавшиеся стороны именовали себя силами порядка, хотя мне почему-то кажется, что для одной из них подобное название было всего лишь прикрытием. С другой стороны, понятие «порядок» и «хаос» весьма относительны. Вряд ли вы станете отрицать, что любая степень мировой упорядоченности всего лишь производная от хаоса. Именно он в виде нематериального, а следовательно, неупорядоченного эфира лежит в начале всего. Из него рождаются элементарные частицы и в него они уходят, отслужив свой век. Я мог бы продолжить свои объяснения, но вижу, они вас утомляют.

— Я не ученый, князь, и тем более не философ. Я простой навигатор.

— Ну, не такой уж простой. Не каждый навигатор способен превратить свое тело и мозг в составную часть компьютера антов, а затем суметь из него выбраться.

Выпуская изо рта широкие кольца дыма от своей сигары, Хронст с несколько отвлеченным интересом рассматривал Танаева, словно перед ним находился музейный экспонат или чучело какого-то странного животного, а не живой человек. В каком-то смысле так оно и было.

— Ну да ладно. Оставим в покое философские темы и перейдем к делу. Мне нужен человек для особого и весьма важного поручения. Ознакомившись с вашей биографией, я пришел к выводу, что вы наиболее подходящая кандидатура для этого.

Невесть откуда на столе по правую руку от князя появилась толстая папка в желтой обложке, какие можно встретить только в старинных архивах. Очевидно, именно в ней содержалась вся биография Глеба, весь его послужной список, описание жизненного пути и еще многое такое, о чем он сам даже не подозревал. Почему-то он подумал, что даже эпизоду с золотой медалью и первым поцелуем Тинки не удалось избежать заключения в это хранилище сведений.

Словно подтверждая его догадку, князь слегка хлопнул по папке, точно хотел убедиться в ее весомости и значении, но извлек на свет лишь солидное облако пыли, заставившее его поморщиться.

— Никто не следит за порядком! Стоит отлучиться на какую-то пару тысяч лет, и в архив уже невозможно зайти из-за скопившейся там грязи. У вас на корабле матросы ведут себя так же, когда надсмотрщики отвлекаются?

— У нас на корабле не было надсмотрщиков.

— Да полно! Неважно, как назывались эти люди, но члены этой гильдии вездесущи, они есть всегда и везде.

Князь пожевал кончик сигары, вытолкнул из ноздрей еще одно совершенно правильное кольцо дыма и уставился на Глеба своим правым глазом. Левый в это время внимательно изучал потолок, словно пытался что-то прочесть в переплетении лепнин и старинных фресок, украшавших его поверхность.

Только теперь Глеб обратил внимание на то, что глаза этого существа были совершенно разного цвета и отличались даже размерами. Не говоря уж о том, что каждый из них вел себя совершенно самостоятельно и не зависел от движений второго глаза. Впрочем, он не успел как следует обдумать это, потому что бархатный баритон князя продолжил важную для него тему:

— Итак, о поручении, которое я собираюсь вам предложить. Я переброшу вас на планету Зиндру, в столицу одной из враждующих армий. Там вы должны будете закрепиться, создать себе необходимую базу, обзавестись деньгами и связями, чтобы затем, когда придет срок, иметь возможность претендовать на самую высокую должность в административной иерархии этой планеты.

— С какой стати? — совершенно спокойно, почти насмешливо спросил Танаев. Его утомила излишняя самоуверенность князя, и он решил попытаться несколько ее уменьшить.

— С какой стати — что? — Хронст не сумел скрыть искреннего изумления от вопроса Глеба. Похоже, он совершенно не ожидал отпора с его стороны и даже слегка растерялся, почувствовав, что его собеседник приготовился именно к отпору.

— С какой стати я должен всем этим заниматься, и почему бы вам не перебросить меня на мою собственную планету, раз уж вы вознамерились заняться благотворительностью?

— А кто вам сказал, что я занимаюсь благотворительностью? Мне нужна Зиндра. По соглашению, которое я был вынужден подписать, сам я не имею права вмешиваться в ее дела. Поэтому я отправлю туда вас.

— Что касается вашей благотворительности — это, разумеется, всего лишь шутка, а если говорить серьезно, то я действительно не понимаю, почему вы решили, что я стану заниматься вашими делами вместо своих собственных, да еще и не зная толком, кто вы, собственно, такой, какие силы представляете.

— Да просто потому, что выбор у вас небогат. Разумеется, вы можете отказаться и вечно оставаться на своей станции простым придатком полюбившейся вам стеклянной машины. Вы можете и впредь создавать в своем воображении тысячи недоступных для вас миров, снова и снова упираться лбом в стеклянную стену, отгородившую вас от наружного мира. Вас устраивает такой выбор?

Чего Глеб совершенно не переносил, так это когда его загоняли в тупик, из которого не было выхода, и если такое случалось, он зачастую начинал действовать вопреки логике и здравому смыслу.

— А, собственно, о каком выборе может идти речь, после того как вы разрушили станцию и оставили меня без энергии?

— Ну, это поправимо. Станцию вам оставят в прежнем виде. Так что выбор у вас есть. Главнейший этический принцип, которому следует моя раса, — это возможность выбора. В решении любого вопроса, который мы предлагаем, обязательно должен быть выбор, хотя бы из двух вариантов. В вашем случае это условие также будет соблюдено.

Сейчас в голосе князя, впервые с начала беседы, появились ледяные нотки, и оба его разнокалиберных глаза уставились на Глеба, излучая такую злобную эманацию, от которой у навигатора внезапно перехватило недавно приобретенное дыхание. Все же он нашел в себе силы выпрямиться и задать следующий, с виду вполне обоснованный и невинный вопрос:

— Могу я все же узнать, какие силы вы поддерживаете? В чьей победе вы заинтересованы?

— В зависимости от обстоятельств, в разное время я поддерживаю разные силы.

— Понимаю. Но какие силы вы поддерживаете в Данное время?

С минуту Хронст молчал, окутываясь облаками Дыма, исторгаемого его сигарой, и когда Танаев стал сомневаться в том, что вообще получит ответ на свой вопрос, произнес скороговоркой между двумя затяжками:

— Я не думаю, что вам следует это знать. Некоторые знания опасны. Весьма опасны. Кроме всего прочего, они могут помешать успешному выполнению задания, которое я собираюсь вам поручить.

— Как я могу принять решение, не зная, на чьей стороне буду вынужден сражаться?

— Но ведь вы спросили меня не об этом. Ваше участие — совсем другое дело, и поддерживать вам придется, возможно, совсем не ту сторону, которая интересует меня.

— И вы думаете, я поверю, что вы предприняли такие сложные действия — пробили оболочку черной дыры, разрушили защитный купол станции — лишь для того, чтобы укрепить с моей помощью своих врагов? — Наверняка ему не стоило этого говорить. Но надменные манеры князя и излучаемая им эманация ненависти заставили Глеба на какое-то время утратить над собой контроль.

— Мои истинные намерения и цели не имеют к вам никакого отношения. Вы отправитесь на планету и выполните мое поручение. Или останетесь здесь, в своем стеклянном гробу. Собственно, это все. Остальное вас не касается. Так что делайте ваш выбор, навигатор, прокладывайте трассу собственной жизни.

И в те короткие мгновения, которые повисли в молчании вслед за последней фразой Хронста, Глеб неожиданно увидел все свое будущее, все, что его ждет. Он, разумеется, согласится. Потому что, по большому счету, выбора у него не было, была только иллюзия выбора.

Некто, проломив стены его тюрьмы, предлагал свободу и жизнь, полную приключений и опасностей, и обещал, в случае отказа, замуровать обратно взорванные стены…

Это, так сказать, с одной стороны. Но он не мог забыть и того, что создал вокруг себя эти стены совершенно добровольно, сознательно встав на одну из сторон титанических сил, сошедшихся в схватке на этой планете. Не будет ли его согласие обыкновенной изменой, пусть пока еще и неявной, и не последует ли за изменой неявной измена явная? Он должен был получить ответ на этот вопрос, хотя и понимал, на какую опасную тропу вступает.

— Еще один вопрос, князь, чисто теоретический. Вот вы говорите, в основе порядка лежит хаос. Наверно, так оно и есть, я не силен в философских аспектах науки. Но объясните, почему Хаос всегда стремится разрушить Порядок и вернуться в свое первозданное состояние? Почему он всегда агрессивен?

— Агрессивен? Естественен, вы хотите сказать. Любая сложная система — всегда искусственна. Независимо от того, создана она человеком или эволюцией. Чтобы поддержать ее неестественное состояние, ей необходима постоянная подпитка энергией извне, будь то пища или горючее. Эта избыточная, извлекаемая из внешней среды энергия стремится высвободиться и делает это при любой возможности. Так что хаос тут ни при чем. Скорее уж виноваты основные законы мироздания, изменить которые даже мне не всегда по силам. Сколько бы вы ни накачивали воздушный шарик — рано или поздно он лопнет.

Вопрос Танаева немного разрядил обстановку и вернул Хронсту прежнее благодушие, хотя бы внешне. Навигатор правильно угадал, что философские, отвлеченные темы были любимым коньком князя. Отложив в сторону свою бесконечную сигару, которая за время их беседы не уменьшилась ни на сантиметр, Хронст взял со стола графин и разлил по бокалам рубиновую жидкость. Свет факелов по углам зала окрашивал ее на просвет в кроваво-красный цвет.

— Не желаете попробовать? Это отличное тартанское вино, хорошей выдержки. Вам ведь не терпится испытать свои новые вкусовые рецепторы, так что давайте выпьем. Тост выбирайте сами.

Глеб осторожно налил в бокал рубиновую жидкость, еще раз оценил на просвет ее ослепительно кровавый цвет, осторожно понюхал и ощутил аромат незнакомых плодов. С опаской пригубил и почувствовал вкус этого божественного напитка — по языку пробежали колючие, необыкновенно приятные змейки, пробравшиеся внутрь его недавно появившегося желудка, и наполнили все тело теплом.

— Вы волшебник, князь! Опытный и коварный волшебник. Не понимаю, для чего такому могущественному существу мог понадобиться какой-то навигатор.

— Считайте это моим капризом. Мне понравилось описание вашей судьбы и ваше мужество. В конце концов, вы единственный человек, которому удалось самому сделать себя бессмертным. Хоть это вы понимаете? Время для вас теперь не имеет никакого значения. Его у вас бесконечно много. Будут меняться цивилизации, стареть и умирать звезды, а вы по-прежнему будете жить. Если, конечно, не совершите какую-нибудь непоправимую глупость. Материал, из которого вы создали свое новое тело, сам себя восстанавливает, не старится и не знает поломок. Мне было любопытно узнать, сумеете ли вы закончить то, что начали, хотя ответа пришлось ждать довольно долго. Но время для меня, как вы догадались, так же, как и для вас теперь, не имеет принципиального значения. Итак, где же тост?

— Давайте выпьем за время, которое не имеет для вас значения и которое тем не менее рано или поздно все расставляет на свои места! — торжественно изрек Глеб.

— А вы хитрец, Танаев! Хитрец и интриган! Вот уж этого качества в вас я никак не ожидал, хотя и проштудировал всю вашу биографию от рождения до смерти.

Ледяная волна от последних слов князя прошлась по искусственному телу Танаева, и тепло вина не смогло ее приглушить. Долго еще в нем рефреном звучали слова: «От рождения — до смерти. От рождения — до смерти»… «Ты умер, Танаев. Ты давно умер, умерли все твои друзья, умерло все, что ты знал и любил когда-то. То, что с тобой теперь происходит, — это совершенно другая жизнь, со своими законами и правилами. Прежде чем что-то решать, прежде чем искать новых друзей и новых врагов, следует принять эту жизнь такой, какая она есть». Принять, не зная, что происходит с его родной планетой? Этого он не мог себе позволить. Пусть у него не осталось друзей, но родина у него должна была остаться. Родина всегда остается, хотя бы в памяти…

— Прежде чем ответить на ваше предложение, князь, я должен знать, что происходит на Земле. Если, как вы говорите, разгорелась галактическая война такого масштаба, Земная Федерация не могла остаться в стороне от нее. Так за кого выступают земляне?

— Я не привык к назойливым вопросам, навигатор. Я вам сказал, что не знаю. Галактический рукав, в котором находится ваша бывшая федерация, — Хронст подчеркнул слово «бывшая» и усмехнулся, — не входит в мою юрисдикцию. Этим районом управляет другой князь, и мы никогда не вмешиваемся в Дела друг друга. Но если вы успешно справитесь с моим заданием, я обещаю вам связаться с ним и выяснить интересующий вас вопрос.

— Вам придется сделать это сейчас!

— Придется? Вам не кажется, Танаев, что вы зарываетесь?

— Мне кажется, что вы достаточно заинтересованы во мне, чтобы выполнить мою единственную просьбу. Или, если хотите, главное условие нашего соглашения. И мне нужны доказательства. Простите, князь, но у меня есть основания не верить вам на слово.

Если это высказанное вслух подозрение как-то задело Хронста, то он ничем этого не выдал, даже бровью не шевельнул, разве что в голосе появилось еще больше льда:

— Прежде чем выдвигать какие-то условия, надо иметь силы для подтверждения своих претензий. Сейчас вы просто жалкая козявка, беспомощный птенчик, только что вылупившийся из яйца. Может быть, со временем…

Каменная горгулья, поддерживавшая потолок в правом углу зала, шевельнулась. Хронст прервал свою речь и внимательно посмотрел на горгулью. Он замечал все, что происходило вокруг, хотя горгулья находилась у него за спиной.

Под его взглядом каменное существо расправило крылья и медленно спланировало со своего пьедестала. Танаев заметил, что подлинная каменная горгулья осталась на своем прежнем месте, а в полет отправилась ее прозрачная бестелесная тень.

В начале полета у этой серой тени в размахе крыльев было не меньше метра, но, подлетев к Хронсту, она уменьшилась до размеров котенка и, усевшись у него на плече, повернула свою отвратительную рогатую голову к его уху. Хронст внимательно слушал, и хотя до Танаева не долетало ни звука, по лицу Хронста он понял, что сведения, которые тот получил, чрезвычайно важны для него. Передав свое сообщение, тень горгульи бесследно растаяла в воздухе. А Хронст решительно поднялся из-за стола.

— К сожалению, у меня нет больше времени на продолжение нашей увлекательной беседы. Обстоятельства требуют моего присутствия в другом месте. Мой замок остается в вашем полном распоряжении. Осматривайтесь, уверен, вы найдете здесь немало удивительного и поучительного для себя. Надеюсь, к моему возвращению вы придете к окончательному решению.

— Как долго вас не будет, князь?

— Это зависит от обстоятельств. И от времени, которое не имеет для нас значения. Тем не менее не теряйте его даром. В моем замке есть все условия для того, чтобы вы начали подготовку к предстоящей миссии. Мои слуги вам в этом помогут. Я не прощаюсь. Скоро увидимся.

Произнеся эти слова, Хронст превратился в такую же прозрачную тень, как та, что минуту назад сидела у него на плече. Тень, какое-то время сохранявшая очертания его тела, постепенно становилась все прозрачнее и воздушнее, пока не исчезла вовсе.

И лишь сигара, дымившаяся на столе, да недопитый бокал вина напоминали сейчас о недавнем присутствии этого загадочного существа.

После исчезновения Хронста Глеб испытал такое чувство, словно с его плеч свалился тяжелый груз. Присутствие князя угнетало и подавляло его, ежеминутно требуя напряжения всех внутренних сил, чтобы сохранить собственную волю и не позволить титанической внутренней силе Хронста полностью подчинить себя. Все время, пока князь сидел перед ним за столом, Танаеву приходилось подавлять желание вскочить, вытянуться по стойке смирно и кратко отвечать: «Слушаюсь!» на все предложения Хронста, больше похожие на приказы.

Теперь, к счастью, у него появилось время для того, чтобы обдумать происшедшее, оценить по достоинству свое новое положение и открывающиеся перед ним возможности, а главное — побольше узнать о своем будущем «работодателе».

Он не сомневался, что в замке Хронста скрыто немало мрачных тайн и знакомство с ними поможет ему прийти к правильному решению.

Перед своим исчезновением Хронст упомянул о слугах, но пока что их не было видно, если не считать каменной горгульи, из которой может вылетать ее тень. Очень может быть, что слуги этого замка возникают в тот момент, когда в них появляется необходимость, а затем исчезают вновь. Это, наверно, удобно…

Глеб все время думал о том, куда и почему так неожиданно удалился Хронст? Он не верил в случайные совпадения. Может быть, князь действительно хотел дать ему возможность осмотреть замок? Но зачем? Благородство в поведении этого существа трудно было заподозрить. Тогда что его подвигло на такой поступок? Желание проверить, как поведет себя Танаев, оставшись один? Ну, это нетрудно предвидеть и без специальной проверки. Разумеется, он попытается любыми средствами получить всю возможную информацию.

Он ничего не знает о новом мире, в котором проснулся после своего многовекового сна. Любые сведения для него сейчас на вес золота, особенно если они касаются его возможного работодателя.

Дом может многое рассказать о своем хозяине, если это, конечно, его дом, а не какая-нибудь летающая лаборатория… Великовато зданьице для корабля, но кто знает, какие махины умеет строить тот, кто свободно может пробить оболочку черной дыры…

Медленно поднявшись из-за стола, Глеб двинулся к противоположному концу зала, осторожно, словно шел по минному полю. Каждую секунду он ждал появления слуг Хронста, ждал, что его остановят. Но ничего не происходило. Даже малейшего движения горгульи, за которой он продолжал искоса наблюдать все это время, Глеб не заметил.

Он беспрепятственно пересек зал и приблизился к одной из девяти дверей, расположенных по периметру зала на одинаковом расстоянии друг от друга. Массивные бронзовые двери, украшенные богатым литьем и позолотой, с надежными современными замками… Открыть дверь ему, увы, не удалось.

Почему их девять и куда они ведут? Вскоре Глеб убедился, что ни одну из них изнутри открыть невозможно. Собственно, это можно было предвидеть. Замок Хронста надежно хранил свои тайны. И покажут ему лишь то, что захотят его хозяева.

Когда он впервые увидел замок сквозь прозрачный туннель, соединивший переходный шлюз с антовской станцией, у него создалось впечатление, что центральное строение замка окружено девятью гигантскими колоннами или башнями.

Возможно, эти бронзовые двери ведут в башни, а из башен должны быть наружные выходы. Подобные тому, в который упирался соединительный туннель. Это должно быть верно и в том случае, если он не ошибся в своем предположении, что весь замок Хронста представляет собой гигантский космический корабль. А на чем, спрашивается, князь еще мог сюда прилететь? Такую махину, как этот замок, за собой не утащит ни один корабль. Сам замок должен был быть таким кораблем. Это предположение следовало проверить, но если ему не удастся проникнуть ни в одну из наружных башен, он не узнает о замке ничего, кроме того, что хочет показать ему Хронст.

Танаев не знал, сколько у него времени до возвращения хозяина замка, и потому решил действовать максимально быстро.

Выбраться наружу из центрального зала не представлялось возможным, не считая того пути, по которому он сюда попал. Если по нему удастся вернуться обратно на станцию, он сможет воспользоваться ее запасным выходом и попытаться проникнуть в замок снаружи, с другой стороны. Об этой возможности Хронст мог и не знать.

По пути из зала к переходному тамбуру он не встретил ни одного живого существа. Замок пребывал в странной неестественной тишине и чем-то напомнил ему затаившегося зверя, в любой момент готового наброситься на него.

Но ничего не случилось, Глеб благополучно миновал соединительный рукав и оказался в том месте, с которого начинал сегодня свой путь в замок. Станция поразила его непривычной темнотой и тишиной. Еще совсем недавно живая конструкция сейчас была похожа на огромный труп.

Впрочем, князь уверял, что это временное состояние, что разрушенные энергогенераторы станции восстановят, если Глеб не ответит отказом на его предложение, но что-то не слишком в это верилось.

Глеб прошел по тропе сквозь искореженные заросли мертвого стеклянного леса, похожие на ледяные скульптуры футуристов, и вскоре вышел к тому месту, где располагался запасной выход наружу.

Сейчас доскональное знание станции пригодилось ему как никогда. Он порадовался тому, что ничего не забыл, и сразу же нашел нужный проход, закончившийся невидимым для постороннего наблюдателя люком. Глеб молил всех богов, чтобы механизм, открывающий этот люк, оказался в рабочем состоянии.

На его счастье, механизм ответил на его кодовый запрос. Он не вышел из строя потому, что, как и полагается всем аварийным механизмам, был снабжен автономным источником энергии, независимым от главных генераторов станции.

Подчиняясь его командам, люк с печальным стоном втянулся в нишу стены. Его не открывали, возможно, со времен создания станции. Анты умели делать свои механизмы так, что они работали даже тогда, когда не работало уже ничего вокруг.

В переходном тамбуре висели легкие защитные костюмы, явно предназначенные для людей, словно их появление здесь было запланировано еще с момента создания станции. Это открытие удивило Глеба, но сейчас у него не было ни времени, ни желания разгадывать загадки, не имеющие отношения к обрушившимся на него проблемам.

Глеб потянулся к одному из костюмов, но тут же вспомнил, что костюм ему теперь не нужен. Не было необходимости даже закрывать за собой люк, чтобы сохранить атмосферу станции. Но он все же закрыл его, скорее по привычке космонавигатора, никогда не допускавшего проникновения внешней ядовитой атмосферы внутрь корабля.

На Элане не было атмосферы и не было никакой необходимости экономить кислород, но Танаев тщательно задраил люк снаружи и стоял теперь, окруженный непроницаемой ночью, вечной ночью, в которую планета погрузилась не без его помощи. Мысль об этом вновь вернула его к насущным проблемам, напомнив о том, зачем ему понадобилось выбираться наружу.

На расстоянии нескольких сот метров во мраке Угадывались очертания замка. Его стены слегка светились, видимо, это свечение появилось недавно, и лишь теперь Глеб смог по-настоящему оценить размеры и пропорции этого гигантского сооружения. Трудно было поверить, что такая махина могла передвигаться в космосе, и было непонятно, для чего корабль понадобилось маскировать под средневековый замок. Но он стоял на поверхности планеты, закрытой от внешних воздействий оболочкой черной дыры, проникнув туда, куда не мог проникнуть даже луч света.

В гигантских колоннах, или башнях, окружавших центральные помещения замка, почти наверняка скрывались двигатели колоссальной мощности, и оставалось лишь подтвердить эту догадку, чтобы окончательно убедиться в том, что перед ним космический корабль.

Сделать это нетрудно. Любой корабль должен иметь движители, и только реактивная тяга способна обеспечить в глубоком космосе достаточное для преодоления светового барьера ускорение, а если есть такие двигатели, должны быть и дюзы, через которые выбрасывалась наружу плазма. Прежде всего, следовало убедиться в существовании именно этих дюз, потому что если это все-таки не корабль, а строение, каким-то волшебным образом возведенное князем на поверхности планеты, значит, корабль находится в другом месте и весь его план никуда не годится. Собственно, пока это был даже не план, а набросок предварительных действий, сбор информации, и только. Одно Танаев знал совершенно точно — ему нужен корабль!

Платформа, на которой стоял замок, представляла собой правильный круг, около километра в диаметре, и края этого круга метра на два приподнимались над поверхностью почвы по всему периметру. Там в этой щели и должны находиться дюзы. Забраться под площадку не составляло никакого труда.

Но Танаев почему-то не торопился приводить свое намерение в жизнь. Ощущение скрытой угрозы исходило от замка и чувствовалось почти физически. Если в нем есть защитные системы, автоматически включающие что-нибудь вроде лазера, если будет обнаружено подозрительное движение — ему не поздоровится.

Танаев долго стоял у люка станции неподвижно, продолжая внимательно разглядывать замок. Иногда между всеми его девятью башнями, увенчанными остроконечными шпилями, пробегал по кругу ветвистый электрический разряд, и тогда глазам Глеба открывалась фантасмагорическая картина.

К идеально ровному, хрустальному куполу станции присосался сбоку огромный изломанный и непропорционально уродливый силуэт замка. Он примерно вдвое уступал станции в размерах, но наверняка во много раз превосходил ее по энергетической мощи, если Хронст сумел без всяких проблем подавить защитные контуры и обесточить генераторы творения антов.

Хаос — основа всего? И в основе этого замка тоже лежит хаос? Возможно, так оно и есть. Во всяком случае, хозяин замка не брезговал весьма упорядоченными формами этой субстанции, когда хотел достичь своих целей.

Танаев поймал себя на том, что уже причислил Хронста к своим врагам, еще ничего не узнав о его истинных намерениях, и это было неправильно, потому что могло привести к непоправимой ошибке в самом начале пути, открывшегося ему в новом, полностью изменившемся мире.

— «Я постараюсь быть объективным»… — пообещал он себе и двинулся к ближайшей башне замка.

Под приподнятый край платформы, являвшейся основанием всех девяти башен, свободно мог войти высокий человек, правда, дальше, ближе к центру конструкции, эта щель резко уменьшалась. Центральная часть замка прочно покоилась на скальных породах. Но Глеба интересовала не она, а кольцо башен, в которых, как он предполагал, располагались двигатели этой чудовищной конструкции. Преодолев, наконец, чувство опасности, возраставшее с каждым шагом, он заставил себя войти под платформу и запрокинул голову, стараясь найти в полутьме выходное отверстие двигателя. Его не пришлось долго искать. Блестящее кольцо, почти трехметрового диаметра, подтвердило его первоначальную догадку. Несмотря на свои чудовищные размеры, замок Хронста был космическим кораблем, оснащенным самыми современными движителями. Порода под ногами Танаева даже не оплавилась, хотя всю пыль, разумеется, вымело при посадке. Этот корабль использовал для своего движения энергию, не выделявшую лишнего тепла.

Теперь перед Глебом встала следующая задача. Необходимо было каким-то образом проникнуть в башню с той стороны, где его появления не ждали. Но он не знал, как осуществить это намерение.

Только безумец мог для этого использовать жерло дюзы, хотя ее ширина позволяла человеку свободно проникнуть в трехметровое отверстие, зиявшее над его головой.

Холодная плазма превратила стенки камеры сгорания в отполированное зеркало, и вело это отверстие, скорее всего, в смесительную камеру. Каким бы ни был вид энергии, передвигавшей этот корабль через бездны космического пространства, ее активная часть, несомненно, способна разрушить любой материал, соприкоснувшийся с ней. Если там плазма, то она находится внутри непроницаемого сосуда, сотканного из мощнейших магнитных полей. Даже его новое тело не выдержит воздействия миллиона гауссов.

Оставалась верхняя часть платформы. Поскольку замок на самом деле был космическим кораблем, на внешней поверхности башен должны быть аварийные и грузовые люки. Ни один нормальный инженер не станет проектировать космический корабль с одним-единственным выходом наружу.

Забраться на платформу оказалось не так-то просто. Ее край представлял собой плиту толщиной метра в полтора. На ней не было ни единого выступа, и Танаеву пришлось решать сложную головоломку, как взобраться на отвесную гладкую стену, на которой ни один инструмент не оставлял даже царапины.

В конце концов, используя нечеловеческую силу своего нового тела, ему удалось собрать необходимое количество скальных обломков, разбросанных вокруг корабля, и сложить из них некое подобие пирамиды.

После нескольких неудачных попыток, во время которых собранные им камни расползались у него под ногами, Глебу удалось забраться на платформу. Помогла уменьшенная гравитация планеты. Но это была всего лишь первая часть стоявшей перед ним задачи, причем не самая трудная.

Если даже он найдет аварийный люк, что это даст? Он хорошо знал, что ни один такой люк не открывается снаружи, и надеялся в своем предприятии только на удачу. В любом случае он должен выяснить, что собой представляет этот странный корабль и какие цели преследует его хозяин, прежде чем вести дальнейшие переговоры о сотрудничестве. Не верил он Хронсту. Ни одному его слову не верил и потому упрямо продолжал поиски.

В конце концов, ему все-таки повезло. Карниз, опоясавший замок-корабль по всему периметру, оказался достаточно широким. Снизу это не было видно. От края до стены ближайшей башни, в которой, как он теперь знал, располагались двигатели, но наверняка не только двигатели, было метра два свободного пространства.

Башня была слишком велика даже для самой мощной установки, тем более что их девять, и Глеб успел убедиться в том, что под каждой башней зияло отверстие дюзы.

Высота колонны, вздымавшейся перед ним, казалась бесконечной, не меньше ста метров. Выше над двигателями, на уровне центрального зала, и наверняка еще выше, должны были располагаться другие ярусы, иначе зачем было конструктору замка устанавливать внутри тронного зала двери, ведущие в каждую из этих башен, — не уголь же в топки ходили оттуда бросать…

Глебу пришлось запрокинуть голову, чтобы рассмотреть вершину башни, и только сейчас он заметил, что в черном небе его мертвой планеты, прямо над замком, зияет огромная дыра, сквозь которую впервые, с тех пор как вокруг планеты сомкнулся кокон пространства, светились звезды… Если бы у него были слезы, они бы наверняка навернулись на глаза… Но слез не было, глаза его всегда оставались сухими.

Хронсту зачем-то понадобилось вернуть ему прежнюю внешность, но поработал он над этим ровно настолько, насколько это было необходимо. И такие мелочи, как сухость во рту или отсутствие необходимости дышать, все время напоминали Глебу о том, что его человеческое состояние осталось в далеком прошлом. А то, что он продолжал мыслить, как человек, и ощущать себя человеком — ровно ничего не значило и никого, кроме него самого, не касалось.

Он постарался не отвлекаться на эти горькие мысли и целиком сосредоточиться на поставленной перед собой задаче.

Стена первой башни снаружи оказалась полностью монолитной. Ему не удалось обнаружить не то что люка, но даже ни одной заклепки. Он попробовал осторожно постучать по корпусу, и материал ответил ему глухим звуком, словно он стучал по бетонной плите.

Верхняя часть замка продолжала освещаться непрекращавшимися электрическими разрядами. Очевидно, энергетические установки корабля нуждались в этом разряднике, чтобы сбрасывать через него лишнюю мощность во время холостого хода.

Свет звезд, пробивавшийся сквозь дыру, пробитую кораблем, позволял разглядеть все необходимое для поиска. Неожиданно Глеб понял, что его глаза не нуждаются даже в этих незначительных световых проблесках. Он мог видеть в полной темноте, хотя и не различал красок, словно смотрел сквозь прибор ночного видения.

Впрочем, один цвет он видел совершенно отчетливо. Башня, перед которой он стоял, была покрыта желтой люминесцирующей краской.

Что за странная фантазия красить корабль снаружи? И из какого же материала должна быть сделана эта краска, чтобы выдержать чудовищные перепады космических температур, трение об атмосферу и удары космической пыли?

Он не смог отыскать на стене ни одной царапины, словно ее покрасили только вчера.

Обойдя доступную осмотру часть башни, — примерно треть ее поверхности была утоплена или, возможно, срезана там, где она примыкала к главному корпусу, — Глеб двинулся дальше вокруг корабля. Карниз, на который ему удалось забраться, нигде не прерывался.

Поверхность следующей башни оказалась зеленого цвета… Что символизировали эти цвета? Весь спектр? Но видимых цветов только семь, а башен девять. Значит, ультрафиолет и инфраред? Зрение существ, подобных Хронсту, должно сильно отличаться от человеческого. Резонно было предположить, что этот корабль садился не только на диких планетах где его никто не мог увидеть. И уж тем более не только на планетах, заселенных гуманоидами.

Глеб попытался представить себе планету, на горных склонах которой расположился с десяток таких вот сверкающих всеми цветами радуги замков, но его воображение спасовало перед поставленной задачей. Возможно, такой замок был один. Недаром в его главном зале стоял трон. Нужно будет выяснить, если ему представится такая возможность, принадлежит ли трон Хронсту, или у князя был собственный властелин, еще более могущественный владыка беспредельных космических пространств.

Чувство опасности, не покидавшее его с того момента, как он приблизился к кораблю, резко усилилось, когда Глеб подошел к третьей, голубой башне. Эманация опасности словно сгустилась, стала более конкретной. Это чувство, весьма обостренное в его прошлой жизни, не изменило ему и сейчас.

Внешне голубая башня ничем не отличалась от двух своих предшественниц, но что-то здесь было не так. Каким-то ледяным ветром тянуло от нее… Хотя откуда быть ветру на планете, лишенной атмосферы?

Прижавшись спиной к стене башни, Танаев запрокинул голову, пытаясь рассмотреть что-то в ее верхней части, — ему казалось, что холодом веет именно оттуда.

Но если угроза и была, она оставалась невидимой. Впервые, с начала своего предприятия, он пожалел о том, что не позаботился изготовить себе хоть какое-то подобие оружия. Ему казалось, что на мертвой планете оружие ему ни к чему, но, как видно, он ошибался. С прилетом хронстовского корабля здесь многое изменилось.

Наконец, когда даже его не знавшие усталости глаза утомились от пристального вглядывания в серые сумерки ночи, он заметил едва различимую тень, метнувшуюся к нему с крыши башни. Сразу же вслед за ней последовала еще одна, и еще… Только благодаря своему уникальному ночному зрению, он сумел их заметить вовремя и переместиться в сторону, на долю секунды раньше того момента, когда стремительно несущаяся вниз тень, не то птицы, не то огромной летучей мыши, вспорола пространство на том месте, где он только что стоял, своими стальными когтями.

Длине этих когтей и их прочности мог бы, наверное, позавидовать гирлонт с планеты Акара, считавшийся одним из самых опасных хищников. Но гирлонт, по крайней мере, не умел летать.

Глеб едва успел отпрыгнуть на прежнее место, чтобы избежать удара когтей следующей твари, но увернуться от третьей он уже не успел.

Когти погрузились в его тело на добрый десяток сантиметров и оставили рваные раны от груди до пояса. Боли не было, только жидкий огонь разлился по его телу и ярость застлала зрение багровым туманом. Прежде чем ударившая его тварь успела увернуться, он поймал обеими руками ее тонкую шею, рванул изо всех сил на себя ее тело, разводя руки вниз и в сторону, и услышал, как хрустнули позвонки. Глеб швырнул сразу же обмякшее тело летучего призрака с края платформы. Видимо, этот урок пошел нападавшим на пользу, потому что теперь они больше не совершали своих смертельно опасных бросков, а лишь кружились перед ним, не давая подойти к краю платформы.

Вскоре он понял, почему так резко изменилась тактика нападавших. Ото всех девяти башен к тому месту, где он стоял, тянулись темные цепочки смертоносных стражей. Глеб понял, что как только они подлетят, его положение станет совершенно безнадежным. Нужно было что-то предпринимать немедленно, пока дорогу ему преграждали всего два гигантских нетопыря. Он совсем было собрался броситься с платформы вниз, несмотря на угрозу быть разорванным когтями летучих тварей, и в этот момент увидел люк, ради которого и решился на это смертельно опасное предприятие.

Он продвинулся вправо, на несколько метров, отделявших его от люка, ни на секунду не упуская из виду напавших на него темных стражей, так назывались здесь эти полумеханические существа, использующие во время полетов антигравитацию и не нуждавшиеся в атмосфере для поддержания своих крыльев.

Их название он узнал позже, а в этот момент все его внимание было обращено на то, чтобы блокировать выпады подоспевших к месту сражения новых противников и избежать повторных серьезных ран. Это удавалось с трудом, темных стражей на месте схватки становилось все больше, и Танаев понимал, что оставшееся в его распоряжении время, до того как его разорвут на части, измерялось теперь секундами.

Люк, естественно, был закрыт и заблокирован изнутри. Он так плотно прилегал к корпусу башни, что его можно было обнаружить, только подойдя вплотную, по узкой полоске более интенсивного цвета. Глеб сделал последнюю неудачную попытку прорваться к краю платформы и вновь вынужден был отступить к стене башни.

Теперь его положение казалось совершенно безнадежным. В отчаянии Глеб несколько раз ударил ногой по люку, ни на что уже не надеясь и понимая, что услышать эти жалкие удары сквозь броню не сможет никто.

Тем не менее совершенно неожиданно за его спиной лязгнули запоры, и в приоткрывшейся двери тамбура появилось заспанное и совершенно невероятное здесь человеческое лицо, украшенное к тому же рыжей бородой и порядочным синяком под левым глазом. Вопрос, который задало «лицо» довольно испитым голосом, показался Глебу еще более невероятным, чем само его появление:

— Чего нужно-то?

Не тратя времени на сложные переговоры, Глеб отодвинул рыжебородого в сторону, освобождая вход, и, не теряя ни секунды, проскользнул внутрь, захлопнув за собой дверь люка. Снаружи послышались удары и знакомый скрежет когтей по металлу — теперь он знал, что за стальные лезвия полосовали обшивку станции в первый момент нападения.

— Ты чего толкаешься? — спросил рыжебородый, облаченный в кольчугу человек с коротким и широким мечом, пристегнутым к поясу. Видимо, он только теперь рассмотрел Глеба как следует, потому что его правая рука медленно, но решительно, потянулась к рукоятке меча.

— Ты кто такой есть?

— Гость я. Приглашен хозяином для ознакомления с замком. И не надо баловать с оружием. Можно порезаться. — Глеб перехватил руку рыжебородого, уже наполовину вытащившего меч из ножен, и без труда удержал ее на месте, не давая продвинуться ни на сантиметр. После нескольких неудачных попыток освободиться от железной хватки Глеба рыжебородый обиженно просипел:

— Ежели ты гость, так должен сидеть в гостиной, а не шастать снаружи и беспокоить стражей! Ишь, какую тревогу поднял, со всех башен слетелись, проклятые, небось врезал одному из них как следует?

— Было дело, врезал! — согласился Глеб.

— Ну, тогда проходи, раз ты такой шустрый. Или нет, сначала доложи, какого хрена ты делал снаружи? Гости у нас испокон века внутри находятся.

— Хотел осмотреть замок, хороший такой, летающий, с девятью башнями.

— Ага, и на каждой лазерные пушки. До сих пор не понимаю, почему они тебя не поджарили.

— Гость я здесь, потому и не поджарили. Или, может, это вы гости, трудно сказать, вообще-то, это моя планета. Ты сам-то на этом корабле откуда взялся?

Они беседовали уже вполне мирно. Глеб отпустил руку рыжебородого, хотя и продолжал следить уголком глаза за каждым его движением. Он знал, что в случае необходимости успеет блокировать любую попытку выпада с его стороны, но меч давно вернулся в ножны, и они продолжили свою содержательную беседу.

— На службе я, али не видно? Исполняю обязанности внутреннего стража проходов. Так что дальше я тебя не пущу. Не положено. Возвращайся обратно, откуда пришел.

— Счас. Мечтаю об этом. Разве не видишь, что со мной сделали ваши наружные стражи? — Глеб хотел показать ему свои зияющие раны, нанесенные когтями чудовищных тварей, но на их месте обнаружил лишь узкие полоски шрамов. Его тело срасталось на удивление быстро.

— А ты не лазай, где не положено! — просипел страж, по-прежнему не отпуская рукоятку меча. Он, видимо, только сейчас разглядел полупрозрачное тело Глеба, лишенное всякой одежды. — Ты плохо выглядишь, парень! Тебе надо больше есть. Выгнать тебя, не покормив, было бы бесчеловечно. Вон ты какой, совсем истаял, болезный! Это что ж творится-то? Во что людей превращают? В каких-то прозрачных тварей! Иди за мной! — закончил свои излияния человеколюбивый страж и решительно двинулся вперед по узкому тамбуру. Было неосмотрительно с его стороны оставлять незнакомого человека, незаконно проникшего в замок, за своей спиной, но Глеб не собирался использовать сложившуюся ситуацию. Время для решительных действий еще не пришло. И ничего ему сейчас не было так необходимо, как информация о замке и его обитателях.

Тамбур заканчивался в дежурном помещении, где отдыхали свободные от караулов стражи, их здесь было шестеро, таких же заспанных и испитых, как открывший ему двери человек. Не вызывало ни малейшего сомнения их происхождение — все шестеро были землянами и, похоже, несли здесь свою службу не слишком старательно.

Да и вряд ли она была на самом деле нужна Хронсту. Не от кого было охранять внутренние проходы корабля, полную безопасность которого обеспечивала во время посадок наружная охрана, подкрепленная автоматическими лазерными батареями.

Каптерка, в которую они вошли, напоминала хорошо подготовленную декорацию в каком-то спектакле. Только люди в ней были настоящие, и Глеб, заметив, как стражи уставились на него, впервые почувствовал себя неуютно из-за отсутствия одежды.

Если он хотел вести с ними нормальный разговор, прежде всего, следовало упрятать свое искусственное тело в плотно закрытый комбинезон. Сейчас он пожалел, что не воспользовался теми защитными костюмами, которые видел в шлюзовой камере станции. Теперь знакомство придется начинать с просьбы, но это все же лучше, чем стоять перед этими семью мужиками в обнаженном виде. У некоторых из них даже челюсти отвисли от изумления. Похоже, и тот, что открывал ему люк, только сейчас понял, какого необычного гостя привел на корабль.

— Ладно вам на меня пялиться, я, конечно, выгляжу странно, но тем не менее я самый обыкновенный человек. Дайте какую-нибудь одежонку, и я вам объясню, почему предстал перед вами в таком виде.

Одежонку ему выдали, не слишком чистую, зато подходящую по размеру. Объяснение тоже проходило нормально. Главным образом потому, что со стола еще не успели убрать остатки вечерней попойки, и сейчас мучимые головной болью и усилившейся жаждой мужики слушали его не слишком внимательно, отдавая предпочтение не его рассказу, а стоявшим на столе початым бутылям с вином. Разумеется, он не собирался рассказывать этим незнакомым людям всего, что с ним произошло. Чтобы как-то объяснить свой необычный вид, Глеб наудачу сказал, что стал таким после встречи с хозяином замка, и, к его удивлению, это объяснение не вызвало никаких вопросов. Лишь один из стражей, отвернувшись в сторону, тихо проговорил:

— Что делают с людьми, сволочи! — и тут же постарался утопить свою невольно вырвавшуюся реплику в вине.

После того как Глеб переоделся в «человеческую» одежду и отдал должное кислому вину, чтобы не выделяться в этой пестрой компании, на него и вовсе почти перестали обращать внимание, и он смог постепенно перейти от рассказа о своих злоключениях к внимательному изучению обстановки в каптерке и попытке найти ответ на вопрос, для чего здесь вообще держат этих людей.

Беспорядочно разбросанное по всей комнате холодное оружие, невычищенное и несмазанное, говорило о том, что этим людям вряд ли приходилось когда-нибудь защищать свою жизнь с помощью ржавых и тупых мечей. Он обратил внимание и на то, что хотя лезвия не наточены, ярко сиявшие рукоятки содержались в образцовом порядке, так же как перевязи. Оружие явно выполняло здесь чисто ритуальную и даже какую-то бутафорскую роль.

Глебу не нравилось, как стражи проходов держатся и говорят — замедленно и словно через силу. Они, конечно, изрядно выпили накануне, но дело было не только в этом, чем-то их обработали — наркотик или гипноз…

Как бы между прочим Глеб перешел от рассказа к расспросам. На его вопросы отвечали далеко не всегда, иногда отмахиваясь, словно от назойливой мухи, да и задавать вопросы ему приходилось, соблюдая максимальную осторожность — не хотелось демонстрировать перед этими людьми свою полную неосведомленность в том, что произошло в мире за минувшие тысячелетия.

Кое-что ему все же удалось выяснить. Больше всего Глеба поразил тот факт, что они ничего не знали о Земле. Или старательно делали вид, что не знают… Впрочем, говорили они вполне искренне и, похоже, сами верили в то, что говорили. Видимо, колонии Земной Федерации за эти годы расползлись по разным звездным системам, добились полной независимости, развились в самостоятельные государства и постепенно забыли о своей изначальной родине. Земля в представлении этих людей была легендарной планетой, в подлинное существование которой давно уже никто не верил. Если, конечно, эти свои представления о Земле они не получили с помощью внушения. Постепенно Глеб все глубже погружался в трясину сомнений, недоверия и непонимания.

Ему особенно не нравилось то, что как только он пытался задать конкретный вопрос о корабле, на котором они находятся, как только он пытался выяснить, каким образом они сюда попали и чем занимается хозяин этого корабля, ответом ему было гробовое молчание.

Все разговоры мгновенно смолкали, и, в конце концов, очевидно, не выдержав его бесцеремонности, один из этих горе-воинов, больше похожих на крестьян, несколько прояснил ситуацию:

— Князь предупредил нас о твоем возможном появлении и приказал пропустить на корабль. Но он ничего не сказал о том, что мы обязаны выслушивать твои глупости. Если ты не прекратишь задавать свои дурацкие вопросы, мы вышвырнем тебя обратно к наружным стражам. Так что лучше помолчи и прибереги свое любопытство до возвращения князя. Здесь за длинные языки жестоко наказывают. — Человек, сказавший это, был худ и желчен, он держался по отношению к Глебу откровенно враждебно с самого его появления в каптерке. К несчастью, этот худой, раздраженный на всех и на все страж был старшим в карауле, так что Глебу пришлось удовлетвориться тем, что уже услышал, и прекратить расспросы, чтобы не ухудшать свое и без того довольно шаткое положение.

Сделав вид, что он полностью поглощен кувшином с отвратительным кислым вином, Глеб углубился в собственные мысли, пытаясь проанализировать то, что уже удалось выяснить, одновременно угловым зрением продолжая внимательно изучать окружавшую его обстановку.

Каптерка была частью голубой башни. Судя по размерам и круглым стенам, это помещение занимало всю ее ширину. Если даже в центральной части башни находились лифтовые кабины, все равно в полу должен быть аварийный люк, ведущий в моторный отсек башни. Лифты в аварийной ситуации могли отказать. На любом известном ему корабле всегда имелся запасной проход к двигателям. Уткнувшись в кувшин и старательно изображая слегка захмелевшего человека, Глеб осторожно, квадрат за квадратом изучал пол под своими ногами. Он помнил, как плотно прилегал к поверхности башни наружный люк, следовало и здесь ожидать чего-нибудь подобного. Нечто такое, что не заметишь с первого взгляда и вообще не заметишь, если не знаешь, что ищешь. Такой аварийный проход всегда предназначался лишь для специалистов с особым допуском, тщательно охранялся и был защищен от непрошеного вторжения посторонних. Серьезная диверсия на корабле была наиболее вероятна именно в энергетическом отсеке, и любой капитан должен был позаботиться о том, чтобы вход в него был как можно более труднодоступен для непосвященных.

В конце концов, Танаеву удалось обнаружить под столом нечеткий квадрат, ограниченный едва заметной окантовкой.

Люк был там, где ему и положено быть, и Глеб почти наверняка знал, куда он ведет. Что же, возможно, придет время, когда это открытие ему пригодится.

Но помещение каптерки, даже вместе с расположенным под ней энергетическим отсеком, никак не могло занимать всю высоту башни. Над ней располагались какие-то другие помещения, и Глебу очень хотелось выяснить, что там находится. Он уже не надеялся получить от захмелевших стражей никакой дельной информации. Беседа давно перешла в русло «кто кого уважает».

Но самое пристальное изучение потолка не помогло выявить никаких следов люков или скрытых в стенах лестниц, ведущих наверх.

Центральный тронный зал находился на более высоком по отношению к каптерке уровне, и оттуда, во все девять башен, вели роскошные бронзовые двери, к сожалению, закрытые надежными современными замками.

В каптерке тоже имелась дверь, ведущая во внутренние помещения, но она по своему внешнему виду и размерам нисколько не походила на двери тронного зала. Возможно, эта дверь вела в оружейную или какое-то другое служебное помещение.

Эти сведения могли ему очень пригодиться, если отношения с хозяином замка приведут к конфликту. Глеб все время чувствовал притаившееся здесь зло и готовился к самому худшему.

Ему не нравилась сдержанность в разговорах стражей, которые даже друг с другом обменивались лишь осторожными, ничего не значащими замечаниями. Даже вино оказалось неспособным развязать им языки. «Здесь за длинные языки жестоко наказывают». Интересно, каким образом?

Не похоже, чтобы они боялись потерять свою работу, возможно, их увезли с родной планеты силой или обманом, но тогда почему они так осторожны? И тут же ответил сам себе: «А с какой стати они должны тебе доверять? Ты не похож на человека, в этом все дело. Они видели тебя без одежды, а твое лицо до сих пор остается прозрачным».

Он представил, как должна выглядеть с их точки зрения стеклянная кукла с прозрачными глазами, сквозь которые можно заглянуть внутрь черепа, которого на самом деле тоже не существует, и ужаснулся. «Разумеется, они решили, что я специально подосланный князем шпион».

С этим срочно нужно что-то делать. Нужно изменить внешность. Но как? Князь одним движением руки создал форму для его лица. Но он не обладает возможностями Хронста и вряд ли в ближайшее время сможет воспользоваться аппаратурой станции, чтобы самостоятельно что-то изменить в конструкции своего тела. Значит, нужно придумать другие, более простые, легко осуществимые способы. Здесь может помочь хороший грим, дополненный цветными контактными линзами и париком. Нужен грим телесного цвета, нужны линзы, парик и перчатки… Вряд ли на корабле найдется подходящая гримерная, так что эта проблема не так проста, как кажется с первого взгляда. Но все же это проще, чем менять форму и окраску собственного тела. Придется использовать все возможные подручные средства. Краску можно составить самому из реактивов, которые есть в ремонтном отсеке станции, перчатки и парик — не проблема, их легко можно изготовить. Остаются линзы. Какое-то время придется носить темные очки и внимательно следить за каждым своим шагом.

Обдумывая эту проблему, Глеб продолжал разглядывать стражей, стараясь не привлекать к себе внимания. По мере того как количество выпитого ими вина увеличивалось, их враждебное поведение по отношению к незваному гостю становилось все агрессивнее.

— Вот мы сидим тут, братья, — обратился ко всей подвыпившей компании человек с рыжей бородой, открывший для Глеба наружный люк, — честно отрабатываем положенные пять лет службы… — «Ну вот и первая цифра появилась, — подумал Глеб, — значит, их вербуют на срок в пять лет. Довольно длительный период, но он вполне оправдан, учитывая сроки космических перелетов. Другое дело, возвращают ли их домой после конца срока?»

Рыжебородый между тем продолжал свои высказывания, принимавшие все более враждебный характер:

— Честно отрабатываем. Честно! И вдруг появляется какой-то прозрачный робот, посланный следить за нами! Разве это правильно, братья?! Разве мы нуждаемся в слежке? — Дружный рев шести глоток сразу же показал, как сильно накалилась обстановка в каптерке. — До каких пор мы будем терпеть издевательства над собой? До каких пор нас будут кормить, как последних собак, отправлять на «выправку» за малейшую провинность, а в конце контракта автоматически его продлевать, даже не спрашивая нашего согласия? Но этого им мало! Они присылают к нам этого недочеловека, который рассказывает тут разные побасенки, сидит и слушает наши разговоры, чтобы донести о них своему хозяину! Пора это прекратить! Пора показать князю, кто мы такие! — Вскочив со своего места, рыжебородый решительно потянулся к перевязи с мечом, висевшей за его спиной. — Я покажу вам сейчас, как это делается!

Он попытался вытащить меч, но заржавевшее лезвие, похоже, срослось с ножнами и не желало появляться на свет. Тогда, отбросив в сторону непослушные ножны, рыжебородый схватил со стола тяжелую бутыль и с воплем:

— Сейчас я посмотрю, есть ли мозги в этой стеклянной башке! — попытался нанести ею удар по голове Глеба.

Вскинув руку в защитном, чисто рефлекторном, движении, Глеб тыльной стороной ладони ударил по бутыли, и та разлетелась на десятки осколков. Некоторые из них довольно чувствительно поцарапали сидевших за столом стражей.

Эффект от удара оказался неожиданным даже для Глеба, а в каптерке повисла угрожающая тишина. Затем сразу несколько рук потянулись к оружию, но прежде чем стражи успели перейти к активным действиям, за спиной Глеба беззвучно распахнулась дверь, ведущая во внутренние помещения корабля, и все семеро «бравых» воинов мгновенно вскочили на ноги, вытянулись по стойке смирно и теперь ели глазами вошедшего. Даже меч, брошенный на пол одним из самых ретивых воинов, остался лежать там так, словно за мгновение до этого никто и не думал прикасаться к оружию.

Один Глеб продолжал сидеть за столом, но, наконец, и он повернулся к двери и замер, как и все прочие.

В дверях каптерки, небрежно опершись о притолоку левой рукой, стояла женщина. Но какая женщина! Разве что в сказках тысячи и одной ночи Глеб читал о подобных красавицах. Точеные черты лица скрывала легкая вуаль, зато все остальные детали ее фигуры легко угадывались под золотым плетением, которое заменяло ей большую часть одежды. В правой руке женщина держала небольшой жезл, внешне похожий на парализатор. Даже знакомая кнопка имелась на конце рукоятки. И почему-то именно этот жезл, а не детали прекрасной женской фигуры, пользовался наибольшим вниманием охраны.

Незнакомка обвела всю каптерку равнодушным взглядом огромных, ничего не выражающих глаз. Ее лицо оставалось совершенно бесстрастным и в тот момент, когда взгляд остановился на Глебе.

— Ты пойдешь со мной! — произнесла незнакомка тоном приказа. — Остальным продолжать нести вахту! — Ничего больше не добавив, женщина повернулась и исчезла в узком проходе, ведущем во внутренние помещения замка. Уверенность красавицы в том, что ее распоряжение будет немедленно выполнено, вызвала у Глеба чувство протеста и заставила медлить с выполнением приказа до тех пор, пока он не услышал почти истерический шепот ближайшего к нему стража:

— Иди за ней! Если она вернется, нам всем не поздоровится, а тебя отсюда унесут на носилках!

Это предупреждение подействовало. Не следовало и дальше искушать судьбу. Глеб все время помнил о том, что должен использовать любую представившуюся возможность, чтобы разобраться в том, что собой представляет этот странный корабль, разрушивший его неподвижный стеклянный мир.

Пока Глеб, нагнав незнакомку, пробирался вслед за ней по узкому проходу, она ни разу не обернулась и не произнесла ни слова.

Они миновали тамбур, в который выходила кабина лифта, прошли площадку винтовой лестницы и, поднявшись по ней на пару этажей, оказались, наконец, перед высокой бронзовой дверью, ведущей в тронный зал.

— Князь ждет тебя, стеклянный недочеловек. — В голосе женщины не было презрения, только равнодушие и какая-то отстраненность от окружающего, словно она присутствовала здесь во сне. Такие лица бывают у наркоманов после приема антара. Незнакомка посторонилась, пропуская Глеба к распахнувшейся двери, но проход был слишком узким, чтобы миновать почти обнаженную красавицу, не коснувшись ее. Когда это произошло, Глеб почувствовал, как волна тепла прокатилась по всему его телу. Давно забытое и, казалось, навсегда утраченное желание проснулось в глубинах его существа. Не только вкусовые рецепторы восстановил ему Хронст…

— Кто ты? — прошептал он одними губами, когда их лица находились на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга.

— Не дай тебе бог узнать это, нелюдь. Иди. Князь не любит ждать.

— Почему ты зовешь меня нелюдью? — Он все еще медлил, не желая прерывать эту волшебную, украденную у нее минуту близости.

— Потому что таких, как ты, приходится закапывать в землю, чтобы избавиться от них, но и после этого они иногда возвращаются. — Она по-прежнему говорила совершенно равнодушно.

— Тебе уже приходилось встречать таких, как я, прозрачных людей?

— Прозрачных людей не бывает. Только нелюди и демоны бывают прозрачны. Но об их приходе… — не закончив фразу, она легко коснулась его плеча свободной левой рукой. Толчок оказался неожиданно сильным, и, неловко споткнувшись на пороге, Глеб мгновенно оказался внутри тронного зала. Дверь за его спиной сразу же захлопнулась, отрезав его от незнакомки.

Вид тронного зала несколько отличался от того, как он выглядел в прошлое посещение Глеба.

Теперь внизу, перед по-прежнему пустым троном, стоял длинный обеденный стол, во главе которого восседал Хронст. Собственно, он один за ним и восседал, все остальные, человек двадцать, находившихся в зале, были слугами и охраной.

Выглядели они все слишком бледными для здоровых людей, а двигались медленно, как сомнамбулы. Но это были люди… Если Хронст не обманывал его, если интересы князя и в самом деле не распространяются на территории, некогда принадлежавшие Земной Федерации, тогда почему его замок обслуживается людьми? Почему они так боятся наказания и почему так угнетены? «Можешь не сомневаться, я это выясню…» — Глеб оборвал непрошеную мысль, вспомнив о том, что при желании князь способен слышать его мысли, но, кажется, опоздал. Ядовитая змеиная усмешка на секунду скользнула по тонким губам князя и тут же исчезла, превратившись в приветливую улыбку.

— Вот и наш гость! Мне сообщили, что ваше знакомство с замком в мое отсутствие проходило весьма успешно. Это очень хорошо, потому что в самое ближайшее время вам придется принять участие в моей экспедиции на Литану. Наши планы несколько изменились, появилась срочная необходимость навестить Литану, на которой кучка каких-то недоумков подняла восстание. Они называют себя «розовыми» и надеются захватить власть без кровопролития. Кровопролитие, по их мнению, следует начинать позже, когда власть уже захвачена. Это неплохая мысль, но лишь в том случае, если я их поддержу.

Ваша отправка на Зидру немного задерживается — и это хорошо. Только отлично подготовленный человек сможет справиться с миссией, которую я вам собираюсь поручить на этой планете.

Хронст говорил так, словно все уже было решено и мнение самого Танаева его больше не интересует. Допускать подобное смещение понятий Танаев не собирался ни в коем случае. Стоит один раз показать свою слабость или неосведомленность, и оглянуться не успеешь, как слетишь на несколько ступенек ниже в том незримом «табеле о рангах», который, несомненно, существовал и на корабле Хронста так же, как во всем остальном мире.

Неважно, где находится человек, в каком обществе живет, в какой сфере лежит круг его интересов, отношение к нему окружающих и его карьера всегда зависят от этой незримой лестницы, сооруженной из личных способностей, связей, родственников, удачи, наконец, но прежде всего от того, на какую ступеньку ему удалось взобраться, насколько верно сумеет он соразмерять свои действия со своими возможностями.

— Я могу принять участие в вашей экспедиции, князь! — произнес Танаев таким тоном, словно без его согласия эта самая экспедиция не могла состояться. — Но вы еще не выполнили моего главного условия: вы забыли сообщить мне, на чьей стороне в предстоящем конфликте выступает Земная Федерация. Речь, как мне помнится, в прошлый раз шла о предоставлении доказательств…

— Да нет никакой Земной Федерации! — яростно оборвал его князь, сверкнув в разные стороны своими разноцветными глазами. — Давно уже нет. Она рассыпалась, превратилась в конгломерат слабых колоний, с которыми никто не считается. И доказательства были вам предоставлены. Жаль, если вы этого не заметили.

— Внутренние стражи…

— Ну разумеется. Если бы Федерация существовала, если бы она вела войну, об этом не могли бы не знать во всех ее колониях, и я позаботился о том, чтобы предоставить вам возможность пообщаться с жителями земных колоний, чего же еще вы хотите?

— Они оказались не слишком разговорчивыми. Но вы правы, похоже, Земля действительно не участвует в вашей войне. (Но если это так, то откуда взялись на твоем корабле в таком количестве рабы земляне?) — Этот его вопрос не был озвучен, но ответ на него последовал немедленно:

— Почему ты решил, что они рабы? Кто тебе это сказал? Я хорошо плачу своим слугам и выбираю их из лучших представителей разных рас. Здесь находятся не только земляне. Как ты успел заметить, наружную стражу несут горыньи с планеты Занды, они весьма агрессивны и отлично справляются со своими обязанностями.

— Они похожи на боевых роботов, а не на разумных существ.

— Ты так думаешь, потому что твое знакомство с ними протекало не в лучших условиях. — Ядовитая усмешка скользнула по губам князя, подтверждая, что он прекрасно осведомлен о стычке Танаева с наружными стражами. — Оставим в стороне эти несущественные детали. Нам пора подписать соглашение.

Я трачу на тебя слишком много времени, бывший землянин.

— Сколько времени будет действовать соглашение, если я его приму?

— Иными словами, ты хочешь знать, как долго будешь вынужден подчиняться моим приказам. Всю оставшуюся жизнь, навигатор. Всю твою долгую, бесконечную жизнь ты будешь моим вассалом. Это точное слово, потому что я не собираюсь делать из тебя слугу или раба. Слишком сложную миссию я собираюсь тебе поручить. Ты станешь пользоваться самостоятельностью в достаточно широких пределах, но при этом будешь выполнять все мои указания и помогать мне в выполнении целого ряда задач.

Подробности каждого задания будут тебе своевременно сообщаться. Увы, навигатор, от моих предложений не принято отказываться. Но чисто формально… Я хотел бы услышать подтверждение. Итак, ты согласен стать моим подданным?

— Я предпочитаю оставаться свободным человеком. Хотя готов выполнить те из ваших заданий, которые не будут направлены против Земной Федерации. — Глебу приходилось тщательно маскировать свои мысли, теперь он точно знал, насколько опасно, находясь на близком расстоянии от князя, давать им волю. Но в глубине души, на самом ее дне. где мысли существовали в виде еще не сформировавшихся намерений, он знал, что ступает на очень опасную тропу, что он встретил на своем пути невероятно коварного и могущественного врага, и не собирался уклоняться от схватки.

— А ты, однако, не просто интриган, Танаев, но еще и нахал. Давненько мне не приходилось тратить столько времени на убеждение простого землянина.

— Ну, не совсем простого… Все-таки бессмертного, за него, я полагаю, цена должна быть повыше. Надеюсь, отдельная каюта для меня у вас найдется?

— Может, вам и завтрак прикажете подавать в постель?

— Вообще-то, я бы не отказался, только в завтраках я не нуждаюсь. А вот что касается остального… Эта девица, которая сопровождала меня до ваших апартаментов, кто она?

— У тебя, я смотрю, губа не дура. Но это, я думаю, можно будет уладить. Я посмотрю ее расписание, возможно, у нее найдется время и для тебя.

После этой фразы Танаев почувствовал себя так, словно на него опрокинули ушат грязной холодной воды. Однако он и бровью не повел, чтобы не выдать свое разочарование.

— Теперь, я надеюсь, мы обговорили все условия? — Князь смотрел на него обоими разнокалиберными глазами, и Танаев готов был поклясться, что в их глубине прыгали искорки смеха, хотя причина такого веселого настроения Хронста была ему непонятна. Что-то он упустил, что-то важное в этих переговорах, похоже, в конце концов его все же обвели вокруг пальца…

Он еще раз прокрутил в голове два предложенных ему варианта выбора — запечатанный стеклянный гроб, сама мысль о котором не вызывала у него сейчас ничего, кроме отвращения, и путешествие в неизвестность на корабле князя со всеми возможными последствиями, интригами, конфликтами и схватками.

Его противник на несколько порядков могущественней его самого, и в этой схватке его шансы выжить ничтожно малы, к тому же он по-прежнему знает о князе слишком мало. Но решать надо сейчас. Часы уже пошли, он поставит на кон свою долгую-долгую жизнь… Однако теперь он твердо знал, что Ценность человеческой жизни зависит совсем не от количества прожитого времени, а от тех немногих звездных мгновений, когда человек сумел достичь невозможного…

— Что-нибудь надо подписать, какие-нибудь формальности?

— Достаточно вашего слова. Хотя формальности имеют свой смысл. Именно они помогают поддерживать полюбившийся вам порядок. Подпишите на всякий случай вот это… — Князь извлек из воздуха листок бумаги и положил его перед Танаевым.

— Подписывать, естественно, придется кровью?

— Ну что вы, Танаев, за кого вы меня принимаете! К тому же ваша так называемая душа не имеет никакой ценности, поскольку находится внутри практически бессмертного тела. Так что речь идет исключительно о вашем теле со всем его содержимым, разумеется.

Танаев усмехнулся и, глядя прямо в один, уставившийся на него глаз князя, медленно сложил предложенный ему лист и опустил его в нагрудный карман куртки.

— Серьезные документы требуют серьезного изучения, князь. Дайте мне один день на раздумья, и я верну вам подписанный лист. (Или не верну его никогда).

— Ты издеваешься надо мной, щенок?!

— Вовсе нет. Ну что такое один день по сравнению с вечностью, которую нам предстоит пройти рядом? Один день, князь. Всего один день!

Он играл с огнем и прекрасно об этом знал, но ему необходимо было выяснить, до каких пределов простирается терпение князя и насколько он в нем нуждается. Именно на этом знании Танаев собирался строить все свои отношения с Хронстом.

Хронст побледнел, и было видно, какого огромного труда стоило ему на этот раз сдержаться. Но чудо все же произошло, и Танаев, живой и невредимый, покинул его кабинет.

Подготовка к старту шла полным ходом. Хронст куда-то вновь исчез, и всеми работами руководил теперь заместитель Хронста. Глеб так и не разобрался, какую должность официально занимал этот гуманоид, больше похожий на орангутанга, чем на человека. Во всяком случае, боялись его не меньше Хронста. Но с Глебом он предпочитал не общаться, демонстративно игнорируя его присутствие на корабле. Один день растянулся на целую неделю, а Хронст все еще не появлялся.

Как и было обещано, Танаеву выделили отдельную каюту. Едва очутившись наедине, он достал листок, с таким риском полученный у Хронста, и, к своему глубокому разочарованию, убедился в том, что держит в руках чистый лист бумаги. Текст исчез, хотя Глеб нисколько не сомневался, что в тот момент, когда он складывал лист, тот был испещрен вязью слов незнакомого ему языка. Проблему, которую невозможно решить, следует отложить подальше и забыть о ней, пока не придет ее время. Убрав лист в стол, Глеб занялся изучением своей каюты.

Видимо, цвет мебели и отделка внутренних пластиковых стен соответствовали цвету наружной обшивки. Это была Зеленая башня, и Глеб порадовался тому, что не попал в красную или оранжевую. Жить внутри однообразной цветовой гаммы несколько утомительно, хотя привыкнуть можно ко всему.

Каюта, рассчитанная на стандартного гуманоида, была небольшой, но в ней имелось все необходимое для долгого путешествия.

В большинстве предметов гигиены, таких, как Щетки для волос, бритвы, дезодоранты, кремы, тело Глеба больше не нуждалось. Зато его порадовала находка театрального гримировочного набора, оставленного здесь, видимо, специально для него. Кто-то решил о нем позаботиться, или, что намного больше походило на истину, кого-то раздражал его слишком уж прозрачный вид.

Поупражнявшись с телесными гримами, париками и жидкими красками, он придал своему лицу и открытым частям тела вид, благодаря которому отличить его от обычного человека стало довольно трудно.

Ему хотелось как можно ближе познакомиться с командой корабля. До сих пор, кроме внутренних стражей и стремительно проносившихся по лестницам матросов, он никого не видел. Разумеется, была еще Зухрин, именно так назвал князь женщину, знакомство с которой вызвало у Танаева такой всплеск эмоций, но о ней он старался не думать, поскольку не любил стоять в очередях.

На этом корабле, или, если угодно, в этом замке, у каждой части команды было свое собственное помещение, надежно изолированное от остальных. Когда Глеб попытался пройти в соседнюю башню, внутренние стражи, стоявшие у каждого перехода, вежливо, но решительно его остановили. Поскольку никому не разрешалось покидать отведенную ему зону, Танаев пришел к выводу, что Хронст не слишком доверяет своим слугам и наемным работникам.

Пришлось вернуться в свою каюту. Никаких прямых обязанностей на корабле ему назначено не было и ни в какую команду его не включили, и Глеб не знал, чем заняться. Неопределенное положение то ли гостя, то ли кандидата в наемники, обучением которого обещали заняться в будущем, ничего хорошего, кроме дополнительной изоляции, в себе не несло. Что-то Хронст тщательно от него скрывал, и, несомненно, такая изоляция создана была неслучайно. С этим нужно было что-то делать, но не сейчас. Времени у него будет достаточно, временем на этом корабле, похоже, никто особенно не дорожил, и как только наберется необходимая информация…

Рассуждения Глеба были прерваны появлением большого черного кота. Кот появился из-за приоткрытой дверцы шкафа, вальяжно прошествовал через всю каюту и исчез в туалете.

Глеб терпеть не мог кошек и готов был предпринять самые решительные действия, чтобы избавиться от непрошеного сожителя. Вот только кота в туалете не оказалось, и после получасовых поисков, после тщательного обследования всех стоков, закрытых плотными решетками, и щелей, которых вообще не существовало, ему пришлось признать, что кот исчез, растворился в воздухе, или, что еще хуже, у него самого начались галлюцинации. Глеб тут же отмел последнее предположение, вспомнив исчезающую тень каменной горгульи в тронном зале. Скорее всего, кот — еще одна шуточка Хронста.

Он совсем было успокоился, решив не обращать внимания на подобные мелочи, когда кот как ни в чем не бывало вновь появился из туалета, словно Глеб только что не провел битых полчаса, ползая на коленках в этом помещении, и точно не знал, что никакого кота минуту назад там не было и в помине.

Тень? Ну нет. На бесплотную тень этот кот определенно не походил. Он был породистым, ухоженным и толстым. Шелковистая черная шерсть волнами спускалась с его спины и живота, а в желтых глазах определенно таилась насмешка. Кот уселся посреди каюты и стал вылизываться, время от времени бросая на Глеба косые изучающие взгляды.

Закончив прихорашиваться, кот вальяжно развалился на полу и нагло уставился на Глеба. Тот совсем было собрался запустить в него ботинком из той пары, что недавно обнаружил в своем шкафу вместе с Комплектом рабочей одежды, но кот это его намерение пресек самым решительным и неожиданным образом.

— Пожрать не найдется? — спросил он грубоватым голосом с хрипотцой, напоминавшим голос одного из подвыпивших стражей. При этом пасть у кота не открывалась, но звуки шли определенно из того места, на котором находился упитанный остряк.

— Ты кто? — спросил Глеб, чувствуя себя полнейшим идиотом.

— Кот я, не видишь, что ли? Раньше был обычным домашним котом еркширской породы, теперь вот взят на службу в качестве соглядатая, чтобы, значит, приглядывать за такими, как ты.

Мир определенно свихнулся за то время, пока Глеб находился за гранью реальности, внутри кокона своей черной дыры. Впрочем, он и сейчас находится здесь же, и то, что в коконе свернутого пространства пробили дыру, не имеет особого значения. За гранью реальности могут происходить любые странные вещи. Нормальный порядок вещей разрушен хаосом. Теперь здесь возможно все. Летающие замки и говорящие коты, оживающие каменные изваяния и исчезающие владельцы замков…

«Не мели ерунды! — приказал он себе. — Так бог знает до чего можно докатиться! Все происходящее вокруг имеет рациональные причины, о которых ты пока что ничего не знаешь. Ты проснулся в совершенно новом мире и должен принимать его таким, каким он есть».

— Потрогать тебя можно? — спросил Глеб, осторожно приближаясь к коту.

— Разумеется, можно, хотя я этого не люблю. Но если потом ты принесешь мне из столовой что-нибудь вкусное, тогда валяй, трогай.

— Считай, что мы договорились. — Рука Глеба осторожно коснулась спины кота. Шерсть оказалась мягкой и вполне осязаемой.

— А по ночам ты не пахнешь? — спросил Глеб, понимая уже, что совершает бестактность.

— Это только люди пахнут по ночам. Коты вообще не пахнут. И если ты уже закончил меня трогать, то убери, пожалуйста, свою руку. Она меня раздражает.

— Но послушай, если ты есть… То есть, если я могу тебя потрогать, значит, ты существуешь!

— Если я мыслю, значит, я существую!

— Мне только кота-философа не хватало! Ты лучше объясни, как ты сквозь стены проходишь, если ты существуешь на самом деле!

— А я и не прохожу! — кот презрительно фыркнул и стал вылизываться розовым и слишком ярким на фоне его черной, как ночь, шкуры языком.

— Как это не проходишь? Я же видел!

— Ничего ты не видел. Я умею становиться невидимым. Вот и весь секрет. Людям глаза в сторону отвести ничего не стоит, вот им и кажется, что они вместо меня видят пустую стену. Шел бы ты лучше в столовую, а? Мы ведь, кажется, заключили деловое соглашение.

— Оно не совсем справедливо, точнее, вообще неправильно! Я буду тебя кормить, бегать тебе за деликатесами, а ты будешь на меня доносить князю. Какой же в этом резон?

— Но мы ведь договорились, ты обещал, о чем разговор?

— Правильно. Но договорились мы только на этот раз, и сейчас я пойду в столовую, но ты ведь и завтра захочешь жрать?

— Может, захочу, а может, нет, откуда мне знать?

— Захочешь, захочешь — это я точно знаю и поэтому предлагаю заключить постоянное соглашение. Я тебя кормлю два раза в день, а ты не видишь и не слышишь ничего, что делается в этой каюте.

— У меня хороший слух и зрение отличное, поэтому меня и определили в соглядатаи. Я не могу не видеть и не слышать всего, что ты собираешься делать.

— Но забыть об этом ты можешь?

— И забыть не могу, память у меня тоже отменная! — Глеб чувствовал, как вся эта странная ситуация, подкрепленная упрямством проклятого кота, постепенно выводит его из себя.

— А если ты снова захочешь жрать?

— Меня обязаны кормить по штатному расписанию.

— Ну и как, хорошо кормят?

— Плохо кормят, много воруют.

— Ну вот видишь! А я буду кормить тебя изысканными блюдами, по твоему собственному выбору!

— Здесь нет изысканных блюд, но если ты будешь мне приносить лучшее из того, что дают в офицерской столовой, то я подумаю, что тут можно сделать.

— Он подумает! Так дела не делают. Или мы заключаем соглашение, или нет. Решай сейчас. Если ты откажешься, я сумею сделать твою жизнь невыносимой. Как насчет неприятных запахов? Машинное масло, например, или деготь? В аптечке я видел флакон с дегтем — как ты относишься к нему?

— Отвратительно! Вы, люди, всегда были жестоки и несправедливы по отношению к котам! Используете нас на всю катушку, а потом вместо благодарности…

— Я тебя не использовал, и вообще не увиливай, отвечай на вопрос!

— Ну, хорошо, хорошо! Забыть я ничего не могу, но зато могу отправлять пустые отчеты.

— Что это такое?

— Ментальные бланки, на которых ничего нет.

Если в течение дня не происходит ничего существенного, я отправляю пустой бланк.

— С этой минуты ты будешь отправлять только такие бланки!

— Только до тех пор, пока ты будешь меня кормить по-человечески!

— Значит, договорились?

— Договорились, — неохотно подтвердил кот и нервно дернул хвостом. Чувствовалось, что соглашение, которое из него выбил Глеб, противоречило его служебным обязанностям, и никакой уверенности в том, что оно будет выполнено, у Глеба не появилось. С этой минуты ему придется контролировать каждое произнесенное здесь слово. Тем не менее свое обещание — кормить кота деликатесами из офицерской столовой — он собирался выполнить. Если появляется возможность уменьшить вероятность нежелательного события, ее нужно использовать. И Глеб отправился в столовую.

Поскольку он не входил ни в одну корабельную команду, специального времени для посещения столовой у него не было, и он не знал, полагается ли ему вообще пищевой рацион, в котором он не нуждался. Впрочем, подобная мелочь, известная одному князю, вряд ли доведена до сведения обслуживающего персонала.

Его опасения оказались беспочвенными, поскольку офицерскую столовую обслуживал автомат-раздатчик. У дверей не было охраны, и не требовалось никакой специальной карты, чтобы попасть в помещение. Однако едва он пересек порог пустого в этот час зала, как динамик, упрятанный внутри робота, ворчливо произнес:

— Вас нет в офицерском списке. Здесь обедают только офицеры корабля. Пройдите в общий зал!

Проигнорировав это требование, Глеб попытался нажать кнопки заказа на брюхе робота, однако вместо ожидаемых блюд получил еще одно предупреждение:

— Немедленно покиньте помещение, в случае неповиновения на вас будет наложено дисциплинарное взыскание!

Ему только взыскания от какой-то жестянки не хватало! Глеб в раздражении ударил по заказной панели ладонью, однако не рассчитал силы, панель треснула, прогнулась внутрь, и робот замолчал, видимо, надолго. Нужно было убираться отсюда, и побыстрее, пока этот чертов робот не вызвал ремонтников и охрану.

Правильное направление в коридоре ему подсказали развешанные везде указатели с надписями на интерлекте — создавалось впечатление, что вся команда корабля была набрана из людей… Глебу пришлось спуститься на этаж ниже, где располагались служебные помещения, предназначенные для матросов и охраны.

Здесь с роботом проблем не возникло. Вот только выбор блюд был значительно беднее, и Глеб сомневался, что с таким меню ему удастся удовлетворить утонченные кулинарные пристрастия поселившегося у него гурмана, выполнявшего по совместительству роль доносчика.

Глеб наполнил пару тарелок сметаной и жареной рыбой. (Интересно, с какой планеты они ее привезли?) Рыба выглядела, как колючий шар, покрытый твердой шкурой. Даже сейчас, в жареном виде, разорвать эту шкуру, чтобы добраться до мяса, стоило Глебу немалого труда. Пока он этим занимался, в столовой появились посетители. И это были совсем не те люди, которых ему хотелось бы сейчас видеть.

В столовую пожаловали все шестеро стражей из внутренней охраны. Во время своего появления в башне он едва избежал серьезного конфликта с этими ребятами и теперь не сомневался, что они попытаются взять реванш. Видимо, они считали, что в прошлый раз Глебу помогла случайность и своевременное появление Зухрин.

К сожалению, он не ошибся. Едва только он поравнялся со столом, за которым расположилась вся компания, неся в обеих руках тарелки с кошачьей едой, как рыжий Ганс, которому он едва не сломал руку во время предыдущей стычки, ехидно произнес:

— Смотрите-ка, а наш прозрачненький теперь подкрасился и стал совсем похож на человека!

— Зато он ест не как человек. Его наша компания не устраивает. Видишь, тащит тарелки в свою нору.

Глеб попытался обойти стол, не обращая внимания на словесные выпады. Но стражи не унимались.

— Эй ты, прозрачный! Я к тебе обращаюсь, поставь тарелки на стол! Здесь на вынос еду не выдают, это тебе не ресторан!

По-прежнему молча, Глеб продолжал идти своей дорогой. Но это ему не помогло. Из-за тарелок он не увидел выброшенный снизу кулак, ударивший в донышко тарелки, наполненной до краев густой сметаной. Жидкость плеснула ему в лицо, на несколько коротких мгновений лишив возможности видеть что-нибудь, кроме плотной белой пелены.

Подленький удар в солнечное сплетение последовал сразу же вслед за этим. О его силе он мог судить по интенсивности тепловой реакции своего организма. Будь он обычным человеком, этот удар свалил бы его с ног и надолго лишил способности двигаться. Но Глеб не был обычным человеком. Он даже не покачнулся. Бережно поставил на стол тарелку с рыбой, нащупал чью-то салфетку, лежавшую на столе, протер глаза и даже успел уклониться от следующего Удара. Затем он перехватил руку Ганса и, заметив на пальцах кастет, без всякого сожаления сломал ему кисть одним резким движением. Вопль боли заставил вскочить на ноги всех остальных. Теперь Глебу противостояли пятеро разъяренных мужиков, и хотя сейчас у них не было оружия, схватка все равно предстояла неравная — тот, что оказался прямо напротив Глеба в узком проходе между столами, уже успел приподнять стул. Остальные четверо попытались зайти сзади. Глеб воспользовался их оплошностью — путь к выходу ему теперь преграждал всего один человек, и, неуловимым для своего противника движением, Глеб перехватил занесенный над его головой стул, дернул его на себя, свалив на пол вцепившегося в него стража. Перепрыгнув через него, он ухитрился подхватить со стола уцелевшую тарелку с рыбой и скрыться в дверях, прежде чем все остальные успели понять, что же, собственно, произошло.

Преследовать его никто не осмелился, и он надеялся, что полученный урок какое-то время заставит стражей держаться от него подальше. Хотя, с другой стороны, сломанная рука у одного из членов команды — событие достаточно серьезное, для того чтобы за ним последовали административные меры, и Глеб понятия не имел, какими они могут быть и чем ему грозит вмешательство службы безопасности корабля.

По крайней мере, его хлопоты не пропали даром — угощение понравилось коту, и хотя тот остался недоволен всего одним блюдом, на какое-то время между ними установилось взаимопонимание.

Следует признать, что условия содержания для человека, отказавшегося от сотрудничества и осмелившегося бросить прямой вызов хозяину корабля, были просто царскими. Глеба не ограничивали практически ни в чем, кроме передвижения.

Зато в этом, последнем, он потерпел полное фиаско. Все его попытки проникнуть за пределы зеленой башни оканчивались безрезультатно. Выходы хорошо охранялись, а электронные запоры на переходных люках не оставляли никакой надежды для взлома.

После нескольких дней наблюдений он пришел к выводу, что весь обслуживающий персонал, или, по крайней мере, его человеческая составляющая, располагается в зеленой башне.

Высота башни была около ста метров, в ней имелось не меньше двадцати уровней, на которых размещались различные службы охраны и управления кораблем.

Постепенно Глеб выяснил все это во время своих прогулок в пределах той зоны, которая была разрешена для его посещений, но для чего служили остальные восемь башен, осталось для Танаева полнейшей загадкой, и он начинал подозревать, что и остальные члены команды знали об этом не больше его самого. Хронст хорошо умел хранить свои мрачные тайны, но Глеб затеял свою смертельно опасную игру именно для того, чтобы выяснить назначение этого корабля и роль, которую играл князь в судьбе Земной Федерации, в бесследное исчезновение которой Глеб по-прежнему упорно отказывался верить…

Следя за тем, как кот уписывает остатки рыбы, Глеб прокручивал в мозгу различные способы, которые могли бы ему помочь — проникнуть в остальные башни. Оставалась одна возможность, которую до сих пор он еще не проверил, — попытаться пробраться в одну из шести закрытых для него башен снаружи, через аварийные люки, тем самым способом, которым ему удалось попасть в зеленую башню… Но никто не мог гарантировать, что такие люки существуют во всех башнях, а главное — они могут и не открыться в ответ на его стук… Зато нападения наружных стражей с их чудовищными когтями ему наверняка избежать не удастся. Танаев медлил, теряя драгоценное время, пока князя не было на корабле. После его возвращения шансы осуществить задуманное станут равны нулю. Хронст обладал силой, выходящей за пределы его понимания. Но даже Хронст не остановит его, когда появится малейший шанс на успех.

Рано или поздно он бросит ему вызов, а сейчас следовало продолжать свою незаметную для окружающих деятельность. Глеб не забыл правило, усвоенное еще в колледже военной подготовки: «Для того чтобы успешно противостоять сильному противнику, надо знать о нем как можно больше».

Его отправили в военный колледж, когда всех космонавтов готовили к возможной стычке с воинственной расой древлян, открытой в глубинах Галактики. Стычка так и не произошла, с древлянами удалось договориться о сферах влияния, но полученные знания не пропали впустую…

Неожиданный стук в дверь прервал невеселые раздумья Глеба. Кот мгновенно исчез вместе с тарелкой. Этот фокус мог бы пригодиться ему самому, неплохо было бы узнать, каким способом обжора так успешно «отводит глаза».

Глеб взглянул на часы — слишком поздно для официального визита. Давно прозвучал отбой, по корабельному времени почти полночь. За время, которое он провел в зеленой башне, у Глеба так и не появилось друзей, которые могли бы запросто навестить его в любое время, разумеется, если не считать кота. Прежде чем Глеб успел открыть дверь изнутри, она распахнулась.

На пороге стояли двое стражей из незнакомой ему команды.

— Вас требует к себе капитан! — Они бесцеремонно вошли в каюту и встали так, что Танаев оказался блокирован с двух сторон. Оружие этих стражей не казалось бутафорским и состояло не только из традиционных мечей. Их глаза зорко следили за малейшим движением Глеба. Похоже, его худшие предположения о том, что потасовка с Гансом и сломанная рука этого забияки могут иметь печальные последствия, начинали подтверждаться.

— Могу я привести себя в порядок?

— В этом нет необходимости. Это неофициальный визит. Просто пойдешь с нами.

Пришлось подчиниться. Как выяснилось, заместитель Хронста не занимался внутренними вопросами корабельной службы, и Танаев впервые увидел капитана этого летающего замка.

Очевидно, далекие предки капитана Симорена происходили от наемников французского легиона, некогда собиравшего под своими знаменами сброд со всех уголков земли. Потом этот легион был распущен, но через какое-то время, когда Глеба отправили в военное училище, а вся Федерация готовилась к войне с древлянами, этот легион с приставкой «космический» возродился вновь. И сейчас, глядя на капитана, Глеб думал о том, что некоторые вещи неподвластны течению времени. Например, французская заносчивость. Капитан не пошевелил даже бровью при появлении Глеба, продолжая читать какую-то небольшую, потрепанную книжицу, и Глеб ничуть бы не удивился, если бы это оказался устав внутренней корабельной службы.

По отношению к нему самому капитан имел полное право демонстрировать свое высокомерие — в конце концов, Глеб совершил проступок, заслуживавший во все времена самого сурового осуждения. Но при чем здесь сопровождавшие его солдаты? Вынужденные вот уже несколько минут стоять, вытянувшись по стойке смирно перед этим остолопом и не смевшие изменить даже позу.

Глеб демонстративно переступил с ноги на ногу и откашлялся. Лицо капитана, и так не слишком правильное, изуродованное каким-то давним шрамом, при этом звуке исказилось еще больше, словно в рот Си морену попало что-то кислое.

Он снял, наконец, со стола свои длинные тонкие ноги, обутые в высокие сапоги, и уставился на Глеба, словно только теперь вспомнил о его существовании. Взгляд этот не предвещал ничего хорошего, но на Танаева он не произвел никакого впечатления.

— Оба свободны! — бросил капитан сопровождавшим Танаева солдатам, и по тому, как нарочито четко был выполнен этот приказ, Глеб понял, что этого человека здесь недолюбливают, но боятся.

Оставшись наедине с Глебом, Симорен продолжал молча внимательно рассматривать его, видимо, ожидая, когда тот потеряет выдержку и даст ему повод к какой-нибудь придирке. Но Глеб, когда нужно, прекрасно умел держать себя в руках, а его новое тело вообще не знало усталости, он мог часами стоять, не меняя позы, так что у Симорена не было ни малейшего шанса выиграть этот молчаливый поединок.

Видимо, осознав это, он, наконец, соизволил объяснить Глебу, зачем тот ему понадобился, и это объяснение не имело ничего общего с опасениями Глеба получить суровый нагоняй за драку, зачинщиком которой был не он. Но новому человеку, попавшему в давно сложившийся коллектив, нигде и никогда еще не удавалось доказать подобное.

— Князь предложил мне заняться вашим обучением… Не думаю, чтобы из этой затеи получилось что-нибудь путное, но приказ есть приказ…

«Так приказ или предложение?» — злорадно подумал Глеб. И понимая, что приобретает себе нового врага, посмел в самом начале возразить капитану, а затем и повел себя совершенно неожиданным для Симорена образом. Он пододвинул к столу стоявший в стороне стул, уселся на него и, нагло уставившись в глаза капитану, заявил, что никакого соглашения о вербовке еще не подписывал и поэтому вовсе не обязан проходить обучение.

— Встать, солдат! — рявкнул капитан, поднимаясь из-за стола и нависая над Глебом всем своим невероятно худым и оттого казавшимся еще более длинным телом.

— Я только что объяснил вам, капитан, что не имею чести состоять в вашем подразделении и, как лицо сугубо гражданское да к тому же являющееся гражданином другой страны, вовсе не обязан выполнять ваши приказы.

И без того зеленое лицо капитана еще больше позеленело от ярости. Казалось, он сейчас бросится на Глеба, и тому очень хотелось, чтобы это произошло, но капитан поступил умнее: он вызвал охрану и коротко приказал:

— В карцер. Пять суток!

— По-моему, вы нарушаете указания князя и превышаете свои полномочия.

— Десять суток ареста!

Глеб не шевельнулся и предоставил солдатам возможность выволакивать себя из кабинета.

Карцер представлял собой металлическую клетку длиной в полтора метра и высотой около метра. Здесь нельзя было лежать и нельзя было встать во весь рост. К тому же вентиляция почти не работала, и обычного человека подобные условия за десять суток наверняка превратили бы в инвалида.

На Глеба же все это не произвело ни малейшего впечатления. Отчасти он даже был рад представившейся возможности спокойно обдумать план дальнейших действий. До сих пор ему приходилось действовать спонтанно, в соответствии с появлявшимися новыми обстоятельствами, но такой образ действий мало способствовал достижению его основной цели — узнать, что собой представляет корабль Хронста и какую миссию выполняет его хозяин.

Глеб успел поссориться со стражами проходов, теперь вот приобрел себе еще одного влиятельного врага в лице капитана, а что касается друзей — они почему-то не появлялись… Разве что исчезающий кот… Хотя это существо вряд ли можно было считать другом.

Едва он подумал о коте, как тот появился в углу его узкой камеры и уставился на Глеба своими зелеными, фосфоресцирующими в полумраке каморки глазами.

— Ты откуда взялся?

— Оттуда.

— Ты же сказал, что не можешь проходить сквозь стены?

— Когда очень нужно, могу. Ты позвал меня да еще назвал своим другом, как я мог не прийти? Здорово ты вляпался однако! Но ничего. Сидеть тебе здесь недолго. Корабль готовится к старту, вернулся Хронст, и Симорену здорово влетело за самоуправство. Хронст не любит, когда нарушаются его указания. А на тебя у него особые виды. Не зря же меня — лучшего соглядатая — приставили за тобой наблюдать.

Какое-то время они молча сидели рядом, и в душной холодной каморке стало как будто теплее, откуда-то повеяло свежим воздухом. Вскоре, подтверждая последние слова Еркширского Исчезающего Кота, как он предложил себя называть, не соглашаясь на более короткое имя, послышались приближающиеся шаги охраны, звон ключей и короткий приказ:

— Выходи!

Едва дверца камеры Глеба распахнулась, как кот исчез. И Глеб даже подумал, что он может быть всего лишь фантомом, игрой воображения, капризом психики, пережившей не один стресс, способный сломить любого человека.

Его проводили в прежнюю каюту, здесь мало что изменилось, разве что в обшивке появилось окно, которого здесь раньше не было, впрочем, закрытое снаружи стальной плитой и защищенное толстым слоем прозрачного пластика. Скорее всего, окно и раньше было на этом месте, упрятанное под стенной панелью, которую теперь для чего-то сняли. Наверно, Хронст собирался ему показать что-то важное…

Когда на двери щелкнул замок, закрытый сопровождавшими его стражами снаружи, Глеб понял, что его статус изменился. Из гостя, которого готовили к вербовке в ряды княжеского войска, он превратился в обычного пленника. Впрочем, не совсем обычного. Он понял это глубокой ночью, когда неподвижно сидел на кровати, пытаясь вспомнить, какими бывают обычные человеческие сны. Он их не видел с тех пор, как создал для себя это новое тело. Какие-то недолгие отключения сознания все же происходили, но снов не было никаких. Только черная тьма, в которую он погружался на несколько мгновений, и из которой немедленно возвращался, как только в окружающем происходили малейшие изменения. Вот и сейчас его разбудил знакомый щелчок замка. Он почувствовал раздражение от того, что с ним обращаются так бесцеремонно. Четыре утра, кому он мог понадобиться в такую рань?

Ночью потолочные панели светились едва заметным голубоватым светом, однако его оказалось вполне достаточно для того, чтобы Глеб узнал своего визитера… Или, вернее, визитершу.

Зухрин молча стояла у порога в своей обычной позе, опершись на притолоку, и разглядывала Глеба равнодушными холодными глазами, словно он был неким подопытным животным, которое ей предстояло изучить.

— Извини, что так поздно. Другого времени в моем расписании не нашлось.

— Приходится работать даже по ночам? Когда же ты спишь?

— Я вообще не сплю. Ты что, ничего не знаешь о карсандах?

— Мой мир слишком далек от твоего времени. Расскажи — и я узнаю.

Казалось, его бесхитростная просьба несколько смутила Зухрин, и на прекрасное лицо женщины набежала какая-то тень.

— Может, сначала разрешишь мне войти?

— Разумеется, входи! Я уже начал привыкать к тому, что меня об этом не спрашивают. — Глеб, наконец, поднялся с койки, на которой сидел всю ночь, время от времени впадая в свой каменный сон, для которого ему не нужна была даже подушка. Однако на этом его возможность оказать хоть какое-то подобие гостеприимства закончилась.

— Извини. Мне нечем тебя угостить. Я не нуждаюсь в пище, и в моей каюте нет напитков.

— Это неважно. У тебя слишком мало времени, чтобы тратить его на угощения. Через сорок минут я уйду.

— Ты пришла лишь для того, чтобы выполнить приказ князя?

— Мне никто ничего не приказывает. Тебя внесли в мой рабочий график, только и всего. — Глеб окончательно перестал понимать причину ее визита и повторил свою просьбу:

— Объясни, кто такие карсанды?

— Результат неудавшегося генетического эксперимента. Один сумасшедший генетик решил вывести совершенную породу женщин.

— Породу?

— А как еще можно назвать цель его экспериментов?

— Кто же ему разрешил подобное?

— В то время разрешения не требовалось, шла Вторая Столетняя война, нужны были агенты-женщины, и Самосу выделяли неограниченные средства для его экспериментов. Когда война закончилась, правительство долго не могло решить, что делать с выведенным им клоном «совершенных» женщин. В конце концов их приспособили в качестве проституток на уходившие в дальние рейсы корабли — с глаз долой. Таким образом, правительство решило сразу две задачи: были соблюдены моральные принципы общества и значительно улучшилось психическое состояние корабельных команд…

— И вы с этим согласились?

— Нам не осталось ничего другого. В нашу нервную систему изначально была заложена потребность в постоянном физическом общении с мужчинами. То, что раньше считалось болезнью, для нас стало нормой. К тому же нас разъединили — по одной на каждый корабль. Ну вот, теперь ты все знаешь, и мне кажется, ты слишком много времени тратишь на разговоры. Его у тебя остается все меньше. Или я тебе не нравлюсь?

— Ты красива. Ты не можешь не нравиться мужчине, тем более такому, у которого давно не было женщины.

— Тогда в чем дело? Или… Подожди, мне что-то говорили о том, что твой организм создан искусственно, ты не можешь?

— Нет. Дело не в этом. Ты была со мной откровенна, и я попробую объяснить. Никогда я не покупал тело женщины за деньги, хотя наш корабль часто останавливался в портах, где подобный бизнес широко распространен.

— Но в данном случае тебе не придется платить. — Она улыбнулась чарующей невинной улыбкой и легким движением плеч освободила застежку на своей накидке, оставшись по пояс обнаженной. Он и раньше догадывался, как прекрасно ее тело, а сейчас в свете ночных панелей ему казалось, что это ожившая статуя Венеры присела на его постель.

— Дело не в деньгах. — Глеб почувствовал, как изменился его голос, хотя и не понимал, как может меняться голос, не проходящий через голосовые связки. — Денег у меня было достаточно, нам всегда хорошо платили, а тратить их было негде.

Он нес какую-то чушь, постепенно растворяясь в ее улыбке и теряя самую суть разговора. Он знал, что еще немного, и он уже не сможет контролировать себя. И чтобы прекратить это волшебное наваждение, в глубине которого скрывалось нечто порочное и предельно грязное, Глеб решительно встал и спросил, старательно отводя глаза в сторону, словно и сам совершал что-то недостойное:

— Скольких мужчин ты уже обслужила сегодня?

— Вот ты о чем… Это не имеет значения. Каждый раз для меня все происходит так, словно это в первый раз. Мне не нужно для этого притворяться.

— Зато для меня это имеет значение! — Совершенно неожиданно он ощутил в своем голосе сдержанную ярость, словно ревновал эту чужую, незнакомую женщину сразу ко всей корабельной команде, с которой ей пришлось переспать. И то, что для этого ей не приходилось даже притворяться, только усиливало его ревность и гнев. Он все еще пытался не смотреть в ее сторону, но глаза сами собой, помимо его воли находили и ласкали взглядом контуры ее обнаженного тела, небольшие алебастровые груди такой формы, словно они и в самом деле были изваяны из мрамора и, возможно, такие же твердые… Нет, они мягче, наверняка намного мягче…

— Не хочешь в этом убедиться? — спросила Зухрин сквозь свою сводящую с ума улыбку, словно могла свободно читать его мысли.

— Это неправильно! Не должны быть такими отношения между мужчиной и женщиной!

— Ты, однако, зануда, Танаев, у тебя осталось всего полчаса, а ты все еще несешь какую-то чушь.

И это давно забытое земное обращение, звучание его фамилии, затерявшейся в бесконечной череде веков, проведенных внутри стеклянного саркофага, окончательно доконало Глеба. Он еще успел уловить последний связный обрывок собственных мыслей. «Что-то вы ломаетесь, как красная девица, навигатор Танаев. Той девочки, которая подарила тебе первую любовь, давно не существует. Не существует даже самого мира, в котором ты ее узнал, и тебя самого, по большему счету, давно уже нет. То, что осталось, трудно даже назвать человеком. Считай это экспериментом. Своим первым сексуальным опытом в мире, законы которого ты не желаешь принимать!»

И все-таки, протянув к ней руки, он остановился в последний миг. В каждом из нас есть какой-то внутренний стержень, грань, перейдя которую человек становится чем-то другим. Далеко не каждый способен остановиться на этой грани.

Хриплым голосом, который он не узнал, Глеб произнес:

— Полчаса мне мало. Отложим это до другого случая, когда у тебя будет больше времени, а сейчас нам нужно поговорить.

— Не здесь! — коротко произнесла Зухрин и, небрежным жестом набросив свою накидку, направилась к двери.

— Иди за мной! И не смотри в мою сторону!

— Но я вроде бы под домашним арестом, там стража у двери… — неуверенно произнес Глеб, тем не менее следуя за своей гостьей.

Зухрин распахнула дверь, мгновенно справившись с электронным запором, а когда часовой у двери повернулся к ней, держа парализатор в боевом положе — ниц, вскинула правую руку, словно в приветствии, и разжала ладонь, до этого стиснутую в кулак. На какую-то долю мгновения взгляд Глеба коснулся вспыхнувших у нее на ладони огненных знаков, он не успел разобрать их начертания, но и того, что увидел, оказалось достаточно, чтобы коридор поехал в сторону. Глеб покачнулся и устоял на ногах лишь потому, что успел ухватиться за ручку двери, уже захлопнувшейся за ними.

— Я же сказала тебе — не смотреть!

Зухрин пришлось подхватить его под локоть и потащить за собой. Он еще успел удивиться, какой невероятной силой обладают руки этой хрупкой женщины. А потом ему показалось, что на него обрушился потолок.

В первую минуту, после того как Танаев очнулся, он подумал, что попал в какое-то подобие чистилища.

Он лежал на наклонной металлической платформе, нижняя часть ее заканчивалась в жерле огромной печи, в глубине которой, на расстоянии всего нескольких метров от него, ревело пламя. С трудом повернув голову, Глеб увидел, что все помещение вокруг заполнено такими же печами. Какие-то скорченные существа — не то гномы, не то карлики, все, как один, совершенно черного цвета — безостановочно носились по этому залу, перетаскивая на носилках и ручных тачках слитки металлов и необработанную руду.

— Где я? — спросил Танаев, заметив, что Зухрин по-прежнему находится рядом. Вместе с тем он обнаружил и то, что ему совершенно не понравилось. Его руки и ноги были прикованы к скользящему лотку платформы, предназначенному для подачи руды внутрь печи.

— Ты в производственном ярусе красной башни. Ты ведь хотел поговорить? Здесь лучшее место для этого. Ни один соглядатай князя не может проникнуть в это помещение, к тому же они его очень не любят. Прежде чем я отвечу на твои вопросы, ты должен ответить на мои. И не лги мне, чужеземец, я почувствую любую ложь. Зачем ты проник на корабль? Я знаю, ты не подписал договор о вербовке, пока, во всяком случае, тогда что тебе здесь нужно?

— Сначала объясни, зачем ты меня привязала? — Глеб попробовал разорвать свои путы, но нейлоновые канаты лишь глубоко врезались в тело, вызвав невыносимое жжение.

— Ответь сначала на мой вопрос, и тогда я решу, что с тобой делать дальше.

— Я хочу выяснить, для чего предназначается корабль Хронста. Я проспал долгие тысячелетия на станции антов и не знаю, что произошло в мире за последние века. Мне нужна была информация — любая информация. Я должен был определиться, выяснить, кто мои враги, а кто друзья.

— Сам-то ты кто? — особого дружелюбия в тоне Зухрин не чувствовалось.

— Я навигатор Земной Федерации. Но я не знаю, сохранилась ли она до сих пор.

— Похоже, ты действительно многое проспал. Но Федерация еще существует. Пока еще существует. А этот корабль — одна из главных ударных сил готовящегося вторжения на территорию метрополии. Все внешние колонии землян давно захвачены союзом «радужных» князей. Они никогда не объединялись, но Федерация землян оказалась слишком лакомым куском, и проглотить ее в одиночку не удалось ни одному из них. Им пришлось забыть старую вражду.

— В таком случае, я по-прежнему состою у нее на службе, капитан космического флота землян — к вашим услугам. — Глеб сделал движение, словно собирался отдать честь, нарочито демонстрируя свои путы.

— Он говорит правду, — произнесла Зухрин в сторону, и только теперь Глеб заметил стоявшего у изголовья невысокого человека в рабочем комбинезоне, внимательно слушавшего их беседу.

— Ты считаешь, он нам пригодится?

— А как ты думаешь, почему Хронст изменил маршрут корабля и отложил начало похода на метрополию?

— Ты хочешь сказать, он отложил поход ради этого человека?

— Что еще могло ему понадобиться на этой пустынной планете? Старая станция антов не представляла для него никакого интереса. Князю нужен был ее мозг. И он его почти получил в лице этого человека. Если мы ему не поможем, если князю удастся осуществить свой план и отправить Танаева на Землю в качестве своего поверенного, его уже не остановишь.

Они говорили так, словно самого Глеба здесь не было, словно его мнение ничего не значило, хотя ему показалось, что именно сейчас решается что-то важное в его судьбе, и потому он счел необходимым вмешаться:

— Может быть, вы мне объясните, что здесь происходит, кто вы такие и зачем Хронсту понадобилась Земля?

— Слишком много вопросов! — заметил Андреев. Позже Глеб узнал, что именно так звали руководителя подпольной организации, сумевшей создать отряды сопротивления почти во всех захваченных Хронстом земных колониях. — Ты уверена, что сумела пробиться сквозь его защиту? В конце концов, он ведь не человек. Можем ли мы ему полностью доверять? Слишком многое поставлено на карту. — Андреев по-прежнему говорил так, словно мнение самого Танаева ровным счетом ничего не значило. Наконец Глеб понял, почему о нем говорят, словно о неодушевленном предмете. Платформа, на которой он лежал, в любой момент могла отправиться в жерло печи. Рука Андреева лежала на тормозном рычаге, и хватило бы одного движения, чтобы с Танаевым было покончено.

«Нужно немедленно что-то предпринять. Кем бы ни были эти люди, он не желает участвовать в решении своей судьбы, в качестве прикованной к платформе куклы, да и кто они такие, чтобы распоряжаться его жизнью, кто дал им подобное право?!» — Глеб почувствовал, как волна гнева наполняет знакомым теплом его синтетические мышцы, пропитывая их дополнительной энергией. Окружающие, как правило, забывали о его уникальной силе или недооценивали ее. И он научился использовать это обстоятельство в своих интересах.

Оценив толщину стальной скобы, крепившей канаты к краю платформы, Танаев одним рывком разогнул ее и, набросив освободившееся кольцо веревок на шею Андреева, притянул его к себе.

— Видите, как просто поменять ситуацию? Не всегда то, что кажется очевидным, соответствует истине! Так кто вы такие, черт возьми? И что вам от меня надо?

— Нам от вас ничего не надо! Мы хотели помешать князю использовать вас в своих интересах. Отпустите, вы меня сейчас задушите!

— Отпустите рычаг, я отпущу вас, и тогда мы сможем разговаривать на равных.

— Я предупреждала тебя, что этот человек обладает уникальными способностями. Нельзя его недооценивать. Ты с самого начала отнесся к нему враждебно, хотя мог бы получить в его лице надежного помощника!

— Пусть твой протеже сначала меня отпустит! — прохрипел Андреев, убирая, наконец, руку с тормозного рычага.

Все трое, не глядя друг на друга, уселись на краю платформы. Андреев растирал свою изрядно помятую шею. Танаев неторопливо разбирал на отдельные звенья цепь, которая удерживала платформу, и раскладывал их вокруг себя в каком-то странном узоре.

Зухрин казалась безучастной и воспринимала происходящее с каким-то легким, ей одной понятным юмором.

Наконец, Танаев, повернувшись к Андрееву, первым нарушил довольно холодное молчание:

— У меня, между прочим, тоже нет никаких оснований доверять вам. Я даже не знаю, кто вы, почему привели меня сюда и зачем привязали к этой платформе. Согласитесь, не слишком дружественное начало.

— Ответ прост. Я считал вас сторонником князя. Он достаточно сильный маг, обычно ему хватает одной встречи, чтобы завербовать человека и лишить его собственной воли. С вами эта встреча уже состоялась. И, кажется, не один раз.

— Но, как вы верно заметили, я не совсем человек. Со мной у него этот фокус не получился, и, очевидно, это еще больше подогрело интерес князя к моей персоне. Мне здорово повезло в том, что Хронсту пришлось срочно покинуть корабль, и он не успел закончить мою обработку, иначе мы бы сейчас разговаривали по-другому. А теперь будьте любезны ответить на мои вопросы, если хотите, чтобы я определил свое отношение к вам и вашим людям, господин Андреев! Как видите, я тоже обладаю некоторыми зачатками телепатии, хотя мне, конечно, далеко до вашей Зухрин.

— Я не «его» Зухрин. Мы вместе с Андреевым руководим сопротивлением, давно организованным на захваченных радужными князьями земных колониях, и, как видите, далеко не всегда сходимся во мнениях.

— И что же, в таком случае, руководители сопротивления делают на корабле Хронста? — Впервые Зухрин смутилась, было видно, что ей непросто ответить на его вопрос.

— Мы здесь такие же пленники, как вы… Нас захватили во время подавления Рунского мятежа. Большинство пленных подверглось генетической перестройке в лабораториях князя. Он использует людей, как кроликов, в своих чудовищных опытах. — Кое-что начинало проясняться, особенно в отношении Зухрин. Проделанная над ней генетическая операция неизбежно должна была превратить ее в смертельного врага князя.

— Что Хронсту понадобилось на планетах Земной Федерации? Новое жизненное пространство? Полезные ископаемые? Что именно?

— Ни то и ни другое. Князьям нужны сами люди. Человеческая раса оказалась единственной, способной к глубоким генетическим изменениям. Из людей в своих лабораториях они готовят рабов и воинов. Слова не могут передать того, что они вытворяют с несчастными. Это нужно видеть. Одна из таких лабораторий находится здесь, на этом корабле, и мы сможем вам ее показать.

— И то, что произошло с тобой… — Глеб не закончил фразу, но ответа, похоже, не требовалось. Зухрин резко отвернулась, но он успел заметить, как сверкнула слезинка в уголке ее глаза.

— Если бы ты притронулся ко мне…

— Я знаю. Мы бы сейчас не разговаривали. Я с самого начала догадался, что это была всего лишь проверка. Довольно жестокая, надо заметить.

— О чем вы говорите? — спросил Андреев, с подозрением переводя взгляд с Зухрин на Танаева.

— Неважно. Это уже в прошлом. — Зухрин решительно сменила тему: — Объясни ему, что собой представляет помещение, в котором мы находимся.

Андреев оживился и охотно начал рассказывать. Вначале Танаев слушал вполуха, но вскоре понял, что Андреев говорит удивительные вещи, способные повлиять на весь дальнейший ход событий.

— Вы что-нибудь знаете о мальгрите?

— Нет. Впервые слышу. В мое время это название не встречалось.

— Вы отвечаете так, словно уверены, что в вашей памяти содержится вся энциклопедия знаний вашей эпохи.

— На самом деле это так и есть. Объем знаний в моей голове так же сильно отличается от знаний обычного человека, как и сила моих мышц. Так что же собой представляет мальгрит?

— Минерал. Чрезвычайно редкий, встречающийся в породе одной из планет князя в ничтожных количествах. Для того чтобы его выделить в концентрациях, достаточных для извлечения, приходится подвергать первичной обработке сотни тонн руды. Именно этим занимаются в обогатительном цеху, в котором мы с вами сейчас находимся, сотни существ, которые когда-то, до генетических изменений, были такими же людьми, как мы с вами. Но князю понадобились рудничные гномы, которые, по преданию, жили когда-то на одной из принадлежавших ему планет. Возможно, это только предание, не знаю. Как бы там ни было, он воссоздал их расу искусственным путем, использовав для этого захваченных в плен землян. Теперь они полностью приспособлены для работы на обогатительной фабрике.

Обогатительная фабрика на космическом корабле — звучит непривычно. Но образ жизни радужных князей очень сильно отличается от нашего. Все, что представляет для них реальную ценность, они предпочитают возить за собой, в своем летающем доме — космической крепости. А мальгрит — основа их могущества… Сотой доли миллиграмма этого вещества достаточно для того, чтобы превратить на какое-то время обычного человека в мага, способного творить настоящие чудеса. Чтобы поддерживать в себе способность к магии, князья постоянно нуждаются в мальгрите.

— Вы хотите сказать, что без него они потеряют все свое могущество и из магов превратятся в обычных…

— Я этого не говорил. Князья от рождения обладают способностью к магии и передают эту особенность по наследству своим сыновьям. Мальгрит лишь усиливает их природные способности. Но их беда в том, что, приняв это вещество пару раз, от него уже нельзя отказаться.

— Что-то вроде наркотика?

— Если говорить о привыкании, то они действительно похожи… И, как это часто бывает, мальгрит Для князей не только благо. Оказалось, что их рабы, принявшие мальгрит, тоже приобретают способность к магическим действиям. Пусть и не в такой степени, как сами князья. Вы уже знаете, как эти способности использует Зухрин. Благодаря ей мы сумели продолжать нашу работу даже здесь, в плену. Но это возможно только до тех пор, пока Хронст не догадался о том, что происходит у него за спиной. Теперь вы понимаете, почему нам приходится принимать такие строгие меры предосторожности. А сейчас я готов выполнить свое обещание и показать вам одну из лабораторий князя. Правда, добраться туда будет непросто, придется использовать топливные трубопроводы корабля, и если в это время дежурному пилоту вздумается начать проверку стартовых систем — мы превратимся в хорошо прожаренные бифштексы. Вы готовы рискнуть?

Танаев утвердительно кивнул, он зашел уже слишком далеко и не собирался отступать от своего намерения — выяснить как можно больше об этом корабле и о его мрачных тайнах.

По знаку Андреева к ним подошли двое рослых людей, до того скрывавшихся неподалеку, в тени ближайшей печи. Значит, здесь были не только карлики, отметил Танаев. Внимательно присмотревшись к работе обогатителей, он понял, для чего князю понадобилось уменьшать рост плавильщиков, который сейчас ни у одного из них не превышал пятидесяти сантиметров.

Маленькие рудоделы, необычайно верткие и подвижные, занимали гораздо меньше места. И хотя летающий замок был достаточно велик, это было весьма существенно. Карлики, кроме этого, потребляли меньше кислорода и пищи, а работа, которой они занимались, не требовала больших мышечных усилий. Но эти маленькие человечки держались обособленно, вскоре Танаев заметил, что среди людей Андреева нет ни одного рудодела.

Один из его бойцов пошел впереди, показывая дорогу. В переплетении металлических лестниц, эстакад и галерей производственного этажа нетрудно было заблудиться. Второй шел рядом с Танаевым. Этот человек был вооружен самодельным коротким клинком. Андреев по-прежнему держался настороженно.

Скорее для того, чтобы проверить, доверят ли ему оружие, Глеб попросил показать ему клинок. Боец бросил вопросительный взгляд на Андреева, тот утвердительно кивнул, и его просьба была выполнена.

Грубо выкованное оружие со следами молота на поверхности лезвия внешне напоминало мачете, которым мексиканские крестьяне когда-то рубили сахарный тростник. Клинок был довольно тяжелым и легко мог разрубить человеческую голову, даже после небольшого замаха. Однако лезвие, острое как бритва, тем не менее не вызвало у Танаева особенного доверия. В тех местах, где шлифовальный камень не коснулся металла, не было заметно радужной пленки цветов побежалости. Чтобы проверить свое подозрение, Глеб слегка ударил клинком по стальной штанге. На лезвии осталась заметная вмятина, свидетельствующая о том, что оружие не было должным образом закалено.

— Почему вы не сделаете его тверже?

— Среди нас нет металлистов.

Из этой короткой фразы Танаев понял, что за прошедшие века специализация продолжила свой победный путь. Универсальных мастеров, способных из куска металла сделать нужную вещь, практически не осталось. Возможно, сейчас он был последним из этих специалистов, ценившихся даже в его время на вес золота.

— Принесите лоток с машинным маслом. Я покажу вам, как можно сделать эту сталь твердой!

Его просьба была немедленно выполнена, и все, кто находился поблизости, теперь наблюдали за его Действиями, затаив дыхание, словно он совершал какое-то волшебство. Возможно, так оно и было для тех, кто с помощью этих кусков металла вынужден был защищать свою жизнь.

Разогрев клинок в пламени ближайшей печи до нужной температуры, определить которую не составляло труда по цвету разогретого до соломенной желтизны металла, он сунул его в лоток с жидким маслом и, не обращая внимания на поднявшееся облако едкого дыма, извлек клинок, сбил с него образовавшуюся окалину и внимательно осмотрел лезвие.

— Теперь его нужно хорошенько заточить — но, думаю, сойдет и так…

Он взял нож второго бойца, положил его на металлическую поверхность кожуха и, хорошенько размахнувшись, нанес по нему удар. И опять Глеб забыл, какой силой обладают его руки. Жалобно звякнув, незакаленный нож второго охранника разлетелся на две половинки. Однако огорчения это ни у кого не вызвало, — слишком велика была радость по поводу того чуда, которое сотворил Танаев с незакаленной сталью.

Покончив с этим, они двинулись дальше, и Танаев заметил, что теперь оба бойца стали относиться к нему гораздо дружелюбнее. Умение обращаться с металлом ценилось здесь очень высоко, и Танаев сразу же перешел в разряд мастеров, знающих свое дело.

Вскоре они пересекли круглый зал, в котором располагался рудоплавильный цех, и Танаев отметил про себя, что от стены до стены этой гигантской стальной башни было не меньше полутора километров.

Небольшой люк, предназначенный для ремонтников, оказался заранее открытым. Вниз вела узкая лестница, на которой мог поместиться только один человек. Первым в люк нырнул боец, выполнявший роль проводника и, видимо, хорошо знавший все закоулки этой части корабля. Андреев жестом предложил Танаеву следовать за ним, и таким образом он оказался вторым в цепочке из пяти человек. Вслед за ним спускался второй боец. Заметив, что подошвы окованных металлом ботинок сопровождающего всего в нескольких сантиметрах от его головы, Танаев про себя усмехнулся. Андреев все еще не до конца ему доверял, и так будет продолжаться до тех пор, пока он своими действиями не сумеет доказать этим людям, что находится на их стороне. Они проделали довольно долгий спуск, в конце которого оказались в реакторном отсеке. То, что увидел здесь Танаев, нисколько не напоминало энергетические блоки знакомых ему кораблей. Реакторов как таковых не было вообще, вместо них имелись какие-то полупрозрачные кубы высотой с двухэтажный дом, наглухо запечатанные. Внутри них металось голубоватое пламя. Плазма? Но где же тогда громоздкие магнитные ловушки, способные удержать раскаленное до звездных температур вещество внутри этих, таких непрочных с виду кубов.

Этого он не знал, и ему предстояло сделать еще немало подобных открытий. Целая бездна лет отделяла его от теперешней жизни. Современная техника еще преподнесет Глебу множество сюрпризов. Внешне энергетический отсек напоминал стерильно чистую лабораторию, дополнительных выходов, кроме того прохода, по которому они сюда спустились, что-то не наблюдалось, и было совершенно непонятно, каким путем собираются пробираться в соседнюю башню его спутники.

Но вот один из бойцов подошел к широкой гофрированной трубе метра два высотой, покрытой толстым защитным слоем незнакомой Танаеву керамики. «Если это энерговод, то никаких отверстий при таких температурах рабочего тела в нем быть не должно…» — подумал Танаев. Но отверстие все-таки нашлось там, где он совершенно не предполагал его увидеть. На операторском пульте находился замаскированный люк, неотличимый от стенок камеры, в которую он был вделан, и, судя по многочисленным запорам и тамбурным переходам, он вел в какую-то весьма опасную зону. Об этом же свидетельствовали надписи на интерлекте, нанесенные на каждую открываемую крышку.

Последний люк оказался довольно странным, временами он напрочь исчезал, и, чтобы снова его увидеть, приходилось крутить головой и искать какую-то особую точку зрения.

— Может, он зачарован? — засомневался Леша Асимов — тот из бойцов, который лучше всех знал корабельные переходы.

— Он был здесь еще до того, как князь улетел! — возразил ему Андреев.

— Ну и что с того? Он мог зачаровать его до отлета, и тогда нам здесь обратно не пройти.

— Зухрин, проверь! — нехотя согласился Андреев, и ночная красавица, запросто усыплявшая стражей, приложила свою ладошку к люку. Она молчала почти минуту, и было видно, что это исследование дается ей достаточно тяжело — по лбу струились крупные капли пота, а все тело подергивалось от судорог.

— Да помогите же вы ей! — не выдержал, наконец, Танаев.

— Помогать ей нельзя! Если человека насильно вывести из транса, он может вообще не возвратиться в нормальное состояние. Придется ждать. Заклятие точно здесь имеется, и, видно, не из простых.

Наконец, минуты через две судороги прекратились, и, повернувшись к ним, Зухрин как ни в чем не бывало сообщила:

— Заклятие есть. Одностороннее. Туда войти можно.

— А вернуться? — в один голос спросили сразу оба бойца.

— Вернуться нельзя.

— Тогда мы туда не пойдем!

— А вас никто и не заставляет. Можете оставаться здесь навсегда. Два люка мы уже прошли, оба они запечатаны таким же заклятием, так что обратной дороги никому отсюда не будет! — «успокоил» их Андреев.

Им оставалось только идти дальше, со слабой надеждой найти другой, никому не известный обратный путь.

— Вряд ли он нам понадобится, — неожиданно, словно прочитав мысли своих спутников, сказал Андреев. — Как только мы прошли люк, наверху поднялась тревога, поскольку на люках было охранное заклятие. Странно, что до сих пор здесь еще не появились стражи проходов.

— Этому может быть только одно объяснение! — Зухрин еще не полностью пришла в себя после транса и говорила медленно, с трудом подбирая слова. — Князь хочет, чтобы мы попали в красную башню.

— Зачем? — не понял Андреев.

— Этого я не знаю. Может быть, там засада, а может быть, ему нужно, чтобы в красной башне побывал наш гость.

Дальше они шли молча, проход сузился и превратился в квадратный туннель с отполированными высокотемпературной плазмой стенками. Энерговод все еще оставался достаточно широким, чтобы рядом, не нагибаясь, могли идти два человека. Танаев поежился, представив, что произойдет, если сейчас кто-нибудь включит двигатели. Впрочем, они не успеют ничего почувствовать. При температуре плазмы в несколько тысяч градусов их тела мгновенно превратятся в пар.

Переход по этому сверкающему туннелю продолжался примерно полчаса. Зухрин все время держалась поблизости от Танаева, и время от времени он ловил на себе ее изучающий взгляд.

— Тебе не страшно, капитан? — Все члены сопротивления использовали в обращении друг к другу воинские звания, старательно избегая имен, и Танаев понял, что это прошлое земное звание здесь основательно закрепилось за ним.

— Чего я должен бояться?

— Огня, например, или смерти, здесь это одно и то же.

— Все мы рано или поздно умрем. Я и так задержался на несколько тысяч лет.

— Все время забываю о твоем солидном возрасте. Ты веришь в судьбу?

— В каком-то смысле да.

— Как это понимать?

— Какую-то ее часть люди строят сами. Некоторым удается изменить даже свое главное предназначение, но, в общем, она, несомненно, существует.

— Выходит, жизнь каждого из нас имеет какой-то скрытый, неизвестный нам смысл?

— Ну почему же обязательно «скрытый»? Некоторые люди с самого раннего возраста начинают осознавать свое предназначение. Я, например, еще в детском пансионате знал, что полечу к звездам.

— По отношению к тебе судьба оказалась достаточно жестокой.

— Я так не считаю. Мне была подарена вторая жизнь, и только от меня теперь зависит, как я ею распоряжусь.

— Ты странный человек, капитан. И ты мне нравишься. Возможно, я навещу тебя еще раз.

— Для нового теста?

— Как знать… Но это будет совершенно другой тест.

Участок прямой как стрела квадратной шахты закончился, она плавно свернула в сторону, и разговор, к досаде Танаева, прервался на самом интересном месте. Вся группа остановилась у нового люка. Здесь не было ни сложных запоров, ни заклятий. Их словно приглашали войти, и Андрееву это совсем не понравилось.

Повернувшись к Танаеву, он сказал, значительно подчеркивая каждое слово:

— Я хочу, чтобы вы знали: мы очень сильно рискуем, приведя вас сюда. Князь обязательно узнает об этом. Он никогда не прощает нарушений внутренних правил этого корабля. Когда мы войдем внутрь, соблюдайте максимальную осторожность: ни звука, ни одного лишнего движения — ничто не должно выдавать наше присутствие, иначе мы сами займем место тех несчастных, которые проходят обработку в этой башне.

Наконец последний люк в длинном выходном тамбуре открылся, и они очутились внутри красной башни.

Вначале Танаев не заметил ничего особенного, ничего такого, что оправдывало бы предупреждения и все те предосторожности, которые принимали его спутники.

Красные стены неприятно резали глаза, и здесь было жарко — гораздо более жарко, чем в зеленой башне, не меньше сорока градусов. Насыщенная испарениями атмосфера обжигала легкие тому, у кого они были. Сильно и неприятно пахло серой. Вокруг, насколько хватал глаз, громоздились энергетические агрегаты, похожие на те, что они уже видели в зеленом зале, разве что кожухи у всех машин были выкрашены в назойливый красный цвет.

«Откуда здесь столько сернистого газа? — подумал Танаев. — Плазменный энергетический цикл не должен давать никаких испарений…»

Ответ на этот вопрос он получил, когда они, поднявшись по узкой металлической лестнице, оказались на следующем этаже и, укрывшись за высоким металлическим ограждением, смогли осмотреть гигантский красный зал.

В первое мгновение Танаев подумал, что здесь тоже находится обогатительная фабрика, но это было ошибочное впечатление. Возникшее потому, что здесь, как и в зеленом плавильном зале, повсюду горели открытые огненные топки. Но это были не жерла печей, а какие-то подобия кузнечных горнов, в которых жгли уголь с большой примесью серы.

Облака сизого дыма заволакивали пространство вокруг и мешали рассмотреть детали открывшейся перед ними картины, но и того, что было видно, оказалось вполне достаточно, чтобы рука Танаева начала лихорадочно шарить по поясу в поисках несуществующего оружия.

Внизу, в десятке метров от них, горели вовсе не кузнечные горны. Это были жаровни, в которых лежали раскаленные докрасна инструменты, щипцы, клейма, какие-то зажимы, назначение которых оставалось для Танаева некоторое время непонятным.

Огней в зале, затянутом сернистым дымом, было не меньше сотни, и перед каждой жаровней стояли по два черных карлика, внешне похожих на рудоплавов из производственного сектора зеленой башни, только это были не рудоплавы… Перед каждой парой находился широкий металлический стол, и в первое мгновение Танаев не мог поверить собственным глазам, не мог поверить в то, что на каждом столе корчилось живое человеческое тело, подвергаемое нестерпимым мукам. В воздухе стоял незатихающий многоголосый вой боли, заглушавший все остальные звуки. В нем не было ни отдельных слов, ни криков, ни проклятий — только вопль нестерпимой запредельной боли, и он был настолько нечеловеческим, что вначале Танаев принял его за вой неизвестного ему механизма…

— Что они делают?! — Ему пришлось кричать, чтобы его услышали. Он хотел рвануться вперед, перемахнуть через ограждение, но руки его спутников, вцепившиеся в него со всех сторон, удержали Глеба на месте, несмотря на всю его силу.

— Я же просил вас! Не двигайтесь! Замрите — иначе сами окажетесь на таком столе! — задыхаясь, произнес Андреев.

— Что они делают? — повторил свой вопрос Танаев, и в его голосе слышалась такая ярость, что Андреев поспешил ответить:

— Это называется у них «размягчением». В глубине зала на стене есть надпись, отсюда ее не видно. Там написано: «Страдания очищают душу». На самом деле они ломают здесь людей, лишают их воли и ощущения собственной личности, превращают человека в воющий кусок кровавого мяса, наполненный болью. И когда это происходит, то, что остается от этих несчастных, отправляют дальше, на следующий этаж. Там из них с помощью генетических манипуляций изготовляют идеальных рабов для князя. Изуродованное пытками тело не может сопротивляться чужеродным ДНК, формирующим из него новое существо, иногда совершенно непохожее на человека.

Теперь вы знаете, для чего на самом деле предназначается этот корабль.

Нам нельзя здесь задерживаться. Нужно найти выход, прежде чем нами займутся охранники князя. Странно, что они до сих пор не добрались до нас…

Им пришлось почти силой тащить за собой Танаева. Потрясенный увиденным, оглушенный воплями несчастных, он почти не сопротивлялся и плохо соображал, что происходит и где, собственно, он находится. В конце ограждения обнаружилась узкая лестница, они куда-то поднимались и снова спускались, в одном месте лестница обогнула чудовищный эскалатор — две параллельные цепи уходили в квадратный люк на потолке. Через равные промежутки к цепям крепились стальные крючья, на которых висели неподвижные человеческие тела, покрытые кровью и испещренные следами ожогов.

— Эти уже ничего не чувствуют, — проговорила Зухрин, стараясь не смотреть в сторону эскалатора. По тому, что она восприняла увиденное достаточно спокойно, Танаев понял: существование этого зала не составляло для нее секрета.

— Ты была здесь? — спросил он ее, в упор глядя в расширившиеся глаза женщины.

— Была. На одном из этих столов! И никогда этого не забуду!

— Откуда они берут столько людей?

— Из земных поселений на дальних планетах. До самой метрополии князю еще не удалось добраться. Обработку всех его рабов время от времени приходится повторять. Примерно раз в два года каждый из нас вынужден снова лежать на таком столе…

— И вы терпите все это?

— Тех, кто проявляет малейшее неповиновение, ждет мучительная смерть. Их давно уже нет среди нас. Само существование нашего сопротивления в условиях тотальной слежки, организованной князем, является чудом. Иногда мне даже кажется, что он не трогает нас специально, следуя каким-то своим, неизвестным нам соображениям.

Танаев подумал, что такое предположение вполне логично. В разогретом до предельного давления паровом котле должен существовать предохранительный клапан…

Он плохо помнил, в какой момент они оказались внутри энерговода. Кажется, перед этим они миновали еще один зал, заполненный прозрачными баками, похожими на аквариумы. В каждом из таких баков, погруженные в зеленую жидкость, плавали изуродованные до неузнаваемости тела людей.

— Здесь они выращивают из нас своих монстров. Смотри, землянин. Смотри и запоминай!

— Я запомню! — пообещал Танаев.

Вскоре Андреев остановился перед люком нового энерговода. По его предположению, этот люк должен был вывести их обратно в зеленую башню, и Танаев молил бога, чтобы Андреев не ошибся.

Туннель энерговода закончился переходным люком, опасения Танаева не подтвердились — они вновь оказались внутри обогатительного цеха.

Карлики, занятые своей работой, не обратили на их появление ни малейшего внимания, но Танаев чувствовал повисшую в воздухе угрозу — что-то здесь изменилось за время их отсутствия. Неожиданно он задал вопрос, который давно возник в его сознании, но все никак не мог вылиться в слова. Танаев понимал, что не имеет никакого права спрашивать, возможно, о самой главной тайне, благодаря которой до сих пор на этом проклятом корабле, вдоль и поперек пропитанном шпионами, подслушивающими устройствами, соглядатаями и еще бог знает какой мерзостью, могло сохраниться сопротивление. Могли уцелеть люди, посвятившие себя борьбе с хозяином этого дома страданий и смерти.

— У вас есть мальгрит? Мне кажется, в процессе обогащения у вас была возможность утаить несколько неучтенных кристаллов. Есть ли он сейчас?

— Почему ты об этом спрашиваешь, землянин? — Андреев назвал его этим отчуждающим именем, словно хотел лишний раз подчеркнуть, что Танаев не имеет права на подобные вопросы.

— Потому что подумал о том, какое действие он мог бы оказать на мой организм. Потому что хочу найти действенный способ, нечто такое, что поможет нам противостоять князю.

— Мальгрит тебе не поможет. Твой организм слишком сильно отличается от всех известных нам живых существ, на которых мальгрит способен оказывать воздействие.

— Откуда ты знаешь? Может быть, стоит попробовать? — неожиданно вмешалась Зухрин.

— У нас всего три кристалла. И они нужны тебе самой. Мы бережем эти кристаллы на самый крайний случай. Я не могу рисковать нашей единственной надеждой!

Спор неожиданно прекратился, потому что на верхней галерее, у них над головой, там, где находились гигантские конденсаторы, охлаждавшие пары содержащей мальгрит породы, послышались звуки выстрелов.

Синие шары бластерных очередей понеслись оттуда вниз, вспыхивая в самой гуще работавших у печей гномов. Ошметки маленьких, разорванных на части тел облепили соседние печи. А затем с галереи раздался голос Хронста. Усиленный мегафонами, он, перекрывая звуки выстрелов, понесся над их головами:

— Те, кто немедленно прекратит сопротивление, останутся в живых! Передайте мне навигатора Танаева, и я сохраню вам жизнь! Я знаю, что он находится среди вас!

— Кажется, здесь нас ждали… Что будем делать, командир? Может, мне лучше сдаться? — спросил Танаев, вопросительно глядя на Андреева. Теперь все зависело от решения этого человека. Глеб любой ценой готов был прекратить избиение ни в чем не повинных людей.

— Только не это! Если они добьются своего, они покончат с нами со всеми. Князь держит свое слово лишь до тех пор, пока ему это выгодно! И ты ему очень нужен!

— У вас есть оружие? Что-нибудь, кроме магических кристаллов, которые нельзя использовать тогда, когда они больше всего нужны?! — Танаев кричал, а ответ Андреева прозвучал нарочито спокойно:

— Оружие у нас есть, хотя его совсем немного, и его применение обходится нам слишком дорого. Солдаты князя жестоко расправляются с теми, кто использует против них оружие, почти никого не оставляя в живых, а пленных отправляют в лаборатории на переделку. Что там с ними происходит, ты теперь знаешь…

— Да, этого я не забуду. Рано или поздно князю придется заплатить за свои преступления. А сейчас уводи своих людей, спасай тех, кого можно спасти. Вы не обязаны ради меня жертвовать своими жизнями!

Прежде чем Танаев, не слушая протестов Андреева, успел привести свое намерение в исполнение, прежде чем он вышел на открытое место с поднятыми руками, женская ладонь легла на его плечо и на мгновение удержала на месте.

— Возьми это! Если будет очень плохо — используй. И обязательно возвращайся. Слышишь? Ты обязан вернуться! Ты принес нам надежду и не имеешь права лишать нас ее снова. — И раньше, чем он успел что-то понять и произнести ненужные слова благодарности, крохотный пакетик с зернышком мальгрита оказался в кармане его куртки.

Едва Танаев шагнул в освещенный прожекторами круг, как огонь немедленно прекратился. Выполняя распоряжение офицера, руководившего операцией захвата, Танаев неторопливо пошел к лестнице, держа пустые руки на виду у солдат.

В кабинете Хронста находились кроме него самого еще два существа. Назвать их людьми было никак невозможно, поскольку одним из них был еркширский кот, а вторым Ланвелло, существо еще более странное, хотя внешне, если смотреть издали, его вполне можно было принять за человека. Но вблизи становилось ясно, что до того, как он попал в кабинет князя, его пропустили через мясорубку, а затем не слишком удачно склеили. Возможно, так оно и было.

Все тело старого Ланвелло, искореженное и изломанное, производило впечатление чего-то неправильного, не существующего в реальном мире. А его лицо, или, точнее, морда, напоминала ослиную, впрочем, далеко не всегда, а только если смотреть справа, под определенным углом зрения. Слева же оно выглядело, как лицо обыкновенного, очень старого, уставшего человека, много повидавшего и много пережившего на своем долгом веку. Так оно и было на самом деле. Ланвелло был на корабле чем-то вроде теневого неофициального капитана. Когда князя призывали к себе внешние дела, приказы и распоряжения Ланвелло выполнялись так, словно они исходили от самого Хронста, хотя Ланвелло никогда не позволял себе впрямую подменять капитана в присутствии старших офицеров. Когда князь находился на корабле, Ланвелло выполнял роль первого помощника и заместителя, Хронст нередко прислушивался к его советам и предложениям.

Однако на этот раз их разговор не привел к согласию.

— Я уверен, его надо уничтожить, пока не поздно. Землянин узнает все больше и становится с каждым днем все сильнее, а когда он узнает о своей подлинной силе, будет уже поздно, — подвел мрачный итог своему долгому спору с князем Ланвелло.

— Хотя ты и прав, мой старый друг, сделать это я никак не могу. Слишком многое зависит от того, перейдет ли он на нашу сторону.

— Он этого никогда не сделает, особенно после того, как побывал в красной башне!

— Как знать, может быть, наоборот… Что ты на этот счет думаешь, Еркширец?

— Он ведет себя нестандартно, трудно предсказать его дальнейшую линию поведения.

— Конечно, трудно. Но тебе для того и приказали следить за ним денно и нощно, чтобы ты мог ее предсказать! Кто, как не ты, должен был собрать самые полные сведения об этом существе?

Князь недовольно приподнял свою левую, нависавшую над смотревшим в потолок глазом бровь, и кот невольно задрожал, зная, чем обычно кончался гнев его властелина.

— Я следил за ним старательно, за каждым шагом, не спуская глаз! Даже тогда, когда он не догадывался об этом! Даже тогда, когда ты прислал к нему Зухрин! Но и тогда… Трудно было понять… Я не могу сообщать тебе неверные сведения. Я не знаю.

— Да, его действительно трудно понять, потому что он не человек и в нем скрыта сила, о которой он еще не подозревает, — неожиданно согласился князь и вновь опустил бровь, прикрывая свой пылающий огненный глаз. Кот понял, что беду на этот раз пронесло мимо.

— Его нельзя запугать! Он ничего не боится, — промямлил кот, стараясь не смотреть в сторону князя, и, как вскоре выяснилось, его последняя фраза была ошибкой, потому что бровь над левым глазом Хронста вновь поползла вверх.

— Почему же, в таком случае, он сдался стражам?! Почему позволил взять себя в плен, вместо того чтобы удрать вместе с этими мерзавцами, посмевшими нарушить мою волю!

— Возможно, он боялся не за себя! Возможно, это его единственное слабое место — чувство ответственности за тех, кого он считает своими друзьями.

— Очевидно, ты прав. — Бровь князя вновь заняла свое обычное положение, и кот позволил себе перевести дыхание. — Мы попробуем на этом сыграть, а если не получится… Ты по-прежнему считаешь, что его необходимо уничтожить именно сейчас, до начала экспедиции? — Князь вновь обратился к Ланвел-ло, и тот, в отличие от Еркширца никогда не расслаблявшийся в присутствии Хронста, ответил немедленно:

— Да, мой господин!

— Что же… Я подумаю над тем, как это можно осуществить с наименьшими потерями…

Входная дверь слегка скрипнула, звук был таким, словно кто-то нечаянно придавил собачий хвост, а поскольку в кабинете князя случайностям не было места, оба его собеседника немедленно испарились в буквальном смысле. Только легкое облачко пара еще свидетельствовало о том, что эту часть пространства совсем недавно занимали тела двух странных существ.

Но когда в кабинет князя стражи ввели Танаева, даже от этого облачка уже не осталось ни малейшего следа.

— Садитесь, навигатор. Давайте попробуем продолжить нашу предыдущую, так некстати прерванную независящими от меня обстоятельствами беседу.

Повинуясь небрежному жесту князя, солдаты, сопровождавшие Танаева, немедленно удалились, и они вновь остались один на один в огромном, обманчиво пустом кабинете князя, где за портьерами шевелились и двигались тени смертельно опасных существ, в любую минуту готовых обрести плоть и уничтожить любую угрозу своему господину. Несмотря на то что Танаев отчетливо чувствовал их присутствие, он с трудом подавлял желание броситься на князя и в одном коротком броске раз и навсегда покончить со всеми проблемами. Если бы у него оставался хотя бы единственный шанс уничтожить князя ценой собственной жизни, Глеб не колебался бы ни секунды. К сожалению, он знал, что руки его схватят лишь пустоту. И еще одно он знал совершенно определенно — на этот раз из этого кабинета ему не вернуться живым.

Во рту еще не растаял странный вкус зерна мальгрита. И это было все, что он мог сделать перед предстоящим ему смертельным поединком. Хотя внешне для постороннего наблюдателя все начиналось довольно мирно. Вальяжно развалившись в своем кресле, князь добродушно кивнул Танаеву на стоявший напротив него стул и изрек в пространство, в своей обычной манере не глядя в лицо собеседнику:

— Вы обещали подумать над моим предложением, времени прошло достаточно, что скажете теперь?

— Я подумал… — Танаев замолчал на середине фразы и молчал слишком долго, словно испытывая терпение князя, но на самом деле он прислушивался к тому странному состоянию, которое рождалось в глубинах его организма. Сначала необычное тепло от проглоченного крохотного зернышка распространилось по всему его телу. Потом он услышал мощный и далекий звук, похожий на раскаты грома. Глеб совершенно точно знал, что этот звук родился в каком-то ином измерении пространства и никто, кроме него, не мог его слышать. Грохот, слишком ритмичный Для случайного звука, пытался сложиться в слова непонятного ему языка. Легкая дымка затянула окружающее, сделала его слегка нереальным, и потому он смотрел на князя со странной улыбкой, от которой у князя мороз прошелся по коже. Хронсту пришлось приложить немалое усилие, чтобы взять в себя в руки. Что-то происходило с сидящим напротив него человеком, что-то такое, чего он не понимал.

— Ваши выводы основываются на ошибочных наблюдениях. Вы видели лишь небольшой кусочек мозаики, признаюсь, не самый удачный ее фрагмент, и вы не имеете ни малейшего представления о целом, о той задаче, которую мне приходится решать, — произнес Хронст, пытаясь сфокусировать оба свои глаза на лице Танаева. Впрочем, это ему так и не удалось.

— Вот как? Подвергая пыткам этих несчастных, вы еще и решаете какую-то задачу? — Оба они продолжали непринужденную беседу, словно ничего не случилось. И только невидимый метроном продолжал с грохотом, подобным обвалу, отсчитывать оставшиеся мгновения.

— Несомненно. Вы ведь не знаете, откуда взяты все эти люди. Позвольте мне вас просветить на этот счет. Это отбросы общества, самое отребье, наркоманы, бомжи, обитатели притонов и тюрем, пациенты психиатрических лечебниц. Попав на мой корабль, они проходят определенную обработку — на первом этапе весьма болезненную. Но это короткий период — один—два дня, — потом они уже ничего не чувствуют, а через пару месяцев, перерожденные и обновленные, они возрождаются для новой жизни в совершенно ином облике. Навсегда распростившись со своими старыми пороками, излечившись от всех болезней.

— Короче, они превращаются в идеальных рабов.

— Почему вы решили, что они превращаются в рабов? Их никто не лишает свободы воли, в противном случае, от них не было бы никакого толку, и, кстати, если бы они были лишены воли, не было бы на моем корабле никакого сопротивления. Разве это не очевидно? И кроме того, разве я не дарю им в качестве платы за их страдания новую жизнь, в которой они уже не испытывают никакой нужды, никакого унижения и принуждения? Стремление к хорошо выполненной работе становится для них столь же естественным, как привычка дышать.

Я очищаю осколки бывшей Земной Федерации от скверны, от отбросов и перерабатываю эти отбросы во что-то полезное. Разве это не благо?

— Вы неплохой демагог, князь. Вы говорили, что каждый человек должен иметь право выбора, но разве у этих несчастных, которых вы распинаете на пыточных столах, разве у них есть выбор?

— Я говорил о людях. О личностях разумных, но эти существа давно лишились права так называться. Они потеряли свое лицо и то, что вы привыкли называть душой. Только после этого на них распространяется моя власть, и, разумеется, потеряв свое человеческое лицо, они теряют и право на выбор. За них начинают решать другие. Вам приходилось бывать в психиатрических лечебницах? Вы уверены, что так называемое лечение электрошоком более гуманно, чем те методы, которые использую я? По крайней мере, после моего лечения пациенты становятся полноценными личностями, а не слабоумными идиотами.

— Что-то я не заметил личностей среди тех, кто стоял у плавильных печей. Они больше походили на производственные автоматы.

— Это всего лишь первый цикл, первая ступенька к возрождению. После года работы у печей они проходят следующую стадию обработки и переходят в новую, более высокую категорию.

— Довольно, князь. Вы мастер словесной эквилибристики, но на меня вы понапрасну тратите свое драгоценное время. Я принял решение. Я никогда не останусь на вашем корабле. И если мне представится случай, я сделаю все от меня зависящее, чтобы вас уничтожить.

— Не слишком ли самонадеянно сказано, мой прозрачненький гуманоид? — Подавленная и глубоко запрятанная ярость князя, наконец, вырывалась наружу, и Танаеву очень хотелось знать, что заставляло так долго сдерживаться этого мрачного властелина, привыкшего распоряжаться судьбами целых планет. Неужели он тоже это почувствовал — волну невероятной и непонятной силы, обрушившейся на Танаева вместе со звуками?

— Как по-твоему, насколько еще хватит моего терпения?

— Это угроза?

— А ты как думаешь?

— Просто странно, что вы мне угрожаете. Я нахожусь в вашей полной власти. Несмотря на необычайные возможности тела, которое я для себя создал, не сомневаюсь, что вы можете легко меня уничтожить, так за чем остановка? Дайте сигнал тем стражам, что шныряют за вашими портьерами, и покончим с этим!

— Не все так просто, мой дорогой бывший навигатор и бывший человек Танаев. Не все так просто. Есть определенные правила, которые даже я вынужден соблюдать.

— И кто же определяет эти правила?

— А вы знаете, кто создал законы природы? Тем не менее вам приходится подчиняться им. Вы не можете прыгнуть дальше нескольких метров, потому что законы гравитации устанавливали не вы, и вес вашего тела оборвет ваш слишком длинный прыжок. Вы не сможете выдержать удар электрического разряда, превышающего определенную, не вами установленную величину, даже вы не сможете, Танаев, несмотря на все совершенство вашего тела, для вас понадобится более высокое напряжение, только и всего.

Это была новая, завуалированная угроза, и неожиданно Танаев понял, что князь его боится. Хронст тщательно скрывал свой страх, но часто завуалированные угрозы используют именно те, кто не слишком уверен в своей способности привести их в исполнение. Да и все поведение князя, его манера держаться, взгляд его разно смотрящих глаз, ни разу не встретившихся с глазами Танаева, хорошо скрываемый гнев… Так чего же он так боится? Если бы можно было это понять! Он бы использовал тщательно замаскированный страх Хронста в этом словесном поединке для того, чтобы спасти от преследования своих новых друзей. Может быть, стоит попробовать? Конечно, риск для него самого при этом увеличится, терпение князя все же небезгранично, а правила игры, те самые, который Хронст считает для себя обязательными, остаются загадкой за семью печатями, и все-таки… Чем Хронст не шутит? Вдруг подаренная ему мальгритом сила сумеет противостоять чудовищной власти князя? Глеб как мог тянул время, отодвигая неизбежную развязку, позволяя этой благословенной чужой силе пропитать каждую молекулу его искусственного тела.

— Ну так как, за мной все еще сохраняется свобода выбора, я могу беспрепятственно покинуть ваш корабль?

— Разумеется, вы можете это сделать, если хорошо представляете, что за этим последует.

— И что же?

— Самое печальное, что только может случиться с таким игроком, как вы, Танаев. Вы окажетесь вне игры. Другие будут определять течение событий во внешнем мире, событий, в которых вы уже не сможете участвовать.

Многие тысячелетия вы проспали в своем стеклянном гробу, даже не ощущая течения времени, но теперь ваш мозг проснулся, и вы сейчас плохо представляете, что означает пытка бездействием для такой личности, как вы. Какая ирония! Создать такое совершенное тело, приобрести колоссальный объем знаний — и все это лишь для того, чтобы метаться внутри закапсулированного пространства в поисках выхода, которого там не будет. Вы к этому готовы, Танаев?

— Так я могу идти? — Вопросительно глядя на Хронста, стараясь поймать взгляд его убегающих глаз, Глеб медленно приподнялся со своего места и наконец увидел в глубине отведенных в сторону глаз князя то, что давно там искал, — огненные искры гнева, готовые выплеснуться наружу смертоносным, все сметающим на своем пути пламенем. На секунду его ноги стали ватными, страх на мгновение вспыхнул в его бессмертной душе и замедлил движение. Но этого было достаточно, чтобы князь заметил неуверенность собеседника и снова попытался броситься в словесную атаку.

— Не спешите, Танаев, не спешите. Ваши опасения оправданы — эта наша беседа может оказаться последней. Так стоит ли ее так быстро прерывать? Я еще не все вам сказал на прощание.

— Что бы вы ни сказали — это не изменит моего решения.

— Кто знает? Решения принимаются на основе информации, которой мы располагаем, вы уверены, что располагаете всей информацией?

— В этом никто не может быть уверен.

— Тем более стоит меня выслушать.

— Я слушаю, князь. Я внимательно слушаю.

— Что вы знаете о мальгрите?

— Только то, о чем вам уже донесли ваши соглядатаи.

— Этого недостаточно для того, чтобы составить правильное представление о том, какое могущество может он подарить человеку.

— Я не человек, князь, и меня это не касается.

— Как знать, Танаев, как знать… — Впервые с начала этой странной беседы, полной подводных камней и скрытых угроз, взгляд князя встретился со взглядом Танаева. Князь определенно чего-то ждал от него, поставив преграду своему гневу, уже полыхавшему в нем в полную силу. И наверняка он уже почувствовал угрозу. — Я мог бы изменить метаболизм вашего организма таким образом, чтобы действие мальгрита на него стало намного сильнее того действия, которое он оказывает на существ, изначально обладающих склонностью к волшебству. Только представьте, какие возможности это откроет перед вами! Я могу вам подарить почти беспредельное могущество! Хотите стать невидимым? Летать над городами своих бывших соотечественников? Хотите вершить судьбы целых народов, творить суд и расправу над виновными по своему усмотрению?

— Даже для вас существуют законы и правила. Вы хотите сказать, что собираетесь подарить мне свободу и могущество, превышающие ваши собственные? Я не могу этому поверить, князь!

— Вы слишком недоверчивы, слишком осторожны для решительного шага, вы предпочитаете все измерить и подсчитать, но существуют моменты, когда действовать надо стремительно и импульсивно, подчинившись внутреннему порыву, иначе можно навсегда упустить свой единственный шанс. Поезд уже отошел, Танаев. У вас еще есть возможность вскочить на его последнюю платформу, но еще миг промедления, и он уйдет без вас. А вы навсегда останетесь в числе тех, кто вечно ждет возвращения своего упущенного однажды шанса.

— И для этого я должен всего лишь позволить вам забраться внутрь моего тела и предоставить возможность изменить его так, как вам будет угодно.

— Я ведь уже делал это однажды!

— То были чисто внешние изменения, не затронувшие основных структур и самой моей сути, теперь вы хотите большего, не так ли, князь, я правильно вас понял?

— Ты правильно это понял, жалкий бывший человечишка! На свою беду ты правильно это понял! — Сейчас в голосе князя уже не осталось ничего человеческого. Теперь он напоминал рычание зверя, почувствовавшего запах крови. И почти сразу же вслед за этим последовал молчаливый приказ стражам. Грязная работа всегда предназначалась им, и на их долю выпадал основной риск. Шестеро существ, напоминавших гигантских обезьян двухметрового роста, с выбеленной сединой шерстью и длинными лапами, свисавшими почти до самого пола, вышли из-за портьер.

Уничтожение неугодных князю всегда было их работой. Они предназначались для нее изначально, с момента своего создания. В их маленьком мозгу не было ничего, кроме злобы и желания уничтожить врага, разорвать его тело своими длинными и острыми, как кинжалы, когтями. Зубы, не уступающие по мощи и длине когтям, им еще ни разу не приходилось пускать в дело, не находилось достойного противника. И они не спешили. Им некуда было спешить. Жертве еще никогда не удавалось прожить дольше минуты, после того как приказ на уничтожение был отдан.

Шаг, еще шаг… Танаев попятился. Он видел, что медлительность его новых врагов обманчива, что за ней скрывается реакция, способная пресечь любую попытку к бегству. Он и не пытался бежать. Он понимал, что их спор с князем закончится здесь и сейчас. Второй попытки ему предоставлено не будет.

И все же Глеб не до конца понимал происходящее. Хотя бы внешние приличия должны быть соблюдены… Князь пошел на нарушение каких-то, не им установленных законов, о которых вскользь упоминал…

Он должен понять это сейчас, немедленно, через секунду может быть уже поздно! Пока ему помогала лишь излишняя осторожность Хронста. Каждое из шестерых вызванных им существ стремилось добраться до Танаева первым, и желание это было так велико, что они с рычанием пытались отбросить друг друга, чтобы проложить себе дорогу к жертве. В узком пространстве кабинета вспышка их бешеной ярости подарила ему несколько драгоценных секунд. Но отступать уже было некуда, его спина уперлась в стену, и последние отведенные ему мгновения истекали, убегали, как вода в песок… Одно из чудовищ, очевидно, самое сильное, вырвалось вперед, не обращая внимания на кровавые полосы на своих боках, появившиеся от когтей сородичей. От Танаева его отделяли всего два метра. Одно движение лап, одно последнее движение… Казалось, время замедлилось. Никогда еще Танаев не видел окружающее в таких подробных деталях, никогда еще его мысль не работала с такой скоростью. Он бы, наверно, мог успеть пересчитать все шерстинки на протянувшихся к нему смертоносных лапах, но думал совершенно о другом.

Мелодичный звук, напоминавший звук стеклянного колокольчика, родившийся в глубине обвального грохота непонятных слов, мягко и настойчиво раздавался у него в мозгу… Где-то он его уже слышал, может быть, там, на станции, перед пробуждением, когда случайный разряд энергии повредил один из энерговодов и открыл дорогу его сознанию… Откуда он об этом знает? Откуда он может об этом знать? А колокольчик все звенел, принося с собой давно забытую мелодию и шепот: «Ты должен произнести слова власти».

— Я не знаю никаких слов!

— Ты знаешь. И ты их вспомнишь, если не хочешь погибнуть. У тебя остается меньше одного мгновения, намного меньше! Повторяй за мной: «Призываю тебя, властелин света! Поделись своей силой с одним из твоих сынов, ибо нет у меня другой надежды и не осталось времени, чтобы прийти к тебе обычной дорогой…»

Почему он это сказал? Почему эти слова прозвучали в пространстве вокруг него, отделившись от его тела, на котором уже зияла первая рана?

Правая лапа чудовища все-таки достала его, и когти прошлись от плеча вдоль руки, которой он пытался оттолкнуть настигавшую его смерть.

Бывают мгновения, когда человек становится зрителем собственной гибели лишь потому, что его воля парализована, потому что он не видит выхода и потерял последнюю надежду… Вот только с Танаевым этого не случилось скорее всего из-за того, что неожиданный рев Хронста вернул его в реальность происходящих вокруг событий. Лишь одно-единственное слово можно было различить в этом звероподобном реве:

— Не-е-е-е-е-т!!

Правая искалеченная ударом когтей рука Танаева неожиданно потяжелела. Он ощутил в ней холодный твердый предмет и понял, что в его ладони появилась рукоятка меча, у которого вроде бы не было лезвия.

Инстинктивно, защищаясь от повторного удара лапы, он попытался отбить ее в сторону, так, словно держал в руках настоящий меч, и лапа, разрубленная невидимым лезвием, упала на пол. Фонтан темной крови ударил в Танаева, и тогда лезвие стало видимым.

Оно походило на двухметровый полупрозрачный светящийся луч, окрашенный на мгновение попавшей на него кровью чудовища и тут же вновь ставший невидимым.

Но теперь Танаев знал, что держит в своих руках Настоящее оружие. Оружие, которое привело в ужас его врагов. И не только напавших на него гигантских обезьян. Такой же, если не больший, ужас Танаев увидел на лице Хронста.

Бледный, с бешено вращающимися разноцветными глазами князь шаг за шагом пятился, пока не уперся в стену и не остановился в окружении своих телохранителей. Потом его губы шевельнулись, произнося заклятие на древнем, незнакомом Танаеву языке.

Меч в руке Танаева мгновенно потяжелел, словно налился свинцом. Всю силу своей волшбы, все, на что был способен, князь бросил против светового оружия.

Лезвие задрожало и стало медленно опускаться. Но нечеловеческая сила Глеба все еще позволяла ему удерживать запредельную тяжесть меча. Шаг за шагом он приближался к Хронсту, и шипящее лезвие, время от времени вспыхивавшее и разбрызгивавшее в эти моменты целые каскады искр, по-прежнему было направлено в грудь Хронста. И тогда князь не выдержал.

На этот раз не было никакого постепенного «истаивания», враги Глеба исчезли все сразу, и Танаев остался в кабинете один.

Если бы у князя хватило мужества продолжить молчаливый поединок, если бы он усилил наложенное на меч заклятие своим присутствием, Танаев наверняка бы не выдержал, выронил меч. Но князь сбежал, и сразу стало немного легче.

И все же слишком много сил ушло на поединок с Хронстом, а меч все еще был слишком тяжел. Танаев чувствовал, как его руки непроизвольно начинают опускаться, будучи не в силах справиться с тяжестью меча.

Не для человеческих рук было выковано это оружие, его рукоятка полуметровой длины могла бы уместиться в ладони титана, но даже в предельном усилии обеих рук Танаев с трудом мог удерживать лезвие в горизонтальном положении. Он не знал, что произойдет, если лезвие меча коснется пола, и не хотел экспериментировать.

Пока ясно было лишь одно — ему одолжили чужое оружие, и, скорее всего, на короткое время. Кто одолжил, почему это произошло? Насколько в этом событии виновато проглоченное им зернышко мальгрита? Все это он будет выяснять потом — сейчас самое главное сохранить доверенное ему оружие и выбраться с корабля.

Появление светового меча заставило князя обратиться к силам, могущество которых здесь, в их собственном доме, почти беспредельно.

И Танаев сильно сомневался в том, что сумеет удержать меч даже на протяжении того промежутка времени, который понадобится ему, чтобы покинуть корабль.

Нельзя было медлить, его силы таяли с каждой минутой, и даже меч не сможет защитить его, если князь успеет собрать воедино все свои силы и обрушится на него, прежде чем он покинет корабль.

Входную дверь кабинета он не смог разрубить — не было сил приподнять меч для удара. Пришлось направить его острие на замок и попытаться пробить засов. Лезвие вошло в металл легко, как в масло, послышалось шипение, и на месте засова появилось ровное отверстие. Отступив на шаг, Танаев толкнул дверь ногой. Ни на секунду он не мог освободить даже одну руку. К счастью, толчка ноги оказалось достаточно. Засов полностью вышел из строя, дверь распахнулась.

Стражи проходов, дежурившие перед входом в кабинет Хронста, немедленно развернулись в его сторону, схватившись за свои мечи, и сразу же бросились прочь, увидев всего лишь рукоятку его невидимого меча.

Танаев шел по коридору медленно, поворачиваясь вслед за его изгибами всем телом, с трудом удерживая равновесие. Плиты титанитового пола тяжело скрипели под его ногами. Сколько же он теперь весил, этот меч? Тонну, две? И почему он так тяжел? Неужели заклятие князя смогло изменить гравитацию внутри корабля? Но свет не должен обладать весом, а одна рукоятка, даже если она сделана из чистого золота, не может весить так много.

Если на него сейчас нападут, он не сможет защищаться. Чудовищная тяжесть меча полностью лишила его возможности маневрировать и парировать удары противника. Ему оставалось лишь идти вперед. Он словно нес перед собой тяжеленное бревно осадного тарана.

«Брось его брось… — шептал голос, — ты все равно его не удержишь, это выше человеческих сил, к чему все эти мучения — они бесполезны…» Но голос этот слишком походил на голос Хронста, и потому, стиснув зубы и сгибаясь под непомерной тяжестью меча, Глеб продолжал идти вперед вдоль коридора, туда, где, как он помнил, должен был находиться в полу люк и лестница, ведущая на нижний ярус, на котором слуги князя установили переходный тамбур, соединенный туннелем со станцией антов.

Глеб не знал, сумеет ли он протащить меч сквозь узкое отверстие люка — выяснилось, что не сумеет, но это оказалось несущественным, поскольку меч без всяких усилий прожигал себе дорогу сквозь любые преграды.

Зато теперь Танаев ощутил боль. Он уже забыл, какой она бывает, — его новое тело не знало боли, — но теперь она появилась, приглушенная, неявная, она шла от рукояти меча и все сильнее вгрызалась в его руки. Взглянув на рукоять, он увидел синие струйки дыма, поднимавшиеся от его ладоней, и понял, что рукоять раскалилась сверх всякой меры.

Время меча, время, отпущенное ему для обладания этим могущественным и страшным оружием, сокращалось с каждым шагом, с каждой секундой, с каждым ударом сердца. Нужно было что-то немедленно делать — вот только он не знал, что именно. Ввязываться в схватку с неповоротливым, как бревно, оружием рискованно, несмотря на всю его мощь, особенно, если противников будет много. Пока его выручало лишь то, что стражи проходов немедленно разбегались, освобождая ему дорогу. Но так не может продолжаться вечно. Князь не позволит ему беспрепятственно покинуть корабль.

И снова он услышал шепот, неясный, едва различимый. Но этот шепот был реален и шел от небольшого темного комочка шерсти, возникшего у него на пути.

— Смотри не урони меч! Если ты его выпустишь — все пропало. Меч достанется Хронсту, и тогда князя уже никто не остановит. Ты должен вынести меч Прометея из замка.

— Но я не могу! У меня нет больше сил! Он слишком тяжел для человеческих рук!

— У тебя нечеловеческие руки! Ну, не совсем человеческие! Ты должен выдержать! Это, может быть, самое важное дело твоей жизни!

Глеб и сам знал это, его нечеловеческая память хранила миллиарды битов информации, и в нужный момент ответы на многие вопросы возникали как бы сами собой. Но это не прибавляло ему сил. Глаза застилала радужная пелена, очертания предметов вокруг становились нечеткими, каждую минуту он мог потерять сознание и выронить меч. Огромным усилием воли он заставил себя сделать следующий шаг, потом еще один, и еще…

До выхода оставалось не так уж много… Нужно пересечь круглый зал нижнего яруса, пройти сквозь сгрудившихся у выхода стражей… Это будет непросто, кажется, эти не собираются бежать. Князь, наконец, бросил в бой все лучшее, что у него нашлось. И лишь одно поддерживало Глеба, вселяло надежду. С каждым шагом, по мере того как он приближался к наружной стене, меч становился легче.

Когда до тамбура перехода оставалось всего несколько метров, стражи, подчиняясь команде своего офицера, бросились на Глеба, пытаясь окружить его и оттеснить от выхода. Они старались не смотреть на огненное лезвие в его руках, и совершенно напрасно, потому что Глеб теперь мог себе позволить приподнять его почти на уровень глаз и создать некое подобие защиты, недостаточное, однако, чтобы обороняться сразу с нескольких сторон.

Но оружие стражей, их мечи и копья, соприкоснувшись с огненным лезвием, распадались на части, не достигая цели, и становились непригодными для дальнейшего боя.

И все равно Глеб понимал, что начинает проигрывать эту схватку. Его постепенно оттесняли от выхода, и с каждым шагом назад меч становился тяжелее, словно наливался свинцом.

Наконец, решив, что к выходу ему все равно не пробиться, Глеб резко свернул в сторону и рванулся к стене башни. Здесь ему никто не загораживал дорогу, удалось прорваться к самой стене и прижаться к ней спиной. Меч сразу же стал легче, он словно чувствовал, что за стеной кончается замок и вместе с ним власть наложенного князем заклятия.

Но теперь стражи перестроились и, четко выполняя команды своего опытного офицера, стали приближаться к Глебу полукольцом, используя с дальней дистанции метательные ножи и дротики. Эта тактика принесла ощутимый эффект. Сразу четыре метательных снаряда, один за другим, вонзились в грудь Глеба, и хотя боли он не ощущал, силы быстро стали его покидать. Стало очевидным, что к выходу ему не пробиться, и тогда неожиданно, само собой пришло неординарное и неожиданное для него самого решение…

Повернувшись спиной к нападавшим, он широко размахнулся и крест-накрест ударил по стене башни световым мечом.

Ничто не могло остановить прожигающий скалы меч Прометея, даже титанитовая броня наружной обшивки не выдержала этого удара. Рассеченные лихорадочными ударами Глеба куски обшивки выгнулись наружу и, оторвавшись, с грохотом, подобным взрыву, улетели прочь. Разность давлений внутри корабля и снаружи была столь велика, что мощный поток воздуха рванулся в проделанное Глебом отверстие.

Первым на пути этой мощной воздушной струи оказался Глеб, и удар воздуха мгновенно выбросил его наружу, сквозь дыру в обшивке. Пролетев метров пять, он ударился о землю и немедленно вскочил на ноги, вновь готовясь к обороне. Вслед за ним сквозь дыру вынесло несколько стражей, но они, попав в безвоздушное пространство, лишь беспомощно корчились на земле, безуспешно пытаясь глотнуть не существующий здесь воздух.

Глебу воздушное дыхание не требовалось вообще, но и наружным стражам оно тоже не требовалось! Гарпии, сбившись в стаю, в которой их было не меньше сорока, кругами летали над Глебом. Они собрались здесь заранее, повинуясь приказу князя, слетелись со всех башен и были готовы к нападению.

Не теряя не секунды, эти кровожадные бестии, выставив перед собой смертоносные когти, ринулись на Глеба. Световой меч не произвел на них ни малейшего впечатления. Похоже, этим искусственным тварям, выведенным в лабораториях князя, вообще был не знаком страх смерти.

Они ринулись на Танаева сверху, все разом, но, к счастью для Глеба, меч, оказавшись снаружи, потерял почти весь свой вес — заклятие князя за пределами замка перестало действовать.

И все же меч Прометея, при всей его разрушительной силе, оставался достаточно тяжелым и неповоротливым в человеческих руках. А проклятые гарпии атаковали слишком стремительно — Глеб едва успевал отражать их атаки, завертев над головой огненный круг, в который превратилось лезвие меча.

Обугленные остатки тел гарпий сыпались сверху черным дождем, но крылатые чудовища и не думали прекращать атаку. Убедившись, что сверху Танаева достать практически невозможно, они резко изменили тактику.

Глеб не знал, руководил их действиями кто-то из подручных Хронста или бестии сами были достаточно умны, — сейчас его эти отвлеченные вопросы совершенно не интересовали, потому что, разделившись на три группы, гарпии возобновили атаку. Одна группа, продолжая атаку сверху, не давала Глебу возможности ни на секунду опустить меч, а две другие в бреющим полете, стелясь над самой землей, попытались достать его сбоку.

Необходимо было немедленно найти какое-то укрытие, чтобы защитить хотя бы спину, но вокруг был лишь голый камень, оплавленный дюзами хронстовского корабля во время его посадки. Оплавленный камень… Это сочетание двух слов подсказало ему хорошую идею — выжечь в камне углубление, что-то вроде узкого окопа, в котором он мог бы укрыться, вот только для того, чтобы воплотить этот замысел в жизнь, необходимо было время, свободное от непрерывных атак сверху, — хотя бы пару минут, — но не было у него этих минут… И он продолжал рубить мечом, пытаясь одновременно отражать атаки со всех сторон и понимая уже, что надолго его не хватит. То одна, то другая тварь успевала полоснуть его своими когтями, прежде чем меч разделял ее на две обуглившиеся части. Силы постепенно оставляли Танаева.

Во время напряженного рукопашного боя пространство словно смыкается вокруг бойца, остается лишь небольшой круг, равный замаху меча, внутри которого он должен видеть каждую мелочь, чтобы успеть отразить очередной выпад и нанести ответный удар. Того, что происходит за пределами этого круга, боец не видит.

А на корабле Хронста между тем развивались события, от которых зависела судьба Танаева и многих других людей.

Весть о том, что князь Хронст не выдержал поединка с землянином и позорно бежал от него, распространилась по кораблю с быстротой молнии, приводя в уныние верных Хронсту слуг и вселяя радость в сердца его пленников.

Как это часто бывает, восстание вспыхнуло стихийно, раньше, чем планировали его организаторы и подготовители. Руководители сопротивления вынуждены были на ходу приспосабливаться к опережавшим их планы событиям.

К чести Андреева, он сумел быстрее всех остальных руководителей подпольных групп оценить происходящее и распорядился немедленно раздать все имеющееся в тайниках оружие. Вслед за этим последовал приказ: захватить и попытаться вывести из строя все переходные лифты и тамбуры, чтобы затруднить стражам возможность быстрого перемещения по кораблю.

Затем была предпринята попытка захвата оружейной и внешних батарейных комплексов, к сожалению, не увенчавшаяся успехом. Ланвелло, возглавивший руководство стражами и внутренними командами, быстро сориентировался в ситуации и постепенно брал инициативу в свои руки. Ему удалось полностью изолировать нижние ярусы башен, захваченные бойцами сопротивления, и теперь под его контролем находились все жизненно важные центры корабля.

Сидя в кабинете князя, перед огромным экраном, на который передавалась вся информация, он отдавал короткие приказы, направляя ударные группы на самые важные участки схватки и постепенно тесня заговорщиков к самым нижним, энергетическим отсекам. План его был прост и потому имел все шансы увенчаться успехом. Он собирался загнать восставших в помещения энергетических комплексов, закрыть переходные тамбуры и затем выпустить из магнитных ловушек небольшую порцию высокотемпературной плазмы, чтобы разом покончить со всеми проблемами.

Это ему почти удалось. Отчаянное сопротивление продолжалось лишь в районе зеленой башни, но с каждой минутой оно слабело, и отряды стражей медленно продвигались вперед, к последнему, еще открытому тамбуру. В неспешности их действий чувствовалась полная уверенность в собственной победе. Слабо вооруженные, не подготовленные к длительному бою отряды повстанцев уже израсходовали большую часть боезапаса своих немногочисленных энергетических ружей и теперь вынуждены были шаг за шагом отступать к последнему рубежу, обороняясь только мечами.

И в этот момент, когда до победы оставалось несколько коротких шагов, экран перед Ланвелло мигнул, и его пространство заняло увеличенное на всю стену лицо Хронста.

— Что здесь происходит, капитан?

— Восстание, мой господин! Но мы уже справились с этой проблемой, через несколько минут заговорщики будут уничтожены!

— Меня не интересуют ваши внутренние проблемы! Что с землянином? Вы схватили его?

— Ему удалось вырваться наружу. Он сумел пробить мечом титана наружную обшивку и теперь сражается с башенными стражами в нескольких метрах от корабля.

— Почему вы до сих пор не уничтожили его огнем корабельных батарей?

— Повстанцы блокировали энерговоды, мне не удается подать питание на наши батареи.

— В таком случае, немедленно поднимайте корабль и превратите землянина в пар струей реактивной плазмы!

— Но, мой князь! Если я начну процедуру старта, это позволит повстанцам вновь взять инициативу в свои руки. Я буду вынужден отозвать свои отряды. У нас не хватает людей, и большинство технического персонала сейчас сражается с повстанцами!

— Меня не интересуют повстанцы! Только эта тварь с мечом Прометея в руках имеет для меня значение. С повстанцами мы разберемся позже, немедленно поднимайте корабль!

И, наконец, наступил момент, когда Глеб, теряя устойчивость, пошатнулся от пробившегося сквозь его защиту удара. Еще один такой удар, и он не устоит на ногах. Образ великана, прикованного к скале, на мгновение возник перед глазами. Орел терзал его печень долгие, долгие годы, но великан, которому принадлежал меч, оказавшийся сейчас в руках Глеба, не сдался и не попросил пощады.

«Но ведь он был титаном, а я всего лишь человек!» Эта мысль не оправдала его в собственных глазах, а возникшее видение на какие-то мгновения помогло собраться с силами и отразить очередную, одновременную атаку сразу трех летающих чудовищ.

Однако гарпиям не было конца. Все новые и новые стаи летели от башен в сторону сражения, словно стаи ворон слетались к полю павших.

И вдруг все кончилось. Повинуясь внезапному сигналу, все гарпии одновременно повернули обратно к кораблю.

У Глеба не было времени раздумывать над тем, почему это произошло. Воспользовавшись представившейся передышкой, он лихорадочно рубил камень у себя под ногами и успел-таки вырубить квадратное углубление почти метровой глубины, когда со стороны корабля долетел оглушительный и слишком знакомый рев — началась продувка стартовых двигателей, и навигатор Танаев прекрасно знал, что должно последовать вслед за этим.

Князь решил обратить свою злобу и ярость в струю огненной плазмы, чтобы наверняка и без всяких проблем покончить с человеком, посмевшим бросить ему вызов.

У Танаева оставалось еще минуты две до того, как корабль оторвется от поверхности планеты и встанет на огненный, все разрушающий под собой столб.

«Бежать к станции?» — мелькнула на секунду мысль. Но это было бесполезно. Один раз князю уже удалось разрушить станцию, которая в тот раз была исправна, и все ее защитные системы оказались бессильны пред ним. Сейчас это просто груда мертвого стекла. Нет, станция ему не поможет, только он сам мог решить исход поединка… Какого поединка? Что он может сделать с громадой корабля, если тот обрушит на него с километровой дистанции столб своей реактивной струи? На таком расстоянии световой меч окажется бесполезным. Во время схватки Танаев познакомился с его возможностями и знал, что предельная длина светового лезвия — два метра.

Но под аккомпанемент этих похоронных мыслей он продолжал рубить и жечь породу на дне своего шурфа. Даже если ему удастся углубиться в камень на два метра — даже если на десять, — после отвесного удара реактивной струи от него не останется и пепла.

Корабль проснулся от долгой спячки. По всему его огромному корпусу пробегали волны незатихающих вибраций, и под днищами его огромных башен медленно пробуждались упрятанные там вулканы. Старт приближался, и вместе с его приближением сокращались последние секунды жизни человека, которого в далеком прошлом звали Глебом Танаевым.

Никогда раньше Глеб не занимался бессмысленным делом в тот момент, когда его жизнь висела на волоске. Никогда раньше, так почему же теперь он не может остановиться? Почему его руки снова и снова, подчиняясь упрямому приказу сжавшегося в комок боли и ярости сознания, продолжают рубить дно этого проклятого и совершенно бесполезного шурфа?!

И вдруг из глубин его необъятной памяти всплыло одно-единственное слово: «Сапрон». Ничего не значащее для постороннего слово — для него оно означало жизнь! Потому что именно здесь, у него под ногами, проходил туннель, проложенный этим агрегатом от земного корабля к станции антов.

Он знал о нем, а князь, уже приподнявший свой корабль для последнего завершающего удара, ничего не знал о туннеле, и именно в этом заключалась единственная надежда Танаева на спасение. Теперь снова все решали оставшиеся у него секунды.

Нужно было успеть прорубить не меньше трех метров коренной породы, чтобы пробиться к потолку туннеля. Он помнил все — глубину залегания и азимут простирания туннеля — эти данные, перекачанные из управляющего блока агрегата компьютером станции антов, перешли в его необъятную память.

И он успел. В последние секунды метровый блок породы у него под ногами, подрезанный со всех четырех сторон, не выдержав собственного веса, рухнул вниз вместе со стоявшим на нем человеком. Короткий полет сквозь раскаленную яму и последовавший за этим удар едва не лишили Танаева сознания, но, даже потеряв ориентировку, ослепленный и обезумевший от боли, которую вроде бы его тело не должно было чувствовать, но, видимо, и для него существовал определенный порог разрушений, за которым начиналась боль, Танаев продолжал ползти вдоль туннеля в противоположную от станции сторону, каждую секунду ожидая появления огненного столба плазмы у себя за спиной. И, в конце концов, этот огненный столб ударил сквозь проделанную в потолке туннеля дыру и, отразившись от пола, превратившись в огненную волну, медленно стал догонять уползавшего от него человека.

Реактивные струи ударили в то место, на котором, за несколько секунд до этого, стоял Танаев, только там его уже не было.

В считаные доли мгновения плазменная струя расплавила камень материнской породы, и вязкая масса каменного расплава запечатала проделанное Танаевым отверстие, спасая его от прямого удара нестерпимого жара.

Но и того огня, который успел проникнуть сквозь проделанное в потолке отверстие, оказалось достаточно, чтобы Глеб потерял остатки измученного болью сознания. Для него снова наступила ночь, в которой нет места ни чувствам, ни воспоминаниям.

Очнулся он от того, что кто-то лохматый толкал его в бок и скрипучим, сердитым голосом произносил в самое ухо:

— Долго ты еще так собираешься валяться? Давно пора обедать!

Способность Танаева видеть в темноте помогла ему сориентироваться, хотя он и не сразу вспомнил, что произошло и где он находится. Ему мешал вернуться в его теперешнюю реальность этот скрипучий, недовольный голос — ну не могло его быть в запечатанном наглухо туннеле! Не могло, и все!

— Как ты здесь оказался?!

Кот некоторое время не отвечал, вылизывая свою морду и перестав обращать на Танаева драгоценное внимание. Наконец, он все же соизволил произнести:

— Если очень нужно, я могу перемещаться в континууме.

— В каком континууме? Что за чушь ты мелешь? Ты что, наглотался мальгрита?

— В пространственном континууме. А что касается мальгрита — у него отвратительный запах. К этой дряни я даже близко не подхожу. К тому же ты сам его наглотался.

— Тогда объясни, как ты здесь оказался, и перестань молоть чепуху, иначе не будет никакого обеда.

— Обеда все равно не будет, потому что никакой жратвы у тебя здесь нет, а как отсюда выбраться — ты не знаешь.

— Мне сейчас не до шуток: или ты отвечаешь на мои вопросы, или можешь проваливать!

— Вот так всегда. Такова черная неблагодарность этих людишек. Я, можно сказать, рискую из-за него жизнью только потому, что однажды он назвал меня другом, и вот такова встреча! — Кот сел и театрально всплеснул передними лапами, изображая отчаяние.

— Как ты сюда попал? — вновь спросил Танаев, и на этот раз по его тону кот понял, что шутки действительно пора кончать.

— На корабле, после того как ты спугнул князя, возникла страшная заваруха. Повстанцы захватили все нижние отсеки. Началась стрельба, и всем все стало до лампочки. В этих условиях я решил смыться и присоединиться к своему другу, который попал в довольно незавидное положение. Где, кстати, твой меч?

— Не знаю. Он исчез, как только я провалился сквозь потолок в этот туннель.

— Не огорчайся. Это великий меч. Когда-то он принадлежал Прометею. Он появляется раз в тысячу лет в том месте, где равновесие порядка нарушено. Он избрал тебя своим хранителем, и теперь каждый раз, когда обстоятельства потребуют этого, он будет к тебе возвращаться. Ты сумел его удержать во время поединка с князем, и отныне вы принадлежите друг другу.

Танаева сейчас мало волновали проблемы великих мечей. Он попытался приподняться и обнаружил, что тело вновь слушается его, а боль исчезла. За то время, пока он лежал без сознания, его тело полностью регенерировало, залечило все раны. Благо тепловой энергии внутри туннеля было для этого вполне достаточно. Вот только от его одежды остались лишь жалкие обгоревшие ошметки, местами прочно вплавившиеся в кожу.

— Хватит себя ощупывать. Тебе пора подумать, как отсюда выбраться и раздобыть для меня обед.

— Выбраться отсюда невозможно. Разве что князь передумает и вернется за нами.

— Князь считает тебя погибшим. И это лучшее из всего, что сегодня произошло.

— Видишь ли, Еркширец, я провел на этой планете достаточное количество лет, чтобы понять — сбежать с нее невозможно.

— Но дыра в пространстве расширяется, континуум восстанавливается, очень скоро твоя индивидуальная черная дыра превратится в обычную планету.

— Что мне с того? У меня нет корабля, чтобы отсюда выбраться.

— У нас есть корабль.

Несколько секунд Танаев внимательно смотрел на кота, решая, как ему отнестись к услышанному.

— Это твоя очередная шутка? Не слишком удачная, учитывая наше положение.

— А как, по-твоему, я сюда попал?

— Я тебя об этом спрашивал раз двадцать! И ты в ответ нес какую-то чепуху о передвижении в мировом континууме.

— Разумеется, мы двигались в континууме. Иначе просто не бывает. Я говорил, что на корабле началась большая заваруха, воспользовавшись этим обстоятельством, я украл у князя шлюпку. Мне самому шлюпка, разумеется, не нужна, я могу перемещаться в пространственном континууме без транспортных средств. Но я подумал о своем друге.

— Где она?!

— А как ты думаешь, я мог бросить ее на открытой местности, где локаторы хронстовского корабля засекли бы ее в мгновение ока? Мне пришлось ждать, пока князь удалится на достаточное расстояние, и лишь потом садиться. Я даже подумал вначале, что ты меня не дождался, но, как видишь, все обошлось.

В этом сообщении было одно странное обстоятельство, которое не осталось незамеченным Танаевым, — не мог кот управлять космической шлюпкой. При всех своих необычных способностях — не мог! Можно было поверить, что ему удалось ее украсть — в конце концов, в аварийных обстоятельствах старт спасательной посадочной шлюпки осуществляется нажатием одной клавиши, — но совершить на ней посадку на поверхность планеты он определенно не мог. Тогда что же все это значит?

И страшное подозрение обдало холодом Глеба. Это существо, назвавшееся другом, запрограммировали и создали специально для подслушивания и доносов. Такая особенность должна была закладываться в соглядатая на генетическом уровне, во время преобразований в княжеских лабораториях. Какая красивая, соблазнительная легенда! Заманить его в ловушку с помощью сказки о шлюпке и взять тепленького, безоружного, не подозревающего подвоха. Что может быть проще?

— Показывай! — рявкнул Танаев. — Показывай свою шлюпку!

— Как ты понимаешь, посадить ее в туннеле я не мог, придется выбираться наружу.

— Хватить паясничать! Показывай дорогу.

И кот показал. Примерно через шестьсот метров туннель вышел на поверхность планеты в том месте, где когда-то стоял «Сапрон». Холода Глеб не чувствовал, светлое пятно на небе значительно увеличилось, и теперь свет звезд проникал с темного небосклона, заставляя ближайшие обломки скал отбрасывать легкие, словно нарисованные карандашом на сером листе бумаги тени.

Ничего здесь не изменилось за все эти бесчисленные годы. Разве что пыли прибавилось. Планета по-прежнему казалась мертвой и безжизненной.

— И где же шлюпка?

— Я должен был ее спрятать так, чтобы локаторы дальнего наблюдения корабля не смогли обнаружить место посадки. Вон за той скалой нашлось подходящее место, подойдем поближе, и ты ее увидишь.

Разумно. Слишком разумно и предусмотрительно для беспечного кота, больше всего заботившегося о том, чтобы набить свой необъятный желудок. Но если он не ошибся, если засада действительно существует, она должна быть именно в шлюпке.

Что же… Здесь есть один нюанс — спасательная шлюпка невелика, больше пяти человек в нее не всунешь, и вряд ли эти пять человек справятся с ним Даже с безоружным. Разве что сам князь пожаловал…

Открывать стрельбу с дальней дистанции им тоже не резон. Больше всего на свете князь хотел заполучить меч Прометея, а убив Танаева, он потеряет его навсегда. Существовал единственный способ заполучить меч — заставить его хозяина бросить или выронить его — этот жест означал отказ от владения мечом, и после этого хозяином оружия становился тот кто первый его подберет.

Но сначала нужно сделать так, чтобы меч вновь появился в руках Танаева — для этого требовалось не так уж и много. Смертельная угроза его жизни — вот все, что для этого нужно.

«Откуда я все это знаю?» — спросил себя Танаев и понял, что знание пришло к нему вместе с оружием, которое и сейчас было с ним, невидимое и неощутимое обычными чувствами, оно было здесь, готовое при первых признаках опасности выйти из нереальности.

До скалы, на которую указал кот, оставалось метров двести открытого пространства, и Танаев прошел их, стиснув зубы, каждую секунду ожидая выстрела, несмотря на все свои мудрые рассуждения. В конце концов, после всех событий на корабле, после его успешного бегства князь мог отказаться от мысли завладеть мечом и решиться на уничтожение его хозяина. Тело Танаева, почти неуязвимое для обычных пуль, было весьма чувствительно к высокой температуре. Значит, это будет бластерный выстрел.

Но расстояние до скалы постепенно сокращалось, и теперь Танаев увидел, наконец, контуры шлюпки, притаившейся в ее тени.

— Сейчас я у них на прицеле, как на ладони, сейчас самое время…

Но выстрела все не было, и он сделал сначала еще один шаг по направлению к шлюпке, затем десять, а затем и вовсе остановился рядом с легкой лесенкой, ведущей от ее закрытого наглухо люка к поверхности планеты. Танаев попытался представить, как кот карабкался по этой металлической лестнице, между ступенями которой было не меньше метра, и скептически усмехнулся. Он молча стоял перед шлюпкой, ожидая дальнейших событий. Он сделал свой ход, и теперь оставалось лишь ждать.

Лестница, ведущая в небо или в никуда? Скоро он получит ответ хотя бы на этот вопрос.

Минут через пять люк распахнулся, и на лестнице показался человек в легком скафандре. Всего один человек — без оружия. Этого Танаев не ожидал, в это он не сразу поверил и, разумеется, не мог узнать этого человека, — затененный шлем мешал рассмотреть лицо, хотя его невысокая, ладная фигурка неожиданно заставила сердце, которого у Танаева вроде бы не было, забиться так сильно, что от волнения перехватило дыхание, которого, особенно здесь в безвоздушном пространстве, уж точно не должно было быть.

Но прошло несколько секунд, и руки женщины обвили его шею, а холодный, покрытый инеем шлем прикоснулся к его щеке.

— Зухрин… наконец узнал он пилота и услышал ее шепот, усиленный динамиком скафандра:

— Я ведь обещала встретиться с тобой еще раз, при более подходящих обстоятельствах… Я всегда держу свое слово.

Через пару минут все трое уже сидели внутри шлюпки. И Танаев получил возможность вновь полюбоваться освобожденным от шлема лицом женщины, прекрасней которого ему не доводилось видеть. Когда прошли первые восторги встречи, когда были произнесены первые, сбивчивые слова, когда; наконец, Танаев нашел в себе мужество извиниться перед Еркширцем за мелькнувшее у него подозрение в предательстве, все трое приступили к обсуждению важнейшего вопроса: что же им делать теперь?

Резервов топлива и жизнеобеспечения на маленьком космическом корабле, который, по сути, представляла собой спасательная шлюпка, было не так уж много, но после расчетов, проделанных Танаевым на ее бортовом компьютере, выяснилось, что они вполне смогут дотянуть до того места, где когда-то находилась столица Земной Федерации и сама планета Земля, по словам князя, давно уже не существующая.

Для Танаева вопрос о том, куда им следует лететь, не существовал в принципе, но приходилось считаться с мнением своих спутников. В конце концов, от принятого решения будет зависеть их жизнь. Изменить маршрут они уже не смогут. Все запасы шлюпки будут израсходованы к тому моменту, когда она достигнет орбиты Земли.

После недолгого обсуждения общее решение было принято.


Двадцать девятого августа в году две тысячи пятом от начала космической эры на небосклоне Земли вновь вспыхнула невидимая доселе звезда имени навигатора Танаева. Это событие привлекло внимание всех крупнейших обсерваторий планеты. Впервые они смогли наблюдать постепенное исчезновение черной дыры и ее превращение в обычную звезду.

Однако это событие, получившее огласку лишь в узких астрономических кругах, вскоре было полностью вытеснено сообщением, попавшим на первые полосы всех крупнейших телеграфных агентств.

Разрешение на посадку запросил неизвестный космический корабль, пилот которого назвался легендарным именем человека, статуя которого стояла в самом центре проспекта космонавтов…


Оглавление



  • Загрузка...

    Вход в систему

    Навигация

    Поиск книг

    Последние комментарии