Нескорая помощь или Как победить маразм (fb2)

- Нескорая помощь или Как победить маразм (и.с. И пришёл доктор...) 1.11 Мб, 321с. (скачать fb2) - Михаил Сергеевич Орловский

Настройки текста:



Не/скорая помощь или Как победить маразм

Всем настоящим

медработникам

посвящается


Экземпляр № _____


Научно-юмористическое издание

на соискание учёной степени

Доктора медицины.


Или профессора какого-нибудь

Университета.


Или почётного члена

Российской науки.


Или, на крайний случай,

Нобелевской премии…


доктор =М.С.Орловский=




Решил Господь на день стать участковым врачом.

Заезжает к нему в инвалидной коляске пожилой дед.

Бог рукой провёл — старик встал и пошёл.

Выходит из кабинета. Очередь его спрашивает:

«Ну, как новый терапевт?» Дед отвечает:

«Да так себе. Даже давление не померил».

Анекдот

ПРЕДИСЛОВИЕ

Приветствую тебя, малый и старый, большой и седой, умный и рабочий, простой и приезжий! Здравствуй, милый моему сердцу читатель!

Поздравляю тебя, о несравненный! Ты выдержал первые две книги моей трилогии и при этом не потерял интереса, взявши третью часть, нахально потеснённую предыдущим романом. Поздравляю! Эта рукопись обещает не стать разочарованием. Ведь она тоже несёт эпохальный ураган острословия с недюжею примесью медицинского шарма.

Как можно сразу догадаться по обложке, данный раздел трилогии посвящён людям на колёсах и их ближайшему окружению. Но не боись! Это не наркоманы и не тяжелобольные люди, глотающие лекарства пачками, которые в нашем мире из-за их округлой формы именуются не иначе как колёса. В книге вы встретитесь с обычными врачами, фельдшерами, диспетчерами, регистраторами и иными сотрудниками «Скорой помощи». А также с пособляющими им коллегами приёмных отделений стационаров и травмпунктов, бригадами неотложной помощи и прочими учреждениями и организациями российского здравоохренения.

Именно они безгранично спешат на выручку, стоит только набрать на телефоне заветное «03». А если не спешат, то, значит, кончился бензин, сломался автотранспорт или, что случается чаще, их задерживают проблемные на голову товарищи, которые на самом деле уже далеко не товарищи. Но об этом чуть позже.

Снова в повести мелькают совершенно реальные персонажи, и, как показала практика, замена одной буквы в фамилии действительно говорит о многом. Так что не пугайтесь, если вы узнали себя, хоть и в фамилии вам пришлось поменять совершенно все буквы. Прошу не злиться на автора, а провести работу над ошибками и постараться исправиться. И сделать оное как можно скорей, а то ещё и фельетон какой-нибудь намалюют.

Кроме того, персонажей в повести мне удалось вывести крайне близко к оригиналу не столько благодаря своему дерзкому изложению, сколько при пособничестве окружающих меня людей.

Ведь именно их мнение учитывалось, обобщалось, проверялось и, наконец, окончательно оформлялось. Если бы не окружение, автор бы писал просто: «тряпка» или «душка». А здесь такие исчерпывающие характеристики!

Опять же, в повести полно сленга и, на первый взгляд, опечаток. Вот тут прошу помнить, что почерк врача хоть и неразборчив, но всё- таки не безграмотен. Так что любые ляпы продуманы и выползают наружу специально, так сказать, по глубокому расчёту. Ну и естественно, что писатель в который раз пренебрёг кавычками, иначе только бы одни они и мелькали.

Самоцелью издания данной книги являлось не только расширение кругозора и поднятие настроения окружающим гражданам, но и попытка трезво показать, насколько тяжёл и неблагодарен труд оперативного медика. Разумеется, недоверчивые читатели могут сказать, что вот опять врачебная солидарность, будут покрывать своих. Мол, в нашей медицине всё якобы чудесно. Сказать-то могут, но тут же жестоко ошибутся. Дело в том, что в славном городе Петербурге в последнее время появилось крайне много купленных дипломов. Купленных не в смысле того, что человек купил экзамены, а в смысле, что он вообще не обучался в медицинской школе. Да, да. Михалыч тоже в шоке. В нашем Царстве всё всегда продаётся. И профессии, и звания.

Одно только «но». С подобными парамедиками у меня никакой солидарности нет и быть не может. Ведь исключительно настоящий врач помнит свою самую главную заповедь «Не навреди» и всеми силами старается помочь направо и налево, в меру своих возможностей. Он ведь не всесильный, может и ошибаться.

Не Бог, конечно же.

Вроде бы.

Вместо предыстории ЗАБИРАЙТЕ

Её халат уже не пах свежестью. Слюни, чихи, сопли и т. д.

Утро начиналось обычно. Сегодня доктору Наталье предстояло очередное дежурство на любимой подстанции городской «Нескорой помощи». Водитель Сашка да она — вот и вся нехитрая бригада неотложки. Утро было тихим и безоблачным, и Наталья, уходя из дома, прощалась с родными на сутки. Никто не знал, что и в сутках может быть больше, чем двадцать четыре часа.

Первые вызовы носили самый что ни на есть обычный характер: инфаркты, инсульты, животы и прочая рядовая патология. Первые неприятности начались ближе к вечеру. Так было всегда. Как только пробивало шестнадцать часов и врачи покидали свои рабочие места, больные сразу вспоминали, что им необходима медицинская помощь и стремились попасть в опустевшие стационары.

Трудности начались с прекрасной женщины, под сто восемьдесят килограмм веса, которая уже полгода как лежит, отекает, а лечиться в стационаре никак не хочет. И вот около восьми часов вечера к ней наконец пришло согласие. Вместе с согласием объявилось и желание набрать «03». Приехали. Собрались на госпитализацию. А дальше? Такой вес не только не поднять, а даже с места сдвинуть затруднительно. Вызвали водителя, соседей и попёрли. Врач на подстраховке. С пятого этажа «хрущёвки». Бабка была готова несколько раз свалиться на лестницу, но между третьим и четвёртым этажом она удачно схватилась за перила, а между вторым и первым ей помогли почтовые ящички, добросовестно прикрученные пятидесятыми шурупами.

Сдав тело в стационар, медработники помчались на следующий вызов. Тяжёлая больная уже четвёртые сутки терпела сильные боли в сердце. Дотерпела. С обширным инфарктом и отёком лёгких её поволокли в клинику. В этом месте некоторым товарищам может подуматься, что больную действительно поволокли, в прямом смысле этого слова, по асфальту. Однако данным словом автор пытался выразить лишь то, что дорога к больнице оказалась не столько долгой, сколько медленной. И дело не в том, что водитель не хотел надавить на газ, нет. Просто, несмотря на одиннадцатый час вечера, славный город на Неве всё ещё задыхался в автомобильных пробках.

Ни мигалки, ни звуковой сигнал не были должным образом восприняты автолюбителями ночного города. Некоторые из них даже на перекрёстках умудрялись махать кулаками: «Куда прёшь? Не видишь, мне зелёный!»

Как следствие подобных перекрёстков, Сашка ругался матом и вспоминал всевозможных матерей, какие только существуют на этом белом свете. Разумеется, бабульку они передали уже почти совсем в остывшем виде.

Приехав на станцию около часа ночи, Наталья почувствовала накопившуюся усталость. Она дошла до койки и захотела раздеться, но, расстегнув две пуговицы и обнажив декольте, упала бессознательно и крепко уснула.

Не прошло и пятнадцати минут (а в её сознании, может, и секунд), как диспетчер растолкала спящую и вручила ей вызов. Часы только что пробили два. Схватив сумку и водителя, Наташа выдвинулась к больному.

Пациент оказался выходцем с Кавказа, о чём свидетельствовала чёрная шевелюра и горбатый нос. Однако на тот момент Наталья думала, что для неё, как для настоящего врача, национальностей не существует. Расспросив о жалобах, она стала собирать анамнез и осознала, что они всё-таки существуют.

— Давно ли себя плохо чувствуете? — сострадательно спросила врач.

— Да ужэ трэтый дэн будэт, — признался захворавший.

— А что же вы раньше за помощью не обратились, а только ночью? — для формальности спросила Наташа, привыкшая к таким терпеливцам, но в душе уже ими замученная, как шприц Жане, набранный до отказа.

Чаще всего на подобный вопрос больные отвечают стандартно: «Извините, думал, пройдёт. Не хотел в больницу». Горный же товарищ выпалил без обиняков и сразу:

— А вам не всё равно! Не вызывал и всё.

Тут-то доктора и перемкнуло. Раз — и щёлкнул тумблер. Наташу прямо понесло. Такого выступления ещё не видел ни один более- менее известный театр Российского Царства. Она открыла пациенту широкие перспективы будущего. Южанин в ярких красках узнал о том, что если ему плевать на кучу разбуженного народа, то в такой ситуации он может наткнуться на ответные чувства. Затем о том, как будет ему всё равно, какой препарат она вколет в полупопицу, и ещё шестьсот слов из запаса своего обширного докторского словаря. А когда при осмотре ещё обнаружился и запах алкоголя изо рта, она высказала и остальные пятьсот двадцать семь слов и даже добавила что-то из латыни.

После возвращения на базу ближе к рассвету доктору всё-таки удалось поспать порядка трёх с половиной часов. Но к восьми утра на горизонте появилась очередная неприятная новость. Позвонила заведующая из больницы, где Наталья работала по совместительству, и попросила (здесь: рекомендовала, приказала) выйти сегодня на смену в приёмник, так как доктор, который работал также через сутки, был увезён после последнего дежурства с инфарктом. На вопрос Наташи, хочет ли заведующая ещё один инфаркт, так как она после суток на «скорой», последняя сказала, что нет, никак не хочет, а очень хочет увидеть её в ординаторской. По доброте душевной после тридцати секунд уговоров Наталья выкинула белый флаг.

В приёмнике поначалу всё шло спокойно, и ей удалось поспать ещё пару часов. Каторга началась после шестнадцати пополудни, когда основной медицинский состав выпорхнул из своих насиженных ординаторских. Тут же пациенты на отделениях вспомнили, что у них появились новые жалобы; ну и домашние больные тоже не хотели отставать, ввиду чего потихонечку начали прибывать. А врач-то один!

Завал получился ближе к ужину. На фоне заполненной смотровой привезли двух больных: мужика с инфарктом и бабку без ног, но с тромбоэмболией. Наталья стала их осматривать, параллельно вызвав реаниматолога. В это же время бежит невролог: «У меня у больного давление ноль на ноль». Здесь же звонят с ЛОР-отделения — женщине плохо. Было ощущение, что дежурного терапевта хотят разорвать на тысячу маленьких Наталят.

Консультируя заплохевшую по телефону и дав команду неврологу вспомнить-таки реанимационные мероприятия, доктор стала решать с подошедшим из реанимации коллегой, кого они возьмут в палату интенсивной терапии. Место там было в единичном экземпляре.

— Смотри. Мужик с инфарктом, молодой, но стабильный. А бабка с тромбоэмболией, пожилая, но тяжёлая, — доложил реаниматолог Наталье.

— Хорошо. Давай бабку, что-то она мне не нравится, — с высоты своего опыта заключила вставшая перед нелёгким выбором и, уже обратившись к бабке, добавила: — Ничего личного.

На том и было порешено. Девочка в реанимацию, а мальчик на диван. Да-да, дорогой читатель, в коридор. Я же писал — одно место в реанимации. И всё.

Если вы никогда не встречались с диваном в коридоре, то могу вам написать, что удовольствие это сомнительное. Нет, если вы решили просто посидеть на нём, дабы дать уставшим ногам несколько минут покоя, то это одно дело. А если вы решили на нём полежать, да ещё без белья и подушки, но с повреждённым сердцем, то это уже совсем иная ситуация. Хотя, как показала практика, по- настоящему тяжёлому больному всё равно, где лежать. Этим успешно пользуется наше руководство, закрывая больницы и сокращая бесплатные места.

Вот так, за инфарктами и поступающими больными, проскочила полночь. Закончив работу, наша врач хотела уже отбиться, но тут снова позвонили с ЛОРа. Мужик задыхается.

При осмотре выяснилось, что у него рак лёгкого, задыхается он давно, и прогресса никакого нет. Лечение назначено, но ему стало скучно, и в час ночи, до боли в сердце, захотелось увидеть дежурного терапевта.

Почти никакая, Наталья спустилась в приёмник. Её встретили бегающие по стене синие зайчики «нескорой помощи». На пандусе стояла машина.

— Что везём? — поинтересовалась близкая к коме доктор.

— Мальчик с инородным телом в горле, — ответили «скорики», — бутылочная крышка.

— А-а, к ЛОРам, — протянула Наталья, но про себя отметила, что мальчик уж больно плох.

Эту мысль полностью подтвердил прибежавший отоларинголог:

— Крышки в горле нет, — как бы успокоил он и тут же ударил: — Она в пищеводе.

Наталья, знавшая, что рентген-кабинет сегодня не работает, сразу оценила всю трагичность ситуации. Не отходя от тела, объясняют ситуацию коллегам со «скорой» с просьбой отвезти мальчишку в другой стационар. Последние не сопротивляются и звонят в Бюро госпитализации. На том конце провода в шоке (начмед не поставила в известность город, что в четверг и субботу ввозная больница сидит без рентгена):

— Дайте ответственного по больнице, — просят в Бюро.

По привычке ответственным почему-то все считают дежурного терапевта.

— Я такая же ответственная, как и вы, — сопротивляется Наташа.

ЛОР хватает трубку.

— Что у вас за больница такая? — слышит он диспетчера.

— Да это у нас вся страна такая! — чуть ли не кричит лорик.

Но в Бюро сопротивляются. Док, понимая, что бюрократические проволочки могут стоить жизни юноше, наседает, как Наполеон на Москву. Через двадцать минут приёмник празднует победу — больной спасён, и «нескорая» уезжает.

Наталья, вздохнув дважды, направляется в ординаторскую, отбиться. На полпути ей преграждает дорогу ниоткуда возникшая троица: девушка, юноша и тётенька. «Схватив» терапевта, они спрашивают про отца, который поступил с аппендицитом. Наташа, помнившая данного пациента по консультации от хирургов, спокойно разъясняет родственникам, что вот «аппендицит», ничего сложного. Хирурги оперируют всю ночь по очереди. Когда возьмут его — неизвестно. Результаты операции — утром и т. д. Троицу такие разъяснения устроили ровно наполовину.

— А можно мы будем каждые два часа к вам заходить и узнавать? — с невинными глазами спрашивают они.

— И всех будить? — интересуется терапевт.

— Ну да. А что? Мы же волнуемся, — совершенно беспечно объясняют родные.

Между строк прочиталось: «А нам плевать, что мы будем будить кучу народу. Если мы не спим, то никто не спит». Для Натальи люди, не уважающие чужой заслуженный отдых, — уже не люди. Она только было открыла в возмущении рот, как её позвали на отделение. Монолога не получилось.

На отделении её ждал труп. Бабушка не дотянула до своего девяностопятилетия каких-то полтора месяца. Покойную положили на каталку, полностью накрыли простынёй и повезли в морг. Проезжая приёмник, Наталья чуть было не врезалась каталкой в не по поводу волнующуюся троицу. И тут старшая из этой банды на свою беду уткнулась в катящую каталку доктора, еле дышащую в конце долгих суток: «А… а… это…» — она указала перстом на торчавшие пятки.

В этот момент прошедшую сорокадвухчасовой рабочий день и находившуюся уже как минимум в другом измерении Наташу переклинило. Она остановилась, как бы набирая воздуху, и сказала: «Да, это он. Забирайте»…

Жена упала в обморок, невестка заплакала навзрыд, а сын отвалил челюсть. Это немного вернуло Наталью, и она добавила:

— В смысле, труп это… Бабка. Причём не ваша, — утвердительно закончила она и устало поехала в морг.

Ты прости меня..

Ты прости меня, край дорогой,
Уезжаю я, Север, не с тобой.
И не вспомню я больше тебя,
Ждёт меня там другая земля.
Не Париж это и не Стокгольм,
Не бушует в краю этом шторм,
Еду снова к тебе навсегда,
Петербург стал родным для меня.
Извини, что кидаю тебя,
Как же я отрицаю спеша
И полярную тьму, и тот круг,
За которым нет жизни, мой друг.
Твой покров симпатичен и мил,
И меня он когда-то манил,
И природа звала, и цветы,
Как шальной, собирал я грибы,
И по сопкам коренья искал,
Словно ястреб во сне я летал,
Изучал заполярный ландшафт
И, конечно, людей местных склад.
Но стоит непроглядною мглой,
Беспробудной морскою стеной
Между мной и тобою толпа,
Из военных, Родная Страна.
Не пущали меня помогать
И здоровье людям возвращать,
Но, надев снежно-белый халат,
Выхожу я к вам всем в аккурат.
Приходи ты лечиться ко мне.
Все проблемы у нас в голове,
Обещаю лечить я тебя,
Дорогая Россия моя!


Все события и персонажи в этой повести натуральные.

Любое совпадение с реальными людьми случайно,

но случайность есть прямое следствие закономерности.

ВВОДНАЯ, или АНАМНЕЗ

Давно уже не служили три товарища: Михалыч, дядя Слава и Лёлик.

Наконец-то удалось красиво начать повесть.

А ведь на самом деле давно не служили. В смысле рядом с военными. Распрощавшись с флотом и будто сбросив с усталых плеч якорь, все трое вновь вернулись обратно в славный город на Неве. Город уже переименовывали в четвёртый раз (с Петро- в Ленинград и на Петербург), и теперь никто не мог точно сказать, как он всё-таки называется: то ли Валяград, то ли Вовка-сити, то ли ещё как. Название крылось где-то рядом, и было придумано в честь одного из императоров. Но как и жители Сан-Франциско именуют свой город Фриско, так и граждане Северной столицы именовали Вовку-сити по-иному и на обычно задаваемый вопрос: «Вы где живёте?» отвечали просто: «В Путенбурге». И все сразу понимали, где это, многозначительно вздыхали и с лишними расспросами больше не приставали.

К моменту увольнения трёх товарищей оказалось, что к Санкт-Путенбургу (сокращённо СПб) стянулись свежие силы бывших начмедов. Уволилась большая половина славного курса двухсотлетнего выпуска Медико-императорской акамедии. Они заполонили город, словно мухи на болоте (мухи — потому что военно-морская форма одного с ними цвета, чёрного; на болоте — так как чудный город Путенбург именно на нём и был построен. — Примеч. авт.). Поскольку, кроме того как врачевать, товарищи ничего не умели, а есть всё же хотелось, они и направились в Медицинское управление с целью скорейшего трудоустройства и незамедлительного оказания квалифицированной помощи жителям болотного поселения.

Шёл август. Какое время года зачиналось неизвестно.

В городе на Неве стояла крайне обманчивая погода.

Вызов № 1 РАЗРЕШИТЕ ПРЕДСТАВИТЬСЯ

Вы нас не ждали, а мы припёрлись.

Из классики

Итак, первый наш товарищ Михалыч. Отчество у него было другое, Сердеевич, а Михалыч сложилось от имени.


Михалыч. Представитель одной из половин человечества (сильной или слабой — непонятно, так как на последних испитаниях оказалось, что женщина сильнее, но у мужчин больше мышечная масса). После службы в Сооружённых силах стал ещё мягче и спокойнее. Оптимизм увеличился втрое. Рост не изменился — без восьми два. Опытен. Хитёр (в хорошем смысле этого слова). Клятву Врача России не давал, о чём свидетельствует запись в дипломе, вернее, отсутствие записи, поскольку разочаровался в клятвах. По статистике, больше всего обещания нарушают те, кто их даёт: Иуда, Тамерзлан, отец Владимир, многие начальники, судьи, милиция, а также около миллиона досрочно разведённых семейных пар и не меньшее число акушеров, обязующихся «никогда не давать абортивного пессария». Пробел с клятвой в биографии Михалыча, однако, никак не помешал ему превосходно лечить больных людей. Имеет сразу две специальности: семейный эскулап и сердечный докторишка. Кроме того, в душе по-прежнему остаётся военно-морским врачом. Как у любого смертного есть куча недостатков, которые с лихвой перекрываются его вездесущей добротой. По-прежнему не курит. Женат. Если вы когда-нибудь его увидите, то не надо коленопреклонства и свистопляства. Достаточно просто улыбнуться.


Вот он попал служить в больницу, в приёмник, а «скорой» мог любоваться лишь из окна или с пандуса. Больница товарища сокращённо обзывалась ГБ. История умалчивает правильную трактовку данной аббревиатуры. Мы полагаем, судя по его работе, что это где-то вроде «Гниющее Бунгало».

Новая больница имела малые размеры, но почти все, кто жил в ней, считали себя альтруистами. С такими мизерными зарплатами (даже не зарплатами, а стипендиями, или, точнее, компенсациями на проезд и бытовые услуги — обещал же правдивую повесть) подобное было отнюдь не удивительно. И все как один щеголяли значками неизвестной благотворительной организации. Маленькие такие значочки, что крепятся на левом кармане, носили жители этой больницы (кто не носил, тот находился в руководстве и денюжку грёб лопатой). И не уходили в походы они. И не оставляли камни свои, так как камень с души не так-то просто и снять. И ночевали внутри стационара они. А с утра приходил командир. И звали его Главврач. И видел он, что остались после дежурства тела. И купюры у поступивших бабулек тоже остались. И брал он наличность (прокуратура до сих пор подозревает, что и золотишком тот не брезговал). И говорил с нею. И повезло ему, что милиции рядом не было (а то и с ними делиться бы пришлось). И плакал Главврач. Такая вот всемирная история городской больницы ГБ.

Ну а как же наш товарищ? Вылизанный и начищенный до блеска, прибыл он к командиру славной больнички, открыл дверь (вернее, она уже была открыта, как будто его ждали), вошёл и тут же утонул в клубах феромонного аромата, выпускаемого Главврачом.


Главврач. Она. Спокойная. Так кажется поначалу. Успешно умеет пускать духи в глаза, чем и пользуется весьма результативно. Характер отсутствует. Завистлива. Чуть стервозна. Старших уважает, только если это полезно для бюджета. Исключительно невежлива. Смена настроения с частотой восемь раз в минуту. Считает, что есть только два мнения — её и неправильное. Присутствует какая-то долька и положительных качеств, которые с лихвой перекрываются внеземной злобой. Как о человеке лучше всего говорит её фамилия — Дуровцева.

Status localis. Среднего роста. Пропорции тела не соблюдены: живот обгоняет бёдрышки. Очень комплексует по поводу веса, в связи с чем пьёт таблетки «Антижир» и пытается отвлечь внимание навешанными как на ёлку побрякушками. Глаза безликие. Внешне, возможно, симпатична: пользуется спросом у мужчин, особенно пациентов гериатрического отделения. Сердце, скорее всего, присутствует, но из всех стандартных функций выполняет лишь одну — перекачку собственной крови. Последняя же смертельно ядовита (так что, вампиры, берегись!). Не курит, что легко компенсирует алкоголем. Обувь неуставная, сорок четвёртого размера. Замужем, но и это не помогло. Специальность: гинеколог. Ну что ещё можно сказать о старой склочной особи, которая пытается выдать себя за деву, когда о ней все уже сказали сухие факты? Дуровцева — самый жестокий и бесчеловечный сотрудник больницы. Она способна ласково улыбаться тебе, а в голове рисовать упоительную картину твоих кишок, привязанных к карнизу. Выдам вам тайну: в детстве маленькая Главврач планировала стать Тёмным Правителем Вселенной, а когда выросла и осознала, что нае…алово, то стала просто бессердечным монстроидом, попутно отравляя существование буквально каждому, кому повезло жить с ней на одной территории. Жена Дуровцева — это та тётка, которая заправляет тебе кровать, когда ты в три часа ночи встаешь по-маленькому. Причин своих поступков никому не объясняет, виной тому — опять-таки вынесенная из юности мания величия. Вообще жить с ней можно, если тотально абстрагироваться и убрать из дома всё холодное и нарезное оружие.


Зашёл Михалыч в кабинет и встал как истукан. Мол, любуйтесь на меня, товарищ главврач, потому как флотский доктор в приёмнике, всё равно что пионер на субботнике. Весь день из г. на не вылезает, и копейки с… у…поением получает.

Через сплошную парфюмерную завесу товарищ различил «скромное» содержание кабинета. Посередине стоял массивный стол с примыкавшим к нему комодом рябинового цвета. На стене красовались ручной работы обои, привезённые из далёкой Италии. В противоположном направлении, лицом к обоям, расстелилась политическая карта Путенбурга. Ближе к окну отчётливо вырисовывались очертания самого главврачёвского тела. Над головой последней висела абсолютно свежая фотокарточка, на которой Дуровцева по-свойски обнималась с Главным Пубернатором (в народе просто Пубарх) — Валентином Матвиенко. Возможно, имевшие место следы «фотошопа» или лёгкого монтажа тем, кто входил в кабинет, были незаметны. Ничуть. Даже вблизи, под микроскопом или лупой. Главврач и Пубернатор знали друг друга давно и слыли любовниками.

Стоит, значит, вновь прибывший перед начальницей по стойке «смирно», молчит как партизан, поскольку сразу же по приходу успел не только представиться, но и задиктовал дату и место своего рождения. Прошла минута. За ней вторая. Лишь жирная чернобровая муха, летавшая вокруг хрустальной люстры восемнадцатого века, нарушала тишину замолчавшего кабинета. Наконец, сидящая за столом старшая докторша воскликнула:

— А может, проставиться надо, товарищ… э… да? — хотя на самом деле она хотела вместо «проставиться» сказать «раздеться», уж больно ей молодой доктор понравился. Как это там в романах пишут? Любовь с первого взгляда?..


NB! На самом деле в этом месте автор поскромничал. В реальности главврачу хотелось прыгнуть на стол и сорвать с себя халат, блеснув чудесными ажурными колготками, которые она надевала специально по средам (у всех нас есть какие-нибудь скрытые желания, разве нет?). Михалыч же красавцем не был (как многим подумалось): так, рядовой человек. Но начальнице уж шибко захотелось просто свежей плоти, настолько сильно её тошнило от регулярных пожилых ухажёров. Конечно же, опомнившись, свои чувства Главная моментом погасила.


Михалыч не заметил хищного блеска в глазах оппонентки и безвозвратно упустил все флюиды и мысленные поползновения в свой адрес, как наивный ребёнок, теряющий крупную рыбу во время своей первой рыбалки. Да и никто бы не заметил. Собеседница умела держать эмоции.

Однако заматеревший после Северного флота так, как врагам и не снилось, он не растерялся. Практически без паузы после поставленного вопроса академик пошутил по-военному:

— Я не возражаю, Татьяна Виктоговна. Проставляйтесь. — И, вспомнив фразу из кинофильма «Кавказская пленница», добавил: — Алкоголики — это наш профиль.

Пропустив данные фразы мимо ушей (но в душе пожалев, что бесследно ушли как минимум два по пол-литра), новый главврач его, атипичная представительница своего класса, томно посмотрела на диплом собеседника (это книжечка такая с корочкой) и вопросила (из-за прямоты речь её не изменена, и общий смысл почти сохранился):

— Извините-ка, товарищ, на каком основании у вас клятва Врача Всея Руси на алтарь медицины не принесена? — хотя сама в своё время даже диплом с опозданием получила.

Дорогой товарищ отвечает (когда ещё подобным образом пошутить удастся):

— Гражданка начальник. Находясь в столь преклонном, я не побоюсь этого слова, предпенсионном возрасте, вы до сих пор не знаете, что клятвы даются лишь для того, чтобы их потом нарушать?..

Дальнейший ход беседы записи не поддался, так как главврач, в своё время сделавшая кучу абортов, вдруг неожиданно осознала, в чей камень этот огород. С её рта незамедлительно посыпалась непереводимая игра слов с использованием местного маталекта вперемешку с латынью, мало похожей на саму латынь. Закончился вышеозначенный монолог приказом: «Свободен» и закрывшейся дубовой дверью. И вот стал Михалыч вроде как неврологом или проктологом, или нет — дежурным терапоидом, хотя и в первых двух дисциплинах разбирался не хуже Боткина и даже чем «энцефалопатия» от «парапроктита» отличается прекрасно представлял. Специальность у него была «военно-морской врач», если помните.


После командира Михалыч сразу же познакомился со своей заведующей. Узнав её имя, он моментально понял: эта женщина добрая и по линии жизни семейным счастьем не обделённая, что имело решающее значение для работы. А звали завприёмником просто, легко и по-медицински: Вена Летальевна.

Рабочее же помещение юного терапоида находилось на самом отшибе больницы, чтоб им так. И на плане оное место совсем не значилось вследствие убогости и длительной протухлости. Только для начальства помещение существует, покуда туда можно впихнуть хотя бы одну дополнительную кушетку. И называлась эта территория просто: «Смотровая № 2».

Выйдя из смотровой (а точнее, из шока от смотровой), наш товарищ решил заглянуть в процедурный кабинет, именующийся среди персонала не иначе как «процедурка». Честно скажу: зря он такой шаг опрометчивый сделал. То оказался удар ниже пояса. Сильный удар. А всё потому, что на непросторных полках шкафчика для неотложной помощи академик обнаружил скудные останки своих помощников. Их осталось немного: три флакона «натрии хлориди» по ноль девять процента 200,0, «анальгини» два миллилитра по десять в пачке, столько же «димедролу» и коробка с таблетками.

Немного поизумлявшись, что Мухосраньск далеко, а снабжение прежнее, Сердеевич вспомнил рассказы своего тёзки — Михаила Афанасьевича Булгакова. Тогда, в 1917 году последнего прислали в забытую Богом сельскую больничку. Но там, в отличие от ГБ, находилось всё, а если дословно: «не было только птичьего молока». Вздохнув, товарищ мой непроизвольно посмотрел на календарь, как бы ища у него поддержки. Да нет, всё верно — идет две тысячи седьмой год. Двадцать первый век на носу! И уже давно. Взгрустнувший Михалыч глубоко в душе всё-таки понадеялся, что к семнадцатому году всё наладится, и вышел из процедурки.

В общем, друг наш сразу стал перенимать опыт работы. Только перенимать его оказалось не у кого (врачей в ГБ категорически не хватало). Тогда, вспомнив былое, он пошёл в ординаторскую, прикрепил на входную дверь табличку с известным лозунгом:


СВОИМ ВИЗИТОМ ТЫ МЕШАЕШЬ МЕДИЦИНСКОМУ РАБОТНИКУ


открыл учебник и на протяжении длительного времени стал заниматься благотворительностью, поскольку докторская зарплата в Царстве начислялась скорее в статусе «смехотворная», нежели «маленькая».

Однако, как оказалось впоследствии, увиденное представляло собой лишь цветочки. Любые трудности меркли перед тем, что в больнице практически никогда не находилось свободных мест, поскольку часть коечного фонда сократили, а другую — перевели в платные палаты. И вот, уже ближе к восьми часам вечера, в приёмнике начинали скапливаться груды тяжёлобольных. Их можно было складывать штабелями, сортировать блоками или скручивать в копны, так как открытого пространства в единственной смотровой практически не оставалось (потолок не в счёт). И лежали пациенты сидя, и медсестра меж тел, как могла, проползала. А «скорики» всё складывали и складывали. И ужаснулся Михалыч, и вздохнул горько: «Да так ведь можно и туда, к Создателю. Ежели чрез врата тёзка пропустит».

Вот тебе и скорая помощь.

Вызов № 2 НЕШТАТНЫЙ СОТРУДНИК

Собака — друг человека.

Людская истина

Помимо смотровых, клозета, процедурки и заведующей, Михалыч познакомился с остальным коллективом, которым выпала честь трудиться на благо здоровья человечества. Они пыхтели вокруг, принимали больных и мыли полы.

Возможно, некоторые скептики усмехнуться: «Хе, так уж и человечества». А мы им скажем: «Да, действительно на благо». Ведь кроме пяти миллионов славный город на Неве постоянно подвергается набегам жителями других земель, островов и континентов. И далеко не факт, что все застрахованы от каких-нибудь бед и могут заручиться гарантией невозможности попадания в нашу скромную больничку ГБ.

Итак, Михалыч познакомился с коллективом. Помимо санитарок, медсестёр и сестры-господыни (так незатейливо обзывалась сестра- хозяйка), Михалыча заинтересовала регистратор. Но не внешностью заинтересовала. Нет. Ведь товарищ наш любил свою жену. Интерес крылся в другом. Регистратор оказалась настоящей кладезью Человека. Звали её Ирина, но в приёмнике все обращались к ней не иначе как Дочь Вождя. Такое великое обращение крылось в фамилии Ирины, которая у неё появилась после замужества: Крупская.

Человек, хорошо изучавший историю родного Царства, отлично помнит, чем славна данная фамилия. А если он не помнит, то мы ему подскажем: именно такую фамилию носила главная родственница одного самопровозглашенного политического деятеля, Надежда Крупская. Некоторые же помнят его не как деятеля, а как тирана своего времени. И был это не кто иной, как Владимир Ильич Ленин (ой, это кличка, конечно же, Ульянов), которого друзья по партии называли не иначе как Вождь, что лишний раз доказывало: человек свято хранит лучшие традиции индейцев племени майя.

Только Надежда оказалась родна Вождю не как дочь, а как супруга. Однако медрегистратора Ирину всё же называли «Дочь Вождя», а никак не жена.


Ирина. Среднестатистический регистратор. Так кажется поначалу. Отличный человек. Характер улыбчивый. Несмотря на отсутствие медицинского образования, довольно достоверно разбирается в болячках и не только может расшифровать электрокардиограмму, но и представляет, чем болезнь Крона отличается от синдрома раздражённого кишечника. Однако главный талант заключён в умении рассказывать. За сорок минут её монолога вы можете и расплакаться, и рассмеяться последовательно. Открытый бы ею театр одного артиста гарантированно собирал бы приличные аншлаги. Ещё она большой альтруист, даже больше, нежели Михалыч. По секрету: зарплата медрегистратора ниже прожиточного уровня. Давно бы ушла из ГБ, но кто же отпустит Душу отделения. Не курит. Замужем. Расплата за благотворительность: периодическая экстрасистолия.


И был у Ирки помощник. Этот товарищ работал совсем бесплатно. Вес — семьдесят килограмм, окружность груди — сто четырнадцать сантиметров. В общем, добротный породистый ротвейлер. Хорошая для своей масти, ласковая собака. Верный пёс.

Звали помощника хитро: Фон-Клайд Морсан Бехеравт Фон Шпильке. Хозяева же, в целях сбережения своих языков от нежелательных переломов, именовали Морсана просто Дуся (хоть он и был мальчик, а не девочка, как многим почудилось).

Здесь опять читатель может заметить якобы погрешность в словах автора. Почему вдруг писатель указал в отношении собаки человеческие значения, а не «кобель» и «сука», как смотрелось бы более правильно с литературной точки зрения. Однако автор может напомнить, что повесть создавалась максимально реально. А истина лишь в том, что последнее время собаки стали более человечны, нежели сами люди, в отношении которых мы частенько слышим вышеуказанные литературные эпитеты.

Но вернёмся всё-таки к Дусе. В настоящее время к лохматому сотруднику уже все привыкли, а вот поначалу немного удивлялись, местами даже шарахаясь от такого чудесного медработника.

Когда-то, при старом главвраче, в приёмнике располагалась не одна смотровая, а четыре. Правда, пост и ординаторская как класс отсутствовали. Поэтому на ночлег медперсонал упаковывался в какую-нибудь из смотровых. Чаще всего подобной чести удостаивалась первая смотровая, лидер по чистоте и благоприятности. Перед отбоем Дуся заходил в одну из смотровых, которую в отсутствие больных кварцевали, и подолгу смотрел на ультрафиолетовую лампу. Своим гипнотическим синим цветом она его словно очаровывала и манила. Пёс так и стоял, пока спохватившаяся хозяйка не оттаскивала его вон и не укладывала спать.

Посреди ночи бригада «Скорой помощи» привезла очередного пациента. Привыкшие ко всему, ступив на пандус приёмника, они расслабились. Пошаркав по коридору, по привычке поместили привезённого в одну из смотровых и пошли сотрудников приёмника искать, дабы талон с документами передать. Открывают дверь временного спальника и утыкаются в мирно сидящего ротвейлера, который уже давно занял свой пост, едва заслышал подъехавшую машину. Немая сцена продолжалась секунд десять. Теперь уже проснувшийся (до этого его только подняли, а разбудить забыли) врач «скорой», не отрывая глаз от Дуси и заметив шевеление на кушетке, тихо пролепетал: «Понятно. Девочки, мы дедулю в четвёртую посадили. Направление и паспорт там же». Дверь аккуратно закрылась, бригада незаметно уехала.

Дуся пошёл принимать дедулю.

Вызов № 3 ВЗАИМОВЫРУЧКА

Человек до того является живым, пока не доказал обратного.

Медицинское

Вот так шерстяной товарищ помогал нам дежурить по приёмнику. Он ходил кругами и всюду совал свой прелестный чёрный кожаный нос. А походка его не имела ничего общего с собачьей. Она носила оттенок сугубо специфического характера: Дуся откровенно шаркал когтями по полу. И порой, как-нибудь в ночи, когда он делал обход отделения, на это частенько реагировали оставленные в смотровых больные. Они явно слышали звук шагов и на возникший шум жалобно и несколько суховато звали Дусю: «Сестра». Конечно, уставший сотрудник не понимал, что обращение адресовано ему и поэтому, не останавливаясь, продолжал свой путь дальше.

К сожалению, в то время, когда Михалыч нарисовался в приёмнике больницы, Дуся уже совсем почти не дежурил. Пенсия. Однако, как оказалось в самое ближайшее время, другие сотрудники также обладали животными качествами и в трудную минуту с лёгкостью приходили на помощь молодому доктору.

По закону жанра случилось подобное в одно из первых дежурств. Стояла тёплая, но ничего не обещающая осенняя погода, и с деревьев только-только начали спадать одинокие красные листья. Они летели, точно парашютисты, толкая друг друга в воздухе, и мягко падали на ещё зелёный травяной настил. По асфальту катился ветер, а ещё тёплый воздух врывался в просторный вестибюль приёмного отделения.

Вместе с воздухом в приёмник стали просачиваться машины «скорой помощи» и их несчастные подопечные. Везли самых разнообразных пациентов в достаточно ощутимых количествах. В этом потоке совершенно тихонько поступила худенькая бабушка с довольно не критическим диагнозом: «Кишечная непроходимость». Бабушка вела себя молча, не жаловалась, а лежала спокойно и лишь периодически общалась с находящейся подле неё внучкой.

Медсестра Вера Дивановна, опытный сотрудник с полувековым стажем (хотя ей ещё и не исполнилось пятидесяти), завела историю болезни, сняла ЭКГ, измерила давление и пошла заниматься вновь прибывающими больными.

Возможно, дотошный читатель в очередной раз попытается докопаться: «Как так у медсестры стаж может обгонять возраст?» А я хочу ответить: «С лёгкостью». Ведь у подводников год идёт за два, так и медики имеют право на досрочную пенсию. Правда, на эту пенсию и жить-то нельзя, но не это есть суть нашей повести. Кроме того, один и тот же опыт разные люди могут получить за различный промежуток времени. Так и Вера Дивановна была настолько пропитана профессией, что от медицины её уже начинало подташнивать.

Однако именно огромный опыт последней и помог разглядеть спустя пять минут, что больная с «непроходом» как-то не дышит и вообще уже открыто остывает.

Не создавая паники, Дивановна подходит к Михалычу и говорит: «Михаил Сердеевич, там, похоже, бабульке хирургической совсем плохо. Гляньте». Товарищ мой, разглядев между словами «плохо» и «гляньте» тяжёлую пациентку, идёт в смотровую и обнаруживает самый настоящий труп. Минуя агональное состояние, бабуля напрямую отправилась на небеса.

Вскрикнув про себя, дежурный доктор судорожно начинает соображать, что бы сделать. Искусственное дыхание — не так поймут. Массаж сердца — поздно. Но всё же несколько раз он на грудную клетку надавил и даже пару рёбер сломал, из чего стало окончательно ясно, что больная уже никогда не оживёт. Однако умерший в приёмнике — это огроменный косяк! Людям же не объяснишь, что человек умирает и с этим иногда ничего не сделаешь. А потом раздуют: ага, вот тебе и больница. Не помогли.

Но терапевту всё ещё не хотелось заниматься формальностями, тем более при живом, находящемся здесь же хирурге. Михалыч шепчет коллеге: «Пишите посмертный эпикриз, пожалуйста». Хирург же, глянув на лежащее тело, чуть не подавился: «Да какой посмертный! Я больную не видел. Чё вы мне её подсовываете?» И уходит. Михалыч, сознавая, что неприятность тяжёлым бременем ляжет на всю больницу, говорит обеспокоенной родственнице, которая уже услышала, что её бабуля умерла, но до конца ещё в сие не поверила: «Сейчас в реанимацию повезём. Попробуем спасти». С этими словами он и выкатил каталку к лифту, взяв в помощники санитарку.

Любопытный читатель может спросить: а зачем лифт, если реанимационное отделение должно находиться рядом с приёмником? А я им могу ответить, что в нашем Царстве всё верх ногами или, другими словами, задом наперёд. Причём, как оказалось, у гражданских ситуация более аховая, нежели у военных. Если у последних, как вы помните, реанимация находилась на третьем этаже, то в больнице Михалыча её умудрились запихать аж на шестой.

Однако вернёмся в приёмник. Товарищ мой вызвал лифт, а сам делает вид, что выслушивает сердцебиение и с умным видом считает пульс. Собака-лифт как бы не торопится. Бабушка остывает. Родственница стоит рядом, ситуация становится критической. И тут Михалыч замечает, что санитарка потихоньку, незаметно, ногой начинает трясти каталку. По инерции вместе с каталкой, только чуть с большей амплитудой, трясётся умершая. Ну, вроде как живая. Друг мой несколько успокоился и говорит внучке: «Да вы присядьте. Щас всё сделаем». Одновременно с усевшейся в кресло дочкой распахнулись двери лифта. «В реанимацию! Срочно!» — крикнул товарищ показательно громко, что его стало слышно не только во всём приёмнике, но даже на пандусе.

Поднявшись на шестой этаж, товарищ мой позвал реаниматолога и объяснил ситуацию, кончив цитатой из фильма «Белое солнце пустыни»: «Мертвому, конечно, спокойней, да уж больно скучно».

Коллега-реаниматолог, глянув на тело, лишь спросил тихо:

— Рёбра-то хоть сломал? А то на вскрытии не похвалят…

— Конечно, сломал, я же ещё помню патолого-анатомические показатели качественных реанимационных мероприятий, — ответил Михалыч. — Пошли писать помощь, — потянул он за рукав коллегу.

— Пошли… — согласился коллега.

Через тридцать минут мой товарищ спускался вниз и соболезновал: «Мол, примите наши… Мы старались и так далее».

На вскрытии, кроме двух сломанных рёбер ничего не нашли (здоров!). Как и положено в таких случаях, в эпикризе написали: «Острая коронарная смерть». И закрыли тело.

Вызов № 4 СЛАВА

Работа не самое приятное занятие,

но ведь надо утром куда-то идти.

Следующий наш товарищ прибыл с флота почти сразу же за Михалычем. Звали коллегу на разный манер, но среди друзей он именовался просто и по-родному — дядя Слава.


Дядя Слава. Лучший наш медик и товарищ. С третьего курса ночевал в больницах города на том или ином хирургическом отделении. В двадцать один год сделал свою первую резекцию желудка. Весел. Справедлив. Требователен к себе и к другим. Хамство не принимает ни на каком уровне. Дважды делал замечания начальнику Акамедии, после чего перестал ходить в наряды. Клятву Врача России не давал по тем же убеждениям. Женат. Претензий к жизни нет (просьба не путать жизнь и наше существование).


Дядя Слава угодил на целую (ну, ладно, приврал, немного покореженную) «скорую помощь», которая 365 дней в году, но не весь год, находилась в разъездном положении, то есть на вызовах. То, что она «скорая», становилось ясно из двух положений: технического паспорта этой самой «помощи» и по её внешнему виду. А должность у него оказалась совсем неблагодарная. Она так и называлась — ДСП (дословно — Доктор Скорой Помощи, но начальство, почему-то, думало «Для Служебного Пользования» или даже «Древесно-Стружечная Плита»).

Вот Славик, в отличие от Михалыча, мог любоваться больными и всякими их ненормальными, шизофреничными и истеричными родственниками воочию, лишь оставалось на вызов приехать и — любуйся, не хочу. Заходил я к нему на «скорую». Дух захватывает! Столько там всяких ящичков, и все они пустые, что меня просто до сих пор эмоции переполняют и по самое горло захлёстывают. Надо же было первую помощь создать, а лекарства не положить.

Хотя, держа руку на сердце, можно смело утверждать, что один чемоданчик дяде Славе всё же выдали. Открыв его, он тоже почему-то вспомнил Афанасича (Булгакова) и сразу заподозрил: с таким арсеналом далеко не уедешь. А может, даже и вообще с места не сдвинешься.

Славик, ввиду своего пролетарского происхождения, тоже не стал открывать дверь ногой в каюту заведующего, а вежливо постучал. При светской беседе товарищ мой, в отличие от Михалыча, сразу понял, чего от него хотят, и, достав из-за пазухи досрочно припрятанную (с Флота) бутылку, радостно вручил её начальнику.

Разумеется, старослужащие фельдшера и водители пытались озадачить моего товарища различного рода розыгрышами: например, чем-то вроде пришивания находящегося под простынёй к матрасу во время ночного дежурства или подсыпки пургена в чай. Но все же читали (я не побоюсь этого слова) известного медика и знают эти доисторические приколы. А что-нибудь новое придумать — тут уж нет, измученный вызовами ум накладывает на это критические ограничения. Как говорил его старпом: «Пришибки!»

Тем не менее Слава, любивший добрые медицинские шутки, перед тем как лечь спать, над входом в опочивальню ведро с водой подвешивал, и чашки незаметно менял. И не только менял, но ещё и «фуросемида» подливал и ключ от туалета прятал. В итоге как-то в воскресенье он всем обувку перетасовал и униформу перевесил. После трёх часов примерок никто его больше не пришивал и слабительного в кофе не замешивал.

В общем, стал Вячеслав врачом «скорой помощи». Чемоданчик в зубы — и вперёд на вызовы. Вызовы, как и водится, начинались в одиннадцать утра и заканчивались ближе к рассвету. В промежуток с восьми до одиннадцати пациенты обычно спали и про болячки свои забывали. Именно в эти минуты на станции можно было спокойно попить чайку, сделать в купленной на общак микроволновке горячий бутерброд и даже немного вздремнуть. После указанного выше времени редкий момент, чтобы хоть одна бригада оставалась в расположении «03».

Касательно бригад — хорошего тоже не напишешь. Начнём с того, что их тупо не хватало. А на тех подстанциях, где хватало, вскрылась другая проблема — неукомплектованность. Вот у дяди Славы как раз оказалась неполная бригада: он и водитель. Параллельно дежурил фельдшер. Третий автомобиль также значился фельдшерским и на этом всё. Ещё двух бригад, положенных по штату, никогда не существовало. Товарищ наш об этом знал, впрочем, как и о других подводных камнях. А их возникало немало. Один из первых вызовов как раз и доказал что подобные вещи в нашей практике действительно существуют.

Вызов № 5 ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ

Вечерело.

Народное

Первое утро августа выдалось по-путенбургски холодным. Несмотря на плюс тринадцать градусов, летающих в воздухе, зябкость и унылость ощущались во всех членах, суставах и сухожилиях человеческого тела. Закутавшись в лёгкую курточку, дядя Слава проскочил проезжую часть, пролетел тротуар и, будто вирус гриппа, проник в метро. Подземка по обычаю источала тепло. Пахнущие посетители утренней электрички плотно прижимались друг к другу, отчего не только чувствовался дух рабочего класса, но и можно было совсем не держаться за поручни. До боли знакомые запахи закрались Славику в нос. «Всё-таки лучше, чем на вызовах», — подумал про себя мой товарищ и мгновенно уснул, повиснув, словно макака, на поручне.

Он всегда спал похоже. Хронический недосып и вечная усталость ни на шаг не покидали моего стойкого приятеля. Именно поэтому дядя Слава и пользовал каждую возможную и невозможную минуту для потребления своих первоочередных потребностей. А именно сна. В метро он спал всегда. И, как правило, стоя. Если же где освобождалось местечко, то эскулап не стремился упасть на него как сумасшедший, что в последнее время довольно часто наблюдается со стороны пожилого и парапожилого населения. Нет. Он молча стоял и, невзирая на кружащую вокруг суету, спал. Садиться в вагоне подземки дяде Славе не хотелось по двум причинам. Во-первых, нужно было постоянно следить, не зашёл ли кто в вагон беременный или с маленьким ребёнком. В данном случае мой товарищ мгновенно уступал место, поскольку в наши дни почти не осталось порядочных в этом отношении людей. Давно замечено, что как только беременная женщина входит в вагон метро, то мужская часть сидящих тут же засыпает, а женская, особенно после сорока, вообще никак не реагирует. Поэтому, дабы не следить за входящими и каждую остановку покорно не открывать зенки, дядя Слава и спал стоя. Во-вторых, нежелание садиться, складывалось из того, что в данном положении сон становился более проникновенным и тогда возникает риск уехать чёрт-те куда. Один раз, по молодости, дядя Слава катался так мимо своей станции трижды.


Доехав таки до рабочего места, мой приятель переоделся в скоряшную униформу и принял первый вызов.

— Палыч, собирайся, — позвал дядя Слава водителя Александра Павловича, с которым он сегодня дежурил сутки.

— Куда едем-то? — поинтересовался последний.

— На Будапештскую. Дом потом скажу, он у меня в папке записан.

Завёлся двигатель. Закрылись двери. Через десять минут завернули на Будапештскую. Ещё через минуту дядя Слава взлетел по лестнице и оказался в квартире. Его встретила звонившая в службу «03» дама, далеко забальзаковского возраста.

Квартира предстала стандартной для подобного рода вызовов. Замызганная прихожая с не блещущим чистотой полом. Узкая и неопрятная кухня. И комната с незастеленной кроватью и ламповым телевизором, который по паспорту значился цветным. Пациентка, всем видом показывавшая насколько ей плохо, дошла из прихожей до комнаты, завалилась на кровать и стала жаловаться:

— Что-то у меня голова кружится. Сильно.

— И давно кружится?

— Ну уже с полгода как. Только последние дни она как-то по-другому кружится.

— Сильнее, что ли? — наводящим вопросом попытался уточнить дядя Слава.

— Да нет же, не сильнее, — возразила больная. — Просто по-другому.

— Давайте посмотрим, — предложил доктор, открыл свой медицинский чемодан и достал стетоскоп с давленометром.

Измерил давление. Послушал пульс. Сердце. Да, энцефалопатийка-то прёт. Приступил к животу.

— Ой, зачем это вы мне живот смотрите? — забеспокоилась больная, натягивая на себя одеяло.

— Осмотр провожу. Вы же сами «скорую» вызвали, — поясняет мой товарищ.

— Да вы не так смотрите, — выпаливает ему клиентка. — По-другому надо смотреть.

— Я врач, наверняка мне лучше знать, как надо смотреть, — без компромиссов регистрирует своё положение дядя Слава.

— А я говорю, не так! — возмущается больная и уже подскакивает с кровати. От прежнего головокружения, похоже, не осталось и следа.

— Ну, тогда сами себя и смотрите, — кратко и спокойно говорит Славик, закрывает свой чемоданчик и встаёт со стула.

В этот момент с больной приключилась величайшая перемена. Она, как оловянный солдатик, выпрыгнула из кровати и быстрее ветра достигла входной двери в прихожей. На момент, когда наш академик оказался на пороге комнаты, пациентка дважды провернула ключ в замке и профессионально утопила его в недрах нижнего белья.

Для тех романтичных читателей, которые думают, что ключ бабуля спрятала в лифчике, промеж двух, так сказать, молочных желёз, некогда имевших неплохую форму, могу отдельно пояснить, что всё далеко не так. Ключ оказался затерян не иначе как в другом аксессуаре, а именно в труселях. Постельного цвета. Очевидно, оппонентка явно знала, что куда-куда, а ТУДА ни один здравомыслящий человек точно не сунется.

Разумеется, дядя Слава являлся стопроцентно здравомыслящим человеком (хотя батрачить на подобной работе за такие деньги вряд ли нормальные будут) и не полез искать заветный ключик. Вместо этого он прямиком направился прочь, к телефонному аппарату. Телефон стоял на комоде и лишь немногим по возрасту опережал телевизор.

— Диспетчерская? — осведомился академик, набрав любимые «03». — Тут меня пациентка заблокировала. Мешает общественному производству. Вызывайте милицию, ломать дверь будем. Адрес? Улица Будапештская, дом…

— Не надо милицию! — перебила его дамочка. — Я уже открываю!

И, ловко выхватив из потаённого места ещё не успевший пропахнуть ключ, она открыла входную дверь.

— Вот и ладненько, — обрадовался дядя Слава, выдал в трубку: «Отбой», схватил чемоданчик и был таков.

Вызов № 6 НЕРВЫ

Больной был доставлен в травмпункт с многочисленными родственниками.

Из анамнеза

Довольно часто встречаются пациенты а-ля из предыдущей главы. Истерика, беспокойство и фобии. А вообще, подобных людей откровенно много. И ходят они частенько не леченные. И диагноз у всех один — истерия. И лишь когда болезнь достигает апогея, бегут они самотёком в клинику и звонко вопят: «Помогите!»

Приёмный покой спал. Дежурство происходило в мою смену, посему отделение отключилось от внешнего мира исключительно в моём лице. Интересное чтиво наставления по сосудистой патологии сначала запеленало мне глаза, а затем больно ударило об подушку. В общем, уснул я настолько оперативно, что не только не успел раздеться, но и даже не помял удерживаемую в руках книгу. Кроме того, крепость сна обусловливалась ещё и дежурившим параллельно новым врачом. В общем, грех жаловаться.

И тут поступает к нам мужик. Самотёком поступает. А всё было так.

Сначала прибежала его жена. Трясётся вся, на лице пот. Глаза выпрыгивают, да и сама, того и гляди, может куда-нибудь скакануть. Не дав себе отдышаться, она прерывисто выдаёт: «У меня муж в машине за вашим забором помирает! Спасите!»

Врач, медсестра и даже санитарка, услышавшие душещипательную информацию, хватают сумку неотложной помощи в зубы и бегут как ошпаренные. Благо Ирка, медрегистратор, их узрела. «Стоять, — говорит, — Куда с промедолом попёрлись?» — «Так ведь мужик», — хором распевают коллеги. «А я что, против мужика, что ли? — фыркнула Ира. — Пускай завозят. Больница улицы мудренее».

Привезли больного. Паника больше, чем у супруги. Мол, дышать нечем, умираю. И весь несчастный такой. Но регистратор у нас учёная. Сразу распознала истерический припадок. Ну и успокоила мужика. Говорит: «Смотрите. Вы сейчас в больнице. Поэтому точно не умрёте. Здесь специалисты, оборудование. Всё в лучших традициях здравоохренения. Расслабьтесь, сейчас сделаем укол и спокойно отпустим домой».

Мужик успокоился, порозовел и передумал помирать столь же резко, как и собирался. Всё-таки слово лучше любого укола.

Вызов № 7 ЛЁЛИК

Ещё один светлый ум испортило высшее образование.

Из классики

Ну а следующему нашему товарищу, Лёлику, везение улыбалось ещё шире, чем первому и второму вместе взятым. Он попал в ПНД — психоневрологический диспансер. И занял пост дежуранта. Если бы после увольнения мы знали как прикольно в психушке, то все просились бы туда, и в обычных специальностях никого бы не осталось.


Лёлик. Из нормальной семьи: ни одного психиатра. Даже в седьмом колене его родословной медицинский дух не присутствовал. Однако в детстве характеризовался как хороший ребёнок. Во время учёбы искусству врачевания, чуть не подвёл начальника факультета к лечению в любимой клинике. Легко находит общий язык с пациентами и их ближайшими родственниками. Ввиду своей гуманной натуры является закоренелым холостяком.


Он, аналогично Славику, не стал открывать дверь к начмеду ногой. Да и вряд ли он мог это сделать, поскольку это же психушка, а следовательно, и кабинетов у них нет. А если нет кабинетов, то и каюты начмеда этого несуществующего кабинета тоже нет. А если нет каюты, то, соответственно, и двери, которую можно было бы толкнуть или хотя бы психиатрическим ключом открыть, тоже нет. И совсем мне непонятно, где же тогда отдыхать? Ну а как обедать или историю болезни заполнять — остаётся только догадываться.

Разговор Лёлика с начмедом даже приводить страшно. Это напоминало беседу шизофреника с параноиком, дворника с электриком, психиатра с психиатром:

— Здравия желаю, товарищ командир. Разрешите представиться (широкая улыбочка)? — обозначил своё появление Лёлик, положив на стол документы о высшем образовании.

— А вы кто? — вопросом на вопрос ответил начмед. — Чьих, иными словами, будешь?

— Я — Алексей, ваш новый сотрудник, — нижняя губа, обгоняя верхнюю, поползла по щекам.

Начмед тяжело вздохнул всем своим широким животом:

— А ну-ка, Павел, скажите, на каком основании у вас клятва Врача Царства не дана? — спросил он (вы заметили, где-то мы это уже слышали).

— Вы знаете, тогда клятву давали всем строем, под диктовку. А я стадо не люблю. Тем более многие ребята просто молчали, хор за них сделал дело, — пытался разъяснить мой товарищ.

— Ну можно же было просто в дипломе расписаться? — допытывался начмед.

— Гражданин начальник, я больше чем уверен, что чаще всего клятву нарушают те, кто её даёт, — невероятная правда, многим доступная лишь в конце жизни, сопровождаемая превосходной обезоруживающей улыбкой.

— Да и бог с ней! — вдруг неожиданно унялся молодцовый начмед.

В эту секунду у обоих нарисовалась такая композиция рта, когда стали видны боковые клыки, а носогубная складка сложилась впятеро.

Лёлик был стопроцентно уверен, что они нашли общий язык, и начмед всё-таки толковый психиатр. Последний в этом не сомневался.

Стал Лёлик дежурить в психбольнице. Описывать его пациентов я не буду. Нет. В последнее время встречаются доктора-психиатры, издающие смешные книги про своих пациентов. Скажу честно, оное неэтично. Я же не обсуждаю патологию своих больных. А у психиатрических пациентов основное заболевание как раз странности в поведении. И это ожидаемо. Вот когда клиент с бронхитом что-нибудь выкинет, тогда забавно. Так что в психиатрии, действительно как в классике: «Грешно смеяться над больными людьми». Единственное, что могу себе позволить, это написать про опасности той области профессии, куда занесло нашего Лёлика.

Вызов № 8 ДРОВОСЕК

Я дева молодая,

Два года, как вдова.

Уж пенсия приходит,

А мне рожать пора.

Как вы уже догадались, совершенно разные доктора дежурят в наши дни на службе «Скорой Помощи». И инвалиды по зрению, и инвалиды по слуху, и просто инвалиды. По уму. Точнее, без ума. В общем, кадров не хватает. Слава богу, пенсионеры у нас стойкие и нет-нет да возьмут подработку, пока ноги носят. А если уже не носят, тогда все вокруг плачут, что вновь грядут невосполнимые потери.

Так и у нас в своё время дежурила на станции акушерка. Тетёнька опытная и приятная, хоть уже и приближалась к семидесяти. Звали её Антонина Ивановна. Опыта родовспоможений в машине, дома, на улице и на лестнице у неё было не занимать. Подобный специалист в медицине буквально нарасхват, поскольку таскали нашу «девушку» всюду: начиная с родов и кончая послеродовыми осложнениями. Поскольку детских бригад по аналогии катастрофически не хватало, то и педиатрические вызовы иногда ей перепадали. А иногда и не совсем педиатрические. Как сейчас помню: буквально перед самой отправкой на пенсию произошёл с Антониной Ивановной увлекательный случай, чуть было не отправивший её на покой раньше запланированного времени.

Вызовов в тот день поступило немного. Станция «03» дремала в полузабытьи, и лишь звук отъезжающих и прибывающих «газелей» доказывал, что медики ещё продолжают трудиться. Антонина Ивановна потягивала вечерний чай, когда вошла диспетчер с бланком вызова в руках:

— Тонечка, — устало произнесла она. — Здесь женщина на Дундича вроде рожает.

— А сколько женщине лет? — оторвалась от чая Тонечка.

— Лет? Сейчас посмотрю, — диспетчер внимательно изучила детали обращения. — Ага. Шестьдесят.

— Шестьдесят? А вызывала она? — уточняюще спросила акушерка.

— Да нет. Мужской голос звучал, — отрицательно покачала головой вошедшая коллега.

Антонина Ивановна призадумалась. Мужик. Шестьдесят лет. Может шестидесятого года, всё же? Или в родовой горячке напутал. У мужей-то она тоже присутствует, эта горячка. Порою ещё сильнее, чем у рожениц. Так что наверняка муженёк. Сам в панике, вот со спеху и оговорился. Хотя за столько лет подобного никогда не случалось. Даже адрес, как молитву, выдавали, а тут возраст. Странновато, если не сказать больше.

Одеваясь, Антонина Ивановна всё-таки надумала прихватить с собой психиатров. «На всякий пожарный», — пояснила она сама себе.

Приехав по адресу и поднявшись на нужный этаж, бригада постучала в дверь. С открытием последней акушерка всем сердцем порадовалась, что захватила с собой экстренную психиатрическую помощь. На пороге, закрывая собой проём, стоял совершенно добрый мужчина, с топором в руках.

Вызов № 9 РЕНТАБЕЛЬНОСТЬ

Звонок в пожарную часть:

— Алло. Здесь милиция со «скорой» дерутся. Я не знаю куда звонить.

Анекдот

А что же стало с нашим третьим товарищем, истинным балтийцем, горцем и просто славным хлопцем — Большим Эдом?


Эд. Несмотря на флот, по-прежнему оптимистичный академик, производитель тех фраз, которые при жизни становятся бессмертными. Организатор массового обращения в прокуратуру матросов Балтсрийского флота. Характер отличный. Отважен. Деятелен. Дураков не любит. Уже женат.


Пользуясь волею случая, постараемся привести нацарапанные в Интернете строчки его письма к одному из товарищей:

Здравствуй, Михалыч, дорогой. Пишу тебе, как в последний раз.

Попал я работать в Клизмоград, столицу Клизмоградской области, расположенной в сорока километрах от Балтсрийска. В сырой Путенбург меня пока не тянет, но последние события приводят к тому, чтобы всё бросить и приехать к вам, в Болотную столицу.

Тружусь я в Госпитале для ветеранов войн, сокращённо ГОВВН. Название говорит само за себя. Думал, что крепостное право отменили в ХIX веке, однако здесь мне доказали обратное. Врачей не хватает и скоро совсем не останется. На этом заканчиваю, так как весь завален историями болезни, а уже полночь. На сколько меня хватит? И хватит ли?..

И вот он действительно попал в ГОВВН. Во всех направлениях. Я имею в виду не только аббревиатуру, если вы меня правильно поняли. Забытое и забитое заведение. Приют тараканов и пустых ампул. Вот уж поистине клоачное место. Вернее, его сделали таковым. Кто? Да м… в пальто. Чинуши.

Развалить больничку пытались со всех сторон. Недофинансирование, казнокрадство и прочее. Контрольный удар по учреждению нанесли, как всегда, сзади. Посмотрели и накопали, что ГОВВНу пора менять противопожарную сигнализацию. Выставили счёт девяносто тысяч рублей, дали сроку — три месяца, и привет.

У больницы денег лишних нет. Да сказать честно, и не лишних тоже нет. Большой Эд ещё тогда возмущался:

— Больница — государственное учреждение. Пожарники — тоже не частная конторка. Так почему нельзя провести всё одномоментно, без денежных инсинуаций?

А ему отвечали:

— Бюрократия. Скрупулизм. Капитализм.

— А при чём здесь капитализм? — удивился товарищ.

— А при том, — говорили ему. — Новости смотреть надо.

И Эд пошёл смотреть новости. По телевизионному ящику. За работой он и забыл, когда в последний раз что-либо смотрел.

В новостном выпуске ситуация в ГОВВНе оказалась изложена полностью. После обрисовывания ключевых фактов стали показывать интервью с пациентами. Из больничной койки довольно энергично в микрофон говорила бабуля-ветеран:

— Совсем беспредел в стране. У врачей такие нищенские зарплаты, а они на противопожарную сигнализацию скидываются.

Большой Эд несколько удивился, что он, оказывается, скидывается на сигнализацию, но его никто при этом не предупредил. Хотя, куда же он денется с подводной лодки. Выбора ни у него, ни у других сотрудников не оставалось. Если вовремя не смонтируют данное оборудование, то Госпиталю грозит закрытие. А врачам увольнение. Подобный механизм изъятия денег как часы был отработан у военных. Скрытый шантаж, так вроде он называется.

Между тем телевизионная бабуля продолжала:

— Это никуда не годится. Я тоже внесу свою лепту. Если чиновники бездействуют, то мы, ветераны, хоть чем-нибудь поможем, — она глубоко вздохнула и полезла за кошельком. — Я лично дам тысячу.

«Хоть на этом спасибо», — подумал товарищ.

Далее корреспондент подытожила, что мол, ситуация тупиковая и «мы обратились за разъяснением в местную администрацию».

На экране выплыло упитанное лицо чиновницы, главы управления муниципалитета. К лицу прилагались: костюм за две тысячи долларов и золотые цепи, превосходящие по своему числу количество всех цепей предводителя племени юмба-тумба где-нибудь в лесах Южной Африки. Чиновница говорила:

— Ну, мы здесь помочь не можем, — она даже беспомощно развела руками. — У ГОВННа, извините, госпиталя, долг в двенадцать миллионов рублей. Мы же говорим о рентабельности! А тут..

Большой Эд, который не шибко любил разговаривать с телевизором, вскочил с кресла и выдал разводящей руками чиновнице ответ:

— Рентабельность? А как на халяву лечиться, так вы же первые в госучреждения бежите. — Он мог пофамильно вспомнить всех чинуш, лежавших у них в течение минувшего года. — И давно у нас бесплатная больница должна приносить доход и значиться в перспективно рентабельных?

На подобную тираду экранная чиновница уже молчала. Вместо неё моему коллеге ответила реклама, начавшаяся сразу после сюжета:

— Вы всё ещё стираете обычным порошком? Тогда мы идём к вам!

Пульт от телевизора с треском разбился о старый коричневый комод.

Вызов № 10 ЕБ

Анализ на IQ — результат отрицательный.

Маразм катился по Царству повсеместно. Рыба, как и положено, активно гнила с головы. И медработники, и простой народ подозревали всю маразматичность ситуации, когда у государственных учреждений хромало обеспечение: ни медикаментов, ни аппаратуры, ни нормальных зарплат. Однако поделать что-либо с этим видимым безобразием категорически не представлялось возможным. На руководящие посты ставили в основном родню, которая продолжала развал и без того расшатавшегося Царства. Ежели же обычный человек добивался какой-либо значимой должности, то он тоже не рвался бороться за справедливость. Уж такая это, похоже, натура человечья.

Не стала исключением и наша больничка. Руководящие посты носили сугубо родственно-дружеский характер. Иными словами: понабрали, блин, сотрудничков. Ярким примером подобной блатоты и протеженства стал наш Старший Экономист — Елена Борисовна.

Фамилия Елены Борисовны сложностью не выделялась. То ли Степашка, то ли Степашундра, то ли ещё как. Не суть. В любом случае, жители ГБ называли её просто и незатейливо — ЕБ (по инициалам имени и отчества, как вы уже догадались). Правда, как оказалось впоследствии, ЕБ и в жизни полностью оправдала своё незатейливое сокращение.

О рабочих «заслугах» Елены Борисовны читатели сей эпопеи узнают чуть позже. Склероз вперемешку с жадностью и её не обошёл стороной. Однако при первом же парамедицинском случае, помимо очевидных изъянов, оказалось, что у ЕБ повреждены почти все ключевые структуры головного мозга. Здесь уже можно написать не по-медицински: совсем плоха ты стала, старушка.

Из достоверных источников автору сих строк стало известно, что когда ЕБ пришла на должность, она имела полное сходство с продавщицей из сельпо. Не подумайте, что я имею что-то против подобного рода людей. Нет. Просто здесь оказался именно тот, тяжёлый клинический случай. Одевалась ЕБ в деревенскую юбку и безвкусный джемпер. Туфли обычные, тоже сельпошные. Причёска — чуть лучше, чем «я упала с самосвала, тормозила головой». Ну а главный минус — подобие мышления, которое упорно не дотягивало до должности старшего экономиста.

Итак, мы у власти. Про обсчитывание персонала и недоплату «капустки» мы напишем позже (как вы заметили, иногда автор обращается к себе уважительно, на «вы»). В настоящий момент хочется поведать о медицине.

Итак, ЕБ находилась у руля. Несмотря на оный факт и приличный доход, маму свою она всё же лечила в нашей, бесплатной, больничке. Какое это сомнительное удовольствие лежать в нашем стационаре, могу подтвердить кратким и достойным эпизодом из жизни. А эпизод таков, что заведующая отделением кардиологии, в течение семи лет ухаживала за мамой на дому и ни разу не привезла её к нам в ГБ. «Я что, враг своей матушке?!» — каждый раз подтверждала свой отказ в госпитализации заведующая. Старший экономист экономила на всём. Точнее, на всех. Даже на родных. Поэтому мать ЕБ периодически лежала в наших бесплатных отделениях.

Однажды поступила эта самая мать с подозрением на инсульт. Посмотрел невролог. Затем терапевт. Назначили консультацию реаниматолога. А реаниматолог в те времена у нас один дежурил: и в палатах и на операциях (сейчас, подозреваю, вообще ни одного). В общем, Роман (а именно он тогда реанимачил) спустился с шестого этажа минут через двадцать. Для тех, кто не в курсе, слово «реанимачил» в медицине синоним слову «рыбачил». Бывает, спасёшь больного, значит, поймал рыбку. А бывает и сорвётся клиентик — здесь уж как повезёт.

Итак, освободившийся Роман осмотрел больную. На общем НТР-консилиуме (невролог — терапевт — реаниматолог) решено было поместить мать в отделение интенсивной терапии.

— Только у нас все восемь коек заняты, — подвёл черточку Ромыч.

— Как заняты? — вмешался терапевт.

— Молча.

— А ВИП-палата свободна? — поинтересовался невролог.

— Свободна.

— Так давай туда положим, — хором произнесли коллеги.

— Ага, а наблюдать кто будет? — поинтересовался Роман. — Нужен отдельный пост. Медсестра-то у меня одна, хоть на две палаты и восемь коек их положено две.

— А мы ЕБ попросим с мамой остаться, — предложил невролог. — За матерью наконец-то поухаживает, да и в каких мы условиях работаем хоть посмотрит. Ведь они там у себя считают, что мы бездельничаем.

— Ни одного контрдовода на данное предложение у меня нет, — поддержал терапевт.

— Кладите, — сухо заключил Роман и умчался к своим обездвиженным пациентам.

Наутро у ЕБ случилась истерика. Конечно, ночь в реанимации провести, пусть и в ВИП-палате — это вам не сухари с молоком разжевать. В итоге, как и водится: «сытый голодного не разумеет». Вызвали заведующую реанимацией и стали иметь. Мол, как так… Вот вы… Да мы вас… Щас… В общем, всё как у военных. Ромка целый месяц объяснительные писал: почему долго смотрел, за что не резво поднимал и прочее. Короче, уволился он.

На этом фоне мать-великомученица отлечилась, выписалась и вновь к нам в гнёздышко. Прямо как на ПМЖ (здесь Пансион с Мужским и Женским туалетом, но в паспортном столе думают: постоянное место жительства). Поступила, значит, лежит в смотровой. Вена Летальевна, кстати, невролог по специальности, посмотрела матушку и определила на отделение. Затем подошла ко мне и говорит:

— Здесь ваша консультация требуется. Только сделайте, пожалуйста, аллегро, это мама ЕБ, — она многозначительно повела глаза. — Помните реанимацию.

— Как не помнить, — согласился я и, как завещала заведующая, оживлённо пошёл принимать потерпевшую.

Пациентка лежала на кушетке под двумя одеялами и тряслась. Подле неё стоял какой-то молодой человек, который в жизни походил скорее на внука, нежели на супруга. Я осмотрел больную, засунул эндоскоп под одеяло и послушал сердце. Поскольку анамнез оказался уже детально собран заведующей, я обратил стопы в направлении ординаторской, сделать запись в истории, дабы не задерживать столь ценный для нашего отделения груз. В общей сложности уложились мы тогда оперативно. Не больше пятнадцати минут. С заводом в компьютер…

Однако счастья в подобном разом не случилось. Через три дня меня вызывают на ковёр. Захожу в кабинет. Главврач, начмед и ЕБ. Последняя сразу начала допытываться:

— Вы на днях мою маму смотрели?

— Я смотрел, — честно держу ответ.

— Что-то вы её очень шустро посмотрели, — говорит ЕБ. — Сын сказал, что и двух минут не заняло.

— Ну да. Не отрицаю. Больная-то шла как тяжёлая. Я не видел смысла задерживать её в приёмнике. Ей скорей требовалось начать назначенное неврологом лечение, — пытаюсь выказать заботу о клиенте.

— Но тут, прямо тут, в своём осмотре, вы пишите: «Живот мягкий, безболезненный», а сами к животу не прикасались, — она достала — внимание! — копию моего эпикриза.

— Пишу, — подтвердил я и решил по-серьёзному пошутить. — Боткин вон тоже диагноз ставил, пока пациент шёл от двери до стула.

— Но у нас двадцать первый век. И больных требуется смотреть, — уже вмешалась начмед, которая не знала даже инициалов великого терапевта.

— Я смотрел. У меня там, что, диагноз не правомерный?.. — конкретизировал я, тут же бросая фразу из кинокомедии «Кин-дза-дза»: — Как советовать, так все чатлане, а как работать..

— А я настаиваю, смотреть! — проигнорировали вопрос с диагнозом чатлан.

— Смотрел.

— Подробно!

— Диагноз, что ли, не тот?

— Смотреть…

Подобная дуэль, образца «Вы г. но, а мы начальство» могла продолжаться бесконечно. Бессмысленная трата времени. Игра в баранов. Знакомая песня с Северного флота. Узел разрубила Дуровцева.

— Вы смотрите слишком поверхностно! — вынесла приговор главврач.

Остальное уложилось в три секунды. Любимое «свободен», закрывшаяся массивная дубовая дверь и я за ней.

Я даже не успел им сказать, что, мол, вам не угодишь: то медленно, то быстро, но, осознав, что мне не придётся целый месяц писать сплошные объяснительные, мысленно поблагодарил Сергея Петровича Боткина за его методу и также мысленно пожал ему руку. Всё-таки аллегро-то, оно, оказалось лучше!

Вызов № 11 ЗАЛЕЧЕННЫЕ

Блат могуч, да блат хорош!

Только толку ни на грош!

Из личных наблюдений

В нашем Царстве, похоже, власть имущих никогда не интересовала судьба и жизнь рабочего класса. Они, словно пиявки, «варились» в своём болоте. За подобный факт говорят очень многие действия начальства. На любом уровне. Взять, к примеру, Главного Царя, отца

Владимира. Помнится он, когда пришёл к трону, заявил: «Буду сокращать дармоедов — чиновничий аппарат». Сократил. За время его царствования количество чинуш увеличилось ровненько в два раза.

Спустимся пониже. Пубарх СПб Валентин Иванович Матвиенко, именуемый в народе ВИЧ. Кличка такая появилась потому, как по разрушительности Валька-полстакана был похож на Вирус Иммунодефицита Человека. Вроде жить с ним можно, но лишь на лекарствах и постоянно в страхе за завтрашний день. И, кроме того, ВИЧ в данном случае расшифровывался, как Валентин Иванович Членистоногий (в смысле, ни головы, ни мозгов, только член да ноги). Отдалённость от масс доказывалась «чудесными» дорогами, «отличными» соцпакетами и «доступным» жильём.

Наше больничное руководство тоже не стремилось отставать. Оно даже не заморачивалось на тему пациентов и персонала. Автору случайно удалось узнать, как администрация клиники смеялась над письмом пациентки, которая просила отблагодарить персонал приёмного покоя. А вот вам ещё один аргумент.


В нашу больничку частенько поступали блатные больные. То главврач позвонит, то начмед распоряжение даст. То ещё кто. И всё бы ничего, если бы клиенты эти профильные были. Милости, как говорится, просим. А если нет? То, как вы уже догадались, тоже. Милости просим. И просим милости. Уже для них. У Бога.

Поступает от главврача больной с хирургическим профилем и чётким указанием: «Уложить на х/о». Х/о — это не что иное, как хирургическое отделение. Если оно хорошее. А если плохое, то… Сами понимаете. Переводится уже по-другому.

Итак. Поступает больной на хирургию. В приёмнике его смотрит наш опытный врач, Валерий Георгиевич, где без сомнения ставит диагноз: гнойный парапроктит. В гнойное отделение надо бы. Однако, уткнувшись в распоряжение главврача, он вздыхает и, дабы прикрыть свой тыл (здесь: зад), ниже диагноза пишет:

По распоряжению главного врача Дуровцевой Т. В. госпитализирован на хирургическое отделение.

Поступил клиент на отделение. Естественно, в чистой хирургии никто гнойного пациента оперировать не осмелится. Это уже преступление. Вывод: надо переводить. И вот здесь мы встречаемся с самым интересным. Не дай бог вам когда-нибудь поучаствовать в подобном процессе. Пока всё согласуется и договаривается, может миновать порядка шести-восьми часов. И это тоже не критическое время, если вы, скажем, спите или на даче отдыхаете. А если у вас парапроктит, да ещё и гнойный, то тут уже не только минуты, но и секунды считать начнёшь.

Опять же, понимая, что не все, взявшие книжку в руку, ясно представляют себе, что же за явление этот гнойный парапроктит. И, дабы вам стало наглядно и понятно, я хочу немедленно поведать об этом заболевании. Гнойный парапроктит — такая хитрая штука, когда вокруг дырочки для каканья (или, если хотите, сливного стока вашего балласта) образуется гнойничок (это как родничок, только пульсирует и болит. — Примеч. авт.). В общем, засада полная. Когда идёте в туалет по-большому, ощущение, как если бы вы рожали через прямую кишку, а малыш активно бы цеплялся вам за сфинктер. Причём не забудьте, ногти-то ему никто не стриг. В любом случае, радости мало. Так и вышеупомянутый пациент, пока ждал перевода, раз сто проклял свой блат и главврача вместе с ним. Но хотя бы остался жив. Чего не скажешь о другом хитром клиенте.

Данный товарищ поступил к нам вечером, с протекцией от начмеда. Рекомендации всё те же: придумать экстренный диагноз и уложить. В предоставленных выписках значилась куча хронических заболеваний и вчера окончившаяся госпитализация. Клиническая картина полностью нарисовалась.

Подобное в нашей жизни часто происходит. Если у вас богатые дети, то радоваться рано. Оное не гарантирует достойный уход и счастливую старость. Наоборот. Дабы вы не мозолили глаза и не расходовали денег на сиделку, вас, скорее всего, станут футболить по бесплатным стационарам. Там полежите, сям покапаетесь, глядишь, год и прошёл. Если, конечно, не залечат вас до смерти. Не знаете, как так можно поступить? Читайте далее.

Итак, посмотрели мужичка все. Терапевт, невролог, хирург. Ничего острого, одна хронь. ЭКГ, анализы — норма. Хоть в космос отправляй. Только лет сорок скинь. Однако у нас вырисовывались чёткие начмедовские указания: «Упаковать на ЛОР, за терапией». Отложив телефонный номер Байконура в сторону, мы назначили лечение и отправили пациента на ЛОР, за терапией.

Спустя пять дней блатной товарищ умер от обширного инфаркта миокарда. Я побежал на ухо-горло-носное отделение, дабы ещё раз проверить ЭКГ и анализы.

— Да, нет. При поступлении не подкопаешься, — доложил мне лечащий врач.

— Залечили? — назидательно спросил я.

— Залечили, — вяло согласился коллега.

— Иными словами, ситуация из классики! — воскликнул я и вспомнил цитату из кинофильма «Формула любви»: — Что один человек собрал, другой завсегда разобрать сможет.

— Это точно, — ухмыльнулся доктор, и в его глазах вспыхнул хищнический блеск.

Я побрёл в приёмник, размышляя о вариантах, приведших данного пациента к статусу леталису. Их оказалось два — прагматичный и философский.

Первый. Прагматичный. Больному придумали экстренный диагноз и назначили лечение. Лечение — не что иное, как капельницы, уколы и таблетки. Капельницы — дополнительная жидкость. Вливая подобным образом «воду», мы увеличили объём циркулирующей крови, что привело к возросшей преднагрузке на сердце. И sil vous plait, фините ля комедия. Дофутболили.

Вариант номер два. Более короткий и устраивающий все стороны. Подобное объяснение частенько можно услышать от патологоанатомов, когда на вскрытии выясняется, что больной умер от вскрытия. Врач выходит из секционной, разводит руки в стороны и многозначительно говорит: «Судьба».

Вызов № 12 УБИЙЦА ПО СТАНДАРТАМ

Есть такая поговорка: «Встань в строй, и всё!»

Из речей старшины

Судьба — слово, изобретённое человеком для прикрытия чего-либо. Будь то бездействие или, наоборот, какой-либо вред. Да и в быту частенько говорят: «Не повезло. Не судьба». Особенно, когда что-то не удаётся. Нам же в мире белых халатов опираться на судьбу нет надобности. Здесь существует более чудесная и узаконенная ссылка. И называется она просто — Стандарты оказания медицинской помощи.


Стандарты помощи разработаны и утверждены Министерством здравоохренения Царства. Они для медработника, как инструкция пользования холодильником. Подозреваешь, какой-либо диагноз и сразу лезешь к стандартам. Они расскажут обо всём: какие исследования делать, что за лекарства пихать и сколько больному в клинике лежать. Думать не требуется. Только заподозри заболевание, и вперёд. Ну а если ослушаешься Их, то можно и по кумполу (он же чайник, он же башка, он же бубен. Короче — голова) получить. Как в классике: «Шаг вправо, шаг влево, считается побегом, прыжок на месте — попыткой улететь».


Поступил к Михалычу в больничку пациент. Добропорядочный гражданин тридцати лет. Работающий. Не пьющий. Двое детей. Семья. А главное, ничего плохого не сделавший Медицине. Поступил и поступил. Чего там.

Михалыч послушал жалобы (начало формирования представления о больном), собрал анамнез (да уже ясность полная) и приступил к осмотру. На осмотре он пациента пропальпировал, проперкуссировал и, извините за жаргон, проаскультировал. Диагноз уже чуть ли не перезрел, если можно так сказать. При последней манипуляции друг мой окончательно утвердился в ранее заподозренном недуге, охватившем тридцатилетнего мужчину. Нижнедолевая пневмония. Лёгкое течение. Ничего криминального, но дальше началось страшное. Михалыч обратился к стандартам.

Стандарты бесновали. Они требовали многого. Они твердолобо развалились поверх клятвы Врача России, хоть и не давали подобную. Им действительно было всё равно, что перед ними за пациент. Белый или чёрный. Мужчина или женщина. Дворник или директор. Они для всех оставались неизменными. В них отразилось всё. Единственное, чего не отражалось в Стандартах, — это главного принципа медицины.

В Михалыче подобный принцип жил. Однако мой товарищ не забывал о присутствии и параллельных, тоже не кислых, аргументах. А аргументы эти выражались в начмеде, линейно-контрольной комиссии (ЛКК) и прокуроре, которые, как пить дать, любили кого-нибудь потрепать за белый халат ввиду несоблюдения Стандартов оказания помощи.

Превозмогая себя, Михалыч взял авторучку и стал делать назначения.

Итак.

Режим — палатный

Да в наши палаты и заходить-то страшно, не то что там лежать. Соседи храпят, чихают, плюют. Плюс, опять же, дополнительный источник инфекции. У вас без осложнений? Добро пожаловать к нам, и мы сделаем из лёгкой пневмонии тяжёлую. Товарищ вздохнул и написал режим.

Диета № 10

Столовая, наша, конечно лучше курсантской. Кормят прилично, несмотря на то, что начальство и тут проворовалось. Диету напишу спокойно, подумал Михалыч, не забыв тем не менее посоветовать пациенту есть побольше домашнего и фруктового.

Общий анализ крови плюс биохимия

Вот и первые гвозди в крышку будущего гроба. При пневмонии и так всё понятно, а при заборе анализов есть шанс занести какую- нибудь заразу вроде гепатита. Тем более в бесплатной-то больничке. Плюс дополнительные тромбики, которые, не ровён час, могут оторваться и застрять где-нибудь в голове (не дай бог). Кроме того, если лаборатория обшибётся (а подобное случалось не раз), то придётся вновь брать. Эх, извини меня, родимый.

Рентген лёгких в двух проекциях

Это уже тянет на толчок к оврагу. Дважды выстрелить из слабого, но всё же радиационного оружия — шутка ли. Так можно и рачок получить. А если не назначить — то по черепушке от начмеда. Михалыч уже представлял раздирающий безумный крик, летящий по приёмнику: «Пневмония? Где рентгеновские снимки?!!» Здесь без вариантов, даже можно не извиняться. Написал.

Анализ мокроты

Тут вроде всё безобидно. Как сможет, так и сдаст. Нет инвазий, нет облучений. Пожалуй, второе назначение после диеты, за которое академику по-человечески не стыдно.

Утренние анализы крови

Э, нет. Пусть уж лечащие врачи сами на себя берут подобные экзекуции. А то похоже на то, что если не получилось инфицировать с первого раза, инфицируем со второго. Сами пишите!

Ну а дальше, как известно, больше. И вот здесь у Михалыча начинали дрожать руки. Впереди предстоял сугубо мрачный этап убийства по Стандартам — лечение.

Антибиотики

Интересные препараты. Согласен, порой без них не обойтись. Но тут-то. Забыли, наверное, что антибиотик переводится как «против жизни». Одно дело, когда врач вам говорит: «Примите антибиотик». Вы радостно принимаете, с благодарностью. Ну а если бы он вам произнёс: «Заглотите-ка, родненький, лекарство против жизни». Как бы среагировали? «Против чего, доктор?» — «Против жизни, — равнодушно повторил бы медик. — Пейте, пейте, не надо демагогий».

Антибиотики предлагалось вводить внутримышечно. Приоритет перед таблетками. Выбор зрел простотой: риск флегмоны против возможности заработать гастрит и язву. Мыхалыч остановился на первом. Про потерю иммунитета и прочие вещи даже думать не хотелось.

Муколитики (лекарства от кашля)

Опасностей меньше, но всё же они были. Начиная от аллергических реакций и кончая тошнотой, рвотой и иными расстройствами ЖКТ. Инстинктивно съёжившись, мой товарищ написал единственный препарат из этой группы, имеющийся в больнице, — бромхексин.

Капельница от интоксикации

Опять нарушение целостности кожных покровов. Все же наши Стандарты упорно пытаются пропихнуть в жизнь затею с вирусным гепатитом или ещё какой заразой. Ведь во многих Царствах мира люди научились стерилизовать одноразовые шприцы.


Вот вроде и всё. Коробочка готова. Яма выкопана. Милости просим, по-ка-лечиться. Михалыч, точно крышку гроба, закрыл историю болезни и передал её регистратору со словами из кинофильма «Место встречи изменить нельзя»:

— Ты не бойся, мы тебя не больно зарежем: чик — и ты уже на небесах…

— Чего? — не поняла коллега.

— Да это я о своём, — признался академик.

Наутро, ещё тёплый, но облучённый и исколотый пациент дозревал в палате. На конференции Академик докладывал поступающих. У пневмонии, как и ожидалось, выявились незначительно повышенные лейкоциты, а на рентгене в нижних отделах правого лёгкого значилась инфильтрация. Всё это пахло очевидностью и без анализов. Начмед проверила выполнение Стандартов, сморщила нос на отсутствие утренней биохимии и перешла к следующему пациенту.

После конференции Михалычу захотелось зайти в палату к больному, пожать ему руку и сказать, что во всём виноваты они, Стандарты. Что он не хотел. Что он пытался избежать рисков, но вариантов не оставалось. И ещё что-нибудь. Что-нибудь тёплое, обнадёживающее.

Однако монолог не удался. Академика позвали в приёмник, и он вновь стал принимать поступающих пациентов, сжимая своё сердце при каждой новой строчке, сделанной им в листе треклятых назначений.

Вызов № 13 НЕ ПО СТАНДАРТАМ

На груди и спине — большая рваная кофта.

Из истории болезни

Но не всегда сотрудники приёмного отделения беспрекословно слушались Стандартов оказания помощи. Иной раз душа протестовала, и врачи действовали, ведомые здравой логикой. Другими словами, они лечили тупо не по стандартам.

Если я ещё не писал, то сейчас настало как раз время сообщить об одной важной детали из жизни нашей славной больницы. Речь пойдёт про поликлинику, располагавшуюся в одном с нами здании. Данное учреждение не выделялось необычайностью, но вот близость стационара, а тем паче приёмного покоя, сгубило в ней всё то светлое, что когда-то там, несомненно, существовало.

Медработники поликлиники, некогда успешно лечившие население СПб, раз и навсегда отказались от экстренной помощи. А зачем трудности? Чуть что — оперативный звонок в приёмный покой. Вроде как, бегите к нам, здесь бабуся помирает. Или на другой манер. Возьмут кресло-каталку, посадят в него тяжелобольного и прикатят в смотровую. Всё. Порой подобный пациент обнаруживался лишь случайно проходящей мимо медсестрой. Обнаруживался, слава богу, ещё в тёплом виде. При расспросе выяснялось: человек доставлен поликлиникой. Ни направления, ни диагноза, ничего. Пустота, мрак и фельдшеризм. К чему лишняя бюрократия с бумажками? Приёмник — он сам разберётся. Чай, не дети уже.

Естественно, подобным поликлиническим безобразием должен был кто-то командовать. Столь тяжкое бремя на себя возложила одноимённая заведующая, она же зам главного врача по поликлинической работе — Тазарева Елена Георгиевна. К сожалению, высокому званию врача Елена Георгиевна соответствовала худо. Виной сему факту оказалось банальное потребление тех напитков, которые большинство из моих однокурсников закончили принимать уже на третьем курсе. А заведующая не смогла притормозить после окончания вуза и в наши дни предстала перед автором в том, что есть. Иными словами, с потреблением горячительного и градуссодержащего, личность завполиклиникой уверенно деградировала в прямо пропорциональном выпитому порядке. Вместе с собою Елена Георгиевна тянула в омут и всё вверенное ей заведение здравоохренения.


Для любителей конкретики и деталей привожу пример. Однажды бабушке стало плохо. Ну, плохо и плохо. Ничего вроде бы страшного. Конечно ничего, случись подобное с ней дома. Вызвала бы «скорую» и всё. Однако пенсионерочке не повезло. Ей заплохело около кабинета участкового терапевта. Она побледнела, проступил холодный пот, и закружилась голова. Окружающие пациенты бросились к врачу. Мол, разрешите без очереди, неотложный случай. Медики, несмотря на отсутствие полиса, действовали оперативно. Буквально через три минуты подле бабули стояли четыре терапевта во главе с заведующей.

— Звоните в приёмник, — огласила результаты осмотра пациентки последняя. — Явно не стандартная ситуация.

Позвонили. Вызвали. Спустя минуту, бросив поступающих больных, прибежала эскулап приёмного покоя Себеда Наталья Владимировна. Отодвинув бригаду наблюдающих медиков, она приблизилась к пациентке. Бабулька продолжала бледнеть, а на губах нарисовалась вызывающая сухость.

— Скажите, вы сахарным диабетом, случайно, не болеете? — первым делом стала собирать анамнез Наталья Владимировна.

Пациентка в знак согласия покачала головой.

— А утром лекарства принимали? — продолжала доктор.

Аналогичный прежнему кивок подтвердил и эту информацию.

— А завтракали? — Наталья Владимировна всё же вынудила бабульку сказать хоть слово.

— Нет, — пролепетала пациентка. — Я шла кровь сдавать, поэтому ничего не ела.

— Понятно, — окончательно утвердив сформировавшийся в голове диагноз, доктор Наташа обратилась к коллегам в белых халатах. — Бабушка ваша гипонула. Дайте ей сахар и на кресле, как обычно, спускайте к нам.

Неожиданно в процессе исцеления диабетной пациентки решила поучаствовать заведующая поликлиникой.

— Какой сахар? Вы же лечите глубоко не по Стандартам! — решила блеснуть она остроумием, вспоминая ситуации, связанные с гипогликемическими состояниями, но враз оказалась жестоко опущена.

— Между прочим, вы вообще не лечите, — заключила кратко приёмный доктор. — Хотите, я рапорт на неоказание помощи напишу?

Отвечать на подобный стопроцентно риторический вопрос никто не стал. Все молча разошлись по своим кабинетам, не забыв, правда, дать всё же бабушке сахар. На глазах леченная не по Стандартам пациентка порозовела, села и заулыбалась. Через тридцать минут, после повторного осмотра её отпустили домой. С наказанием периодически кушать и как можно реже ходить к шарлатанам, то бишь в нашу поликлинику.

Вызов № 14 ЛЮБОВЬ

Отчаянно борясь сама с собой,
Она хлестала звонко по рукам
И с помутневшей головой
Смогла предаться здесь мечтам.
Совсем недавно, лишь вчера,
Он рядом здесь сидел, смотрел,
Как одиноки вечера
Зимою, в стужу, в феврале.
А руки тянутся туда,
И пальцы ищут аппарат.
Оставить гордость без труда
Шальные мысли норовят.
Его ж глаза — они чисты,
Парфюмом пахнет воротник,
Атласные наглажены штаны —
Хоть мал, да дорог золотник.
А ноготь крутит циферблат,
Дрожит, осечку шустро выдаёт.
В таких делах какой уж блат,
Тут иль везёт, иль не везёт.
В любви всегда Бородино,
Сраженья, тактика и план.
И выждать бы не мудрено,
Заняв удобный правый фланг.
Пусть брови чёрные томят,
Не сдвинусь, думает, на дюйм.
Они меня не победят,
Я продержусь легко, июнь.
Но автоматом схвачен телефон,
«Ноль три» набрать так просто.
Всем девушкам известен он,
Кому за девяносто.

Вызов № 15 ПРОИЗВОДСТВЕННАЯ ТРАВМА

Переубедить его было невозможно, и пришлось лечить.

Из разговоров

Чудесно всё же познакомиться с человеком. Встретить его в наши дни редкость. Не найти его хоть днём с огнём. Дело случая. Поэтому в работе с Иркой всем нам повезло. Действительнейший человек. Не всем живущим на Планете настолько улыбается фортуна.

Как, например, не очень улыбалась последняя одному доктору на «скорой», где я тоже халтурил. Коллегу звали Пётр Гаврилович Пердюхин. Как многие мужчины, кому сейчас далеко за сорок, он не славился добротным ростом (чуть ниже метра шестидесяти). И как практически всех маленьких, дока преследовал наполеоновский комплекс неполноценности. Иными цифрами, Пётр Гаврилович являл собой личность чрезвычайно самолюбивую и амбициозную. Главное его изречение: «Я — врач! А вы — фельдшер». Вроде — всяк червячок знай своё место в земле.

Кроме доктора, среди тридцати работников на подстанции существовали два друга фельдшера — Паленов и Каленов, которых за глаза нарекли Чёрными санитарами». Пердюхин работал на «03» ещё с восьмидесятых, а санитары пришли в начале нулевых после демобилизации. Оба — под два метра ростом. Мощные и местами ужасающие. На вызовах у части пациентов при их виде исчезали все жалобы. И уж почти все отказывались ехать с ними в больницу, если того требовал диагноз.

В тот день произошло непоправимое. Бригада сложилась волею старшего по подразделению: Пердюхин и санитары очутились в одной упряжке. Три мужика, а с водителем — четыре! Здесь к гадалке не ходи: в течение дня в бригаде непременно назреет конфликт. И он-таки назрел. С завидной регулярностью то в кабине, то у постели больного раздавалось пердюхинское: «Я — врач! А вы — фельдшера! Делайте, как я сказал!» Всё больше давил Пётр Гаврилович своим высшим образованием. И вот результат. Получите. Чёрные санитары, которым амбиции старого доктора образца «замесить и нарубить» уже в печёнках засели, мечтали лишь об одном: дождаться вечера и разлететься по другим бригадам.

Однако в семь вечера один другому трагически сообщил: «Волынку тянуть до утра». Делать нечего, чемодан в зубы и вперёд. Но есть ещё одна особенность, сыгравшая ключевую роль в сей истории. Дело в том, что доктор Пердюхин оказался награждён ещё одной скверной особенностью — двигательным неврозом. Сидя на стуле, он постоянно шевелился, как матёрый параноик. Подпрыгивал, перебирал пуговицы на халате, чесал нос, поправлял жидкие волосы и смотрел на часы. Плюс сплёвывал, шмыгал носом, хмыкал, подмигивал и, обращаясь к собеседнику, тыкал ему пальцем в грудь. Весь день Паленов и Каленов мечтали завалить к бочке с квасом, однако мерзкий Пердюхин лишь ворчал: «Не положено!» Ребятам ничего не оставалось, как терпеть до конца дежурства.

В четыре утра курок взвёлся сам собой. На подстанцию пришёл вызов: «белая горячка» с большущим знаком вопроса. Оно, может, кому-нибудь покажется странным, но если звонят на «03», то и выезжает обычная бригада «скорой», а потом уже на себя вызывает психиатров. Диспетчер, недолго думая, поднимает бригаду Пердюхина. Едут. На вызове перепуганная женщина и небритый мужик, гонявшийся за ней с ножкой от стола. К приезду «скорой» мужик успокоился и принялся доставать из ротовой полости что-то длинное и невидимое, похожее на проволоку, сам себе задавая вопросы и отвечая на них. Мигом сориентировавшись, Пердюхин, почесался, дёрнул плечом, шумно выдохнул через нос и тоже залез к пациенту в рот. Мужик почуял в докторе своего и доверительно спросил:

— Ты их тоже видишь?

— Кого? — спросил Пердюхин, пока двое из ларца примеривались, как мужика вязать.

— Червяков, — ответил мужик, доставая очередную заразу изо рта.

— Конечно, вижу.

Женщина тем временем с ужасом смотрела на шмыгающего Пердюхина, сопоставляя его с мужем. Пётр Гаврилович крепко почесал голову, подошёл к столу, стукнул кулаком и приказал:

— Надо ехать в больницу!

Мужик испуганно покивал: надо, надо. И без всяких проблем побрёл к машине, по пути смахивая с себя тараканов и отплевываясь гусеницами. В машине Пердюхин усадил несчастного в салон «газели», туда же затолкал двоих из ларца, а сам устроился подле водителя, показывать дорогу в психоприёмник на Потешной улице (не часто туда наведывались). Садясь, он бросил указание фельдшерам: «Сопроводительный лист оформите». Сопроводиловки, которые в те времена валялись везде: и в кухне вместо подкладки под чайник, и в туалете вместо двуслойной и ароматизированной, и даже в водительской для записи счёта при игре в покер. Словом, она считалась самой распространённой бумажкой, лежащей во всех карманах.

Неизвестно, кто организатор идеи, но факт налицо. Один из санитаров написал первую сопроводиловку на больного, а вторую на доктора, в примечании которой пришпандорил постскриптум: «Самовольно сел в машину, выдает себя за врача». В приёмное отделение Пётр Гаврилович по привычке вбежал, потрогал журналы, несколько раз хлопнул дверью и налетел на дежурную медсестру: «Где врач? Мы больного привезли». Паленов с Каленовым, придерживая под руки мужика с «белочкой», положили обе сопроводиловки на стол, а Пердюхин помчался по коридору, звонко выкрикивая: «Где врач?»

Наконец нашёлся одуревший от бессонной ночи, сверкающий измятым халатом психиатр. Он подошёл к столу и, наткнувшись на два направления, взял верхнее, прочитал и спросил, зевая:

— Пердюхин кто?

Влетевший в смотровой кабинет следом за психиатром и успевший проверить все помещения плюс туалет, Гаврилыч был остановлен шкафом. Несколько оторопев, он, нанося по дверце обидчика удар кулаком, громко прокричал:

— Я!

— И давно он с вами? — спросил психиатр, обращаясь к стоящим фельдшерам.

— С утра.

Пердюхин, не придавший значения подобному диалогу, поскрёб под лопаткой, а потом, тыкая пальцем в грудь психиатра, доложил:

— Мы больного привезли. Белая горячка.

Психиатр поглядел на Петра Гаврилыча и, держа его сопроводиловку в руках, молча вышел. Спустя пару минут, в смотровой обозначились два брата — реально санитары, которые спросили:

— Кто Пердюхин?

— Я Пердюхин.

— Пошли.

— Пошли, — согласился последний, но на всякий случай тут же прибавил: — Я — врач!

— Мы знаем, — ответили братья, и доктор, успокоившись, побрёл с ними. Он практически не почувствовал, как ловко они вытряхнули его из одежды, оставив в одних панталонах. Столь же оперативно взамен появилась пижамка, и нового пациента завели в отделение, где в палатах без дверей и с решетками на окнах проживало ещё около полусотни больных. Лишь здесь Пердюхин-Наполеон осознал, что попал. Он наивно метнулся к двери, забыв, где находится. А двери в подобного уровня заведениях открываются только специальным ключом. Доктор поскрёбся, поорал, громогласно напомнил, что он — врач. За дверью ответили «Да мы знаем», и, в конце концов, после внутримышечного вливания аминазина, он успокоился. А двое из ларца тем временем сдали основного клиента, спокойно довели смену и с чувством выполненного долга завернули до ближайшей забегаловки.

Доктора Пердюхина хватились лишь на третьи сутки, когда он не вышел на работу. Домашний и сотовый телефоны не отвечали. На риторический вопрос завподстанцией «Где он может быть?», Паленов, задумчиво глядя в окошко, сказал: «В психушке, наверное? Где ж ещё?» Обалдевший от такой наглости и, к счастью, воспринявший реплику подчинённого всерьёз, заведующий стал обзванивать стационары для душевнобольных, где в итоге и нашёл своего пропавшего Петра Гавриловича. Однако он бы на этом успокоился, если бы Паленов не добавил, уходя:

— Значит, где оставили, там и лежит?

— То есть как это «где оставили»?

И тут Каленов сознался, что в шутку они уложили Пердюхина в психушку. Завподстанцией пулей бросился в больницу выручать доктора.

Перепуганный дежурный психиатр, понявший, что его подводят под статью, упёрся. Пердюхин искренне болен! И даже чистосердечно раскаялся. Зав убеждал, что невроз, которым страдал Пётр Гаврилович, не психическое заболевание и по данному профилю не лечится. В целом, после недолгих мытарств и парочки стекляшек коньяка подчинённого он отстоял. Вялого, сонного Пердюхина, с насыщенными транквилизаторами полупопицами, отвезли домой отсыпаться. А зав вернулся на подстанцию разбираться с хулиганами. Но рука не поднималась написать заявление в милицию. Да и знакомый юрист по просьбе разъяснил, что маляву подать может исключительно пострадавший, а он сейчас никакой, долечивается дома. В общем, поначалу обошлись словесной выволочкой на ковре. Потом к концу недели появился присмиревший, загадочный Пердюхин и заявил, что ничего писать не станет, пусть лишь фельдшера извинятся. Ну что ж, те извинились. В одной смене они впредь не встречались. Равно как и Гаврилыч перестал бросаться любимым: «Я — врач! А вы — фельдшер».

А спустя год он и вовсе ушёл на пенсию.

Вызов № 16 ЖАДНОСТЬ

Скупой платит дважды.

Истина

Стоит упомянуть, что подобные подставы среди моих коллег встречаются крайне редко. Единичные эпизоды. Так сказать, безболезненные шутки профессии. Протекают они тихо и мирного населения никоим образом не касаются. Ведь главный медицинский принцип, несмотря на все катаклизмы, и через тысячи лет остался главным.

Однако помимо медиков есть в нашем Царстве товарищи, которые до сих пор не товарищи. Им не чуждо ничто чужое, и при первой возможности они пытаются урвать себе хоть какую-нибудь толечку сторонних деньжат. Главный девиз подобных несапиенсов: «Развести и обобрать», хотя изначально предполагалось «Разъяснить и оберечь». Да чего говорить то? Батюшка Царь сам назвал вещи своими именами. Только я хотел что-нибудь поисправлять в названии выше обсуждаемых нетоварищей, как Всемадержец Руси батюшка Владимир лично приложил к этому руку.

Для тех, кто всё ещё не догнал, о ком идёт речь, напишу. Автор пытается рассказать о сотрудниках дорожной милиции, которых с первого марта сего года, года двадцать одиннадцать, переименовывают в ПИДРов. ПИДР — в данном случае не лицо гомосексуальной наклонности и даже не гадкий и противный человек (как многим может подуматься). ПИДР — это полицейский инспектор дорожного регулирования. В нашем случае — три в одном. Ну, вы понимаете, о чём я. Если нет, то прошу читать далее.


Эскулап хирургического отделения, ведущий флеболог больницы Виктор Викторович Веновазоров, двигался по загородной трассе с предельно допустимой скоростью девяносто километров в час. В том же направлении, чуть впереди, двигался автоприцеп типа «грузовик», который держал крейсерскую скорость в районе восьмидесяти километров в час. Догнав последний и получив на лобовое стекло порцию свежей грязи из-под колёс, Виктор Викторович убедился, что обгон возможен, и, включив указатель поворота, выехал на встречку. Завершая манёвр, наш доктор заметил, что прерывистая линия уже заканчивается и вот-вот начнётся сплошная. Разумеется, возвращение на свою полосу случилось, когда сплошная линия разметки вовсю сияла на асфальте (сияла, здесь громко сказано. Разметку нанесли два месяца назад! Сами понимаете.). Через сто метров на дороге вместе с разметкой засиял «славный» инспектор дорожной милиции, на тот момент будучи ещё не официально (но уже фактически) ПИДРом.

— Нарушаем? — радостно обратился к хирургу инспектор, ласково потирая рукой нагрудный карман.

— В смысле, нарушаем? — не разумел изначально доктор.

— Выезд на встречную полосу через сплошную линию, — с наигранным сочувствием огласил ментработник. — Лишение прав на четыре-шесть месяцев.

— Так ведь я же начал через прерывистую. По закону подобное не является правонарушением, — решил высказать образованность Веновазоров.

— Самые умные в семье? — риторически заметил человек в погонах, почесал задний карман брюк и добавил: — В общем, есть два варианта. Пишем протокол и направляем дело в суд. Четыре месяца будете ходить пешком минимум. Или пятнадцать штук, и все счастливы.

Доктор Виктор Викторович осознал всю трагичность ситуации. Он давно слышал о том, что стражи порядка размашисто занимаются произволом на дороге. Вспоминалась и информация, как вместо разъяснений Царских указов эти нетоварищи спекулируют на народе, который плохо знает административный кодекс. Водитель же должен знать правила, а не суммы штрафов. Этим и пользуются инспектора ДПС (перевод: Дай Пожалуйста Стольник — баксов, если кто забыл). Они увеличивают величину штрафа, дабы позже сторговаться на чуть меньшей сумме и остаться с наваром. В плане же безденежных штрафов (лишение прав, задержание транспортного средства, административный арест) ориентироваться намного проще. Здесь постаралось правительство и телевидение. Ведь с неистовой периодичностью по центральным каналам озвучивают средний размер взятки. Дабы народ понимал, кому сколько нести, и не мыкался в поисках правильной суммы будто слепой котёнок.

Виктор Викторович подобные особенности наших Органов знал. Знал он и то, что по вменяемому правонарушению размер мзды колеблется от трёх до пятнадцати тысяч. Однако у небогатого медработника отсутствовал и минимальный лимит. Мозг выдал сводку: в кошельке схоронилось немногим больше полутора тысяч рублей. Пришлось обратиться к дипломатическим навыкам.

— Товарищ инспектор, может, так договоримся? — поинтересовался флеболог, доставая портмоне.

— Может, и договоримся, — уже мягко ответил инспектор, чуть вытягивая вперёд, казалось, короткую шею.

— Правда, у меня всего тыща шестьсот сорок, больше нет, — и Виктор Викторович раскрыл полы кошелька, показывая всё содержимое последнего. — А?

Инспектор почесал затылок. Казалось, там тоже есть карман.

— Ну, это как-то маловато. Право, даже неприлично.

— Ну, вы знаете, я не славлюсь высокими доходами. Доктором в больнице капитала не состряпаешь, — признался Виктор Викторович, не покривив душой, поскольку его зарплата находилась на отметке восемнадцати тыщёнок в месяц.

— А какой доктор? — неожиданно в глазах ментработника блеснул интерес и зуд в карманах прекратился.

— Сосудистый хирург, — ответил наш флеболог.

— Да ладно! А в какой больнице? — с возросшим интересом расспрашивал инспектор.

— В ГБ, на улице Гостьсъелло, — не скрывал медработник.

И здесь ментработник перестал держать интригу допроса.

— А такую-то тётеньку знаете? — он назвал конкретную фамилию, недавно выписавшейся с их отделения пациентки.

— Конечно, знаю. Я же её оперировал, — подтвердил Виктор Викторович. — Вроде четыре дня назад как выписалась. — Он ещё полсекунды подумал и добавил: — Денег с неё не брал. Лишь лекарства наказал купить. Просто в больнице аптека не ахти, а женщина молодая, хотелось, чтобы ножки красиво выглядели. Стройность сохранилась.

— Да, я знаю. Это тёща моя. Мы ваши лекарства два часа по всему городу искали, — сухо вспомнил инспектор.

— Ну, уж извините. Женщина молодая, — опять подчеркнул Веновазоров. — А денег я не брал.

— Да, да. Знаю, знаю, — закивал ментработник и добавил: — Ладно, давайте вашу мелочь и езжайте.

Виктор Викторович в шоке передал столь тяжко заработанные кровные. Он помнил, что последнее не возьмут даже самые прощелыги. Но эти точно не такие. Эти ничем не брезгуют. С миру, так сказать, по нитке…

— Да, — одёрнул за рукав уже повернувшегося доктора инспектор. — А жену мою сможете полечить? У неё вроде похожие проблемы с венами.

«Вот нахал», — подумал медработник, но вслух сказал иное:

— Пускай приезжает, полечим, — и уже про себя добавил: «Заодно и денежку отобьём.»

Вызов № 17 ЖЕСТОКИЙ МИР

Не суди, да не судим будешь.

Поговорка

Смею думать, доктор Веновазоров, спустя короткое время денюжку свою отбил сполна. А как иначе? С негодяями нужно только так. Тем более с теми, кто не только занимается жульничеством, но и нарушает ранее принесённые клятвы. Ведь вступая в ряды Органов, нетоварищ инспектор давал обещание честно служить закону? Давал. Как? Текст забыл? Ну вот и пенять надо на себя. Да ещё и спасибо треба сказать, что отделался лишь финансовой потерей. Некоторым нечестным людишкам даже мечтать о подобной снисходительности судьбы не приходиться. Их жизнь бьёт достаточно сильно. В голову, грудь и ухо. Возможны даже тяжёлые увечья. Для общего развития привожу подобный пример расплаты за преступное отношение к окружающему миру.

Один мой коллега, некто товарищ по имени Василий, врач N-ской больницы нашего пятилимонного города, ехал на личном автотранспорте к пациентке, имеющей больное сердечко. Ехал он к ней, потому как данная девушка не доверяла «скорой помощи» и искренне считала, что найти хорошего доктора так же сложно, как добраться пешком до Луны. Она спинным мозгом чуяла, что врач — это призвание, и надеяться, набирая «03», о качественной медпомощи — всё равно, как играть в рулетку. Другими словами, за все годы жизни она имела право отстаивать мнение, что пользование бесплатной медициной ведёт к чудесному излечению лишь в одном из десяти случаев. Опираясь на подобное, она, не дожидаясь манны небесной, воспользовалась выпавшим хорошим доктором, когда к ней «в гости» приехал мой товарищ (многие совмещают стационар и неотложку). Признав Василия как медика, она впредь стала пользовать его в ближайшем и далёком будущем.

Итак, мой коллега ехал на частный вызов. Красный крест на лобовом стекле, трезвость в уме и медицинский чемоданчик — всё как положено. По пути следования нарисовалась следующая дорожная обстановка. За забором стоял знак «обгон запрещён», а на дороге красовалась прерывистая линия разметки. Помня, согласно Правилам дорожного движения, что обгон в подобном случае разрешается, мой товарищ, без сомнения, совершил данный манёвр. Но только он вернулся на свою полосу, как незамедлительно оказался остановлен инспектором ДПС. Стандартное начало диалога поменялось в тот момент, когда наш врач сказал: «Знак «Обгон запрещён» стоит с нарушением ГОСТа (государственные стандарты) и вообще имеет отношение ровно к той части, что пролегает за забором».

— Самые умные в семье? — поинтересовался инспектор и добавил: — Короче, есть два варианта… — и он озвучил моему коллеге эти варианты, акцентируя внимание на сроках лишения прав и размере взимаемой мзды.

Академик, ненавидевший взяточников до мозга костей, выбрал вариант с судом, в глубине души надеясь на наш, самый гуманный в мире. Ведь там сидят люди, вроде как даже с высшим образованием, имеющие, в отличие от милиции, приличную зарплату. Они, кровь из носу, будут судить по Закону.

— Пишите протокол, — спокойно сказал Василий. — Только, если можно, не затягивайте. Я врач-кардиолог, еду к больному пациенту.

Подобное замечание он высказывал уже в третий раз, в надежде растопить совесть собеседника-нетоварища. Он помнил, что у инспекторов ДПС в своё время считалось плохой приметой остановить врача «скорой помощи». Однако, судя по развивающимся событиям, денежный вопрос списал «на нет» подобную примету (тяжёлый винтовой перелом нижней левой конечности инспектора спустя три дня после инцидента вернул веру в приметы в ряды сотрудников милиции. — Примеч. авт.). Ментработник выписал бумажку, и академик поехал дальше.

Спустя две недели в почтовом ящике зазвенело приглашение в суд. Товарищ Василий, придя к блюстителям порядка, сразу очутился в комнате судебных заседаний. Обычная мебель, судья в мантии и секретутка в углу. Это поначалу мой товарищ думал, что она секретарша. В итоге она оказалась секретуткой. Как и судья — сво…, ах, таким нехорошим человеком.

— Гражданин судья, — пытался защищаться академик, когда ему предоставили слово. — Я же ходатайствовал о рассмотрении дела по месту жительства.

— Я вам отказала, — холодно констатировала мантия. — Ваш и наш район находятся в одном городе.

— Ну и что? — удивлялся товарищ. — Вы же нарушили Конституцию Царства!

— Я вам отказала и точка, — прекратила полемику госслужащая. — Ещё есть, что пролепетать по делу?

— Есть, — пытался собраться с мыслями мой товарищ. — Там знак не по ГОСТу стоит. За забором!

Он уже было полез в портфель, дабы достать фотоснимок злополучного знака, но на полпути замер, услышав ответные слова:

— Ну вы же видели, что его там некуда ставить? Ещё замечания?

Замечания? Академик отпустил нижнюю челюсть и начал тупо удивляться. Впадал в шок и был близок к обмороку. Это всё равно, как если бы он ехал, и перед носом выбежал бы сотрудник ДПС со знаком «проезд запрещён», именуемым в народе «кирпич». Знак же был. Вы его видели? Давайте права на четыре месяца.

Процесс Вася проиграл. То была дешёвая игра. Игра людей, думающих лишь о пополнении своих кошельков. «Ну, я вам ещё устрою», — в сердцах пригрозил наш док и пошёл обжаловать решение в следующую инстанцию.

В следующей инстанции тоже сидела судья. Она тоже «служила» Закону и членораздельно давала клятву. В её памяти даже остался тот самый день, когда она, получив чёрную мантию, произнесла: «Торжественно клянусь честно и добросовестно исполнять свои обязанности, осуществлять правосудие, подчиняясь только закону, быть беспристрастным и справедливым, как велят мне долг судьи и моя совесть».

Видимо, с годами, долг и совесть совсем перестали повелевать этой личностью. В любом случае, на все доводы моего коллеги вторая судья непоколебимо оставила всё в силе. Знак же был. Вы его видели? Давайте права на сто двадцать денёчков..

Василий поплёлся дальше. Теперь уже в прямом смысле поплёлся, так как лишь после второго суда начался отсчёт лишения. Вышестоящие суды вплоть до Верховного смотрели на фотографию знака за забором и прочие нарушения не иначе как индус, облачённый в буддистскую веру, смотрит на православный крест. «Нарушений не выявлено» — выдавали сухие бланки. Товарищ повздыхал, написал жалобу в Страсбургский суд по правам человека и стал ждать четыре месяца.

Прошёл год. За ним второй. Третий. На исходе четвёртого настенного календаря бумеранг вернулся обратно. Случилось это по классике, в один из тех дней, когда ничего не предвещает беды и никоим образом не наводит на мысли об ответной мести. Иными словами, в небе висела солнечная августовская погода.

Академик Василий дежурил в приёмнике своей почти родной N-ской больницы. Вялое поступление пациентов, перемежалось с одиночными вызовами на отделения и продолжалось обратно. При очередном заходе в смотровую мой товарищ обнаружил старую обидчицу, спустившую в гальюне честь с совестью и лишившую его права управления. Обидчица жаловалась на сердечные боли и чувство нехватки воздуха.

— Так, так, — сказал товарищ, разглядывая ленту ЭКГ пациентки, на которой проявлялся свежий инфаркт миокарда. — Что же вы, гражданка судья, нечестно правосудием жонглируете, а лечиться хотите, как положено? Права-то у меня тогда незаконно забрали. Помните?

Судья, несмотря на сердечный приступ и прошедшие четыре года, Василия вспомнила, поскольку он один из немногих, кто долго и упорно скандалил, да ещё и жалобу накарябал в городскую Коллегию судей.

— Ну, я… — по-детски начала что-то лепетать судья. — Я… Ну… Так получилось.

Она умолкла, нахмурившись, и стала искать спасение. Чуть погодя, видимо, найдя верный, проверенный способ, больная предложила:

— Хотите денег?

— Нет. Мзду я категорически презираю, — категорично отказался Вася. — А вот наказать вас — это пожалуйста. — Он потёр руки. — В больницу вы не ляжете.

— Это как? — поинтересовалась пациентка.

— А вот так, — отрезал товарищ и захлопнул историю болезни. — Молча.

— Да, я, я… я буду жаловаться! — перешла в наступление оппонентка. — Вы же клятву давали!

— И вы давали, — парировал Василий. — А толку?

Не дожидаясь ответа, он встал и вышел из смотровой. Теперь дело оставалось за малым. Главное, как учили, правильно оформленная история болезни. Не зря в медицинской школе семь лет вдалбливали, что данная документация пишется исключительно для дяденьки прокурора.

«Вот в чём прелесть медицины?» — интересовался сам у себя Василий. «А прелесть в том, что, в случае чего, основной документ, по которому можно судить о качестве оказания помощи, — исключительно история болезни. Как её составишь, так и будет. Уколешь больному какую-нибудь гадость, а в истории аккуратно выведешь «Витаминная смесь» и тебя не тронут. Вскрытие покажет, что больной умер от вскрытия. Красота».

Такие греховные мысли посещали Васину головушку. Страшная мстя, взращённая годами, сделала своё дело. История подгонялась под обычную ишемическую болезнь сердца, а не под инфаркт. Как? Да просто. Перво-наперво Василий сократил жалобы. Затем подложил чужую ЭКГ, с возрастными изменениями, не более. И финальный штрих — это личное выполнение пробы на тропонин, фермент, появляющийся в начале инфаркта миокарда. Проба оказалась положительной, но в истории болезни Вася вывел чётко: «Тропониновый тест — отрицательный».

— Домой, — так же чётко, как и ему в своё время, Вася указал нарушительнице клятв дальнейший вектор движения.

— Я буду жаловаться, — с трудом пыталась угрожать пациентка, но, услышав ответное «Я на вас тоже жаловался» и приблизительно прикинув схожесть двух систем, тихо смирилась и направилась домой.

Довольный справедливой расплатой Василий почти не удивился, когда через три дня, на очередном дежурстве, обнаружил судью номер два.

— Так, так, — сказал товарищ, разглядывая кардиограмму пациентки, на которой не проявлялось и намёка на какие-либо проблемы с сердцем. — Что же вы, госпожа судья, фальшиво работаете, а лечиться хотите, как положено? Водительское удостоверение у меня тогда незаконно забрали.

Судья, несмотря на кучу нечестно обиженных водителей, прошедших через неё, Василия вспомнила, поскольку он тогда пенял на необходимость посещения больных людей, которая станет невозможной в связи с отлучением его от автомобиля.

— Это система, — твёрдо призналась судья. — Все так работают.

Она несколько нахмурилась и, дабы скрасить напряжённую обстановку, предложила:

— Хотите денег?

— Нет. Взяток я не беру и не даю, — категорично подчеркнул Вася. — А вот наказать вас — это пожалуйста. В больницу вы не ляжете, хоть и инфаркт, судя по ЭКГ, чётко прослеживается, — соврал доктор.

— Вы не можете так поступить! — перешла в наступление судья. — Вы же клятву давали!

— Все давали, — парировал Василий. — И что? Берите вещички и домой. Тяжкое бремя заниматься правосудием, смею полагать, вам уже больше не грозит.

С этим саркастическим замечанием коллега покинул смотровую. За дверью случайно похоронным маршем зазвонил его телефон, что по задумке всегда помогало справиться со скандальными больными. Стоит сказать, что с этой псевдосудьёй было легче. Не нужно подделывать историю и отправлять с реальным инфарктом домой. Пациентка имела стандартную невралгию, грудной остеохондроз с корешковым синдромом. «Но понервничает она порядком, — злорадствовал Вася, радуясь повторной порции мести. — Понервничает, понервничает, будьте покойны».

Разумеется, вторая судья сильно распереживалась и через короткое время побежала в поликлинику, где её долго не могли убедить, что никакого инфаркта нет и в помине. Поверила она лишь начмеду, пришедшему по вызову заведующего отделением. И то только с третьей попытки.

Конечно, заинтересованного читателя, возможно, взволнует дальнейшая жизнь «благородных» блюстителей порядка. Автору удалось проследить их ближайшее будущее, уж не так и велик славный город на Неве.

Первая «слуга Закона» всё же добралась до стационара, где и лечилась от обширного инфаркта миокарда. К делопроизводству она, разумеется, не вернулась и вышла на пенсию по инвалидности, которую пользовала лишь год. Вторая судья после случившегося ходила в задумчивости, как бы сопоставляя свои действия с тем, что с ней случилось. Через полгода, не заметив красного светофора, она была с помощью автобуса, ехавшего на допустимо разрешённой скорости, отправлена на небо. Теперь её саму ждал суд предельно наивысшей инстанции.

А как же наш товарищ? А товарищ академик спас кучу жизней и получил-таки ответ из Суда по правам человека. Суд принял его сторону и назначил компенсацию в десять тысяч европейских денюжек. Вот так. Как говорится, «мелочь, а приятно».

Вызов № 18 ГРАМОТНЫЙ НАМЁК

Словом можно убить.

Народная мудрость

Разумеется, вышеописываемый медик поступил несколько не корректно. Он слегка отступил от канонов великого Авиценны и включил в рабочий процесс чувства. Правда, его действия тоже понятны. Ладно бы реально правонарушение состоялось. А когда разводка на голом месте. Тем более, что благодаря взяточным блюстителям закона, многие его пациенты долгое время пребывали без качественной медицинской помощи. Ведь давно не секрет, что в городе Санкт-Путенбург день ото дня множились и процветали купленные знания и дипломы. А тётеньки судьи сами виноваты. Да и к тому же их судьбинка всё равно решалась не руками мстительного медработника. Он лишь сыграл симфонию на их нервах, не более. Ну и, возможно, заставил задуматься. Всё. А первой дамочке требуется вообще жизнь поблагодарить, поскольку редко кому обширный инфаркт миокарда пережить удаётся. Даже при своевременной медицинской помощи.

Даже в окружении грамотных и не злобных медиков.

Очередное дежурство в больнице. Вновь бабушки, жаждущие лечь во чтобы оно ни стало. Снова истеричные родственники хронических больных, нуждающихся сугубо в хорошем уходе. И я, один на четыреста пятьдесят коек (ещё семьдесят на полу и десять в смотровых) плюс ввоз. Вереницей «скорые» прут одна за другой. Усталые фельдшера тащат неподъёмные кутули пожилых пенсионерок, выглядящих намного лучше первых. Шум, гам, суета. Крики, стоны, запах тел. Разумеется, отсутствие мест.

Из всей толпы любителей просто полежать и бесплатно поесть наконец-то привезли настоящего пациента. Мужика со свежим повреждением миокарда. Изменения на кардиограмме, тропонин — всё как в учебнике. Сам бледненький, классические жалобы на давящие боли в области четырёх камер, не исчезающие после приёма нитроглицерина под язык. Инфаркт.

Вообще, между нами говоря, я не люблю пугать диагнозами, как это частенько поделывают в поликлиниках. Снимут ЭКГ на диспансеризации. Заприметят возрастные изменения и кричат, всплеснув руками: «Ой, у вас же инфаркт». И пешком в больницу, предварительно накрутив: «Шевелитесь скорее, а то того. Попадёте на разбор жизненных полётов, к самой наивысшей инстанции, как вторая судья». Пока такой человек до приёмника дойдёт, у него на нервной почве действительно может что-нибудь близкое приключиться.

Моё воспитание запрещает поступать похожим образом и пугать клиентов скоропалительными диагнозами. Зачем бить больного своими догадками, когда нет полной ясности, есть этот инфаркт или нет. Однако у мужика, как в справочнике — классика. Обширный, трансмуральный и красивый, можно вносить в пособие для студентов. Навостряю знания и уже расписываю инфузионную терапию, эффективность которой прямо пропорциональна времени её проведения. Дяденька же, несмотря на своевременную и правильную диагностику, решил отказаться от наших услуг. «Ну инфаркт и инфаркт. Мне домой надо, — аргументировал он. — Дела». — «Какие дела?.. Вам же… Тут же…»

В общем, я и так и сяк. И летальным исходом пугал, и инвалидность крайней степени гарантировал. И локти свои, от того что нельзя силком уложить, кусал. Ноль эффекта. Пациент настроил паруса в направлении дома и медленно начал поднимать со дна свой якорь.

Тогда я решил зайти с противоположной стороны. Интересуюсь вежливо:

— Позвольте узнать, а по какому адресу вы живёте?

— Бассейная, пятьдесят семь, — отвечает он мне. — А что?

Записываю разборчиво адрес в блокнот и поясняю:

— Да щас звонить буду.

— Куда звонить? — не понимает пациент.

— В транспортный отдел, — спокойно, словно сводку погоды, сообщаю я. — Катафалк для вас придётся вызывать.

Смотрю — мужик затих. Призадумался, нахмурился и как рыба. Ни слова. Очевидно, подъём якоря несколько замедлился, но полностью не остановился. Действовать нужно дальше.

— Хотя нет, — говорю я, почесав макушку. — Лучше вот что сделаем. Вы мне продиктуете, какими конкретно улицами до дома добираться думаете? Лучше уж я им ваш маршрут продиктую. До квартиры-то вы, скорее всего, не дойдёте, — завершаю я и для усиления эффекта достаю незаменимую в подобных случаях строительную рулетку.

Окончательный выстрел прозвучал с началом измерений:

— Мерки, в идеале, лучше снять сразу, пока тёпленький, — со знанием дела, заключил я. — А то с трупом-то, знаете, несколько некомфортно работать. Он же не шевелится.

С этими словами я ловко растянул сантиметр на левой руке обмеряемого. Мужчинка испуганно отшатнулся, попытавшись отмахнуться от меня, как в случае с назойливой мухой. Отступив на шаг, я изловчился и измерил его в плечах. Затем бедро, голень, длина ступни. Сняв мерки, не придумал ничего лучше, чем добить фразой из «Обыкновенного чуда»:

— От всей души поздравляю вас! Царствия вам небесного!

После такой наглости пациенту ничего не оставалось, как швырнуть якорь вниз, свернуть парус и срочно лечь к нам. Интенсивная терапия, медсестра — в общем, всё по стандартам. Капельницы расписаны, одобрены начмедом и продолжены врачами-кардиологами. Инфузомат строчит покапельно, стрептокиназа льётся, и медработники вокруг суетятся. Однако при всём этом великого чуда, какое регулярно встречается в вымышленных историях, не получилось. Спустя два дня дяденька всё же взял и скончался. Прямо не выходя из реанимации..

Вот как чувствовал. Нужно было при жизни всё же снять хоть какие-нибудь мерки. Нужно.

Подозреваю, что мы точно не боги.

Вызов № 19 В БОЛЬШОЙ СЕМЬЕ…

Передайте, что на его территории остался косяк.

Из речей старшины

В те трудные времена благотворительности автор этих строк, помимо приёмника, ещё подрабатывал и на станции «скорой помощи». Схема вырисовывалась простая: день потеешь в больнице, а ночь чертоломишь на «скорой». Или, наоборот, сначала на «скорой», затем в больнице. Сперва, с пылу, и по молодости, я схватил ставку там и там. Позже, в организации «03», пришлось плавно перейти в стан полставочников. Затем в четвертушников. Ещё через год уволиться к матери.

Возможно, придирчивые читатели полюбопытствуют: «А что ещё за времена благотворительности?» И я им напомню. Времена благотворительности — это трудоустройство в наше бесплатное Здравоохренение. Чистейшей воды альтруизм. А всё дело в денежном довольствии медицинского состава. Зарплата маленькая, а взятки — вещь противная и вымогать их — моральная низость. Поэтому и называется наша работа благотворительностью. Но и здесь глобальных жалоб не следует. Ведь ничего плохого в этом нет. Иногда требуется сеять добро просто так. И не обязательно в рабочие часы. Нет. Не всё в жизни меряется деньгами. Добро определённо нужная штука. Без него мы все вымрем, как мамонты. Единственное, необходимо смотреть, чтобы никто не забыл и про тебя, пока ты это самое добро делаешь.

Итак, дежурил я на «скорой». Стандартная схема с восьми до восьми. Машина, водитель, ступеньки и больные. Однажды ночью вручили очередной вызов. Маразматический пациент, пустая трата времени. Возвращаюсь сонный и опустевший. Моё бренное тело плывёт само по себе, тяжело подтягивая за собой обессилевшие нижние и верхние конечности. Голова болтается словно маятник. Все мысли исключительно о дежурной шконке, на которой особенно приятно растянуться после ночных посещений якобы немощного населения.

Бросив сумку в столовке, захожу в комнату персонала. Свет не включаю, дабы не спугнуть сны возможно отдыхающих сотрудников. Волочу ноги до своей кровати, которая притягивает точно магнитом. Почти уже приземлившись на желаемую поверхность, чувствую неладное. Смотрю внимательно, благо зенки уже попривыкли в сумерках — кто-то тихо лежит ровно в том месте, где должен лежать я. Опять Петрович, наш старый водила, шконки перепутал, предполагаю по наитию. Нежно трогаю коллегу за плечевой сустав — не отзывается. Трясу грубовато и вновь отсутствие эффекта. «Ах, ты парадонок», — шепчу в сердцах, а в голове витает цитата из комедии «Не может быть!»: «Смотрю, лежит уже один на моей кровати, привыкает». Отсутствовал всего час и уже подсидели, вернее, подлежали. Ладно. Пойдём на крайние, непопулярные меры. Включаю свет. Всматриваюсь. Как-то не Петрович это вовсе. Лицо определённо незнакомое и на свет не особо реагирующее. Да и вообще, положа руку на вены, весьма похоже, что моё место занял сапиенс мёртвый (ход мыслей именно в описываемом порядке). Будь я не из медиков, испугался бы громко. А так. Из всех чувств, нахлынувших в подобной ситуации, вспоминаю лишь обиду. Обиду за то, что моментально лечь не получилось.

Подхожу к диспетчеру, мол, в курсе какая катавасия? Так точно, она в курсе. Оказалось, с улицы притащился умирающий больной. Выгнать не смогли, вот и решили положить прямо на мою кровать, первую попавшуюся при входе. Там он, похоже, и умер. Из всех врачей я самый первый вернулся, но про подобный сюрприз мне рассказать позабыли.

Пришлось-таки звонить в труповозку.

Вызов № 20 БРОШЕННЫЙ

Я не знаю, что такое рано, зато я очень хорошо знаю, что такое поздно!

Цитата хирурга

Однако «скорая помощь» не единственное место, где трупик может занять твою кроватку. В больнице тоже иногда всякие казусы приключались. В их создании участвовали все кому не лень. А порой даже и те, кому лень. Реже в казусах участвовал вечно измученный средний медицинский персонал. Иными словами, это медсёстры, медбратья и прочие схожие работники.

Итак, некая барышня по имени Полина работала в нашем стационаре приличное время. Как и положено, она достаточно прилежно исполняла свои функциональные обязанности. Колола уколы, выдавала таблетки и ставила клизмы. Всё прилежно. По ответственности своей, может, и чересчур прилежно. Но, как говорится, и незаряженное ружьё раз в год стреляет. И вот однажды случилось неизбежное.

Началась эта история вновь со скончавшегося пациента. Разумеется, что для больницы подобное не чрезвычайное происшествие. Врач, констатировавший исход, вызывает к себе двух дежурных гражданок в белых халатах и замечает: здесь без вариантов, и он не станет возражать, если они свезут пациента с их отделения в приёмник и далее по этапу в одноэтажное здание. «Там передадите его в руки тем, кто им, собственно, в перспективе и будет заниматься, то есть патологоанатомам», — заключил доктор и направился к другим, пока ещё живым, пациентам.

В этом месте стоит написать, что здание нашей больнички ещё при старом Царе строено. Грузовые лифты хоть и присутствовали, но фуникулировали безобразно. Каждый проработавший в ГБ хотя бы полгода сотрудник легко вам напомнит, как лифт застревал даже с реанимационным больным (перед лифтом, в отличие от наших судей, точно все равны). Поэтому пришлось погрузить тело на кресло-каталку и подвезти к обычному подъёмнику. Но тут выяснилась удивительная деталь — ни одной из медсестёр в лифте с покойным ехать не хочется. Кабинка ведь тесная, два с половиной человека всего помещаются. Так что если ехать с коляской, то выходит почти в обнимку. НИ-ЗА-ЧТО. Дурочек нет.

После непродолжительного обмозговывания ситуации решили поступить по-военному. Одна из девушек, оставаясь на четвертом этаже, отправляет лифт, а другая — ловит его на первом. Сказано — сделано. Полина, выполнив свою часть плана, так бодренько спускается по ступенькам вниз и находит свою подругу, которая ушла раньше, около лифта. Рот последней и двери лифта раскрыты. Подруга в совершенно ошарашенном и удивленном состоянии.

— Ну что же ты его не выкатила! — с претензией сказанула сестричка.

Каково же было её удивление, когда она тоже подошла к дверям лифта и узрела, что он пуст! То есть ни коляски, ни покойного, никого. Пусто. Пусто — полная противоположность заполненному. Ситуация — фантастичнее не бывает. Мало того, что сами по себе покойники в их стационаре не изобиловали, так и ходячих среди них не встречалось ни одного. Тихий шок.

Делать нечего. Следующее военное действие напрашивается само собой. Медсёстры пошли пропавшего бедолагу искать. И вновь встретились с незначительной трудностью. Ведь разыскивать умершего клиента, опять-таки, не совсем удобно. Это вам не связку ключей обронить. Глупо ведь допытываться у проходящих мимо: «Вы тут, случайно, покойничка на инвалидном кресле не видали? Нет? Ну, если увидите, передайте, чтобы на терапию возвращался». Кошмар.

И вот, уже изрядно устав от поисков и даже местами отойдя от них, случайно, по какому-то уже другому важному делу, зашли в кабинет к молодому (ох, уж эти зелёные врачи) анестезиологу-реаниматологу. Последний в столь далеко послеобеденный час оказался чрезвычайно занят. Склонившись над кушеткой, он делал закрытый массаж сердца, искусственное дыхание и прочее, одним словом — все известные ему мероприятия интенсивной терапии. И делал всё это он, как вы уже совершенно правильно догадались, сбежавшему трупику. Медсёстры горячо уважали медицинский этикет и отдавали себе отчёт, что медработника, занятого серьёзной профессиональной деятельностью, отвлекать никоим образом неудобно. Да и врачи сами не любят, когда юный младший персонал к ним с советами лезет. По этим многозначным причинам наши горе-героини минут десять наблюдали милую глазу живописную картину «Возвращение блудного клиента». И лишь потом, дождавшись некоторой паузы в столь благородном, но, увы, бесполезном порыве, наши Маши-растеряши признались ему во всём. Признались, как сажали в кресло, почему закатили в лифт и сколь долго бегали с круглыми глазами. И всё твердили, что, мол, это вам не связку ключей потерять. Доктор ругался, вытирал пот и тряс эндоскопом, выражая самые смелые обещания. Ему хотелось кого-нибудь придушить, но руки, измученные сотрясением безжизненной грудной клетки, висели лианами.

Ну и несложно понять, как врачебные ручки до этой клетки добрались. Врач-анестезиолог мирно ждал лифт, когда дверь открылась и на него почти выкатилось кресло с человеком. «Поскольку пациент в кабине ехал один, следовательно, в лифт он забрался самостоятельно, — решил эскулап. — Таким образом, плохо ему стало непосредственно в лифте!» Дальше — прямое следование своим прямым врачебным обязанностям и клятве доктора Царства. Вот за подобным делом его и застали наши героини и мы с вами, уважаемый читатель…

Вызов № 21 В ПЕЩЕРЕ

Из бюджета на медицину выделили сумму денег.

Сколько дошло до родимой — пресса умалчивает.

Краткая сводка из 2010 года

Конечно, больного, точнее умершего, доктор спасти не смог. Хотя и пыхтел изо всех сил. Он же не мог себе представить, что вот так запросто трупики теряются. Врач пока находился в стадии «медик-выпусник» и многих нюансов профессии не знал. Чуть позже, в вечерних новостях, он увидел, что люди теряют гораздо более ценные вещи. И не только вещи.

Из зомбоящика раздавалось:

— Сегодня почтовая служба Царя на трассе Путенбург — Вологда посеяла порядка трёх миллионов рублей, — комментировал событие корреспондент. — Сотрудники не заметили, как дверь открылась и на асфальт выпали денежные мешки.

По другому каналу вещали, как мужчинка из-за пристрастия к спиртному потерял целую семью. Он получил развод и лишился родительских прав. Это куда посерьёзней. Здесь уж точно не связка ключей. Ну и совсем мало каналов, показывали, как теряет честь наше Правительство:

— Взятки, бездействие и беспредел, — так выражались единичные журналисты. У остальных имелась свобода слова.

Однако ни один телеканал, ни одна радиостанция или средство печатной информации, не рассказало, как у нас теряется личность.

Человеческая личность. Она сливается с серой массой и уже практически отсутствует как класс. Хотя зачем нам личность? Стадом-то баранов управлять легче.

По коридору шли Михалыч и его старый товарищ Михаил Пулькин (именуемый среди друзей просто — Маркович), тоже, кстати, отличный от других человек. Они открывали дверь приёмника и беседовали.

— Представляешь, Маркович, — жестикулировал академик. — Мы живём в двадцать первом веке. Новая эра. Новое развитие. Космос исползан настолько, что уже появились первые космические туристы. А лет через десять планируется массовое посещение земной орбиты, с видом на Луну. Представляешь?

— Ну, представляю, — подтвердил собеседник, который тоже хотел в космос.

— Наряду с туристами идут сверхзвуковые самолёты, — продолжал Михалыч. — То, что в восемнадцатом веке проезжалось за месяц, сегодня можно преодолеть за несколько часов.

— Ну да, — соглашался Маркович. — Сам тут давеча в Таиланде загорал.

— И самолёты, и Землю можно наблюдать по цифровому телевидению. Чудо, да и только. Да, чего говорить то, — наш товарищ вскинул руками. — Цивилизация шагнула настолько далеко, что уже клонировали человека, понимаешь? Клонировали!

— Понимаю, — подтвердил собеседник и контратаковал. — А ты это к чему клонишь?

— Да к тому, что теперь, для сравнения, возьми нашу ГБ. — академик сделал остановку.

— Ну и..? — растерялся Маркович.

Михалыч больше не томил приятеля:

— Смотри. Лаборанта у нас нет, — он повёл глазами по коридору, который был пуст, как бы подтверждая, что лаборанта действительно нет. — А раз нет лаборанта, то в приёмнике — внимание! — невролог смотрит ликвор на свет!

— Да ладно! — поразился Михаил. — Город же пять миллионов душ!

— Это ещё цветочки. Идём дальше, — успокоил академик и продолжил декламировать проблемы. — Ультразвукового исследования также нет. Рентген по праздникам. Гастроскопия не далее шести вечера, а позже сам, — выдохнул он. — Нет, я, конечно, понимаю, что грамотно собранный анамнез — уже половина диагноза. Но позвольте. А как же подтверждение диагноза? Куда девать диффдиагностику? Прокурора, наконец? А он ведь тоже человек.

— Не знаю.

— Во-о-т. А ты говоришь, покойного человека потеряли. Тьфу!

— Как потеряли? — встрепенулся собеседник, не успевший ещё услышать историю про усопшего в лифте.

— Потом расскажу, — пообещал Михалыч. — Ты лучше послушай, какую фишку, тут на днях, коллеги со «скорой помощи» выкинули.

— Валяй.

— Приехала к нам неотлога. Водитель проводил пациента до смотровой, сел обратно в машину и уехал. Мы в непонятном состоянии заглядываем в смотровую. Читаем направление, оставленное рядом с больным. А там: «врач» — зачёркнут, «фельдшер» — напрочь зачёркнут, а внизу рукой дописано: «водитель Матвеев». Водитель!

Академик, тяжело выдохнув, остановился у окна. По дороге от больнички шустро семенила начмед Татьяна Шняговна. Ну вот и крысы бегут с тонущего корабля. Размышления прервал Маркович.

— Так что получается? На «ноль три» тоже персонала не хватает?

— Получается. — вздохнул Михалыч и кончил фразой из комедии «Гараж»: — И у нас не может быть хорошей работы. Бывает удовлетворительная или неудовлетворительная.

Тут из-за угла вышла заведующая Вена Летальевна.

— А, Михал Сердеевич, — воскликнула она. — Поскольку вы сегодня дежурите, то имейте в виду: рентген и лаборант не работают.

— Дак как так-то? — удивился док, но оказался низвергнут на самые лопатки, когда Летальевна добавила:

— И завтра тоже.

… XXI век.

Вызов № 22 КОММУНИЗМ

Производственная травма — ударил пальцем о палец.

Народное

Однако наша больничка славилась не только пещерностью. На фоне нехватки ресурсов здесь всё же удалось прижиться коммунизму. Коммунизму в отдельной части общества. Всё, как мечтали. Но только для избранных.

Давным-давно всем известно, что наши царские чиновники (сокращённо: чинуши, а по кличке — Толстопузы) привыкли к полному коммунизму в своём сообществе. Иными словами, они не мыслят себя без абсолютной и полной халявы. А как иначе? Проезд бесплатный. Квартплата отсутствует. И ещё эта, чинушичья, неприкосновенность. У нас даже ветераны и инвалиды платят. Пусть хоть копеечки, но платят. А эти…

Впервые с подобным я столкнулся в нашей клинике осенью. Уже закончились отпуска, и дети пошли в школу. Листья на деревьях поменяли цвет, разукрасив город в красно-жёлтые узоры. Воздух наполнился зябкостью, и по прохожим стало заметно, что в работе их начинает раздражать дорога туда и обратно. Самое время посидеть на больничном. Тёплый чай, тапочки и мягкий плед.

Вот как раз тогда к нам и поступил глава Московского района, старший чинуша Шура Коровьин. Естественно, без направления. Без диагноза. Без очереди. Без заморочек. Просто позвонила Главврач и распорядилась:

— Бесплатно, в платную палату.

Персонал весело козырнул:

— Есть! — и пошёл оформлять Коровьина.

— Да, — вспомнила Она напоследок. — И не томите его в приёмнике.

Аккуратно уложили Главу в блатную палату. Провели ему все исследования. Анализы. Моментом. Выписали капельницы, укольчики. В общем, подлечили не только пошатнувшуюся печень, но и соседние органы, пострадавшие от борьбы с алкоголем. Пока не успешной борьбы.

Прозагорал Коровьин «в пансионате» две недели. Выписали. Ушёл, и слава богу.

Однако, к сожалению (а кому-то к счастью), город наш не столь велик. И это стало понятно, когда про подобную халяву в нашем скромном учреждении товарищ Коровьин окрылённо растрепал.

— Так зашибенски подлечили! — хвастал он коллеге с Выборгского квартала. — Просто санаторий.

— Неужели так здорово? — не поверил Выборгский чинуша, который о настоящем коммунизме знал исключительно из первомайских демонстраций.

— Не то слово, — улыбался Коровьин и восклицал: — Главное, что на халяву!

— Как ты сказал? — переспросил его коллега.

— На ха-ля-ву! — восклицал довольный отдохнувший.

И не прошло и пяти дней, как попёрлись к нам со всего города. Для обычных больных мест нет, а для этих — завались. Ехали даже из области! Сарафанное радио — лучшая реклама. И однажды я услышал сакраментальную фразу, которую один Глава говорил другому:

— Хоть денег у нас и навалом, а бесплатно всё одно лучше.

— Точно, — подтверждал второй и цитировал собственные стихи:

Нет профессии на свете краше,
Чем Государственная Ноша наша.
Здесь тебе машина, хата, дача,
Скажи мне: разве это не удача?

Толстопузы расходились по каютам. Они радовались своему безоблачному (здесь: бесплатному) настоящему и не желали для себя никакой другой страны. Ведь исключительно в нашей медицине могут сделать все нужные и не нужные исследования. При выписке чинуши собирались вместе и обсуждали, у кого больше исследований.

— А ты, Юрий Прокопьевич, томограмму делал? — спрашивал один.

— Прошлый век твоя томограмма, — отвечал второй. — Мне даже доплерографию провели.

— Какую графию? — не понял первый.

— Доплеро! — блистал умными терминами второй, который ещё и мочу сдавал на девять разных анализов и почти всю биохимию проверил. — Сто семнадцать компонентов, — хвастал он перед друзьями.

— А мне ректороманоскопию сделали, — щегольнул третий чинуша.

— Зачем? — удивились остальные коллеги. — Это же неприятно.

— И что? На халяву-то почему не сделать? — возражал обследованный. — Я в Интернете читал, как рак прямой кишки иногда локализуется много дальше возможностей пальцевого осмотра.

— Правда? — искренне изумился Юрий Прокопьевич, который исчерпал практически все диагностические процедуры, кроме этой.

— Мандатом клянусь! — заверил знаток рака.

— Надо сделать, — закивал первый Толстопуз. — Лучше даже два раза.

— Непременно, — единогласно поддержали остальные и пошли по рабочим местам. Всё-таки должность Чиновника она сидячая. Тяжёлая. Полужопицовую болезнь какую-никакую нажить точно можно.

Вызов № 23 КАК ОДНИМ УДАРОМ ДВУХ ЗАЙЦЕВ ТОГО

И жили они счастливо.

И умерли в один день.

Из сказок

Полечивши чинуш, хромых и маразм, я покидал больницу и мгновенно направлялся на подстанцию. Подстанцию, любимую всем сердцем не менее стационара. Ведь лишь на «03» я получал (нет, не деньги) тот неописуемый опыт общения с гражданским населением, который нигде вам встретить больше не удастся. Опыт оказался настолько велик, что сиюсекундно возникало желание свободного полёта. Полёта куда-нибудь в дальние края. Чтобы искали долго-долго. И не нашли. Никогда. Такая накопилась усталость от людского бесчеловечья. Не настолько, конечно, чтобы кого-нибудь убивать. Нет. Просто усталость…

Однако положа руку в область сердца, не имею морального права умолчать про один нижеописываемый случай моего общения с пациентами, который полностью опровергает моё последнее утверждение.

Сидим мы, значит, никого не трогаем, как вдруг диспетчер выдаёт нам свежий вызов:

— Дяденька, восьмидесяти пяти лет. Малая Бакланская, дом три. Болен.

— Понятно, что не на кофе зовёт, — ехидничаем мы с фельдшером. — Что случилось-то?

— Сильные боли в животе, — выдаётся в ответ.

Отставив в сторону недопитый утренний чаёк, отправляемся на заданный вызов. Я по пути пытаюсь переплюнуть Боткина и строю догадки по поводу диагноза. Скорее всего, непроходимость, и не исключен переход в перитонит. Пенсионеры-то, они до известной степени терпеливые. Так что переждал денёк-другой вот и получил гнойный процесс в брюшине. Хотя есть ещё одна патология, которая при подобных болях ничего общего к животу не имеющая. Именно так и случилось в то утро.

Зайдя в помещение к пациенту и оценив ситуацию, мы с фельдшером понимаем, что имеет место дезинформация. Оказалось, дело далеко не в брюшной полости. Без анализов и ЭКГ очевидно, что попали мы на классический, обширнейший инфаркт миокарда, с полноценным кардиогенным шоком. Пока я открывал рот для раздачи ЦУ (ценные указания) фельдшеру, больной даром времени не терял. Не делая лишних сердцебиений или громких заявлений, дедуля крякает и отправляется в мир иной. Прямиком к праотцам. А также к прамамкам, прабабкам и прадедкам.

Через три минуты мой нафаршированный указаниями фельдшер уже стоит на пороге квартиры с дефибриллятором. Жестоко разрываем на пациенте одежду. Засучиваем себе рукава, и понеслась. Начинаются реанимационные мероприятия. Проводя оные, мы попутно проклинаем всех подряд, но особо — «удачно» начавшуюся смену и вообще неблагодарную участь русского медработника. С меня градом льётся пот. Футболка промокла до пяток. Чуть ли не делом чести становится главная цель: вернуть клиента к жизни.

Тем временем непонятно откуда в дверном проёме вырисовывается бабулька. Маленькая, седовласенькая, хрупенькая. Одним словом, «божий одуванчик», или «фарфоровая чашечка», если по другой классификации. По совместительству, очевидно, она же в статусе женушки реанимируемого. Завидев картину с распростёртым по полу супругом, над которым издеваются два медика (а реанимационные мероприятия на трупе со стороны гражданского никак по-другому не выглядят), она кидается к нашей троице. В эту секунду процедура «физиотерапии» идёт полным ходом. Я, прикладывая электроды в третий раз, несмотря на близость фельдшера, на эмоциях ору ему:

— От тела! — и нажимаю пусковые кнопочки. Идёт нешуточный разряд в триста джоулей.

В данный момент, разогнавшись, точно спринтер на стометровке, и подлетает нежданная (и всеми позабытая) бабуля. По ходу она кричит:

— На кого ж ты меня покинул, Федя?! — одновременно весьма стремительно пикируя на любимого, дабы успеть совершить финальное объятие. Разумеется, край моего глаза заметил неладное, и руки рефлекторно отдёрнулись от тела, но было поздно.

Бу-бух… — раздалось где-то глубоко внутри.

…Последний поцелуй запечатлели беспристрастные клешни дефибриллятора.

«Фарфоровая чашечка» звенит блюдцами и возвращается на исходную, то бишь летит в противоположный конец комнаты (подобный удар током, возможно, вреден для здоровья). Фельдшер бросается к покинутой, но всё как в учебнике по судебке:

…Пальпаторно: пульс на магистральных сосудах не прощупывается. Аускультативно — дыхание и сердцебиение не выслушиваются. Зрачки на свет не реагируют….

Иными словами — старушка тоже отправилась к праотцам. На пару с дедом. И ни реанимационные мероприятия, ни дыхание «рот в рот» не смогли вырвать её из рук горячо любимого мужчины. Мужчины, направлявшегося в так называемый загробный мир.

Касательно же себя могу сказать, что лишь в момент дугообразного полёта клиентки в моей голове всплыли воспоминания, как открывала нам дверь бабушка, опиравшаяся на палочку. И при её виде почему-то сразу представлялся одинокий капитан Сиверс из «Острова Сокровищ».

В конечном итоге через тридцать минут пришлось констатировать смерть пенсионеров. Встав с колен и обтерев пот, я посмотрел на пациентов и с горечью произнёс фразу из кинофильма «Афоня»:

— Эх, нету у нас ещё всеобщей коммуникабельности.

Фельдшер согласно кивнул в ответ и направился к телефону. Когда отзванивались на подстанцию, там долго и нецензурно возмущались, почему бригада выехала на «острый живот», а результат вызова — два летальных исхода..

Что тут сказать?

…Мы точно не боги…

Вызов № 24 ПОЛЕ БИТВЫ — ЗЕМЛЯ

Больная чувствует себя хорошо, ей ещё ни с кем так не было.

Из истории болезни

Однако далеко не все больные горят желанием настолько быстро расстаться с Белым Светом. Чаще как раз наоборот. Люди активно цепляются за свою жизнёнку и никоим образом не хотят убывать на Тот Свет. Даже более того. Они не только не стремятся убывать, а ещё и здесь пытаются побольше дел нагадить. Как вы догадываетесь, не самых добрых дел.

Воскресенье. Декабрь. Дубабрь. За окном морозное утро. Заиндевевшие лобовые стекла скоропомощных «фордов» и «газелей». Остроконечные сосульки, наподобие копий, свисают по углам чахленькой трёхэтажной поликлиники, при которой расположена подстанция.

В тамбуре, скукожившись, лежит рыжий любимец — кот Барсик. Внутренности помещения для него открыты, но в кошачьей шубе там слишком жарко. Вот он и примостился на выделенном коврике, стараясь не мешать снующим туда-сюда людям с чемоданчиками. В диспетчерской над электрообогревателем стоит, раскинув полы чёрной суконной шинели, привезённой с флота, фельдшер Смертин и отогревается. Печка в выделенной ему государством «газели» греет неслышно, поэтому после путешествия на Пулковские высоты он ворвался в знойную диспетчерскую и замер, ловя потоки тёплого воздуха.

Диспетчера Сонечка и Шурочка пустили его буквально на чуть-чуть. Эти дамочки терпеть не могут, когда кто-нибудь, кроме них, топчет вверенную территорию. Но Шура пустила Смертина, а Соня махнула рукой.

Через несколько минут хлопнула входная дверь, раздался кошачий вопль и ругань: «Тьфу на тебя семь раз, Леший! Развалился тут!» Это на подстанцию приехал доктор Мухожоров. Полный, неуклюжий в овчинном тулупе, поверх которого он мечтал (похоже, с самого детства) натянуть халат, чтобы не раздеваться на вызове. Подобную моду доктор подглядел в кинофильме «Путевка в жизнь» и всякий раз, идя за свежим бельём к сестре-хозяйке, просил себе самый последний размер. Но, увы. Таковых не было. Последние были, а совместимых с тулупом не было. Мухожоров обижался и во всём винил беззащитного кота и Главу Государства.

Шурочка оторвалась от телефона и, подняв глаза на Смертина, сказала:

— Сергуня, поедешь к Степаниде Аристарховне? Она опять вызывает.

Соня сидела у окна перед затёртым журнальным столиком, за которым обычно диспетчера пили чай, и, глядя в настольное зеркало, красила губы. Стараясь не закрывать рта, она выдала краткую справку:

— Вчера к ней шесть раз ездили. Ты сегодня первый.

Смертин знал Степаниду Аристарховну. Все её знали. И даже на соседних подстанциях. Ну кто не знает Степаниду Аристарховну? Жила она на последнем этаже в семиэтажной сталинке Московского проспекта. Адрес её оказался накрепко впечатан в память каждого работника «03». Только новому водителю требовалось уточнять, куда ехать. Обычно же, садясь в кабину, кидали небрежно: «К Степаниде Аристарховне», и всё. Словно в дореволюционном Петрограде седок устало бросал вознице: «К Апражским рядам!» Лошадь несётся, а медработник трясётся. Эх, где ты моя бабуля?! Мысли прервал Мухожоров, всунувшийся по грудь в окошко диспетчерской. Привилегией греться внутри «храма» его не наделили.

— Кто едет к Стёпе? — прогорланил он, уловив край реплики Сони.

— Походу я, — лениво отозвался Смертин.

— Запасись аминазином, возьми реланиума и пипольфена с димедролом.

Смертин скукожил физиономию.

— У меня своя метода, — он достал стограммовый флакон с липким зелёно-чёрным экстрактом неизвестности. Раствор клофелина на крапиве и барсучьим жиром. — Десять капель на крапиве: сильнее седуксена!

— Стёпе твои капельки как мёртвому припарки! — резюмировал Мухожоров и, тут же потеряв интерес к теме, исчез из окна.

Фельдшер Смертин взял карточку и пошёл за водителем. Подстанция дышала спокойствием. Бригады сменяли друг друга, машины трамбовали снег и лишь изредка шлёпали двери. Воскресенье всегда славилось пониженкой.

Смертин застал водителя распластавшимся по креслу. Тот практически дремал. Фельдшер потрепал его за рукав:

— Поехали, Семёныч! В Апражку.

— Куда? — не понял шутки водитель.

— Да, к Аристарховне! Куда же ещё.

Семёныч бросил сон и медленно побрёл к выходу. В кабине он дёрнул зажиганием и рванул. Преодолевая скованность от зимних одежд, водитель крутил рулём, как заправский гонщик спортивного болида. Лишь изредка он хватал руль животом, благодаря чему открывалась возможность засунуть пальцы к жиденькой струйке тёплого воздуха, шкерещейся вдоль лобового стекла. Из щели в обшивке декабрьское утро освежало Смертину правый бок. Фельдшер прикрылся сумкой, грубо высказав непредвзятое мнение об отечественном автопроизводстве.

Вскоре машина «03» причалила у парадной до боли знакомого дома. Сергуня выхватил из салона обмороженную сумку и устремился в нагретый подъезд. Забежав на последний этаж, он подошёл к окну и посмотрел во двор. Как и ожидалось, подлый напарник заглушил мотор и оперативно исчез в подъезде. «Ну, нехороший человек», — подумал Смертин. Но печалило иное: у Степаниды Аристарховны не посидишь. Запах.

Он достиг знакомую, обитую дерьматином дверь и позвонил. Минут через пять, после n-ного звонка, с той стороны послышалось тихое шорканье и лениво звякнула цепочка.

— Кто там? — раздался мерзковатый дребезжащий голос.

— «Скорую» вызывали? — стандартно откликнулся медработник.

Словно ворота Ада, распахнулась дверь, и наружу вывалилась волна до тошноты знакомых запахов немытого тела, прелого белья, нафталина, мочи и ещё половины таблицы Менделеева в самых разных пропорциях (это почуял подлый нос: упрямо забивавшийся на морозе, в тепле оттаял и начинал нюхать). Стараясь дышать ртом, Смертин проскользнул мимо белого привидения в ночной сорочке, держащегося за выцветшую стенку коридора. Войдя в комнату, он с ненавистью бросил взгляд на новенький телефонный аппарат, лежащий в кровати и скрытый волнами одеяла. На ограниченный хламом простор вырулила тщедушная седовласая старушка весьма растрёпанного вида. Три сохранившиеся зуба её, заходя друг за друга, торчали из прикрытого рта, как у бабы Яги. Яга подплыла к разобранной постели и, постояв мгновение, ловко кувыркнулась в продавленный матрац. Затем она натянула на себя жидкое одеяло в сером засаленном пододеяльнике и принялась шарить рукой под подушкой, откуда, спустя мгновенье, извлекла запасную челюсть. Преодолевая тряску рук, она пихнула зубы в рот с сухим костяным щёлканьем, напоминавшим передёргивание затвора, и пролепетала:

— Доктор, мне плохо.

Стоявший до сего момента молча, фельдшер Смертин огляделся, стянул шинель и брезгливо положил её на отставленный от стола, по которому в это время пробегало стадо тараканов, стул. После, присев на знакомую табуретку «для посетителя», приступил к осмотру пенсионерки. В принципе, процедуру осмотра можно было исключить. Последний раз фельдшер точно так же сидел на этой самой табуретке позавчера, и точно так же лежала его шинелька, и совершенно аналогично Степанида Аристарховна объявляла: «Мне плохо!» Однажды один из врачей на эту реплику пробурчал: «А кому сейчас хорошо?», что в сущности ничего не меняло. Стёпа Аристарховна уставилась на него выцветшими зрачками и ответила убеждённо: «Мне хуже всех!» И крыть оставалось нечем.

Смертин осмотрел Аристарховну. Проверил рефлексы. Послушал сердце и лёгкие. Пощупал живот и слегка увеличенную печень. Измерил давление — немного сниженное. Всё нормально. Можно, как говорится, в космос. На вопрос: «Что вас конкретно беспокоит?» в ответ клиентка доложила: «Сильно шумит в голове». Боже мой! Ещё бы не шуметь? Ей недавно перевалило за девяносто! Она жила одна, и её навещала какая-то незнакомая женщина, которая за разумное вознаграждение готовила и, где получалось, убирала. Домработница приходила два раза в неделю, но никто из «скорой» её не видел. Мало того, сама Стёпа Аристарховна убеждалась в том, что к ней никто не ходит, и еженедельно выползала в продуктовый магазин.

Смертин, оторвавшись от воспоминаний, глянул на одиноко лежавшие в блюдце ампулы из-под анальгина и спросил:

— Когда у вас была «скорая»?

— Вчера, — уверенно ответила старушечка.

— А сколько раз?

— Один, — в той же уверенной интонации подтвердила пациентка.

Фельдшер с сомнением поглядел в белесые зенки.

— Поставьте мне укол, — попросила оппонентка.

Смертин, не переворачивая старушки, представил худую обтянутую пергаментной кожей попку с многочисленными следами инъекций, и ему не захотелось колоть. Он поднял со стула шинель, извлек флакон с тинктурой и со слабой надеждой оказаться понятым, наклонился над Степанидой.

— У вас давление низкое! Укол делать не надо.

Щедрой рукой он налил в медицинскую мензурку тридцать грамм снадобья и протянул Стёпе. Та недоверчиво просверлила напиток взглядом.

— Мне надо поставить укол, — упрямо напомнила она.

— Потом, — пообещал фельдшер, — сначала примите лекарство.

Стёпа Аристарховна продолжала подозрительно просвечивать мензурку с мазутного цвета жидкостью, потом взяла её и поднесла ко рту.

— Зачем мне валерьянка?! — возмущенно сказала она. — Я не сумасшедшая!

Смертин покривил щеками.

— Пейте, уважаемая. Здесь исключительный состав от шума в голове.

— Что вы мне даёте какую-то гадость? — возмутилась Аристарховна. — Поставьте укол, и дело с концом.

— Не буду я ничего ставить, — ответил медик, но тут же нашёлся: — пока лекарство не выпьете!

Горе-пациентка в неудержимом желании получить, наконец, вожделенный укол, хлопнула двадцать грамм чудо-элексира и занюхала немытым пальцем с чёрным, чуть-чуть загнутым ногтем. Следом она перевернулась на брюхо и задрала ночнушку. Как и следовало подозревать, другого белья на ней не было. Фельдшер набрал в шприц два кубика стерильной воды, помыл верхний наружный квадрат полупопия спиртовой салфеткой и исполнил требуемое. Похмуревшую салфетку он бросил в блюдце к ампулам.

— Мне надо позвонить, — попросил медик.

Любительница уколов раскопала в одеяле новенький телефонный аппарат и протянула просящему. Последний собрался переставить его на стол, но клиентка вцепилась в корпус:

— Не надо! Звоните так, я подержу.

Смертин знал, что в хитрые лапы «03» телефонный агрегат Стёпа Аристарховна перестала давать после того, как Женька Кривопалов «случайно» скинул на пол её старый чёрный телефон с чугунной трубкой. Аппарат изящно спикировал на паркет и салютировал в разные стороны пластмассовыми осколками, а из его чрева вывалились внутренние органы. Через день Стёпа вызвала опять, а на её столе красовался новый телефон модели «хрен разобьёшь». Спустя неделю Вася Заплетанов, «запутавшись» ногами в телефонном проводе, вырвал его из аппарата к какой-то матери, правда, уже после того как отзвонился. Затем телефонные модели падали ещё и ещё, и Аристарховна поняла: «скорой» фатально не везёт в обращении со средствами связи. Вывод напрашивался сам собой. Звонить медикам следует давать исключительно из собственных рук.

Смертин дозвонился до подстанции и в качестве вознаграждения получил приказ возвращаться. Пролеченная насквозь пациентка потащилась следом запирать дверь. На лестничной площадке фельдшер вдохнул полной грудью насыщенный фекальным ароматом воздух. Видимо, чья-то собачка не успела доскакать до улицы. Всё же это оказалось гораздо приятнее, чем феромоны Стёпиной квартиры. По стрелкам на часах выходило, что на вызове он каторжничал двадцать минут. Подлый водитель наверняка всё это время проторчал в подъезде, а посему дорога домой опять ознаменуется промёрзшим салоном. К удивлению Смертина, «подлый» сидел в кабине и кочегарил. Потепление определённо чувствовалось. Сергуня, профессионально заткнув дыру в двери шинелью, душевно бросил по-немецки: «Нах хаус», хотя никогда не изучал оный язык.

Нарисовавшись в диспетчерской, он лишь выдохнул: «Ну, Стёпа!» А Шурочка, протянув ему сигнальный талон, прошептала:

— Она повторно вызывает. Ступай с богом.

На сей раз, заведённый ворчанием водителя, Смертин влетел в комнату Аристарховны, плюхнул ящик на стол и, глядя на проплывающую к кровати пенсионерку, хотел было возмутиться. Однако покрытая морщинками девушка, грациозно упав в кровать, пролепетала:

— Доктор, поставьте укол. Мне плохо.

Смертин недоверчиво глянул вниз.

— А когда у вас была «скорая»?

— Вчера, — твёрдо подтвердила клиентка.

— А сегодня?

— Ни одной, — глядя сквозь медика, говорила бабуля.

Сергуню обуяла тревога. Он снова внимательно осмотрел старушку.

Давление не изменилось. Рефлексы те же. Волшебный раствор на крапиве протёк сквозь кишечник, словно молоко с огурцами. На сей раз укол неизбежен. Очевидно, что залипшие жиром сосуды не воспримут никаких препаратов, способствующих либо расширению, либо сужению, кроме тех, которые могут вырубить её. Смертин задумчиво поиграл ампулами, нежно жонглируя промеж пальцев. Ему крайне противилось вливать жестокие транквилизаторы. Взяв пару флаконов седуксена и добавив к ним ещё димедрола, он набрал пятиграммовый шприц и проколол услужливо подставленную ягодицу.

Счастливая бабулька второй раз осуществила проводы до двери, и второй раз фельдшер выдохнул из себя все тошнотворные запахи. Теперь он уезжал на вызов. Успев полечить женщину с гипертоническим кризом, приступ бронхиальной астмы и ОРЗ, он отошёл на обед. Вернувшись на подстанцию, спустя пять часов от последнего визита к «любимой» пациентке, Смертин вновь получил вызов… к ней же. Негодованию фельдшера не было предела. Выслушав откровенные словоизлияния и жестикуляции, диспетчер Соня пояснила:

— Не в третий раз, а в пятый! После тебя там уже дважды побывали. Мухожоров и Заплетанов.

Мухожоров, входящий в кухню, где происходил диалог, удивился:

— Снова к Стёпе?!

Смертин подтвердил:

— Ага.

— Не может быть.

— Чё это?

Коллега от комментариев воздержался.

— Ну невозможно, поверь на слово.

А когда Сонечка вышла, наклонился поближе и прошептал:

— Я ей телефонный провод перекусил, — и он показал маникюрные щипчики. — Бздынь, и привет. Понимаешь? Как же она вывернулась?

— Лечил чем? — беспристрастно поинтересовался Смертин.

— Ну, так, по кубику димедрола с реланиумом.

— А Заплетанов?

— Без понятия. Васёк ампул не оставляет.

— Пойду гляну в карточке, — Смертин зашагал к диспетчерской. Соня открыла было рот, чтобы поругаться насчёт задержки вызова, но фельдшер её успокоил:

— Мне лишь взглянуть на объём влитого в Аристарховну.

В карточке корявым заплетановским почерком значилось: «Аминазина 2 мл. Внутримышечно». Наш человек. И после подобного ещё хватает наглости два вызова сделать?! Теперь Смертин стоял у двери минут десять. Он ежеминутно надавливал на прыщичек звонка, истошный дребезг резал квартирную тишину, однако никаких новых шумов не появлялось. Всё же совместное закачивание препаратов сыграло свою роль. Смертин представил, как, собирая крошки убегающего сознания, Аристарховна набрала заветные «0» и «3», а затем отключилась в изнеможении. Фельдшер уже, торжествуя, собирался отзвониться на предмет ложного вызова, как замок ненавистной двери щёлкнул и на пороге, повиснув на ручке, предстала пациентка в несменяемой ночной рубашке.

Смертин чертыхнулся, набрал закрома чистого воздуха и нырнул в хоромы. Стёпанида Аристарховна Выносова, девяносто двух лет, шатаясь, как ковыль под степным ветром, двинулась мелкими шажками вдоль плинтуса, следом за медработником. Глаза её теперь плотно прикрывались веками, и стало заметно то усилие, с которым она ворочает языком, чтобы произнести заветную фразу на протяжении трёх минут:

— Доктор… поставьте… укол… Мне плохо…

В кровать она рухнула прямо на живот, не дожидаясь, пока медработник хотя бы измеряет давление. Но медицину на такие приёмы не купишь. Видя, что клиентка лежит глазами в землю, он досконально изучил прибитый к стене телефонный провод и обнаружил перекушенное Мухожоровым место. Как же она сфокусничала? Для решения подобной загадки Смертину требовался телефон. Он склонился над старушкой и попытался изъять изобретение Александра Белла. Чёрта лысого! Из одеяльных складок, как иголки, торчали крючковатые пальцы, цепко удерживающие корпус аппарата. Тогда он поднял трубку и прижал к уху. Противный гудок известил Смертина, что коллега перекусил не тот кабель. Он прицельно осмотрел проводку и сделал ужасное открытие: от входной двери в комнату разными путями шли как минимум пять телефонных жил. Кажется, пациентка тщательно готовилась к боевым действиям с расторопными сотрудниками Министерства здравоохренения.

Смертин с надеждой затаился рядом с растёкшимся по матрацу телом Степаниды Аристарховны, но та, не открывая глаз, жалобно проскулила:

— Доктор, ну когда вы мне поставите укол?

Последнее словосочетание вывело медика из себя.

— Ставят клизму! — прорычал он, набирая аминазин с пипольфеном не дрогнувшей рукой. — Уколы делают.

Бабка не дрогнула:

— Ну так делайте скорее!

Ощутив долгожданный впрыск внутри мышцы, пациентка перевернулась на спину, натянув одеяло по самые ноздри. Потом, что-то вспомнив, она выставила наружу тонкие анемичные губы и спросила:

— А вы мне не димедролу дали? Мне нельзя димедролу. Я от него сплю.

Смертин помотал головой:

— Нет, это не он. — и добавил вполголоса: — это хуже.

Фельдшер в уме пересчитал полученные Стёпой за день дозы успокаивающих и вырубающих препаратов. На высшую, суточную уже дотягивало, а вот до летальной оставалось довольно далеко. Отзвонившись с рук, он умчался к новому клиенту. На «03» открывались вечерние бригады, но вызовы капали в прогрессии и посидеть на станции не удавалось. Зато Смертину повезло профессионально. Он нарвался на мощнейший инфаркт с отёком лёгких. Успешно полечил его и дождался кардиореанимационную бригаду. Счастливый от собственных возможностей, Сергуня гордо передал вполне оклемавшегося пенсионера, который с ужасом вспоминал дикую боль в груди. После оного фельдшер отчалил в направлении подстанции. Арсенал медикаментов и шприцев, выданных утром, бесследно иссяк. Желудок тоже не отставал, сигналя хозяину о своей пустоте, темноте и одиночестве.

Смеркалось. Мороз потихоньку отступал. Барсик, жутко мяукая, прыгал по мусорным бакам и просил кошку. Неоднократные попытки его кастрировать тушились милосердием сотрудников и главным медицинским принципом. Во дворе выстроились автомашины, и Смертин мечтательно представил, как сейчас прильнёт к чашке горячего чая. У диспетчерской на него налетел неугомонный Мухожоров.

— Ну? Как она это сделала?

— По телефону, док, по телефону, — признавался Смертин. — На лоха не проведёшь. У неё телефонная линия продублирована пять раз.

У коллеги развился экзофтальм.

— Ничего ж себе! Сильный ход!

— Очевидно, ты у неё не первый, — зевнул фельдшер, после чего констатировал: — и не последний…

В полночь они встретились снова. Ликующий Мухожоров подошёл к Смертину и, сверкая глазами от переполняющего его восторга, доложил:

— Всё! Конец. Теперь точно последний вызов. Трое суток тишины, по-любому!

Коллега недоверчиво повёл щекою:

— Ну, и как?

— О-от, — пропел доктор, доставая моток электрики. — Вся линия к чертям, сверху донизу!

Смертин чуть не подавился воздухом. Нехилый удар! Как поведал Мухожоров, «вечная клиентка» через час после Смертина позвонила опять. На сей раз вызов подарили новенькому фельдшеру, вышедшему в ночь. Однако расчётливый Мухожоров буквально вырвал сигнальный талон из рук удивлённого салаги. Жертву он терпеливо ждал у двери не менее получаса. За указанное время он старательно изучил все телефонные жилки в распределительном щитке.

В какой-то момент дверь всё же открылась и на пороге проявилась несбиваемая пенсионерка. Обманутый ранее доктор чуть ли не на руках перенёс пациентку в кровать и, не обращая внимания на лепет, сделал укол. Он шустро отзвонился и, дождавшись коротких гудков, положил трубку рядом с аппаратом. Стёпа Аристарховна лежала в позе загнанной лошади. Копыта в разные стороны, грива вниз. Она не могла пошевелить ничем. Мухожоров вышёл на площадку и вновь залез в распределительный шкаф. Затем он нашёл телефонную пару с короткими гудками и решительно перекусил её. Провод юркнул в глубокую трубу. На первом этаже доктор открыл похожий шкаф, нашёл свободный провод, вытянул его, наматывая на руку, и перекусил. Сегодняшний рекорд гражданки Выносовой составил шесть вызовов за двенадцать часов.

Три дня на подстанции никто не слышал о несчастной старушке. А потом всё завертелось по новой. Ежедневно огромные дозы снотворных. Кусаные провода. Петиции в райздрав. В конце концов, налитая отрубающими препаратами под самую макушку, Степанида Аристарховна, оступилась на лестнице, спускаясь со своего седьмого этажа. В межмаршевом пролёте её обнаружили соседи, и доктор Мухожоров отвёз «драгоценную» в больницу с переломом шейки бедра, где спустя два месяца она и скончалась от накатившей пневмонии…

Да, уважаемый читатель, лишь летальный исход мог положить конец на эту, одну из многочисленных битв между одиноким старым пациентом и сотрудниками «скорой помощи».

Но меня лишь терзает один-единственный вопрос: А сколько их ещё?!

Вызов № 25 ЛЕТАЮЩИЕ ЖУРНАЛЫ

Ссылка на авторитет — не довод.

Бенедикт Спиноза

Сражаться за своё место под Солнцем нам приходится частенько. И даже слишком частенько. Практически во все времена рода человеческого. Сражаться самыми допустимыми способами. Раньше, например, во времена австралопитеков, применяли камни. Затем, при питекантропах и синантропах, в ход шли копья и топоры. В текущие столетия люди дружно ухватились за различные виды огнестрельного оружия. Но самая страшная битва лишь набирает обороты — это битва умов. Или, если правильно выражаться, битва маразумов (здесь: помутневших умов. — Примеч. авт.).

Для иллюстрации в пример можно поставить наших пациентов. И случай со Степанидой скорее правило, чем исключение. Однако когда вы возвращаетесь в родные рабочие пенаты, то и здесь не советую бродить расслабленно. Ведь любой более-менее здравонемыслящий сотрудник легко может нанеси вам сокрушительный удар по черепу. Такой удар, что даже самые прожжённые бабки отдыхают.

Центр планирования семьи (ЦПС) на улице товарища Комсомольца, дом 4, корпус «Ы», жил своей размеренной жизнью. Пациенты приходили и уходили, брались анализы и назначалось лечение. Главврач Иовелькина Галина Георпиевна (за внешность наречённая среди персонала Галька-пудель) сидела в своём сверкающем кабинете, с тревогой в глазах, ожидая проверку из Счётной палаты. Буквально вчера оттудова позвонили и ненавязчиво поинтересовались:

— Ходят слухи, вы недавно ремонт косметический делали?

— Не исключено, — испугалось ответственное лицо.

— Ну, и закончили? — продолжали по ту сторону телефона.

— Зак… кончили, — поперхнулись здесь.

— Небось, и аппаратуркой обзавелись?

— Есть такой грешок.

— Тогда ждите нас завтра, с проверкой.

Именно посему главврач сидела в своём кабинете мрачнее тучи. На ремонте с томографом, конечно, удалось подразжиться и даже построить вторую дачу, но… Но. Теперь становилось очевидно: мзда неизбежна. Придётся делиться. Почти по-родственному делиться. Щедро. Как с младшим братом. А вот этого как раз и не хотелось.

Главврач давила кресло, удручённо размышляя, как бы сэкономить, хотя даже в самой захудалой поликлинике знали стандартные расценки Счётников.

Разумеется, когда на пороге появились члены проверяющей Комиссии, они не стали юлить и притворяться первоклассниками. Они даже отказались досконально просмотреть все счета. Дабы не терять драгоценного времени, ревизоры напрямую запросили:

— Огласите-ка итоговую стоимость сметы? — они прищурили глазки и не спеша протянули вперёд свои чистые ручки.

— Семьдесят миллионов, — поморщившись, руководительница медленно протянула отчётные бумаги. — Сто… сто семьдесят.

— Хе-х… Нас, понимаете ли, интересуют другие бумажки, — тихо прошептали из Палаты и намекнули на причитающийся процент. — Такие, знаете, бывают разноцветные, хрустящие, с водяными знаками?

— Как не знать-то, — немного суховато процедила Главврач, залезая в несгораемый сейф.

Достав полагающуюся сумму, она лишний раз порадовалась, что держала наготове нужный капитал. Ещё неделю назад руки чесались всё потратить, но как чувствовала. Расставаться, правда, не хотелось, и Галина Георпиевна до последней секунды держалась за жирный свёрток. В момент, когда противоположная сторона настойчиво и властно потянула, у начальницы тяжело разжались онемевшие пальцы.

День потери непременно требовалось чем-то скрасить. В обязательном порядке. Сугубо по данной причине Главврач, едва пробил полдень, направилась куда-нибудь развеяться. Из всех мест подходящей кандидатурой был близстоящий кабак, который у нас любят красиво называть на французский манер — ресторан. Но здесь иная проблема. С кем пойти? Требовалась исключительно душевная компания. В качестве последней ни муж, ни ближайшие подруги не рассматривались. Первым в списке надёжных собутыльников стоял старый знакомый, заместитель Пубернатора по совместительству, Щержук Дмитрий Диванович. Именно он покровительствовал Г. Г. Иовелькиной при различных вневедомственных проверках. И именно с ним она и поделилась историей о беспределе ревизоров. Щержук поведал об этом Пубернатору. Пубернатор поделился с Дуровцевой. Дуровцева, за бутылочкой, с нашей заведующей. А та, в свою очередь, с нами. Между делом.

На следующее утро голова обобранной начальницы трещала. «Всё же в нашем общепите бодяжат коньяк не хуже, чем мы мухлюем с анализами», — размышляла про себя Галина Георпиевна, открывая третью бутылку с минеральной водой. «Боргоми» — гласила красочная этикетка. «И здесь обман», — выдохнула Иовелькина огорчённо. Ведь даже самый последний негурман при первых глотках сознавал: воду брали где-нибудь под Новокузнецком, со скважины номер 153. В смысле, улица Труда, дом 9, квартира 153. За этими мыслями она и перешагнула порог родного Центра планирования семьи.

Войдя в кабинет, Главврач с тоской посмотрела на опустевший сейф и решила хоть немного скрасить душевную боль внеочередным обходом своих владений. В подобные минуты тоски лишь разгон служащих и проведение им хорошей взбучки возвращали Георпиевну к жизни. Иногда, если, по её мнению, не хватало выволочки на местах, Иовелькина применяла оружие массового поражения. Она собирала весь коллектив в большом актовом зале и начинала орать. Исключительно в похожие моменты Галька-пудель становилась в позу кухарки, часто-часто топала ногой и кричала: «Суки, суки, суки, суки».

Сегодня же сил выступать перед толпой не было. Зато проинспектировать ультразвуковую диагностику — легко. Прям чешется проверить, как там делишки обстоят. Нет ли левака, да и вообще. Поднявшись в необходимый кабинет, Галина Георпиевна ногой распахнула дверь. Никак не поприветствовав подчинённого врача, Иовелькина сразу стала придираться практически ко всему. Похоже, где-то глубоко внутри неё всё же сидел природный дух настоящего вояки. Может, наследственность. Может, дедушка полковник. В любом случае, Главная даже до столба умела докопаться с изяществом.

Первой досталось макулатуре.

— А что у вас с журналами учёта? — строго спросила Пудель, небрежно листая увесистые книги с пациентами.

— Что-то не в порядке? — искренне удивилась врач-УЗИст.

— Да, всё не в порядке, — повысила тон Г. Г. Иовелькина и заметила обобщённо: — Документация так не ведётся! Хаос полный!

— Извините, но сотрудники Счётной палаты именно так рекомендовали оформлять, — пыталась защититься доктор, не подозревая насколько жестоко одноимённые сотрудники обошлись с несчастной начальницей.

— Да мне плевать, кто там что сказал! — забрызгала слюной кушетку Главная. — Документация ведётся так, как Главврач говорит!

С этими словами разгневанная начальница бросила ненадлежащей бюрократией (один журнал, как все мои три книжки) в направлении подчинённой. Журналы, видимо, хотели навсегда запасть в память врача-специалиста, поскольку, описав изящную дугу, они врезались прямо в голову доктора. Хрясь… и её увезли в институт Паленова с ушибом головного мозга первой степени!

Вызов № 26 ВОВРЕМЯ ЛИЗНУТЬ

Язык — грозное оружие.

Им не только можно слова извергать.

Ушиб головного мозга — серьёзная травма. Это вам не сотрясение какое-нибудь. Подобные увечья на статью тянут. Причинение тяжкого вреда здоровью. Но, Галине Георпиевне в очередной раз повезло. Оказалось, что на вторую дачу она не успела приобрести мебель из красного дерева. Стандартная процедура сейф — руки — судорожные пальцы — транш людям спасла Главврача от уголовного наказания.

Правда, горечь от потери очередной суммы не смывалась ничем. Даже приближёнными к чистому спирту жидкостями.

В нашей же больничке основные вопросы решались в обход презренных купюр. Начальство и некоторые подчинённые давно нашли обоюдоприятный способ ликвидации проблем.

Итак, Михалыч работал в нашей больничке точно проклятый. От желающих и нежелающих (но вынужденных) залечь в славную ГБ не было отбою. Тащился совершенно различный контингент, и казалось, что никогда не зарастёт народная тропа. Благо хоть сумасшедший приём облегчался полным отсутствием необходимости расписывать назначения. Как вчерашний день любой врач помнил стандартный инструктаж заведующей.

— До трёх часов дня, — акцентировала Вена Летальевна, — вы пишите исключительно осмотр и диагноз, поскольку врачи на отделениях уходят в четыре и все ваши каракули останутся невостребованными.

— А после трёх? — спрашивалось в ответ.

— А после трёх расписываете тактику ведения больного. Анализы, обследование и препараты.

— Есть! — козырял персонал и ковылял работать.

Шло время. Текли пациенты. Михалыч поднаторел и стал хоть немного разбираться в кардиологии. Эх, продержаться бы полгода, тогда есть шанс попроситься на специализированные курсы. Выучиться профессии кардиолога, ведь наш товарищ сертифицировался лишь как семейный врач. Так что, может, и направят. А пока. Пока приходилось работать по книжкам и справочникам. Иногда бегать на кардиологическое отделение, консультироваться с лучшим эскулапом больнички, ещё большим альтруистом по натуре — Татьяной Мурьевной.

Татьяна Мурьевна — это песня. Она радует каждый день. Про неё можно написать отдельно стоящую книгу. Однако ввиду скромности и непубличности её натуры, автор раскроет вам лишь несколько сухих строк. Из всех комплиментов, коих удостоена Татьяна Мурьевна, смело могу обнародовать только один факт. Главный консультант Михалыча как никто разбиралась в кардиологических больных. По крайней мере, с ними она разбиралась лучше, чем, скажем, проводила диагностику будущей семейной жизни. И доказательством сему являлся текущий муж нашего славного доктора. В списке он шёл четвёртым по счёту.

Чаще всего именно у Татьяны Мурьевны Михалыч и брал драгоценные консультации. А ещё ему перепадало шампанское, которым кардиологию заваливали пациенты. Но порой в отсутствие главного эксперта в нюансы обследования сердечных больных нашего юного доктора посвящал другой коллега — Кластеров Илья Смердеевич. Казалось, дублирующий доктор тоже не числился в дураках. Правда, сердцевина у него оказалась с приличной гнильцой.

В то холодное майское утро Михалычу некогда было бегать за консультациями. Шквал пациентов, оккупировавших приёмное отделение, надолго погрузил его в пучину профдолга. И на самом деле, количество больных оказалось таково, что возникало ощущение, точно сама судьба раскидала их здесь, а не сотрудники «скорой помощи». Ведь в смотровой оккупации подвергались практически все допустимые для сидения поверхности, и поступившие располагались дружными рядками. Единственной свободной территорией оказались подоконники, занять которые не позволяли кучки бланков осмотров и направлений на анализы.

И вот среди всей этой банды захворавших нашему товарищу сразу не понравилась одна больная, пятидесяти семи лет отроду. Не понравилась она ему не как человек (врач беспристрастен. — Примеч. авт.), а как пациент. В совокупности факторов — жалобы, анамнез, осмотр, ЭКГ — академик поставил «нестабильную стенокардию», после чего отправил её прямиком на кардиологическое отделение. Минуя рентген, дабы не затягивать радостный момент встречи с лечащим врачом. На часах пробило одиннадцать сорок шесть. Подле больной проходила дочь.

Палату, куда попала пациентка с дочкой, курировал медработник И. С. Кластеров. Он лечил в ней людей. Однако частенько доктор утопал в нескончаемой работе и к пациентам сразу не подходил. Не стал исключением и нынешний раз. Даму с нездоровым сердцем «светила» не посветил. Зато в палату вошла медсестра и участливо предложила:

— Может, я вам укольчик сделаю?

Женщина верила в нашу медицину безоговорочно и посему вежливо отказалась:

— Спасибо, я, пожалуй, лечащего врача дождусь.

Через два часа медсестра повторила свой заход к новой пациентке. Последняя по-прежнему находилась рядом с дочкой и всё также ожидала положенного медработника. От квалифицированной сестринской помощи она повторно отказалась.

Разумеется, «профессионала» Илью Смердеевича неоднократно пытались заманить к больной в палату. Подкладывали колбасу, брызгали ферамонами и даже сыпали приманку. Но кардиолог оставался непреклонен. На все призывы погруженный в кипы историй болезни медработник лишь зевал: «Мой рабочий день не нормированный. Подойду, как освобожусь». Вероятно, в его умишке залежалась информация, что, по Царским указам, осмотр вновь прибывшего пациента должен производиться не позднее сорока минут после поступления. Однако ни в течение сего времени, ни вообще когда-либо у своего пациента он так и не появился.

Отсутствие возможности осмотра описываемой пациентки на кардиологическом отделении возникла в силу того фактора, что у женщины таки развился острый инфаркт миокарда. Сердце ухватилось за грудную клетку и резко потянуло вниз. К земле. Неотложное состояние. Дальше только морг. Но, спасибо дочери и приёмному покою (ведь она прибежала именно туда), эта клиентка не скончалась прямиком в недрах приютившей её палаты. Нет, не сегодня. Однако её попытка перейти в мир иной была зафиксирована в реанимации. В оном месте инфарктнице помогла оказаться дежурная врач приёмного покоя. Часы на стене отделения перешагнули на шестой круг вечера, а горе-пациентка на тот Свет… одной ногой.

Утром на ничего не подозревающего Михалыча налетел бледный коллега Кластеров.

— Слушай, Миш, — сбивчиво пропыхтел он. — Вчера ко мне тётка поступила с нестабилкой, а я подойти к ней не успел. И у неё, как назло, инфаркт развился. Давай сейчас лечение напиши, дабы она на отделении без назначений не лежала.

— Не вопрос, — с ходу согласился наш товарищ, помня старую истину, о том, что история болезни пишется для прокурора. Да и получалось, что сам под ударом.

Сели. Написали.

— Вот, отлично! — порозовел Смердеевич. — Теперь хоть на фоне проводимой интенсивной терапии всё одно развился инфаркт. Медицина-то не всесильна. Первая же ЭКГ совершенно нормальная.

Врач-кардиолог убежал из приёмника столь же стремительно, как и прибежал туда. Однако свой мегатонный косяк он посчитал ещё не до конца прикрытым. «Надо бы к руководству, лизнуть», — напросилось решение, и Невсесильный побежал на четвёртый этаж, к начмеду Пукиной.

— Можно войти, Татьяна Нидворавна? — Кластеров заискивающе пропихнул лицевую часть черепа в раскрытую щель.

— Заходите, заходите, — пригласила начальница и поинтересовалась: — Вы по поводу вчерашней инфарктной больной?

— Да, — виновато опустил глаза Ильюшка. — Я тут вот подумал.

— Не тяните уже, — Пукина заёрзала в приятном предвкушении.

— Э-э-э. Разрешите лизнуть?.. — тихо прошептал кардиолог.

— Как вы сказали? — якобы не расслышала начмед.

— Лизнуть можно? Разок.

Нидворавна порозовела и заулыбалась в ответ, бесстыже оголив все свои тридцать два почти не вставных зуба.

Через два часа на разборе у главврача виноватым сделали Михалыча. Мол, не предусмотрел, не написал, не подумал за всех. И не стоит уповать на врачей отделения. Им может всем заплохеть, или их вызовут на конференцию. Или даже все разом могут умереть. А пациенты будут не леченные? Э, нет. Так что виновник лишь один. И пусть он молится за пациентку, поскольку летальный статус в подобном случае может запросто лишить диплома, а медицина не всесильна.

Академик, наверное, действительно молился, поскольку пациентка не только выжила, но и ушла домой своими личными ногами.

Вызов № 27 ВАЛЕРИАНА

Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды.

Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус.

М. А. Булгаков

Таким образом, дорогой читатель, даже присутствие всех врачей может оказаться абсолютно бесполезным, если эти самые врачи к вам категорически не подходят. Тут хоть на голове стой. Из воздуха грамотные назначения не нарисуются, а самолечение — явный грех. Однако подобного рода ситуации всё-таки редкость. Чаще можно наблюдать иную, более плачевную историю. Без зазрения совести могу доложить, что в нашей больничке порой вы не то что врача, но и лифтёра-то не очень дозовётесь. Это уж точно.

В один довольно-таки тёплый день отделение общей хирургии выписало на белый свет относительно пожилую бабульку (иногда бабульки бывают и не пожилыми. — Примеч. авт.). Бабулька всех поблагодарила, собрала вещички, приехала вниз и отдалась в ручки подоспевшей внучки. Однако не успели они растоптать пандус, как бабушке заплохело. Она схватилась за сердце и задышала часто-часто, словно после кросса на особо длинную дистанцию. Внучка, заподозрив нештатную ситуацию, усадила родственницу в прибывшее такси и пошла поискать какого-нибудь медика. Помыкавшись по приёмнику минуты три, она таки отыскала (на своё счастье) нашего медбрата Дениса.

Денис (наравне с Верой Дивановной) слыл одним из лучших сотрудников среди всего среднего медицинского персонала. Грамотный, закончивший медучилище, в наши дни он грыз науку в Педиатрическом институте, параллельно работая в ГБ. Но главное, Диня всегда выделялся вежливостью и никогда не косил от трудностей в работе.

— Дайте, пожалуйста, валерьяны, — незатейливо попросила внучка нашего медбрата, аккуратно подковырнув его халат своим отлакированным пальчиком.

Денис, утопающий в поступающих, будто слон в Индийском океане, хотел на эмоциях послать девушку куда-нибудь подальше, но природная вежливость и галантность вслух преподнесла обратное:

— Извольте, отчего ж не выдать. Только зачем вам в столь юном возрасте подобные жидкости? — Он лишь сейчас обратил внимание на изящный маникюр просительницы.

— Бабушке плохо, — пояснила внучка и сделала такой вид, что стало очевидно: ещё чуть-чуть и с ней тоже может случиться какой- нибудь приступ.

— Где бабушка? — поинтересовался Денис, не любивший лечить заочно, ровно как и по назначениям пациентов.

— Она в такси, — таким же изящным, как маникюр, кивком головы внучка указала в направлении пандуса.

Пошли к бабульке. В такси. Девять шагов от регистратуры, двадцать два к смотровой. Денис смотрит на выписанную, а она уже синяя, будто море в пасмурную погоду. Какая, в… вам, п… понимаешь, валериана?! Срочно обратно!

Вернулись. Вместо припадания к телефону с мольбой о прибытии «скорой помощи», как это в последнее время частенько любят делать в медучреждениях, наш товарищ усадил бабульку на кресло, поправил ножки (о, у вас тоже педикюр) и вперёд. В приёмник.

Однако подобная шустрость ещё ничего конкретного не гарантировала. Врачей-то в приёмнике нет. Ни одного. И даже какой-нибудь интернишка вшивенький нигде не прятался. Но Денис и здесь не растерялся. Он сделал ход конём, нырнув к заведующей. Пустота — эта девушка тоже пропала. О-от, досада. Ладно. Следующий этап: звонок в реанимацию. Тишина. И гудки. Сухие гудки. Что делать? У бабули слышны последние вздохи, и сколько минут ей осталось — уже почти известно.

В этом месте грамотный, логично мыслящий читатель (пусть и не сведущий в медицине) разрешит себе удивиться. Позвольте, а за кой чёрт названивать в реанимацию, если она должна быть рядом с приёмным покоем, на первом этаже? И не просто на первом, а буквально стоять подле, тяжело пыхтя в спину приёмника! Что сказать? Автор не имеет права опровергнуть очевидную догму. Правда твоя, о драгоценный читатель. Ведь когда-то именно так и было. Но вот пришла наша «великая» главврач Дуровцева и отделение реанимации вознеслось до последнего, шестого (!), этажа. Панорамный мать его вид, чтоб из комы легче выходить. Хотя, с другой стороны, так стало ближе к небесам, ведь не всегда пациенты данного отделения возвращаются обратно в строй. Местами, когда медицина бессильна, они всё же отправляются туда, к праотцам, на небо. А посему с шестого этажа лететь ближе, нежели с первого.

Денис подобным философским размышлениям не предавался. Он тупо пытался вызвать больничный лифт, попутно ругая тех, кто умудрился запихать реанимацию столь высоко. Через минуту он проклинал уже и лифтёра, и всех прочих, имеющих к лифтам хоть малейшее отношение.

Видя, что драгоценные секунды тают, и бабуля вот-вот шагнёт в мир иной, Диня принял единственно правильное решение: оккупировать пассажирский лифт. Лифт вмещал двух, стоячих, желательно живых, человек. В идеальном варианте знакомых между собой или хотя бы симпатизирующих друг другу, так как при совместном проезде в кабине поднимающего устройства слишком много частей тела имели соприкасающиеся поверхности. Кое-как запихавшись в лифт, наш медбрат нажал на кнопку шестого этажа. Пока поднимались наверх, Денис проявил чудеса гибкости, успев в спешном порядке снять бабушке ЭКГ. Двери кабины открылись одновременно со снятием электродов. Почти галопом медбрат вбежал в реанимацию. Здесь первый и последний раз повезло: в коридоре он наткнулся на врача. ИВЛ, капельница и всё такое полагающееся при неотложной ситуации. Теперь уже колдовал реаниматолог, поэтому Дениска оказался свободен.

Разумеется, при передаче тела ему хотелось пошутить: мол, ты занимайся бабулькой, а я пока оприходую внучку, но положение вещей как-то не располагало к юмору. К тому же реаниматологу пришлось бы долго и упорно расписывать, что за внучка, а шутка, сопровождённая длительными комментариями, теряет свою пикантность. Посему вместо смехотворения медбрат приёмного отделения стряхнул проступивший на лбу пот и зашагал обратно.

Реаниматологи долго колядовали над бабушкой. Вводили препараты. Осуществляли электрофибрилляцию и даже трепали за щёчку. Однако пациентку абсолютно ничего не интересовало. Она покинула мир, не приходя в сознание. ТЭЛА*…

Всё-таки мы, правда, не боги..

Постскриптум. Интересующимся на счёт оприходования автор конкретики внести не может. Известно лишь, что Диня внучку утешал около полугода, хоть она уже и через месяц в норму пришла и даже вроде ему приходный ордер выписала. Возможно, что и не один раз.

Ну, как говорится, хоть кому-то помогли.

-----

* ТЭЛА — тромбоэмболия лёгочной артерии (острое состояние, практически несовместимое с жизнью).

Вызов № 28 ЗА КАКИЕ ТАКИЕ?..

Тяжело в лечении, легко в гробу.

Говорят реаниматологи

Да, бывают, несомненно, диагнозы, поставив которые, вспоминаешь, где у тебя лежит образец летального эпикриза. И вовсе не из-за того ты об этом вспоминаешь, что забыл, как его писать, а потому как существует опасность: вот-вот и загнётся вверенный тебе пациент. И ничего с этим поделать нельзя.

Опять же, для тех, кто нацелен на скептическую волну, прошу не путать понятия «ничего не поделать» и «ничего не делать». Ведь, несмотря на то, что имеется ясность о бессмысленности любых телодвижений, ты всё равно бежишь как ошпаренный и проводишь оживляющие мероприятия, покуда есть силы. А по закону они у тебя должны быть как минимум тридцать минут. Вот и стараешься ты, не обращая внимания на страшные диагнозы, человека обратно вернуть. Если повезёт, и в тебе загорится частичка Всевышнего, то пациент возьмёт да выживет. Уж поверьте. И тогда ходишь ты довольный и коллегам своим рассказываешь, как удачно откачал безнадёжного (с точки зрения медицины) больного.

Михалычу судьба улыбалась, и нескольких пациентов он успел вырвать из цепких лап Смерти. Теперь эта клиентура лежала в реанимации и ждала своего перевода на другие, менее критические отделения. Наш товарищ по долгу призвания приходил на шестой этаж и вёл динамическое наблюдение поступивших. Помимо этого в реанимации под его наблюдением оказались и остальные пациенты, ничего общего с кардиологической патологией не имеющие.

В тот трудный период академик сам травмировал ногу, а потому просидел на больничном полтора месяца нового года. Появившись в больничке в середине февраля, он прямиком устремился на любимое отделение с философским видом.

В ординаторской, куда влетел наш товарищ, утопая в историях болезни, сидел другой коллега, тоже академик, Рома Топорков.

— Привет, Ромка! — обрадовано воскликнул Михалыч. — Опять зашиваешься?

— Да, всё по старинке, — подтвердил коллега. — Я и здесь, и одновременно на операциях батрачу. Скоро раздвоение личности заработаю.

— Так и не взяли к вам дополнительного реаниматолога?

— Нет. Отказали напрочь, — выдохнул Ромка и добавил: — Зачем корове багаж?

Михалыч сразу понял, кто есть корова, и согласился, что багаж ей действительно не нужен.

— Покажешь клиентов? — сменил он тему и, вытащив цитату из фильма «Обыкновенное чудо», добавил: — Сегодня я буду кутить. Весело, добродушно, со всякими безобидными выходками.

— А чё ж не показать? На здоровье, — согласился коллега и, встав со стула, вытянулся к небу.

Вместе прошли в палату. По периметру стояли четыре койки, за стенкой, во второй половине реанимационной палаты, — похожая расстановка мебели.

— Эта, — начал Роман с ближней пациентки, — с инфарктом микарда. Третий по счёту, но, предполагаю, через недельку-другую её переведём. Эти двое, сорок и сорок шесть лет, после операции, по поводу алкогольного панкреатита. Шансы низки, но, как говорится, если не сейчас, то после следующих праздников.

— Постоянные клиенты? — уточнил Михалыч.

— Не возбраняется и подобная формулировка, — закивал Роман и перешёл к четвёртой койке. — А вот здесь весьма интересный случай. Пожилая женщина, восьмидесяти двух лет, с холецистэктомией и тотальным, я подчёркиваю, тотальным панкреонекрозом от шестого января.

— Подожди, подожди, — вклинился Михалыч, — от шестого января? Так с таким диагнозом вообще не живут. У неё же полностью развалилась поджелудочная железа.

— Да, не живут, — согласился коллега-реаниматолог. — Но, как сам видишь. Уже полтора месяца и ничего.

Бабушка лежала без сознания, и лишь кардиомонитор оповещал окружающих, что она по-прежнему жива. Если подобное состояние, конечно, можно, жизнью назвать.

— Ничего себе! — воскликнул Михалыч. — С подобным я ещё не сталкивался. Это же как нужно при жизни нагрешить, чтобы Бог на тот свет не пускал? А, Роман?

— Ага, — закивал оппонент, — она там стучит в дверь, а ей приглушённо: «Не пустим». А может, наоборот, у неё столько заслуг, что ей дано право ещё пожить. «Рановато вам, бабуля. Поживите ещё, так и быть».

— Возможно, — согласился Михалыч. — Довольно философский вопрос. Только скажи, это разве жизнь?

Реаниматолог многозначительно развёл руками. Он не числился в сторонниках эвтаназии, но сам лежать на аппарате ИВЛ столь длительно никому бы не пожелал:

— Конечно, не жизнь. Полтора месяца просто-то лежать и то не сахар, а тут…

Оба приятеля ещё постояли какое-то время рядом с паралетальной пациенткой и также философски, каким случилось окончание разговора, молча разошлись по своим делам.

Вызов № 29 О ПОЛЬЗЕ ПОВЯЗОК

Температуру сбивали встряхиванием градусника.

Из медицинского

Крайне редко люди, имеющие диагнозы, несовместимые с жизнью, продолжают жить долго и счастливо. Тем не менее подобные факты имеют быть место в нашей жизни. В моей практике, например, такое происходило при страшном диагнозе «рак». Реже при разного рода острых состояниях. И практически никогда — при полной биологической смерти. Хотя…

Один наш товарищ числился в рядах центральной кардиореанимационной бригады. Опыта у него уже хватало, и порой он по одному внешнему виду мог определить, сколько именно препарата нужно вколоть, дабы и эффект проявился, и передозировка не нарисовалась.

Вот как-то один раз приехал обсуждаемый товарищ вместе с фельдшером на вызов. Диагноз оказался не криминален и звучал наподобие приступа бронхиальной астмы. Пациентка выпуска восьмидесятилетней давности. Одышка, свист и лёгкая синева на лице. Классическая, по анамнезу не гормональная, астма. Доктор принял волевое решение лечить, и дело заспорилось. Из медчемоданчика выудили всё столь необходимое: эуфиллин, атропин, гормоны — и вперёд. Фельдшер вводит, доктор контролирует.

Через две минуты результат на изолинии.

— Без эффекта! — констатирует фельдшер.

— Да вижу я, — раздражается врач и начинает думать.

— А может, ей норлин втюхать? — В фельдшерскую голову приплывает умная мысль ввести пациентке норадреналин подкожно.

— А почему бы и не втюхать, — машинально соглашается доктор и добавляет: — Оно же тоже бронхолитик.

Взяли ампулу. Ввели. Эффект оказался на конце иглы. Бабуля посинела и перестала дышать! А-а-а, караул! Бегом массажировать сердце. Быстр-р-ро!

Взялись за сердце. Покачав бабулю минут десять, медики понимают, что всё. В смысле, полный всё.

— Блин. По ходу, пробил её час, — философски замечает доктор.

Фельдшер опускает глаза и скупо плачет:

— И то хорошо пожила. У меня батя в сорок три откинулся…

Ну, делать нечего. Медработники подвязывают бабуле челюсть (дабы не пугала родню открытым ртом), отзванивают смерть в присутствии и, тихо нашёптывая матерные слова, волочатся понуро ближе к подстанции. Самобичевание охватило умы медработников. И даже машина «03», везущая последних, казалось, ощущала свою вину за произошедшее. Она ехала тихо и на светофоре, угрюмо фыркая, почти что глохла.

Однако. Не успело исчезнуть и десяти минут, как по радиостанции повторный сигнал. Великих кардиореаниматологов просят заглянуть по ещё не успевшему остыть адресу. Мол, звонят родные бабушки. Может, хотят «поблагодарить»? Машина — на сто восемьдесят, мигалки вновь возбуждены. А вдруг кому из близких заплохело: не так уж и старо выглядела пенсионерка.

Знакомый подъезд. Четвёртый этаж. Медики заплывают в квартиру и столбенеют (фельдшер роняет чемодан, доктор конечности): на кровати сидит умершая бабуля с подвязанной челюстью и мило улыбается, Вокруг «покойницы» суетятся родственники. Дочка больной, видя застывшего в неестественной позе врача (невозможно повторить), бросается к нему с пылкими объятьями: «Ой, милый доктор, спасибо, повязка помогла, но мама пить хочет, можно уже развязать?!..»

Всё-таки мы, наверно, боги.

Вызов № 30 ОЧЕНЬ ПРОСИМ

Хороший врач сам себя прокормит.

И. В. Сталин

Вообще, положа руку на сердце, если вы вызвали «скорую помощь», да ещё и домой, то её надо встречать с улыбкой. Ну, или хотя бы без претензий. Подобное отношение не только положительно скажется конкретно на лечении, но и не уронит вас как человека в глазах окружающих. В реальных же буднях нашего Царства, на вызовах изобилует серость массы. И лишь иногда, когда пациенту необходима какая-либо поблажка, вызывающие широко улыбаются, вежливо ластясь с мольбой оказать нужный блат и содействие.

Приезжает как-то «скорая помощь» к мужичку. Мужичок, не занимая у медиков драгоценного времени, сообщает нехитрый анамнез:

— Вы, знаете, уважаемые, — улыбаясь, говорит пациент, — у меня камушек в почке имеется. И уже довольно давно. А я тут слышал, что в Александровской больнице их дробят, минуя оперативное вмешательство.

— Есть такое дело, — подтверждает доктор.

— Однако не всё столь просто, — продолжает почечный больной, — туда попасть весьма затруднительно. Очередь в полтора года, говорят.

— Ну, не исключено, — не понимая к чему разговор, соглашается врач.

— Но я ждать не могу, — констатирует мужичок и улыбается ещё ширше.

— А от меня-то вы чего хотите? — спрашивает медик, не любящий вымогать с пациентов деньги. Добровольно — это пожалуйста, никто по рукам бить не станет.

— Дак мне ж тут сказали, — заискивающе уточняет клиент, — что если очень попросить «скорую», очень попросить, то могут отвезти как экстренного больного, и тогда всё путём. Раздробят на следующий день.

Доктор просиял. Он мгновенно понял, к чему клонит псевдобольной. Ну, разумеется. Ведь «очень попросить» — это забашлять, дать денег. В общем, договориться. Он слыхивал о подобных клиентах не раз, но сам с ними за полгода работы ни разу не встречался. Сколько же дадут? Тыщ пять, не меньше. Потирая руки и уже ощущая внезапно полученные купюры, врач расплывается в улыбке и, наподобие пациента, делая ударение на слово «очень», заключает:

— Ну, да. Если очень попросить, очень, то в стационар сегодня попасть — раз плюнуть.

Больной облегчённо выдохнул и нежно приобнял медработника за плечо. Не достав ни копейки и говоря о себе на «вы», «каменный» действительно попросил:

— Тогда, доктор, мы вас ОЧЕНЬ просим!..

Госпитализация почему-то не состоялась.

Вызов № 31 ПАЧКА АСПИРИНА

Не тронь бабулю, не будет волнений.

Третий Закон медицины

К сожалению, не всегда правильная и вежливая просьба может быть воплощена в жизнь. И даже более того. Не часто в наши дни человека могут держать в больнице, пусть для подобного и существуют все необходимые показания.

В то по-прежнему смутное время (а иных времён в нашем Царстве не бывает, имеются лишь градации: весьма смутное, средне смутное и умеренно смутное. — Примеч. авт.) местный Пубернатор Валентин Иванович Матвиенко при помощи незначительной части бюджета обеспечил себе светлое будущее. Да чего там! Скажем прямо, денег оказалось столько, что хватило бы даже правнукам в десятом поколении. Иногда вечерами когда Валентин Иванович собирался ложиться спать, он открывал журнал «Форбес» и лицезрел рейтинг самых богатых людей мира. Первые строчки списка замыкали великие предприниматели и шейхи. Но Валентин Иванович смотрел на них как на детей и, заценив итоговое состояние каждого, говорил просто и с ухмылочкой: «Куда уж вам». Пубернатор Матвиенко знал только двух людей, богаче, чем он. Первый — пубарх Москвы Юрка Кепонович Ложков, недавно разжалованный и сосланный в Автрию. И главный богач континента — Верховный Славнокомандующий отец Владимир. В настоящее время руководство страной ему пришлось передать своему напарнику, Батюшке Дмитрию. Те времена, когда их называли по отдельности, как Вовка Нитуп и Димка Медвед, историками забылись как сон. Ведь сразу после очередной коронации предводители вообще вступили в симбиоз, и на престоле появился новый Государь — Водим Медвепут.

Наш Пубернатор имел прочные связи с первыми лицами Царства, и когда назрело общественное недовольство его жадностью, решил поступить тупо, как у военных. То есть пойти на повышение. Не прошло и двух месяцев, как под него освободили третью должность в стране (на первых двух сидел Медвепут, если кто забыл). И вот, с лёгкой руки наш Валентин Иванович стал голосом Царя. Это почти как Божий глас, если возможно провести аналогию.

Вакантная должность Пубернатора СПб оказалась временно замещена другим человеком. Точнее дамой — Полтавченко Георгиной Сердцеедовной. Вот именно она и приехала к нам в ГБ с ознакомительной проверкой.

— Ё-маё! — хваталась за голову Дуровцева, когда неприятную весть о ревизии до неё донесла начмедиха Цукина. — Что делать, мне же так и не удалось с ней тёплый контакт установить. Всё же баба она, а не мужик. Хорошо же было с Валентином Ивановичем.

— Да не говорите, — мечтательно отозвалась Цукина и, осознав, что чуть не проговорилась, быстро добавила: — С бабами-то всегда сложнее.

Обе судили по себе, поэтому не понаслышке знали, что женскому полу угодить сложнее.

— В общем, — продолжила мысль Дуровцева, — нужно всё сделать по высшему разряду: везде вылизать, тяжёлых больных закрыть и выставить кордон. Чтобы ни одна старая сволочь не смогла пожаловаться Пубернатору. Вам ясно, Татьяна Шняговна?

— Разумеется, не первый день замужем, — утвердительно закивала Цукина, которая лишь прошлой осенью обрела себе мужа.

В день прибытия Полтавченко в больничку внутреннее содержание обставили в лучших традициях Показухи. Неходячие больные закрыты. Пациенты, имеющие энцефалопатию, положены под капельницы. Коридорные клиенты задвинуты в столовую. Ну а порядок наведён толпой. Полы намыты. Праздничные шторы повешены. Плитка в санузле отшлифована. Георгина Сердцеедовна с удовольствием осматривала на удивление чистое заведение. Дома подобный порядок навести не получается. А тут… Но вот тут, откуда не возьмись, сквозь «загородительный ров» прорвалась-таки одна весьма престарелая бабулька. Пожилая пенсионерка. Ну и пожаловалась, разумеется:

— Представляете, Ваше Пубернаторство, какие негодяи, — прокряхтела она. — Пол вылизали специально для вас.

Госпожа Полтавченко, которую польстило подобное внимание, ничуть не растерялась:

— А что в этом плохого?..

Ой, зря она так поступила.

И здесь, как говорится, «Остапа понесло». Значит, вам надо мыть пол, а нам не надо. Так, может, мы и без лечения полежим, чего уж! В общем, бабулька возмущалась, как могла, и попутно рассказала даже то, чего на самом деле не было. А на фоне того, что весь инцидент снимался на центральное телевидение. Шуму стояло, будьте нате. В общем, бабульку на следующий день выписали. Недолеченную.

«Вот сколько раз твердили миру». Не тронь больную пенсионерку. Но наша Дуровцева — словно обиженный ребёнок. Сразу мстит. Ну и что? Как говорится, «сама себе голубь». Выкинутая после жалобы Пубернатору бабулька тут же позвонила уже знакомым телевизионщикам и нажаловалась вновь. Журналисты, хлебом не корми, приехали и сняли новый жизнетрепещущий сюжетик.

В этот раз бабульке направили целую успокоительную бригаду. Бригада включала в себя заведующую поликлиникой и снятого прямо с дежурства невролога — Колю Сашовича. Вот они-то и ощутили на себе все прелести промахов руководства больнички. Старушку релаксировали два часа. Первый час просто успокаивали. А второй — смотрели фотографии из семейного архива. Все шесть поколений. Три вверх от бабули и три вниз. В общем, ушли поздно. Но бабулька всё одно ждала страшной мести. Ведь она пережила блокаду, Брежнева и даже перестройку. А тут… Какая наглость!

В итоге после ухода успокоительной бригады пенсионерочка набрала уже родной номер телевизионщиков и доложила: невролог украл у неё пачку аспирина. Пусть знают наших!

Вызов № 32 САМЫЕ УМНЫЕ

Мы же ведь вас на самом деле любим

глубоко в душе… где-то очень глубоко…

Х/ф «Служебный роман»

Разумеется, в нашем Царстве всегда так. Кто-нибудь пожалуется, и его затем гнобят. А после собирают урожай проблем. Причём, ладно бы, я понимаю, когда люди исподтишка жалуются, на них ещё можно обидеться. Но когда к тебе подошли двадцать раз, а ты открыто послал далеко и надолго, то нет ничего удивительного, если эти жалобы покатились ещё куда-нибудь.

Наше руководство в этом плане являло собой классический пример. К бабке не ходи. Но помимо Дуровцевой в больничке все вешались ещё и от другой барышни — Цукиной Татьяны Шняговны. Иными словами, нашей начмедихи.


Цукина Татьяна Шняговна. Фамилия с латышским подтекстом. Неопределённого возраста. Неяркой внешности. С весьма противным скрипучим голосом. Если вы когда-нибудь слышали, как гвоздём ведут по стеклу, то данный скрежет вполовину не дотягивает до голоса Шняговны. Помимо противного вокала гражданка Цукина ничем ценным больше не обладала. Ни семьёй. Ни добротой. Ни мыслью. Ни дня не пробыв в армии, она везде руководствовалась основным лозунгом: «Я — начальство, а вы — г…но». Про таких обычно пишут: «Лошадь, которая уже сошла с ипподрома. Слава прошла, амбиции остались». Иными словами, цирковое животное в подсобке.


Татьяна Шняговна, разумеется, не могла мириться с малым количеством ума, выпадшим на её долю. Именно поэтому она ежедневно по утрам устраивала показательные конференции. Соберёт всех врачей и требует у дежурной смены, отстоявшей бессонные сутки, доклада. Причём полного доклада. Как на пятом курсе медицинской школы. То есть жалобы, анамнез и прочее. Это вам не классическая пятиминутка, кои встречаются в нормальных больницах. И здесь начмед любила поумничать, задавая какой-нибудь хитрый вопрос и окончательно убивая всех окружающих:

— А чем вы объясните, вот у доложенного вами пациента лейкоцитоз одиннадцать?

Дежурный врач, принявший больного между двумя и тремя часами ночи, первым делом хочет послать гражданку Цукину в то место, куда обычно заглядывают проктологи. Реже — туда, где копошатся гинекологи. Ведь упомянутое количество лейкоцитов при норме четыре-девять может вызывать более ста заболеваний. Наиболее же частая причина подобных изменений крови — недавний приём пищи. А посему врач вздыхает и бурчит в ответ что-нибудь односложное. Вроде: «Курицу съел», «Алкоголя пил» и так далее. Иногда, правда, начмедиху всё же посылают, но в более скромные места.

Однако самый высший грех нашего прямого руководства — это полное презирание не только персонала, но и пациентов. А всё из-за жажды денег. Понаделали хозрасчётных палат, а социальных больных (коих большинство) класть некуда. И всё бы ничего, платная медицина не возбраняется, только когда она не за счёт бюджетных койко-мест организована.

Однажды в наши пенаты тётка привезла свою мать. Мамуля оказалась не критическая, но всё же отказать ей в госпитализации рука не поднималась. Я, осмотрев пациентку, подзываю родственницу и говорю фразу, которую не любил пуще всего в своей работе:

— К сожалению, места есть лишь в платных палатах. — И со вздохом продолжаю: — Даже коридор занят.

— В платную мы не готовы, — быстро реагирует тётка.

— Да я и не настаиваю, — парирую вслед. — Просто придётся немного посидеть в приёмном покое.

Но женщина оказалась боевая и ждать у моря погоды не стала. Она побежала сразу к начмеду. К печально известной Татьяне Шняговне. Цукина, заслышав возмущённую родственницу, у которой на лице было написано: «Я вам ща устрою», тут же нашла бабульке непрофильное место на ЛОРе. Далее Шняговна набрала Вену Летальевну и дала ЦУ (ценные указания). Летальевна, поймав меня в коридоре, передала данные распоряжения мне.

— Так мы, значит, самые умные, — тихо проговорил я, «восхищаясь» шустростью родственницы.

— Что-что? — переспросила заведующая, мысленно уже находящаяся на третьем этаже.

— Да это я о своём, — оправился я. — Мысли вслух.

— Ну-ну, — пролепетала Вена Летальевна и упорхнула из приёмного покоя в неизвестном направлении.

Получив новые вводные, я решил-таки отобрать пальму первенства в вопросе умности. И сделал это крайне быстро. Упреждающим ударом положил на свободное место действительно нуждающуюся пациентку, которая сидела тихо и не скандалила. После завершающей контратакой, уложил на лопатки родственницу. Дабы не думалось, что разводим на платные места, я поспешил доложить быстрой родственнице весьма печальную новость.

— Вы знаете, — покачал головкой я, — теперь уже и платные места кончились. Сочувствую.

Родственница, до того сидевшая с самодовольным видом, в момент как-то погрустнела. Она осознала, что эта битва с медициной проиграна.

Через две минуты она написала отказ и вместе с мамочкой шустро покинула наше чудесное заведение.

А я почему-то вспомнил знаменитую фразу из фильма «Место встречи изменить нельзя»: «Бабу не проведёшь, она сердцем видит», чем и объяснил столь быстрый уход желающих залечь дамочек.

Вызов № 33 РАБЫ НЕ МЫ

Жизнь грустна, зато зарплата смешит.

Вот так, помимо плановой лечебной работы, приходилось заниматься всевозможными парамедицинскими вопросами. То переживать по поводу койко-мест. То ещё какие претензии высушивать. А на фоне зарплаты в четыреста долларов (курс тридцать рублей, для истории) меркло абсолютно всё. Хотя, с другой стороны, когда тебя пинают все кому не лень, большая зарплата тоже не поможет. Ничто не поможет. А нападают на нас действительно многие.

В ординаторской терапевтического отделения пили чай двое. Заведующий животным отделением (или, по-другому, отделение грустных животиков) Сергей Гирляндович Фекалистов и хирург высшей категории Брюшинин Николай Егорович. Сергей Гирляндович был мягким, отзывчивым человеком, который никак не оправдывал свою говорящую фамилию (редкий случай. — Примеч. авт.). Николай Егорьевич больше походил на философа и имеющиеся жизненные проблемы разрешал по-хирургически радикально. Шло время ужина, и на отделениях было непривычно тихо. По говорящему ящику (у приматов именующемуся телевизором) ютившемуся в ординаторской показывали сюжет, где горе-врача схватили с поличными за взятку в размере триста рублей.

— Знаешь, Гирляндович, — заговорил Егорьевич после того, как начались другие новости, — складывается ощущение, что у нас в Царстве самые взяточники исключительно врачи и учителя.

— Конечно, — поддержал заведующий. — Ведь проще всего подловить на крошечных суммах. Там-то не поделишься. Посему и гребут их, бедных. Да ещё и план, как Дамоклов меч болтается.

— Ага, нашли взяточников, — продолжал распыляться Брюшинин. — А то, что у нас водительские права никто бесплатно получить не может, это нормально?

— Ну, что ты, — показательно развёл руки Гирляндович. — В Управлении ПИДР это даже взяткой не называют. Ненавязчиво интересуются: «Страховаться будем?» А когда спросили у контролирующих органов, почему вы этих не проверяете, ответили просто: «Жалоб нет, что ж проверять». Ага, нашли идиотов жаловаться. Экзамен на права потом в жизни не сдашь.

— А у чиновников вообще официальные расценки знают все, — как будто не слыша товарища, продолжал Николай Егорьевич. — По телеку так прямо и сказали: мол, если вы ещё не в курсе, то средняя взятка в Госаппарате — тридцать тысяч рублей. Вроде как: «Не ставьте господ министров в неловкое положение, принося им кофе, конфеты и эквивалентные этому суммы».

— И не говори. — сочувственно поддержал Сергей Гирляндович. — Борзота прёт.

— Или то, что дети-сироты не обеспечиваются жильём, как? А? — почти ни у кого интересовался хирург. — Самое интересное, что деньги на квартиры им всё же перечисляют, но деньги эти никто не контролирует. Такие суммы огроменные. И ничё. А они втирают: «врач». Да медработник вообще не защищён.

— Так точно. Полное бесправное существо, — подтвердил доктор Фекалистов. — Зато ментработники у нас словно мафия в законе. И далеко за примером ходить не надо. Открыли мои знакомые давеча кафе. То, что у них постовая служба на халяву питается, — ещё полбеды. Но тут повадились и дорожные полицейские, как их там правильно?

— Полицейские инспектора дорожного регулирования, — подсказал Брюшинин. — Я их именую кратко: «толстозадые гагусы».

— Точно, они, — одобряюще, словно верблюд, закивал Гирляндович. — Так вот, представляешь, и эти, как ты говоришь «гагусы», повадились в кафе обедать на шару. Ну постеснялись бы. Столько бабла с населения стригут! Просто немерено.

— Да, денег они собирают дай бог, — замахал в ответ Егорьевич. — Позавчера сюжетец вышел, как одного ПИДРа развели. А дело обстояло так. Завели, значит, на него дело за взятку. Уголовное дело, разумеется. И здесь с ним в контакт вступили мошенники. Говорят, мы, мол, от прокурора, так что, если хочешь дело прикрыть, неси три лимона рублями. И поживее, а то инфляция. Ну, он и принёс. Сразу и наличными. Скажи, Серёга, у тебя есть свободные три миллиона в нашенских, деревянных?

— Шутишь? — дико усмехнулся заведующий, перекосив лицо тремя морщинами. — У меня и миллиона-то нет, не то что трёх.

— В-о-о-о-т, видишь, — протянул коллега, — а человек «за-ра-бо-тал». Старался, палочкой махал. Тужился, психологию изучал, завуалированные намёки придумывал. Но самое интересное не в этом. Прелесть ситуации в том, что ментработник, поняв, что его как ЛОХа обвели вокруг пальца, мгновенно побежал в Органы. Мол, помогите, коллеги. Меня, как пацана, как мерина сивого. Почти до нитки. Выручайте! Гадом буду, а в долгу не останусь. Расценки те же? Вот и славно. — Он снова вздохнул. — И теперь на мошенников завели дело. Уголовное дело. А то, что инспектор пытался подкупить систему правосудия, никого не волнует. Автор сюжета даже шутил, что «потерпевшему», возможно, всю сумму вернут обратно. За вычетом расценок, разумеется.

— Да, беспредел, — обречённо расправил складки на брюках Сергей Гирляндович. — А мы ещё боремся за звание страны высокой. — Он запнулся на середине фразы, как будто ударился ногой о бордюр. — Или уже не боремся?

— Я думаю, что уже побороли, — ответил Николай Егорович, одарив свою кружку новой порцией чая. — Нас побороли.

И хирург, встав в полный рост, затянул агитационную песню:

Как идет кузнец из кузницы, слава!
Что несет кузнец? Да три ножика:
Вот уж первой-то нож на злодеев вельмож,
А другой-то нож — на судей на плутов,
А молитву сотвори — третий нож на царя!
Кому вынется, тому сбудется,
Кому сбудется, не минуется. Слава!

— Это Рылеев-Бестужев, что ли? — «угадал» Сергей Гирляндович и, не дожидаясь ответа, подтвердил: — Так оно же начало девятнадцатого века!

— Совершенно верно, — замотал головой Брюшинин и, отпив приготовленный напиток, огласил очевидное: — Почти двести лет с тех пор сгинуло, а актуальность текста не только осталась, а, прямо скажем, усилилась. Кто бы мог подумать. Правда, я всегда оставался противником насилия, не говоря уже про убийства.

— И не говори даже, — подхватил Фекалистов. — Только толку от всех этих народоизъявлений нет. Власть имущие за два века-то так поднаторели, что им уже и электорат не указ. Так что, говори не говори, а хватай истории и лечи избирателей, хоть от последних осталось лишь слово.

— Точно, истории же! — схватился за халат Николай Егорович. — Мне же ещё шесть выписных эпикризов накатать нужно.

С этими словами хирург Брюшинин залпом опрокинул чай и, махнув рукой на прощание, исчез в дверном проёме ординаторской животного отделения.

Вызов № 34 НЕ ПОДАТЬ И ВИДУ

С испугу можно не только заикой стать.

В нашей больничке сплошь и рядом работали подобного типа не рабы. Они щеголяли своей бесплатностью и хвастались друг перед другом на предмет величины своего альтруистского стажа. Хвастались молча, неосознанно и незаметно для рядового гражданина. Стаж читался в глазах, на лице, халате и прочих складках внешности. У особо заслуженных длительное НЕРАБСТВО отражалось в походке.

Однако более других по нерабости выделялись наши регистраторы приёмного покоя. Их зарплату в шесть тысяч рублей (двести долларов США или почти шесть граммов золота, кому в чём удобней считать) даже сложно назвать маленькой. Милостыню вблизи церкви и то больше подают.

Дабы не впасть в уныние от подобной оплаты за нелёгкий суточный труд, регистраторы шутили сами, смеялись над другими и рассказывали о забавных случаях третьим лицам. Ярче прочих подобное получалось у нашей актрисы театра одного актёра Ирки Крупской. Её рассказы с лихвой перекрывали двадцатичасовую усталость, гоня прочь нападающий сон и набегающую на все члены хандру. В подобные моменты слушатели ощущали себя в шестнадцатом веке, когда твой приятель вернулся из странствия и с упоением повествует о своих приключениях, снабдив их дополнительной порцией клёшности (чем дальше от моря, тем шире клёш). А ты сидишь, украв сам у себя дыхание, и лишь в отдельные особо опасные моменты тихо скребёшь ногтем по штанине или чешешь отпечаток резинки носка на лодыжке. Увлекательное занятие. В смысле, повести эти. Жизненные. Вот как раз на днях Ирка вновь поведала интересную новеллу про своего четвероногого друга, толстого черношкурого зубоскала — ротвейлера Дусю.

— Мы же с Дусей, — задиктовывала она, — ходили на профессиональные курсы «стрелок-собаковод». Имеем два сертификата. Так вот, пёс у меня умняшкой слыл, и тренер-инструктор об этом, разумеется, прекрасно знал. Сам же воспитал. — Она поёрзала на стуле. — Однажды началось с того, что наш инструктор решил провести демонстрационные показательные выступления. Тогда на полигон для занятий привезли кучу военных с собаками. Персон двадцать. Все породистые: овчарки, кавказцы, московские сторожевые. Тренер вывел нас с Дуняшей, одел жертву, якобы преступника, в ватный балахон и приказал ему бежать. А потом, зараза, дал команду Дусе. Ну, Дуся и рванул. Резво рванул. Всеми четырьмя лапами поскакал, словно у него кость отобрали. И всё бы ничего, но на другом-то конце поводка болтаюсь я. А местность там, сами понимаете, не взлётная полоса. И даже не поселковая дорога. Пересечёнка. В общем, не ожидавшая подобной быстроты начала спектакля, я — как лягушка по всем кочкам, по всем канавам. Груди из лифчика выскакивают, щёки будто у шарпея болтаются. Ногами хворост собрала, с веток кустарников птичьи какашки отряхнула. Восторг полный.

Ирка сделала паузу, поскольку несколько человек уже схватились за животики и забились в конвульсиях от хохота.

— Но это ещё полбеды, — продолжала она. — Далее же, по сценарию, у «преступника» за пазухой имелся пистолет. И Дуся, в идеальном показательном варианте, должен был схватить злодея за руку с пистолетом так, чтобы последний про свою «пукалку» и думать забыл, не говоря уже про стрельбу.

— Ну и как, схватил? — перебил кто-то из нетерпеливых зрителей.

— Схватил, — подтвердила Ирка. — Грамотно так взял. Прямо в область предплечья. Только «преступник» от неожиданности дёрнулся и прямо над ухом у Дуняши курок-то спустил, негодник.

Ира сделала паузу. Сердца слушателей замерли. Пульс остановился. Волна тишины прокатилась по помещению. Наконец, медбрат робко уточнил:

— И?.. — Выдох колыхнул Иркины волосы, несмотря на то что ближайший слушатель, располагался как минимум в двух метрах.

— Ну, не смертельно. Пистолет-то на учениях холостыми набивают, — успокоила аудиторию актриса. — Только грохот стоял. Даже у меня уши заложило. Ну и Дуся руку сразу бросил, а затем очень-очень аккуратно и показательно снова взял её в зубы. Все присутствующие зрители чуть ли не зааплодировали. Мол, круто. Вот это профессионал. Ага. «Профессионал», сердце в пятки он убрал. Я-то смотрю на своего Дуняшу и вижу, что пёс обделался. Сильно обделался. Но актёр тот ещё, так что виду он не подал. Умная собака. Вот такая история.

Ирка встала и приоткрыла фрамугу, уж как-то сильно тут все волновались.

А народ смеялся и восхищался, представляя бегущего ротвейлера, скачущую за ним Крупскую, со всеми частями тела и сто двадцатью килограммами веса, которые она успела накопить к своим неполным тридцати пяти годам.

Вызов № 35 НАРУШЕНИЕ РЕЧИ

Я думаю, у нас так и дальше будет длиться.

От старшины

Как вы понимаете, женщины не очень любят, когда обсуждают их вес. Их это просто бесит. Но в предыдущей истории автор ну никак не мог их обойти стороной, потому как ключевым моментом оказались именно килограммы нашего регистратора. Ведь по пересечённой местности они вообще летели гомерически. В подобные мгновения отчётливо можно себе представить, как именно должен выглядеть один из сказочных персонажей. Например, Слонопотам.

Однако даже и при подобной раскладке автор всё одно умолчал бы о габаритах нашего талантливого регистратора, если бы к моменту написания книги она не сбросила лишние футы, дюймы и процент жирности, постройнев до шестидесяти. И нужно отдать ей должное, она сделала это. Секрет до смешного прост: меньше жрать и брать побольше рабочих смен. Похудание гарантировано.

Вообще, говоря между нами, обязанности медрегистратора — это не работа. Это даже не хобби. Это каторга какая-то! В самом деле. Шутки прочь. Я тут на днях понаблюдал… Что творится?!

За окном град пациентов. На всех поголовно надо завести истории болезни и вбить их в нахально зависающий компьютер. Бесперебойно звонит телефон и по нему все чего-то хотят. Тут же лезут врачи с назначениями насчёт поступающих клиентов. Отдельные из них хотят допконсультаций, иные исследований, а некоторым просто хочется поболтать. Мимо снуют левый народец и те, кому не лень. И если уже все достали и рассосались, то обязательно придёт какой-нибудь весьма дальний родственник и пристанет с расспросом (хоть приёмник — далеко не справочное).

Один раз именно подобный родственник и пришёл. Прочитав на стекле у регистратора табличку:


БАХИЛ НЕТ. НА ВОПРОС «ЧТО ДЕЛАТЬ?» НЕ ОТВЕЧАЕМ


спросил:

— А бахилы есть?

— Нет.

— А чё делать?..

Но случаются варианты и похлеще, при том, что это не равно значению пореже.

Ирка сидела на рабочем месте и заводила в компьютер медицинскую документацию. С завидной регулярностью не желал сбавлять темпа телефонный аппарат. Приезжали «скорые». Поступали больные. Писали назначения врачи. И тут, в какой-то момент редкого затишья, перед окном нарисовалась бабулька. Да даже не бабулька, а бабка. Уж будем называть вещи своими именами. В просаленном халате, с причёской из прошлого века (в парикмахерской пенсионерка отмечалась аккурат в 1999 году) и жёлтыми зубами в количестве аж девяти штук.

Итак, бабка просунулась в окно и, напустив на себя недовольный вид, заявила:

— А когда за мной врач придёт?

Ирка, зная, что пациентка хирургическая (пять минут как «скоряшники» бланк положили), отвечает:

— Я хирургов уже вызвала, ожидайте, пожалуйста.

— Вызвала она, — передразнила больная. — Я уже пятнадцать минут жду.

— Не вопрос. Есть вариант покороче, что не делает его более быстрым. Если не хотите ждать, можете подняться на хирургию, — предложила регистратор, параллельно забивая данные на терапевтического пациента. — Только они пока на операции, так что шансов их увидеть не много.

— Не много? — изумилась собеседница и резко умолкла, сосредоточившись на выпускании нежданно просящихся наружу газов. Воздух наполнился едким щелочно-кислым запахом (ах, волшебны получились консервированные помидоры!), который быстро поднялся к потолку и окутал лампы дневного освещения. Хорошо хоть никого в холле не оказалось, иначе консультации токсиколога не избежать. Правда, газовая атака всё же нанесла урон самой больнице: штукатурка на ближайшей стене треснула и пошла мелкими паучками.

И здесь бабку понесло. По-настоящему понесло. Она почему-то начала орать. Громко орать. Призывисто. Хотя, говоря между нами, она ещё долго продержалась. Обычно наши бесплатные клиенты орут, начиная с порога. С порога своего дома. Реже при высадке из «скорой помощи». Зачем? Да затем. Чего пристали? Всё им не то. Они ещё не успели поступить в больницу, а их уже всё и вся бесит. Врач не так посмотрел, больницу не ту дали, укол больно засандалили. Да мало ли у среднестатистического пациента капризов за жизнь накопилось! Тоже понять можно (не знаю, какой здесь знак препинания поставить). Так что бабка стойко продержалась пятнадцать минут. Дальше её «ждалка» закончилась, и она начала орать.

Это была не песня. Старушка извергала ругательства, маты и даже проклятия. Она шаталась в окошке точно маятник, и из всего потока слов, чаще остальных повторялись лишь классические: «я буду жаловаться», «щас помру прямо здесь» и почему-то «все врачи — убийцы».

Ирка, уже привыкшая к ору настолько, что, окажись она в фантастическом фильме «Крикуны», ей не составило бы труда уснуть прямо на поле боя. Поэтому наша медрегистратор аккуратно прикрыла окошко и продолжила вводить вверенные ей истории болезни.

Тем временем бабку по-прежнему несло. Бранные слова, вылетающие из-под немного сгнившей ротовой полости, словно бесы колошматили в стеклянную дверь регистратуры. Потеряв силу от столкновения с дверью, они сочились сквозь стекло и забирались в ушную раковину регистратора. Очутившись в голове (ох, как здесь всё запутано!), ругательства ударялись в твёрдую мозговую оболочку и рассыпались в пух и прах. Ирка, прожившая в браке без малого десять лет (без малого, потому как детей у неё ещё не было), умела превосходно абстрагироваться не только от крика, но и от стона, и даже от плача. Последний факт вскоре стал очевиден и оппонентке за дверью, отчего она взвинтила себя до изнеможения. Фактом, указывающим на крайнюю степень взвинченности, стал уровень ора. Пенсионерка всё орала и орала, и дай ей ещё хоть пять минут, из неё легко мог бы политься кипяток.

Однако пяти минут она не получила. Само собой разумеется, что подобные крики не имели право остаться не услышанными. И здесь, спустя короткое время, на шум в коридоре образовался наш врач Даня Бабкин. Он как раз и специализировался на бабках. Даня находился в ординаторской и тоже занимался медицинской бюрократией.

Подойдя к старушечке, Даня вежливо потряс её за рукав:

— Извините, гражданочка, что случилось-то?

А бабка без обиняков, честно глядя в глаза, отвечает:

— Представляете, я на неё двадцать минут ору, а она молчит!!!…

Дальше без комментариев.

Вызов № 36 ОДА РЕГИСТРАТОРУ

Измятый халат и колпак на боку,
Замученный врач лежит на полу.
И пачка таблеток, карманный фонарь
Уже под кушеткой, в окошке — февраль.
Но доктор не умер, его же рука
Схватилась за плинтус, согнулась нога,
И вот он уже как младенец ползёт —
Спасенье своё в гальюне он найдёт.
Немного труднее уйти медсестре,
Она, вся в раненьях, сняла ЭКГ,
Измерила пульс и вкатала укол,
Ещё пара клизм и опять димедрол.
Уже никакая, стоит чуть дыша,
В конце долгих суток уйти не спеша
Навряд ли позволят тебе просто так,
И лишь в раздевалке найдёшь ты гамак…
Ещё одно тело по холлу ползком,
Мы в нём санитарку легко узнаём.
Хватает клиента, ведёт на рентген,
Поспать бы, неплохо, успеть между смен.
И еле чуть видит, и пульс двадцать два,
Быть может, удастся дожить до утра.
Больные ж, как черти, берут за подол
И тянут в приёмник, в УЗИ, в коридор.
И лишь регистратор маячит в окне,
Она словно лучик просвета во тьме,
Её поливают и ночью и днём
Людишки, которых не счесть нипочём.
Она лишь кивает и трубку берёт,
В компьютер заводит, хирургов зовёт,
Про справку расскажет, отроет окно,
Возьмёт документы, поправит очко.
Она всё истерпит, чего говорить,
И жалобу, маты, проблемы решит.
Ей спрятаться негде, она за стеклом,
Такая уж участь её день за днём.
И все суетятся, и криком орут,
Слюною плюются, и волосы рвут,
Начальство не платит и вовсе хамит…
Я вижу, как тело твоё всё болит…
Но как ни пытайся, её как ни бей,
Она на посту всё равно каждый день.
Надолго ли хватит тебя, альтруист?
Святой регистратор, тебе этот лист!
01.02.2010

Вызов № 37 ВЕРНЫЙ СПОСОБ

Все люди, занятые истинно важным делом, всегда просты, потому что не имеют времени придумывать лишнее.

Лев Толстой

Действительно, в нашем Царстве всё весьма плачевно. В смысле с людским контингентом. Крайне тяжело. Полный всесторонний неадекват. Орут, хамят, грубят. И, самое главное, на ровном месте. Как тут нормальным человеком остаться, даже при всём желании? Да почти никак. Невозможно. Это всё равно, как морковку на Северном полюсе вырастить. Или панацейную таблетку изобрести. Так же и с жалобами. Они внутри как черви. И вывести их весьма проблематично.

Однако прошу тебя не огорчаться, дорогой читатель. Автор придумал-таки оригинальный способ, как можно сократить или свести на нет все мыслимые и немыслимые претензии.

Когда мне в голову пришла мысль о способе сокращения претензий, я дежурил вместе с медбратом Денисом. Денис, человек тоже спокойный и определённо не вспыльчивый, в лучших традициях приёмного покоя. Однако в текущую смену достали и его. Не могу утверждать, что наша смена протекала под эгидой дня открытых дверей в сумасшедшем доме, нет. Просто на фоне валового поступления истерили как-то особенно много. С интонацией. В итоге без пятнадцати шесть вечера Диня прибежал в регистратуру запыхавшимся.

— Слушай, — выдохнул он испариной, как загнанный мерин. — Достали меня эти грёбаные больные, спасу нет.

— Ну кто там опять? — любопытствую я, с удивлением заметив нонсенс: Денис позволил себе употребить по отношению к пациентам нелестное определение, чего за всю его продолжительную карьеру не случалось ни разу.

— Хамят, хамят и ещё раз хамят, — резюмировал медбрат. — То не то, это не сё. ДО-СТА-ЛИ!

— Да ладно, Диня, — успокаиваю я, — расслабься. Вздохни поглубже. Распрями члены, закрой глаза. Здесь главное спокойствие. Нервные клетки не восстанавливаются. Ты разве не знаешь, что супротив хамства недавно изобретена прекрасная метода?

— В бубен зарядить, что ли? — в шутку вопрошает медбрат. — Или на три буквы послать? — И, не дав мне возразить, огорчённо констатирует: — Так мне воспитание не позволяет.

— Да нет, — улыбаюсь я. — Это мой личный способ. Тонкая технология. Мягкая, точная и безболезненная. Идиотская микстура для таких же людей.

— И чё за микстура? — неподдельно интересуется Денис, который за решение вечной проблемы даже готов кому-нибудь заплатить.

— Да банальная, как деревня, — свободно делюсь разработкой я. — Сложности ноль. Слушай сюда, — сбавляя тон, раскрываю свои карты. — Вот приходишь ты в смотровую, и больные поносят тебя на чём свет стоит. Кроют тебя и кроют. И даже будущее нехорошими терминами вспоминают. Но ты в ответ не действуешь по наитию. Нет. Здесь как раз не надо сопротивляться, ибо агрессия порождает агрессию. Глаз, как говорится, за глаз, бровь за бровь, а зуб за зуб.

— А чего же ещё делать, как не сопротивляться? — поражается медбрат. — Эти старукашечки и мёртвого сожрут, не то что бесплатного медика.

— Чего? Чего? — слегка пародирую Дениса я и тут же огорошиваю: — Надо соглашаться!

Наступила пауза, словно на Диню ушат помоев вылили.

— Соглашаться? — не поверил своим ушам медработник. — С быдлом?

— Ну да, соглашаться, — подтверждаю главную истину я. — Просто тупо соглашаться. Например, послушал внимательно брань и говоришь им: да, мол, не отрицаю. Имеется сей факт. Мы хамы. А что прикажете делать, ведь нормальные люди в бесплатных больницах не работают. И всё. Крыть нечем.

— Звучит довольно логично, — всё ещё не сознаёт простоту решения задачи медбрат. — Вроде бы.

— Конечно, логично, — продолжаю я. — Но это далеко не всё. Теперь от тебя требуется ещё и кончить красиво. Именно посему, после признания себя последним негодяем, я пользуюсь избитой ключевой фразой, услышав которую уже ни жалоб, ни претензий у пациентов просто нет.

— Какой такой фразой? — теребит меня с интересом Денис. Дыхание его усилилось, и голова в оцепенении замерла. Сразу видно: основная суть идеи до центрального мозга дошла.

— Да самой заурядной, — улыбаюсь всеми мышцами лица в ответ. — Значит, смотри. Я им сказал про не работающих нормальных людей, согласился насчёт хамов, и пока они в шоке, добавляю: а вы, говорю, знаете, что непосредственно я лично, между прочим, вообще серийный врач-убийца! Всё.

Медбрат в ауте. Жиденькая тоска в его глазах изменилась на маниакальное сияние и блеск.

— Класс! — рукоплещет он. — После такого к главврачу с жалобой точно не побегут. Кто же поверит, что медработник про себя мог подобное сказать? Это же только убогие журналюги любят красоваться заголовками: «Врачи-убийцы». А чтобы сам доктор. Сильно.

— А что делать? — вздыхаю я. — С кем поведёшься, от того и наберёшься. Как говорилось в фильме «Гараж»: «Законным путём идти можно. Дойти трудно.» Поэтому для общего эффекта ко всему прочему, пришлось даже свой бейджик поменять. Смотри.

С этими словами я выпятил вперёд грудь. Денис, никогда не вглядывавшийся, что там у меня написано, пристально ознакомился с моим бейджем. Последний гласил:



— Вот это сила! — одобрил медбрат, когда спустя две минуты к нему вернулся дар речи.

— А то, — не могу не согласиться. — Сам в шоке.

— А-а-а… — хотел было что-то ещё спросить Денис, но в этот момент в окно регистратуры настойчиво постучали. В стуке угадывалось раздражение, недовольство и бранная лексика. Не успел я и глазом моргнуть, как вежливый медбрат с холодным лицом и непроницаемым взором перецепил на себя мой бейдж и со словами «Дальше я сам», исчез в недрах нашего любимого приёмного отделения. Отделения Главной городской больнички.

Вызов № 38 ВЕСКИЙ АРГУМЕНТ

Учреждение, в котором работают более тысячи сотрудников,

становится «вечной» империей,

создающей так много внутренней работы,

что больше не нуждается в контактах с внешним миром.

Из законов Паркинсона

Начальник оперативного отдела Станции нескорой и отложной помощи Санкт-Путенбурга, Восьмёркин Борис Горюнович, внутренне торжествуя от возможности получить двух чёрноработников в свой отдел в наказание на три месяца (а за подобные шутки меньше он давать не собирался), поднял трубку и набрал номер заведующей подстанцией.

— Это Восьмёркин.

По ту сторону провода, казалось, встали.

— Мне, как кофе, нужны два ваших сотрудника: Врач Заразова и фельдшер Бактерович. Они сегодня работают?

— Так точно, — по-военному ответила заведующая, и стало очевидно, что она приняла стойку «смирно».

— Вот и отлично. Сейчас им дадут вызов сюда. Надолго. Восьмёркин позвонил по местному номеру старшему диспетчеру и отдал нужный приказ. Положив трубку, он ещё раз пробежался по уже ставшей знакомой жалобе. Тупизм, конечно, но каких только маразмов не приходилось Борису Горюновичу разбирать. Фантазия подчинённых медиков неистощима, как звёзды в космосе. Ну, например. Совсем недавно вскрылось форменное безобразие наркологов-токсикологов! Года не прошло, как создали им специализированную бригаду. И, как все спецы, они выезжали на свои, особенные вызовы. А если говорить иными словами, то дяденьки токсикологи лечили всякого рода отравления. К счастью, восемнадцатый век миновал, и народ травить худо-бедно перестали. Следовательно, и работёнки для них было мало. А вот простых, рутинных пациентов оказалось значительно больше. И легко понять чувства диспетчера, когда задержки растут, на подстанции копятся не посещённые клиенты, линейные бригады, словно негры на плантациях, мотаются с адреса на адрес, а эти «в белых халатах» то и дело чаи гоняют да хари плющат.

Диспетчер, наконец, получает долгожданное добро выслать токсикологов прочь. На «обычный» вызов. Те, разумеется, как могут, возмущаются. Упираются. Местами — бранятся. Слюна там в разные стороны. Но спорить, размахивая культяпками, бесполезно. Посему последние, осознав, что теперь ими начнут закрывать все дырки, разработали свой сценарий протеста. Врач — мужчина под пятьдесят — внезапно глох, что сразу бросалось в глаза. Высокий же белобрысый фельдшер, мгновенно слеп, надевал чёрные круглые очки в металлической оправе и шёл на ощупь, держа руку на плече врача. Ну а третий член бригады, маленький кавказец с лицом «южной национальности» напрочь забывал русский язык, несмотря на то, что никаких других он никогда и не знал. На все обращения он произносил непонятное слова «ара» или «хажимэ». Вот и всё.

На вызов, где маялся в ожидании укола больной и где кроме медсестры для столь незамысловатого действа никого не ждали, они входили втроём. Происходил спектакль приблизительно так: первым шёл глухой доктор с фонендоскопом, вставленным в уши. За его спиной, держась за плечо и, задрав свою физиономию к солнцу, тащился в «слепых» очках белобрысый фельдшер. Замыкал колонну южанин, который держал непроницаемым две вещи: загорелое лицо и ящик с препаратами.

Позвонив в дверь, бригада не отвечала на вопросы образца «Кто там?» и продолжала нажимать на звонок, пока дверь таки не открывалась. Увидев лица родственников, врач воодушевлённо провозглашал:

— Нескорая помощь! — и проходил в комнату.

Там они располагались. Доктор расспрашивал пациента и родственников, поднося им ко рту фонендоскоп и приговаривая: «Говорите громче!» Белобрысый же «незрячий» на ощупь находил замочки и отпирал ящик. Закончив осмотр, врач громко отдавал распоряжения, какие лекарства надо ввести. Фельдшер, вновь не глядя (он же слепой), извлекал из кассеты ампулы, пальцами «читая» названия и передавал их южанину. Последний набирал всё это безобразие в шприц и, вернув его в руки первому, вел того к страдающему пациенту. Там незрячий фельдшер мял попу и определял место попадания иглы. Затем он размахивался и мастерски делал инъекцию. После подобного, пока описывалась карточка, родственники приходили в себя. Минут через десять они, наконец, задавали очевидный вопрос:

— Как же вы работаете?

— Так и работаем, — отвечал «слепой», — народу ведь не хватает.

Родственники молчали и ужасались, насколько велика у нас недостача живого персонала. Уезжая, бригада непременно увозила какой-либо подарок или денюжку. Но всему приходит конец. На подстанцию пришёл-таки «сигнал». Даже не жалоба, а жалость, потому, что удивлённые (если не сказать больше) пациенты возмущались: «Какое безобразие! На вызовах заставляют работать инвалидов!» Ну, в общем, дело вскрылось, и вся бригада загремела в наказание на минимальный оклад. На триста рублей меньше обычного.

Медика невозможно наказать рублём. Он уже по жизни наказан.

Вот и сейчас. Пришла жалоба-сигнал на Мальвину Заразову и Иуду Бактеровича. Восьмёркин накалялся, как утюг. Ну, сейчас мы разберёмся, что это за художественная самодеятельность, мать их? Учудили мне тут.

В дверь скромно постучали, и в крохотный (как зарплата) кабинет начальника вошли врач Заразова и фельдшер Бактерович. Начальник окинул их недобрым взглядом, и просветленное невинностью младенца лицо Иуды Бактеровича ещё сильнее раздражило его.

— Нате, читайте! — нервно сказал он и небрежно кинул в сторону доктора клетчатый листок из школьной тетради.

Фельдшер перегнулся через плечо последней и засопел, как индюк, жадно поглощая накаляканные слова жалобы.

Главному врачу Нескорой помощи… Пишет Вам инвалид Великой Отечественной Войны 1-й группы, кавалер орденов Синей звезды, Большой Славы и Георгия Первозванного. Я, участник Финской войны, Первой Мировой и Войны в Индонезии. Трижды контужен, имею два осколочных ранения в ноги и голову. У меня часто повышается давление и мне надо делать магнезию. Я каждый день вызываю службу «03», чтобы мне кололи уколы.  …числа сего года я, как обычно, вызвал медиков. Ко мне приехала бригада в составе врача Заразовой М. Ж. и фельдшера Бактеровича И. О. Бригада приехала быстро, тут мне их винить не в чем. Однако вместо укола фельдшер Бактерович достал из медицинского ящика балалайку и заиграл «Светит месяц…» и «Яблочко», а врач Заразова стала плясать и петь. Когда они спели песню, фельдшер убрал балалайку обратно в ящик. И они уехали. Правда, перед отъездом врач померила мне давление, и оно оказалось нормальным. Мне непонятно, что это за новая метода лечения, ведь на следующий день приехала другая бригада и просто сделала укол. Ветеран трёх войн…

Восьмёркин в упор смотрел на Заразову. Мальвина отложила листок и подняла ясные глаза на начальника главного отдела.

— Ну, и как это было? — нахмурился Борис Горюнович.

— Что было? — поморгала ресницами подчинённая.

— Песни и пляски. Любопытно, в каком же мединституте запатентована такая методика лечения инвалидов?

— Какая балалайка в медицинском ящике, Борис Горюнович? — возмутился Бактерович. — Побойтесь Авиценну, туда и вискарика-то фиг всунешь, а вы — балалайку!

— Вы же сами видите, он так прямо и пишет — трижды контуженный, — тихо вмешалась женщина-доктор. — Да и какая из меня плясунья?

Восьмёркин озадаченно уставился в бумагу. Такого поворота он никоим образом не ожидал. Мысленно представляя настоящую балалайку, он также мысленно попытался впихнуть её в медящик, забитый ампулами, шприцами, бинтами и ещё чёрт знает чем. Карты не сходились. А ведь в жалобе русским буквами пенсионер вывел: фельдшер достал балалайку из ящика и УБРАЛ её в ящик. Восьмёркин верил телеге, потому как ему очень хотелось в неё верить, дабы засадить этих обормотов с минимальным окладом на целый квартал. Но поскольку он никогда не служил в армии, то доверял исключительно здравому смыслу, который вопил во всё горло: НИКАКАЯ БАЛАЛАЙКА В ЯЩИК НЕ ВЛЕЗЕТ!!! Следовательно, всё, что накарябано в жалобе, — бред контуженого инвалида.

— Пишите объяснительную, — сухо резюмировал мрачный начальник и сунул подчинённым пару листочков.

Через пять минут ему вернули две объяснительные. Вменяемую вину бригада начисто отрицала, обосновывая всё вышесказанным. Восьмёркин крякнул и, наливаясь гранатовым соком от ощущения собственной глупости, заковыристо нацарапал в углу: «Жалоба необоснованна» и подписался.

— Идите!

Мальвина и Иуда поднялись со стульев и вышли, аккуратно притворив за собой дверь. Ожидая прибытия лифта, доктор сжимала губы, чтобы не рассмеяться, а Бактерович, нежно погладив чемоданчик, прошептал тихо:

— Я ж говорил, что сувенирная не только в ящике поместится, но и обвинения в наш адрес дезавуирует.

Вызов № 39 ЗА ЗЕЛЁНЫХ, НО ПРОТИВ СИНИХ

Штирлиц подошёл к лесу и увидел голубые ели.

Когда он подошёл ближе, то заметил,

что «голубые» не только ели, но и пили.

Анекдот

Маразмов много. Они всюду. Будто вороны на помойке. Кишмя кишат. И деваться от них некуда. Ни сбежать, ни в космос улететь. Только если той же монетой бить. Или близкими способами. По-другому никак нельзя.

Однако ни один человек не будет удивлён, когда узнает, что маразмы исходят не столько от больных, сколько от любимого начальства. Просто с последними встречаешься реже, поэтому не так устаёшь от их отупения.

Лажарева Елена Геморроевна относилась как раз к роду «Начальство не сапиенс». Случай с больной сахарным диабетом, у которой резко упал уровень глюкозы в крови, был лишь прелюдией. Главным недостатком Елены Геморроевны оказался старый друг многих граждан нашего Царства — Змий Зелениус Обыкновениус. Ведь ни для кого не являлось секретом, насколько часто заведующая поликлиникой задерживалась на работе вместе с ним. Лишь только часы пробивали четыре часа дня, Елена Геморроевна запиралась в кабинете, доставала стопочку и принималась за выпивку. Иногда, когда того требовала душа, крепкие напитки входили в Лажареву несколько раньше обозначенного выше времени.

В те сутки Михалыч, как обычно, дежурил по приёмнику. Дежурство по-привычному выдалось достаточно свободным. Академик вышел на пандус, глубоко вбирая вечерний воздух. Слева от пандуса, как и из всей больницы, открывался философский вид на близлежащие окрестности. Сразу за забором начиналось древнее мемориальное кладбище. Плиты, надгробия, всё чин по чину. Чем не картина при стационаре? Ну а дополняла пейзаж возвышающаяся Чеженская церковь, которую воздвигли сразу после памятных захоронений. Расположение этих вещей лишь подтверждало жизненный факт о том, что больница, кладбище и церковь весьма тесно между собой связаны. Ну, и уж совсем очевидно, насколько несложная задача перескочить из одного заведения в другое. И, несмотря на то, что после кладбища тебе уже тяжело куда-либо соскочить, история располагает фактами выкапывания покойничков для проведения всяких экспертиз, вскрытий, перезахоронений и даже отпеваний. Посему, если человека и закопали в сырую земелюшку, никто не в силах дать стопроцентных гарантий, что ни одна сволочь не потревожит его столь безмятежный и долговечный «сон».

Михалыча охватили именно такие размышления. А почему, собственно, и нет, если шло лето, которое тянуло предаться философии. По улице раскатилось тепло, и даже «скорики» не тревожили приёмник своим присутствием. Однако не наличие хорошей погоды влияло на малое количество поступающих.

— Хорошо с вами дежурить, Михал Сердеевич, — раздался позади голос медсестры Веры Дивановны, тоже вышедшей на пандус. — Вы больных не притягиваете, в отличие от Натальи Владимировны.

— Что, опять в последний раз у неё аншлаг состоялся? — поинтересовался доктор.

— Не то слово, — подтвердила Дивановна. — Просто с утра и до утра. Ни у кого из докторов нет такого поступления.

— Дураков работа любит, — пошутил Михалыч, но как-то постеснявшись неуместности шутки, добавил: — Хотя Наталья Владимировна эту пословицу опровергает. Ведь она у нас лидер по клиническому и практическому мышлению.

Вера Дивановна согласно закивала головой. Последний комментарий академика отдавал излишеством. По общему мнению, о профессионализме Натальи Владимировны среди больничного персонала знали даже в морге.

— Кстати, до сих пор отголоски того дежурства присутствуют, — как бы в продолжение разговора заметила Вера Дивановна. — Вон, опера-то из Пульково до сих пор со своим таджиком возятся.

— А-а-а, этот наркокурьер, — вспомнил Михалыч. — Так он здесь уже третьи сутки?

— Да, почти закончили, — подтвердила медсестра и, как будто вспомнив про оперативников, пошла посмотреть, долго ли им ещё осталось.

Близился вечер. Больница опустела от сотрудников. Давно ушло руководство. Разбежалась вся поликлиника. Даже кардиологи, обычно засиживающиеся дольше остальных, покинули свои рабочие места. «Пора мыть машину», — отметил про себя Сердеевич, который, как и некоторые сотрудники клиники, не брезговал в тёплый денёк помыть своего стального коня.

Взяв ведро и автошампунь, наш товарищ подогнал машину и к торчащей из стены трубе подсоединил поливочный шланг, который для подобных случаев был заранее приобретён в строительном магазине. Откуда у больницы взялась наружная труба, истории и жителям доподлинно не известно, но пользовались ей только для помывки того или иного автотранспорта. И делали это практически все. Исключение составляли лишь заведующая приёмником Вена Летальевна и те граждане, у кого никакого транспорта, кроме общественного, не было.

Бодренько облив свой автомобиль, Михалыч намешал в ведре пены и бережными движениями принялся натирать свою дорогую «ласточку». За пазухой у ласточки располагались сто двадцать четыре лошади и двигатель объёмом полтора литра. Такая гигантская птица!

— А можно у вас потом машинку помыть? — за спиной академика раздался приятный женский голос. Сердеевич повернулся и увидел тех самых оперов из аэропорта Пульково, которые выползли на пандус схватить хоть немного свежего кислорода.

— Да, давайте я вам сам помою, — добродушно предложил мой товарищ, который уже заканчивал ванную процедуру со своим агрегатом.

— Ой, было бы неплохо, — воскликнула оперативная сотрудница и побежала за своим «конём». Затем произошла нехитрая рокировка, и вот уже водные процедуры начала получать вторая машина.

В процессе помывки из больнички вышла шатающаяся заведующая поликлиникой. Если бы не запах изо рта, игривое настроение и заплетающаяся речь, то она запросто сошла бы за типичную больную. Елена Геморроевна воткнула себе в рот сигарету и только сейчас заметила весёлых оперработников и Михалыча, ловко орудующего своим шлангом. В общем, ей не понравилось, как вели себя пулковчане, как гнул свою спину академик, и она сделала ему своё презрительное замечание. Мол, чё это тут за помывка? Академик, не любивший спорить с двумя категориями граждан — с начальством и нетрезвыми (а тут аж два в одном), — тихонечко извинился и моментально растворился в недрах приёмного покоя.

Утром Геморроевна принимала отчёты от дежурной смены. Уставшая, не выспавшаяся, она чувствовала себя как в гестапо. Каждое слово коллег-медиков больно ударяло по голове и давило на глаза. Вся ситуация легко характеризовалась двумя буквами: СС. Сушняк и суббота. Ведь именно по субботам утренняя конференция падала именно на заведующую поликлиникой чаще остальных.

Однако, несмотря на своё плачевное состояние, заведующая не забыла день вчерашний и повторила своё замечание дежурившему Михалычу. Академик корректно извинился, заверил заведующую в неповторении подобного и попросил наверх не стучать. Геморроевна, которая уже успела хлопнуть пару стаканчиков минералки, успокоила нашего товарища, пообещав, в свою очередь, никому ничего не говорить.

Михалыч давно подозревал, что женщинам, особенно пьющим, до конца нельзя доверять. А посему он не сильно удивился, когда хмурым утром понедельника его позвали на главный ковёр.

В данном месте автор не сможет описать какую-нибудь изящную выволочку на ковре. Дуровцева на флоте не служила, следовательно, не обладала тем богатым набором фраз и эпитетов, коими изобилует речь даже самого последнего командира части. Жизнь не научила её тому, что провинившегося подчинённого можно нарекать, не только цитируя классику, «сизым голубем» или «дивным козырем», но и родить что-нибудь эксклюзивное. Например, «докторила с Нижнего Тагила» или «последний Лучинаско». Видимо поэтому откровенный разговор не получился. Главврач посмотрела на Михалыча и, помня, что с нонкомбатантом лучше не связываться (на себе уже проверила), лишь фыркнула: «Пишите объяснительную и не забудьте про дверь». — «А с дверью-то что?» — закосил под дурочка наш товарищ, мгновенно поняв, что дверь требуется за собой закрыть. И чем скорее, тем лучше. Татьяна Виктоговна открыла было рот, но, прочитав на лице подчинённого понимание, резко сомкнула челюсть взад и молча мотнула головой в направлении выхода. Разумеется, спешка в закрытии рта объяснялась не только ненужностью каких-либо фраз. Нет. Дуровцева любила регулярно повторять и делала оное даже с некоторым садизмом. Поэтому в данной ситуации ключевую роль сыграла не понятливость провинившегося доктора, а старая знакомая жирнобровая муха, которая летела прямо в рот. Рот хозяйки кабинета главного врача. Муха жила в кабинете давно и даже в пленительные моменты вывоза мусорки старалась не покидать его.

Михалыч перевёл взгляд с мухи на хозяйку, нашёл в них что-то общее и моментально достал из портфеля требуемую объяснительную.

— Здесь писать не надо, — чуть повышенным голосом прожужжала начальница. — В коридоре вон изображайте ваши художества.

— Да у меня всё давно готово, Татьяна Виктоговна, — улыбнулся академик. — Только толку? Вы же а-ля наше Правительство. Всё одно простого человека виновным сделаете.

Затем, достав из памяти кинофильм «Гараж», мелодично процитировал:

— А вообще, я против анархии. Я за порядок и дисциплину. Я из большинства. На таких, как я, всё держится!..

С этими словами он положил маляву на стол и, не дав Дуровцевой вспомнить в ответ хоть одну фразу из классики, шустро зашагал из кабинета вон. Обескураженная главврач уткнулась в объяснительную и поняла, что первое впечатление от знакомства обманчивым не назовёшь. Военно-медицинская акамедия готовила настоящие кадры.

Дабы и уважаемый читатель мог ознакомиться с данной минирукописью, автор почти дословно приводит текст, попавший в руки гражданки Дуровцевой.

Настоящим докладываю, что 31 июля …09 года, около восьми часов, далеко пополудни, после встречи драгоценных пациентов в приёмном покое и совершённого обхода полтысячи наших подопечных (можетэто покажется странным, но врач на приём и по отделениям дежурит один), я перенёсся на улицу с целью вдыхания свежего воздуха. Второй мишенью моего присутствия за стенами стационара оказались мохнатые ёлочки, которые растут подле приёмного покоя. Так как в течение недели стояла жаркая погода, а я, помимо своей гуманной натуры, состою в обществе «ГринписИ» (дословно: «зеленые штучки», то были намерения их просто немножечко полить). Ну, вроде забота об окружающей среде и всё такое. И вдруг во время поливки я случайно облил автомобиль марки «мерзавец-пенс» бежевого цвета и, возможно, заведующую поликлиникой Лажареву Е. Г. Последнее стало понятно из того, что Елена Геморроевна «захрюкала» и заплетающимся языком указала мне: внимание, здесь не место для помывки машин. Как вы догадываетесь, заведующая в очередной раз находилась в нетрезвом состоянии. В итоге я не стал возражать пьяному существу, молча извинился и занял свой пост согласно штатному расписанию. Обязуюсь впредь поливку окружающих больницу растений производить более аккуратно и не трогать нетрезвых сотрудников клиники.

Вызов № 40 СРЕДСТВО ОТ ПОРОКА

Сытый не только голодному не товарищ,

но и с девушками не дружит.

Само собой разумеется, Главврач наказала именно Михалыча, а никак не заведующую поликлиникой. Ведь алкогольные узы — они же крепче кровных. Особенно в нашем Царстве. Посему Дуровцева не стала изживать чересчур умного доктора (хоть руки и чесались, но про отрицательный опыт в данном вопросе Татьяна Виктоговна тоже не забыла), а пригласила Елену Геморроевну и, достав отобранную на хирургии бутылку коньяку, молча разлила по бокалам горячительный напиток.

Вот опять упомянул хирургию с алкоголем и вспомнил нашего чудесного доктора, флеболога высшей категории, Борисова Бориса Борисовича. Именно он один раз взял и доказал: спиртные напитки при грамотном использовании могут быть полезны не только для семьи в частности, но и для здоровья в целом.

Случилось это в одно из моих бесчисленных дежурств по нашей больничке. Стоял жгучий летний день. За окном ветер щекотал зелёные короны деревьев, отчего у последних вся листва пускалась в пляс, точно сами растения играли своими пальчиками на невидимом рояле. Ближе к вечеру небо прояснилось, и шаловливый ветер, сменившись лёгким дуновением, отправился провожать закат. Вскоре наступил полный штиль, и в приёмном покое стало тихо, как на кладбище. Понятие полного штиля давалось не только потому, что листва, трава и воздух остановились. Нет. Подобная ситуация складывалась лишь при совершенном отсутствии машин «скорой помощи» и никак иначе. А они как раз и отсутствовали. Хотя данное упоминание не требовалось озвучивать вслух, поскольку ранее я уже говорил: в тот день дежурство выпало на меня.

Итак. Я развалился в регистратуре и пытался перед полуночным обходом хоть немного соснуть. Охранник, медсестра, регистратор и санитарка находились по соседству в холле, с упоением уставившись в зомбоящик (в орфографическом словаре именуемый телевизором). Редкие больные пытались присоседиться к просмотру, но пшиками и однозначными командами были быстро изгнаны на отделения и уложены в коечки. У любителей покурить на пандусе тоже напрочь отсутствовали какие-либо перспективы, поскольку вот уже как полтора часа автоматическая входная дверь, обычно так дружелюбно раздвигающая свои створки в разные стороны, находилась в статусе заблокированной. В данном вопросе ей помог охранник, который прямо отвечал за подобные действия. Правда, чаще охранник всё же не отвечал, а, скорее, молчал, уж такой отпечаток неразговорчивости оказывает на личность его профессия. И отвечать приходилось нам.

Неожиданно в дверь постучали. Что это? Вроде бы синие зайчики по пандусу не бегали, и «скорой помощи» за окном не наблюдалось. Всмотревшись в дверь (благо она сплошь стеклянная), сотрудники лицезрели нашего любимого флеболога Бориса Борисовича. Охранник открыл дверь, и доктор Борисов тяжело ввалился в приёмный покой. Все вылупили на него удивлённые глаза, а он молчит, словно ждёт, когда же зададут очевидный вопрос. Минуту спустя, осознав, что медперсонал находится под влиянием охранника и говорить не собирается, он сам вступил в диалог:

— Можно у вас ночку перекантоваться? — без обиняков он кивнул в сторону ординаторской.

— А чё так? — некрасиво, вопросом на вопрос (так делать нельзя! Просто мы не ожидали) интересуемся вслед.

— Да любовью буду заниматься, — честно раскрыл карты хирург. — Так сказать, лямур. Шарше ля фам.

— Какая любовь? Что за лямур? — щеголяем бровями в ответ. — Здесь, что ли? С кем?

Вся публика оживлённо переглянулась. Кого же выбрал себе пришедший доктор? Очевидно, я с охранником отпадали сразу. Шестидесятилетняя санитарка, скорее всего, тоже. Оставались медсестра и регистратор, по внешнему виду которых невозможно было определённо сказать, рады они открывшейся перспективе или всё же нет. Борис Борисович огорошил всех:

— Да не волнуйтесь вы. Сам с собой буду заниматься.

Немой вопрос. Вновь поголовно играем в охранников. Впечатление, что шутка затянулась, но где именно — непонятно. Уставший от подобной медлительности флеболог разъясняет:

— Да с другом мы поехали на гулянку. Взяли красавиц, немного винишка, шампусика, мою машину и на дачу. Ну, поехали и поехали. А по пути нам попалась шашлычная, будь она неладна. И я, как на грех, съел четыре порции шашлыка. — Борисыч сделал глубокий вдох, чтоб стало понятно, сколько это много четыре порции шашлыка.

— Ну, и? — оживились мы. Интересная информация, посему и языки за зубами тяжело удержать.

— Ну и осоловел, — подытожил Борисов. — Какая там любовь. Ком к горлу подкатил, живот распух, еле за руль влез! Ну а друг к шашлыку вдобавок вина выпил, осоловел ещё больше.

Пришедший опять сделал глубокий вдох, глубже, чем в первый раз, и стало наглядно видно, насколько сильно осоловел его друг.

— Ну, и? — продолжаем пытать хирурга мы, хотя уже видим перед глазами финал.

— Ну и девочек высадили, извинились, и всё, — резюмировала жертва вкусной и здоровой пищи. — Самому пришлось в больницу ехать: жену до сего предупредил о дежурстве на сегодня.

— Понятно, — с ноткой сочувствия растягиваем буквы мы, — ну, проходи, люби себя.

Все посмеялись и пошли занимать свои прежние места. Я же обскакал пятьсот коек на отделениях и тоже направился отбиваться, но уже в другом месте. На всякий, так сказать, случай.

Вызов № 41 ЗАМКНУТЫЙ КРУГ, или КАК УМЕНЬШИТЬ ЖАЛОБЫ БОЛЬНОГО

Нельзя ли помедленее, я записываю.

Х/ф «Кавказская пленница»

Разумеется, не изобилуют частотой ситуации, когда алкогольные напитки имеют положительные моменты. Я бы даже сказал, что подобные истории единичны. Поэтому правильный медик никому и никогда (в том числе и себе) не посоветует употреблять что-нибудь крепче кефира. Максимум пятьдесят грамм красного сухого вина, и то если вы на подводной лодке. Правда, иной раз и я даю добро на подобную дозу, поскольку в мегаполисе экология как раз и напоминает нечто схожее с климатом на субмарине. Только сказать между нами, пятьдесят грамм настолько мизерная доза, что вы их даже на языке не почувствуете. И в такие минуты человек начинает мыслить, как подводники. Пятьдесят грамм в день равняется полбутылки в неделю. Какая разница? А разница, как говорится, есть.

Медработникам же в вопросе «Пить или не пить?» вдвойне тяжелей. Ведь если сам удержишься от похода в ликёро-водочный магазин, то нет-нет да найдётся какой-нибудь гражданин (благодарный пациент), который непременно угостит вас чем-нибудь крепким. А поскольку больных у нас бесконечность, то и спиртосодержащие жидкости лишь растут и день ото дня прибавляются. Хоть супермаркет открывай. Или отдел элитного алкоголя. Однако чаще открывают всё же другое.

Служил в нашей больничке Хирург. Хирург с большой, как вы уже поняли, буквы. Настоящий врач. Василий Димович. Первоклассный специалист. Одно горе: доктор постоянно, почти ежедневно бухал. Пил несчастный практически по-чёрному. Прямо не отходя от кассы пил. И в ГБ пил. Но операции проводил идеально: скальпель между пальцев, точно шаолиньский монах посох, крутил. Да и послеоперационных последствий не наблюдалось. Поэтому и работал. Правда, потребление крепких напитков не могло не сказаться бесследно. И оно сказалось. Димыч начал засыпать прямо в смотровой, на приёме. Раз — и досвидос. Просьба не будить. Происходило это приблизительно так.

Уставший хирург садился за стол и опирался головой о руку. Мыслить не удавалось, а вот спать аж кусалось. Складывалось ощущение, что в столешницу вмонтирован какой-то специальный головной магнит. Лобную кость упорно тянуло вниз. И дабы не ударить черепушкой в дерево, Василий Димович подпирал её рукой. Напротив хирурга, как правило, уже сидела какая-нибудь рядовая бабулька. «Скорая» оставила её пятнадцать минут назад, и теперь она вновь засияла, завидя, сколь быстро появился нужный специалист.

Дальше словно в сказке.

Занявший удобную позу хирург задаёт классический (и самый любимый) вопрос всех врачей:

— На что жалуемся?

Бабулька, которая, как и большинство пациентов, думает, что врачу одномоментно нужно рассказать чуть ли не про всю свою жизнь, зашла издалека:

— Да, вот, милок, я тут давеча грушу надкусила, а она то ли не качественная была, то ли просроченная, в нашем магазине частенько некачественные продукты продают, я даже жаловалась и сын у меня жаловался, но… — и открывалась жалобная книга практически на всё. Если старушечка волей судьбы оказалась бы интересна для истории человечества, то именно сейчас нельзя представить удобнее случая, как достоверно записать её биографию. Но Димыч на биографа никак не походил, а бабулька за свою долгую жизнь, кроме участия в родах двоих детей, ничем не прославилась. В общем, нужный доктор заснул ровно между словами «магазине» и «продукты», или если смотреть во временном эквиваленте, то это где-то не дальше десятой секунды.

Первый симптом сна в виде приглушённого храпа до бабульки долетел, когда она уже вспоминала внуков. Новый звук заставил её остановиться и вглядеться в доктора. Возникали подозрения, что врач уснул. Словно к опасному хищнику, старушка придвинулась ближе, дабы проверить невероятную догадку. Как и полагалось по жанру, стараясь не разбудить зверя, пациентка спёрла сама у себя дыхание и в упор стала изучать лицо своего оппонента, временно предоставленного ей больницей. Лицо выглядело по-младенчески умиротворённо, и если бы не лёгкое сопение, то лишь экспертиза смогла бы установить существующий факт сна. Однако хирург повторно и тихонько храпанул, чем дал бабке шанс тут же его раскусить: спит! Правда, в молодости бабульку всё же воспитывали, в отличие от нынешних дней, когда дело на самотёк пущено, поэтому будить врача сразу она просто постеснялась. Болевой же синдром хотел глубоко наплевать на моральные аспекты человечности, и он, поднажав на бабулькины внутренности, заставил её поступиться столь долго взращиваемыми принципами. Спустя пятнадцать минут молчания старушечка громко и демонстративно покашляла.

— На что жалуемся? — встрепенулся хирург, повторно опёршись на руку.

— Да, вот, милок, я тут давеча грушу надкусила… — снова начала свою песнь бабулька и повторно упустила врача. На сей раз пенсионерка сумела рассказать меньше историй, поскольку первый храп вырвался в начале третьей минуты сна. По отработанной схеме пациентка вновь показательно кашлянула.

— На что жалуемся? — проснувшийся врач оставался неизменен заложенному в институте опроснику.

— Да, вот, милок, я тут давеча грушу надкусила… — Бабулька всё ещё не понимала всей срочности ситуации. — И невестка у меня жаловалась… И мать её…

Если бы бабульку предупредили о том, что анамнез болезни и жизни придётся повторять неоднократно, то она, наверное, не имела бы иного шанса, как записать всё на диктофон и тупо включать повтор. Или…

Бабулька выбрала длинный вариант.

Длинный вариант выглядел как периодическое покашливание, сокращение историй и уже избитое «На что жалуемся?». После шестого пробуждения хирурга старушечка наконец-то осознала, как правильно необходимо излагать жалобы. Дождавшись очередного классического вопроса доктора, пациентка не стала поминать злосчастную грушу, а заявила кратко:

— Живот болит.

Вот тут, о слава тебе, Авиценна, выспавшийся хирург перешёл к следующей фазе: осмотру…

Приблизительно подобным образом происходили тяжкие приёмные дни. Больные «пели колыбельные», а светило, в свою очередь, крепко спал. Разумеется, не все получили должное воспитание, а посему кашляли крайне редко. Чаще либо трясли уставшего врача за плечо, либо тупо выбивали из-под головы руку. Грубо, конечно, но встречались и подобные кадры. Правда, надо отдать должное (и это общая заслуга) — никто никогда на врача не жаловался. До операции, честно говоря, страшно: а вдруг помощь плохую окажут или на главный принцип глаза закроют. Ну, а после — незачем. Раневая поверхность идеальна, и ни одного послеоперационного осложнения. Прям фантастика. Пациенты сияли и даже несли коньяк. Толпами. И ежу понятно, что хирург вновь напивался и продолжал засыпать на приёмах. Что делать?

Прям замкнутый круг какой-то.

Вызов № 42 ПОМОЩНИКИ

Диагноз: рваная рана пасти и колотая рана моргал.

Из карточки пациента

Как стало понятно из предыдущей главы, в стационаре больному человеку определённо хорошо. Особенно если он по-настоящему болен, а не просто затеял полежать недельку-другую пообследоваться или ещё чего. Тут всё же есть шанс, что печёночную колику купируют, а прорвавшийся червеобразный отросток полностью и беспоследственно изымут. Однако и это может показаться странным, при всей красоте стационарного лечения до него ещё и добраться требуется. И вот здесь как раз и кроются основные трудности, если вы решили госпитализироваться в нашу Царскую больничку.

Машина «скорой помощи» ехала в шесть утра по утреннему Путенбургу. За окном лето, на дорогах пустынно, но медицинский автомобиль не спешил. Он плёлся лениво-осторожно на второй передаче, и пролетающим мимо единичным машинам, могло показаться, что «скорая» стоит. Причина медлительности медиков крылась в пациенте. Их пациенте. Иными словами, внутри кареты «03» находился тяжелобольной с воспалённой брюшной полостью (или перитонитом, если по-медиковому выражаться), который не то что живота запрещал касаться, но и каждого лежачего полицейского всеми своими внутренностями чувствовал. А поскольку наша основная беда — дороги не одними лишь искусственными неровностями славятся, то несложно представить ту бледность и стоны, что на несчастного пациента накатывали, когда колёса машины «03» встречали по пути ямку или рытвинку. И, честно признаться, случаи подобные в Путенбурге изобиловали.

Однако на звание главной подставы ни ямы, ни полицейские претендовать не могли. Пальму первенства в вопросе неровности того, что у нас дорогой зовётся, поделили между собой трамвайные рельсы и колодезные люки. Вот на них-то больной с перитонитом и чувствовал ту заботу и теплоту, которую проявило к нему Царство в лице проектировщиков, инженеров и дорожных рабочих, построивших всё это безобразие. И в подобные моменты больной морщился от боли и желал неизвестно кому: «Чтоб вам ваши дети так дороги строили!» И может, это так и осталось бы самым большим раздражением в его жизни, если бы не вторая (ключевая) русская беда: дураки. Да, да, вы не ослышались: ду-ра-ки. Никто не ожидал, что «скорую», крадущуюся (по отношении к остальным машинам) на скорости пятьдесят километров в час, протаранил лихач, везущий таджиков из аэропорта. Он, видите ли, заканчивал проезд на мигающий зелёный, который уже вот как пять секунд подряд прикидывался ярко-красным. Кляц! Мощнейший удар. Автомобиль «03» валится на борт, скрежет, вопли и помятые о сиденья иностранцы. Авария наделала столько шуму, что даже машина милиции, случайно проезжавшая мимо, резко остановилась. Гаишники забыли, что едут в засаду, и резко утопили педаль тормоза в пол. В ту же секунду «скорая помощь» стукнулась о поребрик и остановилась. Над набережной, миновав верхний люк, стрелой пикирует пациент, который для большей грации, вытянул шею и сложил руки по швам. Однако насладиться полётом человеку помешал господин Ньютон, со своим несчастным (конкретно в этом случае) законом всемирного тяготения. Не пролетев и пятьдесят метров, больной неуклюже приземлился на газон. После, ошалело вскочив, он, забыв про перитонит и страшную боль, семимильными скачками понёсся прочь от места аварии. Ментработники рассудили логично: бежит — значит, виноват. Последствия довольно предсказуемы. Они его догнали и расширили диагноз дубинками.

Всё-таки как хорошо, когда все службы работают слаженно.

Вызов № 43 72 МЕТРА

Офицера можно лишить очередного

воинского звания или должности,

или обещанной награды, чтоб он лучше служил.

А. Покровский. Офицера можно

«Эй, приятель, как мне хочется иногда, чтоб ты был большим и счастливым». Именно этими строками начинался последний рассказ Александра Покровского «72 метра» из книги с одноименным названием. Хотя на флоте, по причине суеверий, сказали бы «крайний рассказ». Но Эндрю Ойстрик, отслуживший начмедом три полноценных года, давно числился в запасе, и в наши дни его вахта переместилась на скорую медицинскую помощь. Суеверия остались позади, а здесь почти родная выездная служба. Вот как раз проводя сутки на последней, он и пытался добить легендарную книгу, штудированную ещё на младших курсах Акамедии. В настоящий период жизни из-за шквалистого наплыва пациентов до последней главы Андрей сумел добраться лишь через два месяца. «Если не изменяет память, то начал читать, не доходя до Нового года, а сегодня за окном февраль», — размышлял бывший начмед, углубляясь в классику. Времени оставалось лишь на одну главу, поскольку часы давно перевалили за полночь и упорно начинало клонить к подушке. Может, удастся поспать. Если повезет, конечно.

Конечно, не повезло.

— Андрей Сергеевич, вызов, — в комнату просунул голову водитель-напарник.

Обычно вызовы по громкой связи объявляет диспетчер. Но в поздний час на подстанции не принято шуметь.

— Иду, — отозвался академик и, дочитав фразу перед финальным абзацем, закрыл книгу. Выходил из помещения, а перед глазами всё ещё висели эти строки: «И нам бросятся навстречу: «Живы?!» А мы им: «Ещё бы!»». Интересный рассказ. Грустный немного. Или много. Ведь в целом смешная книга (после которой не хотелось служить), так сказать, сборник с флота и такой финал. «Хорошо хоть я далеко от моря», — подумал Андрей, садясь в уже успевшую остыть после последнего вызова машину.

Плавно тронулись. Автомобиль «03» зашуршал по улицам, создавая вихри от недавно посетившего Путенбург снега. Разбойница-ночь. Фонари-одиночки. На дорогах почти пустынно. Редкая тишина для наших мест. «Лежим на глубине семьдесят два метра», — в голове доктора Ойстрика вдруг всплыла очередная цитата из книги. Яркая выдержка, как будто кто-то в ухо прокричал. «Да, глубоковато вас. А на скорой-то расстояния иные будут: в километрах или минутах, если уже рассуждать о жизни и смерти», — возникла ответная реакция на книгу. «Под водой-то и десять метров покажутся бесконечностью, не то что семьдесят два». Про бесконечность наш академик знал не понаслышке: три года на железе не могли пройти даром.

Тем временем въехали во двор и уткнулись в искомый дом — Витебский, сорок семь. Вторая парадная, пятый этаж. Дверь открыла бабушка, которая неизвестно за что держалась крепче: то ли за стену, то ли за сердце. Вдруг опять в ухе: «По тому, как человек дышит и как молчит, многое можно узнать». Цитаты начинали жить в голове доктора своей собственной жизнью. «Я бы ещё добавил и по тому, как ходит», — мысленно отреагировал академик, вспомнив, как С. П. Боткин ставил диагноз, пока пациент шёл от двери до стула. Посему бабушке нестабильную стенокардию поставить преспокойно можно. Если даже не инфаркт. За подобными мыслями Эндрю Ойстрик оперативно уложил пациентку, нацепил электроды и снял ЭКГ. Старенький аппарат выплюнул плёночку с непонятными для рядового человека каракулями. «Как это здорово не думать», — очередная Покровская заметка опередила расшифровку кардиограммы. Наш эскулап молча всмотрелся в пленку. Да чего здесь думать-то: инфаркт! Настоящий инфаркт. И ни какой-нибудь там меленький или верхушечный, а самый что ни на есть классический, трансмуральный.

— В больницу едем? — Не понятно, то ли спросил, то ли утвердил наш док бабульку.

«Там нападают, ставят к стенке, отбирают последнее», — опередил пенсионерку с ответом Александр Покровский, которого, несмотря на ясность слога, слышал только наш академик.

— Ага, — слабым голосом сразу с обоими согласилась старушечка и тяжело кивнула на пакетик с вещами (видимо, она и сама понимала, что без госпитализации никуда).

— Так, Володя, зови на подмогу Игнатьича, а я пока ближайший стационар запрошу, — уже к фельдшеру обратился Эндрю, между прочим подумавший, каким макаром он бы бабушку-сердечницу с пятого этажа спускал, не окажись рядом отличной смены: фельдшера Володи, ответственного сотрудника, отца двоих детей, и водителя Валерия Игнатьевича, крепкого, а главное, не пьющего, что для наших дней весьма не часто. Да и некоторым водителям на «скорой помощи» самим требуется содействие в спуске.

«На глубине семьдесят два метра» — напоминала книга, не желавшая отставать от врача с разговором. «Да какие семьдесят два, — резко огрызался медик, — с инфарктом каждый метр рискует стать последним. Каждый. А кстати, интересно, сколько здесь до машины? Наверное, порядка семидесяти и будет. Если, разумеется, по лестнице. А коли по прямой сигануть. Только кто же даст-то? Мусингов же нет. Да и бабулька вряд ли смогла бы за них держаться», — мысленно пошутил академик, но сам почему-то даже не улыбнулся.

Так, за фантазиями и рассуждениями, спустились к машине. Больная зафиксирована, капельница заряжена, двигатель запущен и даже ближайшая больница одобрена. Наш товарищ подле пациентки, контролирует давление и сердечный ритм: очень не хочется в пути на фибрилляцию нарваться.

Вой сирен и мигалок заполнил ночную улицу. Пусть намело крайне мало автомашин вокруг, но те редкие ночные водители грозят стать роковым препятствием для считающей секунды «скорой помощи». А с сиренами всё-таки пропускают. Пусть и не поголовно. Здесь вам не Заморское царство. Про сей факт нельзя забывать.

«Это очень важно — вертеть башкой», — вдруг весьма внятно сказал Покровский-книга. И не успел академик хоть как-то среагировать на подобное изречение начхима, в голове проявился следующий эпитет: «Мы же так просто не сдыхаем». Ну, это вообще применимо к русскому народу. А при своевременной медпомощи границы данного утверждения окончательно простираются в бесконечность, хоть мы и не боги. Пульс семьдесят два, давление сто на шестьдесят — молодец, держится бабулька.

Лихо промчались два перекрестка. Скорость ветра. Лишь снежный вихрь мог составить конкуренцию. Через окошечко между салоном и кабиной «03» Эндрю взглянул на дорогу. Пустота, снег и… красный свет… Нет, нет. Это не свет. Просто очередная цитата замаячила ярче остальных. И почему-то красными буквами: «При авариях всегда кажется, что прошло несколько часов». — «Ну, это если ты в сознании», — решил поспорить наш врач, понимая, что Покровский, скорее всего, сам тогда тонул. А книга отвечала за автора и вновь красным: «Очень важно — вертеть башкой».

Бу-бух!!! Скрежет металла наполнил воздушное пространство. Чемоданчик, кардиограф и академик полетели к противоположной стенке. Машина накренилась и, сплясав мазурку на двух колесах, звонко плюясь осколками, грузно повалилась на бок. Лязг корпуса об асфальт заиграл на барабанных перепонках. Звук раздирал уши и колошматил в слуховые рецепторы: молоточек, стремечко и наковальню. И где-то там, на глубине, отчаянно кричал Покровский: «Дифферент на нос, и рогами в дно, всё кувырком». От скрежета казалось, что голова вот-вот лопнет, разлетится на мелкие кусочки, как вдруг…

…всё стихло. Машина легла «на дно».

Очнулся от голоса. Где-то говорили. Где?.. «Так ахнуло, что чуть мозг не вытряхнуло» — тихие, приглушённые слова, это же, кажется, Александр. И, не дав прийти в себя, он ещё громче произнёс: «Лицом тянуться к воздушной подушке, потому что везде в отсеке вода». — «Но мы же не на лодке», — попытался зачем-то возразить академик, быстро открыв глаза, словно побоявшись утонуть. Свет в салоне не горел, где-то рядом хрипела больная. Кардиомонитор отцепился и показал изолинию. «Вот же он, воздух, а когда он рядом, на какое-то время…» — вновь выкинул Покровский, и Эндрю вспомнил про воздух. Вернее, про кислородный баллон. А ну щас как рванёт! Ползком док направился к разбитому боковому окну. Где-то искрило и жутко сифонил упомянутый баллон. В общем, всё как в фильме ужасов. «…Перестаешь ощущать себя человеком», — Александр-книга закончил-таки фразу. «Да я вообще ничего не чувствую, и дышать тяжело», — наконец ответил Ойстрик-человек. Очевиден перелом ребер. Да и сотрясение не хилое. Хорошо хоть жив. «Тяжело — ждать своей очереди», — уточнила книга. «В смысле очереди? — не понял товарищ. — На тот свет, что ли?» Не хотелось думать о смерти, по крайней мере, собственной. Молодой, может быть, когда-нибудь талантливый. И тоже отец. «Но нас ищут — ежу понятно», — успокаивал Покровский. «Да чего искать-то, лежим чуть ли не в центре Путенбурга», — сплюнул констатацией Эндрю. Город значительно разросся, и в наши дни Московский район не казался какой-то окраиной. До Невского проспекта рукой подать: десять километров для пятимиллионного мегаполиса не крюк. «И ещё бы найти торпедиста. Желательно живьём», — подсказал Александр. «А-а-а, ты имеешь в виду падлу, протаранившую нас?» — на ходу схватил намёк академик. Как можно ночью не заметить сверкающий и орущий на все лады микроавтобус?! Хотя сейчас не до дебилов. Беспокоило иное. Покровский это сразу понял: «Кто-то выйдет через люк. Кто-то — как попало». Да, хочется выбраться. Наверх. Достать коллег. И глоточек свежего воздуха. Обязательно. «Воздух — колючий, ядреный, щекочущий нёбо, обжигающий язык и гортань», — напомнил Саша. А в феврале по-другому и не бывает. Чай, не Италия вам. Температура поселилась в минусе надежно. И даже приросла к нему, если можно так сказать. Посему и воздух соответственно. Как же трудно дышать. «Нужно бубнить себе: «Дотянешь, дотянешь, обязательно дотянешь»», — поддерживал химик-писатель. «Спасибо тебе, приятель, — поблагодарил медик-спасатель, — нам тут легче, это не под водой в железе оказаться. Упаси Бог». Он представил себе нештатную ситуацию на атомоходе или пусть даже на дизельке, и кожей ощутил первобытный страх. Там и без аварии клаустрофобию проще пареной репы заработать. «Мне придется вслепую нырять в воду внутри подводной лодки», — согласился с мыслями Саша. Эндрю всё отчётливей казалось, что с ним беседует сам автор, а не его книга. И даже более того, академик ощутил воду, тяжёлый воздух и жгучее желание добраться до торпедного аппарата. А главное: торпедиста действительно нужно найти. Настоящего торпедиста. «Нет, на берегу все же спокойней. Это я тебе как начмед начхиму говорю», — хлопал по невидимому плечу Покровского медработник. А химик включался в разговор и насмешливо возражал очередной цитатой из рассказа: «Нам бы ещё бабу сюда». Вместе улыбнулись. На сей раз наш товарищ решил ответить тоже цитатой, пусть и не из своей книги (просто не успел ещё ничего написать), а из тургеневской, «Отцы и дети». «Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта», — вспомнил он великого классика. Покровский, видимо, хотел поблагодарить Андрея за такую находку, но его перебили:

— Вань, ты снимаешь? — раздался женский голос.

«Вот сволочи!», — подумал Эндрю. Помогли бы лучше, а они видео пишут. Он выполз из окна и вновь ужаснулся. С бензобака капало топливо, а в салоне по-прежнему шипел баллон, и искрила электрика. Сам выполз, хромая. Минута, другая. Тишина. Лишь вой новых сирен раздражал перепонки. Прибывали коллеги и милиция. Когда стало ясно, что взрыва не будет, Эндрю вернулся обратно: достать напарника и наркотики. Но при первом взгляде в кузов открылось страшное: Володю уже не вернуть. Накрыв фельдшера скоряшной курткой, академик отыскал чемоданчик.

— Мамочки родные! — воскликнули со стороны кабины. — Иван Сергеевич, водитель не подаёт признаков жизни. Может, вы в салоне посмотрите?

«Не может быть! Неужели и Игнатьич погиб! — с горечью заметил наш медик. — Я не хочу верить, что они мертвы. Пусть не на лодке, но тоже нелепо». Как же глупо, обидно, несправедливо! Им бы ещё жить и жить. А сколько ещё подобных трагедий на наших дорогах? Не на один экипаж жертв насобирать можно. Хотя при чем тут количество? Даже жизнь одного человека ценна. И об этом нужно помнить.

— Живые есть? — раздался голос в салоне.

— Ещё бы! — Эндрю вспомнил химика, и тот его поддержал: «Мы же так просто не сдыхаем».

На перекрестке Гагарина и Типанова разбирали последствия аварии. При первом взгляде становилось очевидно, что виновник аварии, сотрудник Органов на собственном автомобиле, начисто проигнорировал карету «03». На данном перекрестке её силуэт виднелся чуть ли ни за километр: никаких строений нет, деревьев нет, и лишь ветер да редкие снежинки закрывают обзор. Ах, да. Пропустил ещё один фактор. Это хмель в голове. Ведь даже без алкометра у «торпедиста» чувствовались пары того самого, зелёного и спиртосодержащего, что губит тех, кто постарше, и мешает правильно развиваться тем, кто помоложе. К тому же, алкоголь придал «болиду» скорости, прижав стрелку спидометра к ста двадцати км в час. Обо всем этом Эндрю узнал от сотрудников милиции, прибывших на место аварии. Пока нашего товарища укладывали и успокаивали в машине.

— А ты померил расстояние от места столкновения до «скоряшников»? — поинтересовался один из ментработников у другого.

— Ага, — подтвердил второй и, откашлявшись от холодного, колющего горло воздуха, огласил: — Ты не поверишь: семьдесят два метра.

Двери «скорой помощи» захлопнулись, и гражданина Ойстрика повезли в ближайшую одобренную в бюро больницу.

Всё-таки: «Это очень важно — вертеть башкой».

Вызов № 44 МИКРОСКОПИЧЕСКОЕ УЛУЧШЕНИЕ

А голова — предмет тёмный

и исследованию не подлежит.

Х/ф «Формула любви»

Да, порой случаются в нашей практике весьма грустные истории. И, несмотря на то, что море далеко, люди гибнут постоянно. В основном, как вы уже поняли, на дорогах. Вот и здесь страшный итог: два трупа. Виновным, разумеется, оформили водителя «скорой», мол, он всё одно помер, ему без разницы. Родственники пытались судиться, но вы же сами знаете, как в нашем Царстве система правосудия работает.

А в машине, помимо Андрея, в живых осталась бабулька. Однако ей тоже пришлось скончаться, поскольку в больницу попала на 72 м позже. Я имею в виду, что клинику она увидела лишь спустя 72 минуты, потому как в медицине счёт действительно идёт не на метры, а на минуты.

Правда, не все пожилые люди рады и признательны за излечение после трудной болезни. Встречаются порой (частой порой) кадры, которые даже при грамотном лечении будут всем недовольны, хоть при поступлении от медиков и не отказывались.

Привезли в нашу ГБ больную. Тяжёлую больную. С инсультом. Как по книжке: речь спутанная, передвигаться самостоятельно не может. В общем, пожалели её медработники. Взяли и положили на неврологическое отделение, в коридор. А как вы думали? Но место в коридоре определили не потому, чтобы она осознала смысл жизни, а посему как свободных мест в палатах не значилось.

Вот в данном месте любой гражданин нашего Царства сразу начинает ругать врачей, мол, местами торгуют или просто койки куда-то подевали. В любом случае, делайте что хотите, но в коридор я не лягу. Многие больные так думали, пока в приёмном не повесили объявление, что, дорогие пациенты, укомплектованность Путенбурга коечным фондом всего полста три процента. Будьте готовы на некоторый дискомфорт при размещении в нашем славном стационаре. И тут я перевёл проценты в цифры и ужаснулся. Не надо быть Эйнштейном, дабы посчитать, сколько мест в наших многострадальных учреждениях не хватает. Оказалось ни больше ни меньше, как семь тысяч штук. Семь тысяч! Постойте, постойте. Что же тогда получается. Если наша больничка на пятьсот человечков, то в городе нехватка аж четырнадцати подобных стационаров. Ни… фига себе! (Здесь обязано употребить другое, нелитературное, слово.) Удивительно, как у нас ещё в коридоре места имеются.

Итак, старушечку положили на проход. Разумеется, инсультному больному всё равно где лежать. Он и в сознании-то возникает мельком, не то чтобы иметь возможность определить своё местоположение. Вот и бабулька, пролежав двое суток в коридоре и подлечив больную голову, не оценила всех прелестей российского Здравоохренения и запросилась в платную палату. В данном месте везение улыбнулось, и бабушку оперативно перевели. Полагаю, не стоит пояснять, что при вышеуказанном дефиците мест хозрасчётные койки в нашей ГБ тоже подзабиты. Семьсот-девятьсот рублей не такие уж большие деньги, а вот комфорт от лечения подле вещающего телевизора очевиден. Так что пенсионерке точно повезло. Ну а про тот факт, что лечащий врач ей достался отличный, даже и упоминать не стоит. Здесь достаточно посмотреть на результаты госпитализации и сделать правильные выводы. А они просты: инсульт купирован, старушка в сознании и не только способна говорить, но даже и мазурку при случае сплясать в состоянии. Да чего я вам тут доказываю, когда последующие события прямо показывают, насколько хорошо поправилась обсуждаемая пациентка.

Эта особа, владелица практически постпенсионного возраста, вместо низкого поклона и слов благодарности медицинскому персоналу не нашла ничего лучше, чем написать жалобу в администрацию и местную газету «Невское бремя». Теперь, после общего изложения ситуации, можно почитать, как всё это выглядит с другой стороны (разумеется, с комментариями в скобках, куда же без них).


Поступила я в ржавую больничку с инсультом. Говорить и ходить не могла (запомним). Работа в приёмном покое построена так, что врач вынуждает лечь пациента в платную палату. Однако меня сейчас положили в коридор. После двух дней родственники собрали денег, и меня перевели в платную палату. Через две недели меня выписали с микроскопическим улучшением (это уход своими ногами — микроскопическое улучшение?). Я двадцать лет проработала в Горздраве (с этого и надо было начинать), но такого безобразия не встречала.

Вызов № 45 ЗАЖРАЛИСЬ

Когда у общества нет цветовой дифференциации штанов, то нет цели.

Х/ф «Кин-дза-дза»

Однако не стоит думать, что сплошь и рядом наши пенсионеры такие неблагодарные. Ни в коем случае. Есть ещё в неровных рядах граждан бабушки разумные, адекватные и приличные. Им некогда скучать на диване, отращивать бока и забивать сосуды холестерином. Некогда. Эти почётные люди вместо заслуженной пенсии продолжают горбатиться, несмотря на чрезмерный трудовой стаж и колоссальную выслугу лет. И помогает им в этом наше замечательное Царское руководство, установившее размер пенсий поблизости с зарплатами медработников.

В ГБ № 21 как раз работала подобная сотрудница-пенсионерка, получавшая от Государства девять тысяч российских рубликов. Звали сотрудницу Ираида Дивановна, и возраст её обозначался простым числом семьдесят восемь (образно говоря «простым числом», как вы понимаете, поскольку простыми называют числа, делящиеся лишь на себя и единицу, и автор об этом помнит). И вот, имея столь почтенный возраст, Ираида Дивановна работала лифтёром, и с медиками, кроме как по рабочим вопросам, никогда не общалась. Зато, учитывая двойной заработок (пенсия + зарплата, всё равно смешно), подчинённая Дуровцевой всё же могла себе позволить хоть раз в год совершить заграничное турне. И, надо сказать, она себе это позволяла. К двадцать третьему году нахождения на пенсии (формально) Ираида Дивановна посетила почти все страны нашей матушки Земли. Ей, наверное, проще было рассказать, где она не была, нежели наоборот. И альманах-путеводитель при желании нарисовался бы ею легко. И руку помощи начинающим туристам подставить для неё тоже труда не составляло. Однако при всей отзывчивости натуры подставила она нас, персонал больницы. И подставила по-крупному.

Мы сидели в регистратуре, каждый занимаясь своими делами. Я писал истории болезни, регистратор вводил их в компьютер, а медсестра заполняла регламентированные журналы. В дверном проёме появилась Ираида Дивановна, которая со всеми поздоровалась. Мы ответили взаимностью и что-то спросили. Так завязался стандартный межсотрудниковый разговор. Я, как большой любитель путешествий, не мог удержаться, чтобы не расспросить лифтёра про её поездки:

— Наверное, Ираида Дивановна, уже мало стран, которые вы не посетили? — начал я издалека.

— Да, на пальцах одной руки уложить можно, — подтвердила она, — я, пожалуй, лишь Эмираты да Ниагарский водопад пропустила.

Она задумалась и, прежде чем кто-либо успел обронить очередной вопрос, воскликнула:

— Ой, так я же к вам и шла, как раз по поводу Ниагары! — Она обратилась к телефону. — Можно позвонить?

— Какие вопросы, — дружно засияли мы. — Валяйте на здоровье.

Никто не представлял: сейчас произойдёт подстава века.

А теперь картинка: лифтёр больницы (подчёркиваю лифтёр, а не главврач) звонит в турфирму. Окно регистратуры открыто. За окном сидят больные. Куча больных: плановые, экстренные и родственники (тоже здоровьем не блещут). Далее лишь слушаем Ираиду Дивановну и смотрим на лица поступающих.

— Алло, турфирма? — мягонько вопрошает Ираидочка. — Вы знаете, хочется в отпуск съездить, нужно лишь понять, а сколько стоит на Ниагарский водопад посмотреть?

Видимо, в трубке методично отвечают: «Ну, ценовая категория зависит от длительности тура и звезданутости отеля. Три звезды или пять».

— Ясно, ясно, — перебивает Дивановна. — Мне много не надо, мне бы какой-нибудь самый дешёвый отельчик. Кровать, душ, окно. Самый дешёвый, без питания. Понимаете, я пенсионерка.

На том конце провода, очевидно, продолжают: «Цена тура в том числе зависит и от того, сколько раз вы будете к водопаду ездить, поскольку прямо рядом гостиниц нет; и какое количество дней будете проживать в отеле».

— Да мне только разочек посмотреть, и сразу домой, — признаётся наша пожилая сотрудница. — Говорю же вам, я на пенсии. Денег у меня по минимуму. Просто хочется диапазон цен понять. Если там двести или триста тысяч — то это дороговато.

— Значит, только посмотреть?

— Да-да, разочек.

— И сразу домой?

— В тот же день могу, до захода солнца.

На том конце вычисляют и тихо говорят. Ираида Дивановна переспрашивает. Ей снова говорят и тут она, повторяя за телефоном, всех убивает.

— Сто тысяч?.. Всего сто тысяч? А, ну сто вполне адекватно. Сто — это не обременительно. Спасибо, я к вам завтра подъеду.

Все находящиеся в регистратуре подняли глаза к открытому окну. Смотрят: больные в шоке. Сидят, тихо цепенея. Если для лифтёра сто тысяч не дорого. На чём же у них здесь врачи ездят? Куда свои «бентли» и «мазератти» прячут?

Вот тебе и Ниагарский водопад.

Вызов № 46 КАК ПОСМОТРЕТЬ

Ясность — это одна из форм полного тумана.

Х/ф «Семнадцать мгновений весны»

Да, люди встречаются разные. И порой оное хорошо. Можно найти себе сподвижников, друзей, вторую половинку, наконец. Хотя для руководства проще, когда все одинаковые, наподобие стада баранов. Стадом управлять легче. И наказывать легче. Особенно если ты Дуровцева какая-нибудь или просто Виктоговна.

Однако, по правде сказать, не все главврачи такие. Может, кому-то покажется странным, но в рядах начальства есть нормальные люди. Они не гонят дурку и не рубят сгоряча. И прежде чем кого-то наказать, всегда пытаются объективно разобраться.

Героями данной истории стали бывший главврач ГБ на Гостьясъели, дом 20 Яков Николаевич и санитарка приёмного покоя Антонина Петровна. Первый был командир от Бога, защищавший персонал от нелепых жалоб и их родственников. Он ни разу не потребовал объяснительную и на конфликтную ситуацию всегда смотрел под разными углами. Вторая героиня, помимо развозки больных по отделениям и уборки приёмника, запомнилась нам ещё и тем, что периодически не брезговала употреблять спиртосодержащие напитки. Хотя при таком адском труде за мизерную оплату подобное не казалось чем-то удивительным. В общем же, оба героя сходились в том, что занимали крайние должностные позиции медицинского учреждения Здравоохренения. Ну, а в нашей больнице главврач и санитарка встретились всего один раз, и про данный раз по коридорам до сих пор блуждает неподражаемая история.

Итак, начнём.

НЕВРОЛОГИЯ РАЗМЕСТИЛАСЬ В ГАРАЖЕ. Да, да, вы не ослышались: неврология разместилась конкретно в гараже. Вернее, когда-то там существовал гараж, но лёгким движением руки сделали косметический ремонт, воткнули десяток-другой коек и получили нужное отделение. Разумеется, получилось недурно, но по данному факту не прикалывался только ленивый. Другими словами, ни дня не проходило без шуток. Особенно юмор чувствовался в те моменты, когда кто-нибудь звонил на отделение. И любой, бравший в ту минуту трубку, будь то врач или медсестра, или даже санитар, не стеснялся и прямо в телефон выдавал знаменитую киношную фразу: «Алё. Гараж слушает». Разумеется, ржали и те, кто стоял рядом с аппаратом, и те, кто топтался по другую сторону провода, но иногда всё же вылезали неприятности. Появлению их определяли те мгновения, когда на неврологию решала позвонить главврач или её ближайшее окружение. Ввиду подобных звонков на ковёр к руководству выдёргивался начальник отделения, Андрей Нидвораевич, который и получал «по шапке» за всех юмористов скопом. Однажды я стал свидетелем того, как он собрал своих подчинённых в холле и популярно всем разъяснял, отчего категорически запрещено представляться гаражом. В эту минуту мимо пустого поста (случайный каламбур) шёл сменившийся дежурный врач. Как назло, зазвонил телефон, и доктор рефлекторно снял трубку. Дальше не трудно догадаться, какие слова произнёс последний. Совершенно верно, он громко и внятно сказал: «Алё. Гараж слушает». Секундная пауза на отделении. «Гараж слушает» разнёсся по холлу трёхэтажным эхом. Вот если бы дежурный врач выругался, подобное не смотрелось бы столь критично. Ведь секунду назад заведующий упреждал и в течение пяти минут настойчиво завещал. Но Андрей Нидвораевич не успел поругать дежуранта. Нет. Ему тупо не дали учинить расправу. Сотрудники, оценившие всю комичность ситуации, не могли больше сдерживаться. До слёз смеялись абсолютно все, и даже два инсультных пациента, находившиеся в полукоме, и то схватились за животики. Вот так. Больные в гараже, сами понимаете.

Другой интересной особенностью неврологического отделения стал морг. Вернее, не сам морг, а его местоположение. Хотя, в принципе, в местоположении не было ничего примечательного, если не считать крайнюю близость гаража. От силы метров десять. Максимум. Не очень приятно, наверное, когда окна твоей палаты в двери морга упираются. Последнюю догму доказывает и тот факт, что фактически у всех больниц города Путенбурга здания патолого-анатомического отделения (сокращённо ПАО) находятся далеко на выселках от остальных корпусов. Не стала исключением и наша ГБ № 21, у которой отделение с покойничками располагалось в задней части территории, подвластной учреждению. И есть все подозрения предполагать, что для пущей конспирации от впечатлительных больных авторы проекта нашего учреждения Здравоохренения загородили морг гаражом. Вот только они и представить себе не могли, как вместо машин с лёгкостью можно разместить не только медицинский персонал, но и положить парочку десятков немощных пациентов. Сразу видно, архитекторы с инженерами думали логически!

Ну а теперь, когда вы осознали основные «прелести» неврологии в гараже с прилегающим к ней моргом, не нужно быть Нострадамусом, дабы понять, что «выстрел» неизбежен.


Санитарка Тоня потела на работе очередные сутки. Поскольку персонала в больничке истерически не хватало (особенно младшего персонала), то Тонин график прямо доказывал: отголоски крепостного права не исчезли бесследно в историю. Даже спустя почти полтора века после его отмены. И вот Тоня, утомлённая нескончаемой вахтой, постепенно начала прикладываться к бутылке с напитками, не рекомендованными лицам до восемнадцати лет. Иными словами, у нашей санитарки разрослась опасная алкогольная зависимость (а безопасной не бывает). Так и в ту смену, не ясно, какую по счёту, Антонина успешно пообщалась с алкоголем и уже ближе к одиннадцати часам вечера находилась в довольно нетрезвом состоянии.

— Тоня, отвези больную. — в дверном проёме столовой, где происходило вышеупомянутое общение санитарки с «другом» (портвейн 78), показалось лицо среднего медицинского персонала.

— А? Чего? — санитарка мутными глазами просверлила пространство.

— Работа ждёт, — уточнило лицо, поспешно исчезнув в недрах коридора.

Работой оказалась поступившая с инсультом пациентка, которую требовалось отвезти на неврологию, в гараж. Состояние пациентки было тяжёлое, и сознание оценивалось дежурным врачом как спутанное. Если бы доктор учёл дополнительные два фактора, косвенно влияющие на здоровье клиентки, то состояние требовалось немедленно перевести из категории «тяжёлое» в «крайне тяжёлое». И факторы эти — Тоня плюс расположенная на другом конце территории неврология-гараж. Хотя, честно говоря, случись дело летом, то последнее условие оказалось бы мизерным. Однако в конце ноября, когда на улице хлещет снег с дождём, именно дальность неврологии от приёмника, а соответственно, длинный путь через улицу, и стала тем катализатором, способствующим ухудшению состояния больной.

Итак, Тоня вышла в коридор и увидела каталку с пациенткой. Инсультница, как и положено, когда в плохую погоду возили на неврологию, оказалась укутана тремя одеялами настолько плотно, что из всех частей тела наружу торчали лишь глаза и нос. Хотя, глядя на каталку, складывалось впечатление, что бабулю в своё время накрыли всю, а именно сейчас одеяло предательски спустилось, открыв половину черепушки. Антонина, усталой хваткой вцепилась в ручки каталки и слоновой поступью повезла больную по улице.

На улице стояла Непогода. Она дула Тоне в лицо, пыталась сорвать с неё халат и максимально завалить мокро-липким снегом. На середине пути уставшая санитарка окончательно продрогла, ввиду чего остановилась и, достав из-за пазухи чекушку, сделала пару согревающих глотков. Больная тоже шевельнулась, видимо, три одеяла не до конца спасали от холодной путенбургской осени. Когда Тоня продолжила движение, пациентка вновь улеглась тихо и признаков жизни больше не подавала.

В приёмном покое готовились ко сну. Верхний свет сменился настольным лампой, и лишь дежурный врач-терапоид дописывал какие-то назначения. В тот момент, когда и он уже собирался укладываться в ординаторскую, вернулась наша бессменная санитарка.

— А зачем мне историю болезни дали? — «усталым» голосом она обратилась к доктору, выложив на стол медицинский документ установленного образца.

— А что, там нет никого? — сонно потянулся дежурный врач, одной ногой уже лежащий в давно облюбованной кровати.

— Нет никого, — эхом повторила Тоня.

— А медсестра где? — более вяло, чем вначале, терапоид продолжал разговор. С очередным вопросом стало очевидно, что и вторая его нога почти спит и видит себя в постели.

— Какая медсестра? — без интонации в голосе «удивилась» Антонина и практически без паузы резко разбудила сразу все конечности дежуранта. — Это же морг.

— Мо… что?! — доктор вскочил со стула весьма ловко, что, проводись в мире чемпионат по «вскакиванию с твёрдых поверхностей», он без труда занял бы первое место. — Какой морг? Это же инсультная больная!

Врач вылетел из приёмника пулей. Его скорость оказалась настолько высока, что сам ветер мог бы ему позавидовать. Тоня, несмотря на своё состояния нестояния, молниеносно сориентировалась и уже на первом повороте дышала в спину не на шутку разогнавшемуся терапоиду.

— То-то я заподозрила, здесь неладное творится, — запричитала разбрасывающая в разные стороны ледяные лужи Антонина. — То нога у неё поднялась, а я опустила. То глаза открылись, я закрыла. Вот, думаю, тебя скрутило-то, несчастную. Ай-яй.

Добежали. Отварили. Переправили. Бабулька лишь единожды глаза приоткрыла, призрачно посмотрев сквозь медиков. Мол, бывает, инсульт всё же, состояние пограничное. Главное, на ноги поставьте. Ну, провинившиеся заботу приложили удвоенную: капельницу сразу и место чуть ли не лучшее на отделении (без вида на морг). На том и ретировались. До утреннего обхода.

Утром были родственники, был заведующий и хорошо пролеченная бабушка. Грамотная медицинская помощь по отношению к пенсионерочке стала понятна из того действия, что она начала разговаривать (опять микроскопическое улучшение). Вот как раз в разговоре старушка и обмолвилась о случайном попадании на ПАО. Оказывается, в те единственные три раза, что она открывала очи, ей удалось сложить последовательную картину. Не то чтобы она жаловалась. Нет. Просто поделилась своими впечатлениями, не больше.

Родственники, которые, как и большинство наших соплеменников, не упустят даже малейшего шанса поругать нерадивых медработников, галопом помчались к главврачу. Очень шустро помчались, должен вам заметить. Их скорость приближалась к скорости врача-терапоида, когда тот узнал про морг. Однако их скудные умишки и представить себе не могли, что у ситуации есть несколько углов обозрения (или оборзения?).

Главный врач ГБ помог им взглянуть на всё по-другому.

— Вы, конечно, стопроцентно правы, — начал он мягко. — Но, я считаю, что её требуется срочно поощрить. Труд санитарки тяжёл и неблагодарен, а она вышла. Она могла взять больничный, отгул, но она не закосила. И даже в подпитом состоянии Антонина Петровна не зашкерилась на каком-нибудь отделении. Нет. Она взяла и повезла больную. Вы предпочли, чтобы ваша матушка-бабушка в предсмертном положении прозябала в приёмном покое без должного лечения? Я так не думаю. — Главврач выждал паузу, дабы взгляд собеседников полностью зашёл с другой стороны. Видя тень перемены в физиономиях неблагодарных родственников, он плавно встал и закончил: — А теперь пойдите и скажите ей хотя бы маленькое спасибо.

Вызов № 47 ПОБЕДА

Отказался закрыть один глаз под предлогом того, что не хочет спать.

Из записей офтальмолога

К сожалению, не всем нашим тяжелобольным так улыбается везение. Даже при быстром (минуя морг и улицу) попадании на нужное отделение. Да чего говорить. Довольно нередки случаи, когда правильное и своевременное лечение не даёт ожидаемых положительных результатов и человек отправляется в патолого-анатомическое отделение уже не по ошибке «уставшего» медперсонала. Точнее, это тело его отправляется. Касательно же души ни я, ни другие представители мира Здравоохренения достоверной информацией не располагают.

Реже, и оное порой случается, пациенты сами отказываются от медицинской помощи. В здравом, кажется, уме и полной памяти. Нет, и баста. И ни уговоры, ни запугивания, ни обещания полноценной жизни никоим образом на подобное повлиять не могут.

Поступала в приёмный покой особь мужского пола. Горячий парень с южных регионов нашего Царства, сорока семи лет отроду. Диагноз практически бытовой для современности: «Острый инфаркт миокарда». Как говорится, классика жанра: боль, ЭКГ, ферменты. Несмотря на суровость нозологии, свежий пациент принялся скандалить с самого порога приёмника. Не так посмотрели, не то спросили.

И вообще, зачем привезли? Типичное хамство серой «творожной» массы. Однако, волею судеб, в календаре всё же был его день. Счастливый день. Во-первых, «скорая» приехала крайне оперативно. Они тридцать секунд как освободились в соседней парадной (не путать освободились и опорожнились) и на выходе им впихнули южанина. Во-вторых, дежурила прекрасная врач, кардиолог высшей категории, Небеда Наталья Вламимировна. Помимо того, что она обладала профессиональной грамотностью, она была практически единственным доктором, который на любую грубость никогда не сказал бы: «Не хотите лечиться — пишите отказ». Ну, и, в-третьих, именно в данный час, несмотря на критическую заваленность больницы (а лежали не только в коридорах, но и в буфете, и при клозете, и даже на полу), оставалось одно-единственное место в реанимации. В общем, как говорит в похожих случаях народ: «Мужчинке пёрло по полной».

Однако поступивший товарищ упорно сопротивлялся спасению своей драгоценной (для него) жизни. Он отказывался госпитализироваться, проклинал всех медработников и видел любое медикаментозное лечение в конечном пути пищеварительного тракта человека, то есть в попе. Правда, от уточнения принадлежности последней к кому-либо конкретно южанин воздержался.

Наталья Вламимировна, избитая общением с подобного рода пациентами, еле-еле уложила мужичка в реанимацию. Уложила и даже пошла на компромисс: разрешила оставить при себе мобильный телефон, с которым больной категорически не желал расставаться. Итак, пациент укутан, инфузомат заряжен. Всё пучком. С выдохом облегчения доктор Небеда спустилась в приёмник для дальнейшей встречи вновь поступающего населения.

Однако спокойствие продолжалось лишь мгновение. Южный дядя, осмотревшись на месте, взялся за старое и повторно принялся скандалить. Претензия у него прямо переходила в вопрос: «А чё это тут за бабки лежат?» (и он не имел в виду деньги. — Примеч. авт.).

В данном месте, кровь из носу, необходимо внести пояснения. Дело в том, что реанимация — отнюдь не санаторий. Там вроде как жизни спасают. Разумеется, просторная общая палата, дабы все клиенты оказались под прямым оком медработников. И более того, и это может показаться странным, большинство пациентов находится без сознания и в достаточно тяжёлом состоянии. А здесь молодой, пусть и не красивый, джигит. Он не помышляет о лечении. И о лежащей в двух метрах пожилой женщине (бабка — это именно она. — Примеч. авт.) мужчина тоже думать не хочет. А посему, долго не предаваясь анализу, он чуть ли не нагишом собирается бежать прочь. Ни уговоры, ни предостережения, ни отсутствие одежды не могли помешать спешному «спасению». Мужчина мчался от медиков, как от прокажённых. Чуть ли не на пандусе, ему всё же удалось отдать его вещички. Одевшись, довольный собой и, конечно, столь безоговорочной победой над ужасным миром медицины, инфарктный больной зашагал домой. Благо его квартирка, воздвигнутая на улице Кузнецовской, располагалась совсем недалеко от злосчастной больнички. Там покой. Там нет коматозных бабок. Там вообще никого нет.

В то же время, пока горный мужчина держал курс в направлении дома, на отделении терапии пациент Трёшкин рассказывал своим сопалатникам седой анекдот:

Прорвало плотину и стало затапливать одно поселение. Все убежали, и лишь пожилой верующий продолжал сидеть в своём доме и уповать на Бога. Тут к дому подъехал грузовик, и из кабины закричали: «Полезай в кузов, мы последние». Верующий ответил: «Я всю жизнь посвятил Богу, он меня спасёт».

…Южанин достиг улицы Фрунзе и на подоспевший зелёный миновал перекрёсток с Ленсовета…

Вода продолжала прибывать, затопив наглым образом нижние этажи. Тут к дому подплыла шлюпка. «Прыгай к нам, спасёшься», — закричали на вёслах. «Я всю жизнь посвятил Богу, он меня не оставит», — вновь повторил верующий.

…Инфарктник срезал дворами и буквально выскочил на Бассейную улицу. Гражданина Рассеянного из знаменитого стишка он не вспомнил, а вот усилившуюся одышку пропустить не смог…

Через полчаса под водой оказалась вся крыша, и набожному деду нашлось место лишь на трубе. Откуда ни возьмись, образовался вертолёт, и к трубе опустилась верёвочная лестница. «Залезай к нам, это твой последний шанс», — прокричали спасатели. «Я всю жизнь посвятил Богу, он мне поможет», — философски повторил верующий.

…За спиной остался купол станции метро «Парк Победы». Ещё семьсот метров и Кузнецовская…

Как итог, летательный аппарат улетел, верующий утонул. На том свете он встретился с Богом. «Как же так? — вскинул руки набожный. — Я всю жизнь молился, а Ты не спас меня». — «Идиот! — в сердцах воскликнул Бог. — А кто же тебе посылал машину, лодку и вертолёт?»

…По окончании анекдота ушедший больной с инфарктом достиг-таки середины парка Победы на Московском проспекте.

И скончался.

Победил.

Вызов № 48 ДИРЕКТОР ЦИРКА

Нет такого патологоанатома,

который не мечтал бы стать космонавтом.

Шестой закон медицины

«Скорая помощь» приехала на место кончины лишь через двадцать минут. Не столь оперативно, как в первый раз, да оно уже и не важно. Сердобольные граждане, завидя дядечку на брусчатке, всё же набрали заветные «03». Однако ни они, ни прибывшие медики не подозревали, что лежащий мужчина порядка получаса как зачислился в ряды усопших. Он сам так пожелал, и на судьбу пенять, наверное, не стоит.

Медики, осмотрев потерпевшего (в борьбе со своим характером) мужчину, лишь констатировали смерть. Поскольку при нём оказалась справка из нашей несравненной больнички, то прибывшие коллеги сразу запросили труповозку. Данная карета совсем уже последней помощи населению, лихо подхватив бездыханное тельце, доставила его обратно на улицу Гостьясъели, правда, в данный раз сразу поближе к неврологии.

Для тех, кто не в курсе и никогда не имел дело с подобного рода случаями, поясню, что данная группа граждан, минуя приёмный покой, моментально прибывает в патолого-анатомическое отделение. Уже там его раздевают, препарируют (если надо), умывают, причёсывают и передают на руки подоспевших родственников. Последние забирают тело, плачут (некоторые улыбаются, если родственник имел квартиру. — Примеч. авт.), платят моргу денюжку и убывают на кладбище. Именно по причине хорошей оплаты за покойничков попасть работать в морги нашего Царства сложнее, чем на Госслужбу или в депутаты. Однако есть ещё одна причина, по которой вы никогда не устроитесь батрачить в славное отделение патолого-анатомии. По крайней мере, в нашей известной больничке ГБ.

Жил-был в нашем морге санитар. Старший санитар. Николай. Существовал он безбедно, и хлеб всегда ел с маслом. С толстым слоем масла. А если говорить точнее, масло с хлебом. Но однажды душе захотелось большего. «Не мешало бы, — подумало его сознание, — на маслице ещё бы и икорки добавить». И он добавил. Прилично добавил. Если говорить прямо и по секрету, то санитар Коля организовал при морге контрабандную продажу икры (торговать законно икрой в морге, разумеется, проблемно). Ну, торговал и торговал. Ничего страшного. Под покровительством Главврача бизнес шустро набрал обороты, и вот уже старший санитар ездит на громоздком джипе. Все больница и прибрежные окрестности не гнушались отовариваться в нашем морге. Да чего греха-то таить, я и сам пару раз туда за данным морепродуктом заходил. А что? Дёшево и вкусно. Это же просто для не подготовленного ума страшно звучит: «Икра из морга». А если наяву посмотреть, то хранилась зернистая у них в их комнате отдыха, где быстренько установили гипертрофированный холодильник. Так что, как говорится, никакого контакта с трупами. Да и нереально это, умерших людей к фасовке привлечь. При всём желании они даже пол вымыть не в состоянии. Хотя если просматривать расценки ритуальных услуг, то покойнички и в неподвижном состоянии немало пользы нашим моргам приносят.

Николай, старший санитар патолого-анатомического отделения, заслуженно приобрёл прозвище «директор морга». Когда Михалыч устроился в ГБ, к Коляну именно так и обращались. Правоохренительные органы, разумеется, знали об икорном безобразии, но регулярность заносов и периодичность откатов помогали закрывать и без того усталые милицейские глаза. Главврач тоже обделённой не осталась, но, лицезрев, какой шикарный джип оседлал директор, задумала контрабандный бизнес прибрать в свои руки. Разумеется, аппетиты «рейдерши» весьма быстро уменьшились, когда ей прямо сказали: «Сожжём к чертям». Что именно могли сжечь, Дуровцева решила не уточнять. Дама она казалась понятливой, и моргу не пришлось повторять дважды. Все остались при своих. Тем более, в принципе, хирургия приносила неплохой доход (об этом позже). Чего же жадничать?

Шло время. Вскоре в морге отоваривался не только квартал больницы, но и окружающие его районы. А что? Удобная фасовка по полкило, свежий продукт и никакого тебе НДС (все думают «Налог на добавленную стоимость», а в реалии — на дачу славнокомандующему). В общем, чего душой кривить, даже из Чиженской церкви, расположенной поблизости, после субботних служб попадья прибегала и шесть-семь коробочек лихо уносила.

Однако мир не стоит на месте. Дуровцева, как оборзевший главврач, перестала кого-то устраивать. Ну и под неё начали копать. И, само собой, первое, что бросилось в глаза, — прибольничная икра. От ты родная! Ща мы тебе устроим!

Ну а для лучшего устройства, помимо приглашения Органов, люди не забыли позвать в морг и журналюг. А то вдруг вопрос опять на месте решат, как у нас это принято делать. При камерах-то и фотоаппаратах ведь взяточку впихнуть невозможно. Вот. Где у нас там центральные телеканалы?

Тот день в морге окрасился в чёрный цвет. Понаехавшие сотрудники Органов громогласно махали корочками. Телевизионщики светили видеокамерами и танцевали от бесподобности сюжета. Двести килограмм! Двести. Столько, пожалуй, даже в магазине нет. Икра красная и чёрная. В пластмассовых баночках по полкило. Свежайший продукт. И никакого НДС. Но журналистам и этого оказалось мало. Для пущей ангажированности новостей люди с ТВ взяли и расставили баночки не только возле, но и под, и даже внутри гробов. Мол, у медиков ничего святого (санитар морга, кажется, не медик). В общем, сюжетец нарисовался классный. И дополняли его два потрясающих комментария из первоисточника. Первый от главврача: «Как так — икра в морге? Вы шутите? Я ничего не знала!» И второй от директора морга: «Да этот деликатес у нас исключительно для внутренних нужд. Мы хотели её сотрудникам раздать, на Новый год». Классная отмазка. Ну не комедия ли?

Постскриптум: что осталось за кадром.

Разумеется, в случае с икрой не то что никого не посадили, но и с работы-то не уволили. Почему? Да потому. Зрите в корень. Или вверх по тексту. Двести кило икры нашли? Нашли. Куда они делись?

Так. Ваше отделение в истекающем году сдало тридцать трупиков, но троих спасли в реанимации. Итого: двадцать семь баночек икорки.

Должно быть, ушли к следователям (они, как и медики, тоже люди не брезгливые). Ну плюсом, разумеется, маленький бонус. Куда ж без него. Буквально шесть-семь пачек с хрустящими купюрами. Капуста с икрой шикарно сочетается.

Но Дуровцева и директор всё же пострадали. Первая вместо дома в четыреста метров довольствовалась всего тремястами квадратами. Да и от лестницы из красного дерева пришлось отказаться. А Николай, собиравшийся менять автомобиль на новый, сделал оное лишь спустя три месяца. И то потому, что начались послепраздничные скидки на прошлогодние модели.

А икру так и можно купить в нашем ПАО. И если вы пойдёте туда, то не верьте журналистам. Икра хранится обязательно отдельно, а уж никак не в гробах.

Всё же санитары морга, скорее, медики.

Вызов № 49 СПРЯТАЛ

Подальше положишь — поближе возьмёшь.

Поговорка

Вот сколько раз твердили миру: прячьте лучше. Не надо столь открыто свои достоинства на обзор выставлять. Тем более, если вы таким ценным товаром торгуете, как икра. И, конечно, если делаете подобное незаконно. В нашем Царстве и легальный-то бизнес легко отобрать могут, не то что подобную вакханалию. Так что, чем глубже вы всё спрячете, тем целее потом и получите взад.

Однако всплывают в нашей практике случаи, когда дальность закладки может истолковываться гражданами по-своему, не в вашу пользу.

В ординаторской хирургического отделения сидели три врача: заведующий Сергуня Виктеевич, абдоминальщик Сашенька Костикович и флеболог Гоша Гошович. Рабочий день подошёл к концу, и доктора уже собирались уходить.

— Да, коллеги, — заговорил заведующий, укладывая свои вещи в портфель. — К концу недели нам надо ещё полтинничек сдать. Так сказать, сверхурочно.

— Пятьдесят тысяч? — переспросил Костикович. — А ничё у неё не треснет? И так сорок процентов отдаём. Мне даже вымогать приходится, отчего я сам себе стал противен.

— Да, согласен, а всё из-за икры этой трупной. Видели сюжет по «Последнему каналу»?

— Ага, прикольный цирк получился, — включился в разговор Гошевич. — Особенно в том месте, где журналюги разложили товар по гробикам. Только мы-то почему должны за их залёт расплачиваться? Я, между прочим, в благотворительности только по детским домам участвую.

— Ну, господа, — устало протянул Сергуня. — Вы же знаете стандартную фразу Дуровцевой на сей счёт.

— Не нравится — увольняйтесь, — хором отчеканили оба хирурга.

— Вот-вот, — подтвердил заведующий. — А поскольку в существующем городе даже в поликлинику нашему брату тяжело устроиться, то терпим. Всего доброго.

Сергуня Виктеевич вышел из ординаторской, аккуратно прикрыв за собой дверцу. Внутри остались опечаленные Сашенька и Гоша. Беседовать как-то не хотелось, и мужчины молча собирались отчаливать. Обида накатывала на обоих снежным комом, но зажать мзду Дуровцевой не представлялось возможным.

Когда флеболог почти переступил порог родного отделения, один из пациентов потянул его за рукав. «Вот, док, вам наше почтение», — прошептал больной и украдкой вручил Гошевичу пакет. Чёрный пакет. Настоящий. «Спасибо», — отозвался растерянный флеболог, но благодарный клиент уже растворился в недрах стационара.

В машине доктор рассмотрел презент внимательно. О, отличный коньяк. Пять звёзд, с половиной. Если не шесть. За двенадцать тысяч можно и шестизвёздочный создать. А «Отличный коньяк» именно столько и стоил. «Эх, сейчас лучше бы деньгами, — подумал флеболог. — Половину-то бутылки главной не отольёшь, хоть она и от лишней стопки никогда не отвернётся. Ладно, оставлю для какого-нибудь суперпраздника. Только припрятать нужно получше».

Через час Гоша Гошевич вернулся домой. Его встретил приветливый кот, который всей спиной тёрся о ноги. Подобное поведение прямо говорило про отсутствие кого-либо в стенах квартиры более трёх часов. Блестяще. Значит, можно пока и коньячок припрятать. Открыв сервант с «провиантом», подаренным пациентами, врач-флеболог выудил шестизвёздочную жидкость. Затем, поразмыслив с минуту, он раздвинул стройные ряды бутылок и убрал дорогой напиток в самую глубь залежей. Построив алкоголь в прежнем порядке,

Гоша Гошевич закрыл сервант. С соседнего стеллажа на него взирали улыбающиеся жена и тесть. Фотография, напечатанная около двух лет назад, теперь смотрелась как-то по-иному. Доку даже показалось, что родственники между собой перешёптываются.

— Даже не думайте! — сурово посмотрел на них конспиратор. — Это у меня для Нового года.

Ничего не ответила ему фотография, и доктор Гоша понял, что сморозил какую-то глупость.

Однако спустя три дня он вспомнил про свой короткий монолог.

Время болталось в районе десяти часов вечера. Усталый Гошевич грузно ввалился в квартиру и воткнул портфель в пол. Кот лежал около ванной и ни одним ухом не реагировал на вошедшего. Жена, равно как и животное, похоже, где-то возлежала. Раздевшись и войдя в комнату, медик осознал, что ошибался. Любимая вместе с тестем сидели за столом и пили коньяк. Тот самый коньяк.

У Гошевича аж дыхание спёрло.

— Это что? — совершенно забыв поздороваться, по-военному выпалил он.

— Да мы тут у тебя коньяк пьём, — хромающим языком призналась супруга. — Да ты не переживай, мы взяли самый отстойный — ик — в самом заду.

— Отстойный?!

— Ну да — ик, — кивнула головой жена. — У тебя же спереди всякие там «Блаке и рад лабел» стоят. «Кур-зур-муазье» в коробке. Ценник у них, поди, тыщи по три, не меньше. А этот какой-то невзрачный, хотя на вкус на твёрдую троечку потянет.

— На троечку?!

— Ага, да ты — ик — попробуй, — потянувшись к бутылке, пригласила к столу благоверная. — Ой, да тут уже на донышке.

— Да. да. ты знаешь сколько он стоит? Знаешь?

— Ну?..

— Да этот коньяк двенадцать штук стоит! — флеболог наконец-то прорвался. — Двенадцать!

— Ну, будет тебе, Гошенька. Не переживай сильно, — включился в разговор тесть. — Я тебе с пенсии отдам.

— Ой, Павел Сергеич, перестаньте, — отмахнулся медработник. — Вашей-то пенсии хоть бы на квартплату хватило. Нет, как вы так догадались сзади-то взять? Я же спрятал.

— Да мы решили, что самая дешёвка у тебя сзади стоит, чтоб народ не пугать. Ну и.

У флеболога кончились фразы. Такой напиток и так беспардонно. И до Нового года ещё месяц. Ничего не попишешь, сам виноват.

Ночью тестю стало плохо. Чрезмерное употребление вредит здоровью. Как говорится, Минздрав предупреждал. Перебор же с алкоголем выражался классически: унитаз и рвотные массы, рьяно пытающиеся покинуть усталый организм. На звуки «му» проснулась вся семья. Супруга, гуманная натура, так как не медик по профессии, пошла посмотреть, а что там оно с родителем. Гоша Гошевич спинным мозгом уловив телодвижения супруги, зевнул и монотонным голосом произнёс:

— Скажи тестю, чтоб хоть блевал с удовольствием.

Жена, быстро засеменив в туалет, оставила цитату без комментариев.

Вызов № 50 ДЕНЬ ОТКРЫТЫХ ДВЕРЕЙ

У пациента участились обострения психической болезни вместе с позывами на мочеиспускание.

Из медкарты

Конечно, после подобной «вечеринки» тестя штормило достаточно сильно. Голова его болела, и казалось, что она какая-то чужая. Однако триста грамм рассола и таблетка аспирина вернули больному родителю чувство собственности находящейся на плечах черепушки.

Несомненно, что от спиртосодержащих напитков дисбаланс с головой обеспечен. Правда, гораздо хуже, когда проблемы с «чайником» возникают спонтанно, так сказать, без вмешательства тех или иных жидкостей (моча в голову не в счёт). Здесь уже народные средства не столь эффективны, как при похмельном синдроме. Здесь даже психиатры-то не всегда всесильны. И вообще, сразу всё плохо. И плохо не потому, что сам человек страдает. Нет. Проблема в том, что при подобных нарушениях происходит не только дисгармония окружающей энергии, но и другие люди негатив получают.

Мы сидели в регистратуре и наслаждались внезапно выпавшим коротким отдыхом. «Скорые» ушли на обед, плановые пациенты загружены, и только редкие шатающиеся родственники нарушали идиллию и покой приёмного отделения. Дочь вождя Ирка Крупская закончила свои дела в компьютере и только скинула правую ногу со стула, как в окне появилась голова тётки.

— У меня в лаборатории анализ куда-то подевали, — заявила она, не поздоровавшись. — Дайте мне ихний телефон.

Ира, от усталости не поправив женщину насчёт правописания слова «их» и не высказав замечаний по поводу справочного (проще дать, чем спорить), молча написала требуемый номер. Тётка, не распинаясь в словах благодарности, быстро убрала голову из окошка. Однако через две минуты она вернулась обратно.

— Что за телефон вы мне написали? — гневно, как будто её обманули на сто долларов (не меньше), она небрежно вбросила рукописный листочек. — Я в прачечную попала.

— А как вы набирали? — тихо ответила «дочь», которой по-прежнему не моглось ругаться.

— Так и набирала, молча. Вот это у вас какая цифра? — дама ткнула в середину бумажки.

— Три, — диагностировала Ирка.

— Ничё себе три! Вылитая пять! — Тётка продолжала сыпать гневными флюидами. — А вот эта?

— Четыре, — совсем умирающим голосом вновь подсказала регистратор.

— А я набираю девять. Ужас.

«Прачка» схватила бумажку и вновь исчезла из окошка. Мы замерли в тишине, не понимая, как реагировать. Цифры у Ирки оказались написаны внятно, сам видел. Из-за чего скандал?

— Нужно было у неё про зрение спросить, — предложил я, но, глядя на Иркино лицо, понял, что это прямой путь к конфликту. Крупская молча села на диван и сразу отреклась от всего. Мало истериков поступает, так тут ещё и дополнительные забегают.

Вдруг в коридоре раздались глухие удары. Кого-то обо что-то били. Или, может, даже чем-то по нему стучали.

— Ща гляну, — предложил я, видя, как данный звук возвращает регистратора в реальность.

Грохот раздавался со стороны МРТ (переводится как «Мать родная, томограф!», но начальство думает, что он магнитно-резонансный). Заглянув за угол, я увидел хрупкую женщину, пытающуюся оторвать дверь кабинета МРТ.

— Женщина, а вам не показалось, что здесь закрыто? — попробовал я сбросить подсказку потерпевшей.

Женщина перестала ломать дверь и недовольно спросила:

— А когда лаборантка придёт?

Посмотревшись в зеркало и не найдя на себе ни одной таблички вроде «Справочное» или «Старший по лаборантам», я спокойно резюмировал:

— Без понятия. Попробуйте дождаться.

— Безобразие! — выдала мне пациентка. — Рабочий день в самом разгаре, а они шляются.

Я хотел было продолжить дискуссию, но, вспомнив Иркино лицо, предположил: оное прямой путь к конфликту. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, пришлось вернуться в помещение регистратуры.

Не успел я рассказать про спасённую дверь МРТ, как привезли ЛОРовского больного.

— Что везём? — поинтересовалась Ирка у «скоряшников», как всегда под «что» имея в виду диагноз.

— Травма носа, — кратко отчитались те и провели потерпевшего в смотровую.

Пока дочь вождя вызывала врача, бригада «03» подошла за печатью.

— Странные они какие-то, — прошептал фельдшер. — Говорит, нос повредил как с неделю. Попал в ДТП. А обратился лишь сейчас. Да и папаша у него тоже, похоже, головой ударился. И, скорее всего, давно.

— Разберёмся, — заверили мы и шлёпнули на талоне вызова печать. — И не с такими справлялись.

Через десять минут к регистратуре причалил ЛОР-врач.

— Какие-то больные, — начал он с порога. — Я им совсем не понравился. Сын неделю прогулял травмированный, а сейчас срочно требует обезболивающего. А папаша его вообще советовал мне вести себя поскромнее. Короче, перелом у него там. Поднимайте на отделение. Одного.

— Есть, — козырнули мы и принялись оформлять.

— Слушай, — одёрнул я Ирку за плечо. — Может, в психбольницу позвонить? Степана Скворцова, например? А? Вдруг у них там день открытых дверей. Мы хоть удивляться перестанем.

Ирка, посмотрев сквозь меня, выдала: «Весь мир таков, тут стесняться нечего» из фильма «Обыкновенное чудо» и стала заводить историю болезни. Вскоре в графе «Фамилия» появилось очевидное. Дураков.

Вызов № 51 БРИГАДА

Оба соска нормально реагировали на свет.

Из истории болезни

Не стоит полагать, что проблемы с головой у наших ходячих больных — это самое страшное испытание для окружающих. Ни в коем случае. Есть вещи и похуже. Без труда могу заявить, что первое место по шкале нечеловечности занимают исключительно больные на голову люди. В первую очередь те люди, что ездят за рулём автотранспорта. Видимо, сдача экзамена в ГАИ окончательно травмирует и без того неустойчивую психику. Вот здесь однозначно видна прямая угроза жизням гомо сапиенсов. И сделать с этим практически ничего невозможно. Ну, или почти ничего.

«Скорая помощь» неслась, разрезая холодный воздух Путенбурга. Из-под колёс во все стороны летела грязь, и если бы рядом оказались случайные прохожие, их могла постигнуть лишь одна участь: контрастный душ. Контрастный не в смысле тёпло-холодный, а в плане: окурки, листья и мусор. Такой вот набор. Однако страждущих выйти на улицу в столь пакостную погоду нашлось весьма мало, и тротуары города оказались непривычно пусты. О скверности описываемого дня говорит и тот факт, что многие автолюбители тоже воздержались от поездок и в солидарность к пешеходам с удовольствием развалились дома. Шла суббота, и лишь бешеная «скорая» мчалась будто на пожар.

Миновали Софийскую и галопом «поскакали» по Белы Куна. Лежачие полицейские (не живые, разумеется), разложенные вблизи пешеходного перехода, проиграли на подвеске, как на гармошке. Вот и Будапештская сгинула. Мигалки и сирена надрывались над машиной, мешая спать тем, кто воздержался от прогулок на воздухе. Ещё чуть-чуть, и «скорая» смогла бы взлететь. Но подобную оперативность внезапно погасила следующая улица, Белградская. Именно в неё упиралась Белы Куна-стрит, образуя Т-образный перекрёсток. Ни зданий, ни деревьев, но при правом повороте на девяносто градусов и без них можно не слабо убраться. Водитель «03», притормозив плавно, приступил к рискованному манёвру.

В ту же секунду по улице разнёсся визг тормозов, смазанный противным автомобильным сигналом. Это следовавший по главной дороге чёрный БМВ (не путать с БМП, они экстренно не тормозят, а тупо всё сметают) начисто проигнорировал «03» и теперь чуть не встретился с её задом. Благо тормозные колодки неделю как поменял, поэтому обошлось без «поцелуев». Правда, за подобное хамство (ишь ты, с мигалками они!) спешащий водила решил наказать «скориков». Преградив путь автомобилю с крестом, владелец БМВ выпрыгнул из салона и подлетел к «подрезавшему» его негодяю. «Негодяй» не успел сам выйти из машины, как «подрезанный», двухметровый амбал (и я не имею в виду перса-грузчика, как знающим устаревшую терминологию могло подуматься), сто тридцать веса, схватил оппонента за грудки и со словами: «Ты, мужик, чё творишь», стал трясти его над проезжей частью. Высоко трясти, словно хотел мелочи себе немного насыпать.

И вот он его трясёт и трясёт, и всё было бы хорошо, но тут из кузова вылезает наш Лёлик. Уверенно вылезает, развалисто. Не спеша ставит ноги на асфальт, расправляет немогучие плечи. Медленно и деловито подходит к сцепившимся водителям, держа в руке какой-то белый предмет.

— А вы, я смотрю, на чужих ошибках учиться не хотите, — качает головкой он.

Амбал недоумевающе посмотрел на Лёлика.

— Чево?

— Я говорю, рубашечку-то оденьте, по системе Шурика — Склифосовского, — академик бросил верзиле то, что держал в руках.

— Чево?

— По Шурику — значит быстро. Склифосовский — по-умному, — разъясняет банальности товарищ.

— Чево?! — «подрезанный» поставил водителя на место, но клешни свои не разжал. Он ещё не осознал, что поскольку перед ним стоит наш Лёлик, то, значит, это скорая психиатрическая помощь. А коли так, то лучше самому оперативненько удавиться.

Однако на сей раз (предыдущий изложен во второй части трилогии) ситуация оказалась более критична. Дело в том, что в кузове «скорой» ехали две бригады: наркологи с психиатрами. Они тоже спешили на вызов. Думаю, не требуется здесь объяснять, насколько крепки и суровы медики данных подразделений Министерства здравоохренения. Если мы имеем дело с просто больными на голову, то они — с тяжелобольными. Это всё равно как играть в третьем дивизионе и высшей лиге. Или как воспитать мамонтёнка и ребёнка. Причём сложнее, как вы догадываетесь, второе. В общем, психонаркологи вышли, и дядя на иномарке показался школьником. Класс третий, максимум пятый. Они не стали трогать убогого. В психиатрии, как у снайперов: стариков, женщин и детей не убивают. Нет. Они просто прошли мимо. Да тот и сам уже хваточку ослабил и коленочками своими обмяк. А те просто прошли. А когда они прошли, сотрясая дорожное покрытие, мимо (гляньте, там вмятин не осталось), их ручки нежно ухватили чёрную машинку (в подобной ситуации она смотрелась уменьшенной копией, один к двадцати). Спустя семь секунд наркопсихологи взяли и аккуратно поставили хамский автомобильчик на крышу. Раз-два, готово. Возвращаясь обратно, «шкафчики» всё же заприметили кинутую на плечо смирительную рубашку и аккуратно запеленали в неё верзилёночка. Узел сзади, кляпик в рот — всё по Уставу. Затем они сели обратно, вновь включили мигалки и помчались на столь внезапно прерванный вызов.

Постскриптум. Сколько прыгал в рубашке буйный — неизвестно. Не каждый решится психу помочь. Но, видимо, когда-то его всё же развязали. Мужик, разумеется, жаловался, писал малявы, но что сделаешь психиатрам. Им даже премию не платят.

Вызов № 52 ИЗОЛЯТОР

Перестал ходить под себя.

Ходит вокруг да около.

Из истории болезни

Конечно, машина на крыше — весьма действенное лекарство в лечении больных на всю голову пациентов. Не исключено, что мужчинка на дороге стал вести себя менее агрессивно. Хочется верить. Но вот что делать, если столь радикальные способы не работают? Если у человека поражён не только головной, но, так сказать, и спинной, и даже костный мозг? В подобные мгновения становится совсем печально, и хочешь не хочешь, а приходится звонить профессионалам и звать уже их проявить свою высокую врачебную квалификацию.

На неврологическом отделении пациент сошёл с ума. Совсем сошёл. Тронулся по полной. Стал нести околесицу и потихонечку буйствовать. Медицинский персонал быстренько сориентировался и закрыл его в изолятор. Раз — и всё. Как пишут в будущей классике: засов — и привет. Мол, посиди тут, подумай, никто мешать не станет. «Хорошая всё же вещь этот изолятор», — говорили медсёстры неврологии, возвращаясь на свои рабочие места. Ой, хороший.

Для тех же граждан, что никогда не сидели в нашем чудесном изоляторе и даже издалека его не видели, хочу произвести краткий обзор (обозреть, так сказать) по нему.

Изолятор ГБ № 21 — уникальное место. В отличие от стандартных помещений подобного типа, кои есть возможность наблюдать в тысячниках (стационары на тысячу коек), наш изолятор изначально не предусматривался генпроектом. Однако в больнице без изолятора никуда, сами понимаете. Посему взяли в приёмнике смотровую, поставили железную дверь с щеколдой, заложили окно изнутри кирпичами (и в этом месте больница переплюнула военных; см. первую часть трилогии) и получили требуемую комнату. Таким образом, попадающий туда пациент оказывался полностью изолирован от внешнего мира. И лишь двухсторонний глазок в двери (по факту просто дырка) помогал хоть как-то наблюдать за тем, что же творится снаружи.

Итак, неврологического больного, сошедшего с ума, изолировали. Посидев в одиночестве час и устав наблюдать за неровной кирпичной кладкой, мужик с восьми ударов тупо выломал железную дверь. Затем он схватил первую попавшуюся швабру и начал гонять остальных больных по коридору. Персонал отделения поспешил схорониться: выступить супротив бугая с уборочным агрегатом в руках желающих не нашлось.

— Срочно пришлите психиатров, — в спешке набрали экстренный номер.

— Кто-то умом тронулся? — решили уточнить на другом конце провода, словно психиатров по каким-то другим нозологиям когда-нибудь вызывают.

— Да есть здесь один, по коридору бегает, — закричали в ответ и добавили: — Со шваброй.

— Выезжаем, — заверили там, по интонации голоса поняв: медлить нельзя.

Через двадцать минут на пороге возникли нужные медики. Только они не походили на классических психиатров. Санитар — худенький молодой человек с крючковидными руками и выпирающими скулами. И доктор, маленький, аккуратненький дядечка, с очень живыми и начитанными глазами. В приёмнике испугались: вдруг они не справятся с разошедшимся пациентом, но инстинкт самосохранения решил предоставить проверку возможностей психиатров по данному вопросу им самим в одиночку.

Клиент сидел в коридоре и опирался на швабру. Психиатры неказисто приземлились рядом и по-дружески завели беседу.

— Расскажите, пожалуйста, что у вас случилось?

Наша шайка за углом. Смотрит. Если что — бежит. Но не помогать, а прятаться. Всё же вышеупомянутый инстинкт за годы работы гипертрофировался. Или, может быть, как пишут в газетах, жизнь подорожала?

— Да меня похитить хотят, — откровенно выдал больной.

— И кто, если не секрет? — поинтересовался доктор.

— Зелёные человечки. Они меня чуть не утащили.

— Человечки — это старая тема, — вполголоса резюмировал врач с глазами. — Может, с нами поедете? Так сказать, в убежище. Надёжное.

— Чего? — не расслышал пациент и как-то не по-доброму взглянул на медиков. — А вы с ними не заодно случайно?

В следующую секунду тяжелобольной своей нездоровой головой попытался боднуть доктора в дых. Однако врач, видимо, предвидел подобное развитие событий и ожидал возможную атаку. Ловко увернувшись, он переместился вбок от пациента и хлёстким ударом по шее обезвредил гуманоида (такие пациенты выпадают из касты людей). Подключившийся санитар помог коллеге, и уже через сорок секунд буйный больной оказался скрючен и низложен. Вежливо попрощавшись, «хиленькие» психиатры покинули наше скромное заведение.

До следующего тяжёлого клинического случая.

Вызов № 53 КРУЧЕ БОТКИНА?

Не мы такие, жизнь такая.

Поговорка

Трудно отрицать, что в медицине на первом месте стоит грамотная диагностика. Правильно поставленный диагноз — залог успешного лечения. Поэтому психиатрам, в отличие от нас, терапевтов, гораздо проще. Их пациенты видны за километр. А наши? Иногда даже после сбора всех анализов разобраться довольно трудновато. Хотя порой, говоря о фактах, исследования больше мешают, нежели помогают. Ведь как в стародавние времена, например, Сергей Петрович Боткин ставил диагноз, пока больной шёл от двери до стула. И никаких тебе МРТ. Это, конечно, высший пилотаж. Однако и в наши дни у вас может появиться шанс угадать нозологию в стиле знаменитого терапевта, устройтесь только работать к нам в ГБ.

В ту описываемую пору график Михалыча в больничке никак не подразумевал суточные дежурства. Ежедневно, ровно в шестнадцать ноль-ноль, дождавшись очередную смену, мой товарищ пулей убегал из клиники. Он переодевался в гражданскую одежду и рассасывался в толпе снующего туда-сюда народа. Не планировалось им оставаться в приёмнике и в текущие сутки. Тем более, что на Михалыча напал вирус гриппа, и всю свою смену он коротал с температурой тридцать семь и нарастающей общей слабостью. В итоге, когда стрелки перевалили за три, академик мечтательно видел себя дома с тёплой кружечкой молока и горячим малиновым вареньем. Кто же знал, что мечты могут так и остаться мечтами.

— Михал Сердеевич, — в ординаторскую заглянула заведующая. — Не желаете поишачить до утра?

— Нет, Вена Летальевна, — откликнулся заболевший. — Я, похоже, простуду где-то украл. Температура так и пляшет.

— Да, мне уже доложили. Просто доктор Бабкин звонил, больной. Он даже физически из дому выйти не может. Выручайте. Вы же всё равно здесь. Может, вас подлечат?

Академик вздохнул и вспомнил «Свадьбу в Малиновке»:

— Мне бы такой работы, чтобы поменьше работы, — улыбнулся он. — Да и как я пациков смотреть буду?

— Так в ваши смены практически не везут никого. Ставки можно делать! Подежурите? Я вас умоляю.

Михалыч задумался. Для приличия требовалось хоть капельку поломаться, но товарищ ценил отношения с заведующей, да и жутко ломило мышцы, так что было не до капризов.

— Хорошо, останусь, — выдохнул он бациллами.

— Вот спасибо! Я этого не забуду.

— А вы мне не угрожайте, — пошутил Михалыч и добавил: — Договорились.

— Очень смешно, — улыбнулась Летальевна и, попрощавшись, исчезла из отделения вон.

Михалыч остался дежурить. Коллеги вкатали ему противовирусный укол и дали немного соснуть. Пророчества заведующей тоже сбылись: поступлений категорически не замечалось. Однако на состояние товарища подобная безработица лечебных свойств не оказала. Ближе к десяти часам вечера он таки нагрелся до тридцати восьми градусов и возлежал в регистратуре аки подбитая собака (то есть такой же несчастный и добрый).

Правда, единичные поступления не могли не иметь места, и в приёмный покой поступили-таки терапевтические больные.

— Что везём? — любимый вопрос приёмника услышал Михалыч, когда по пандусу заплясали синие маячки «скорой помощи».

— Пароксизм мерцательной аритмии, — огласился диагноз, и стало ясно, что придётся поврачевать.

Наш товарищ косолапо повернулся на бок. Встать на ноги и посмотреть пациентку живьём ему и в самых смелых мечтаниях не представлялось возможным. Штаммы инфекции превратили сильные мышцы с костями в кисель, злостно обездвижив единственного на всю больничку эскулапа.

— Принесите мне ЭКГ, — попросил академик и открыл глаза. Со стороны это походило на сцену из знаменитого сборника Н. В. Гоголя «Вечера на хуторе близ Диканьки», когда Вий обратился к вурдалакам: «Поднимите мне веки».

Когда принесли кардиограмму, стало очевидно очевидное, и наш товарищ разговорился.

— На плёнке пароксизм. Девушку мы кладём. Лерочка, запишите под диктовку назначения, а то я даже ручку держать не способен. А утром, когда отлежусь, может, и осмотр как-нибудь накалякаю.

Дежурившая вместе с ним медсестра Лера села за стол и, взяв лист назначений, записала план лечения. Спустя десять минут, заведённая в компьютер больная с мерцалкой, убыла на отделение. Михалыч, облегчённо вздохнув, моментально отключил ту часть мозга, что отвечала за медицину, и убыл в небытиё. Другие части центральной нервной системы не функционировали изначально и всё это время находились в анабиозе.

Не успел академик хоть немного покемарить, как пандус повторно оккупировался световыми спецсигналами «скоряшников».

— Что везём? — краем уха инфицированный уловил классическое любопытство сотрудников приёмного покоя. С самого начала эта часть органа слуха вела себя обособленно, не желая подчиняться треклятому вирусу.

— Пневмония, — признались коллеги из «03» и проводили пожилого дедушку (а ещё бывают и не пожилые. — Примеч. авт.) в смотровую.

Пневмонию нужно смотреть. А ещё лучше слушать. В идеале — сделать и оценить рентген. Михалыч постарался открыть хоть один глаз, но даже самая мелкая мышца века не подумала шелохнуться.

— Наверняка у дедули обычный бронхит, — предположил «умирающий» академик, продвинув голову по дивану в сторону смотровой на сантиметр. — Так ведь с бронхитом какая госпитализация? С бронхитом — домой.

— Дедушка без сопровождающих, но зато при маразме, — доложила недавно пришедшая медсестра. — А времени уже двенадцать. Такого домой не отправишь.

— Ясно, ясно. — Сердеевич вытёр пот со лба. — Тем лучше. Давайте его через рентген на терапию. А лечение сейчас продиктую. Оно практически идентично. Тем более, что у нас в больничке всего один антибиотик.

— Я вас слушаю, — отозвалась Лера, присаживаясь за стол с чистым бланком врачебных назначений в руках.

Михалыч вздохнул и, неуклюже коверкая языком (инфекция плюс латынь), начал выдавать стандарты лечения. Он диктовал медленно, и шариковая ручка в руках медсестры лениво тащилась по бумаге, образуя понятные лишь медикам термины. Когда академик закончил монолог, ручка проявила солидарность и тоже перестала писать. Дополнила картину всеобщего недомогания настольная лампа, которая вслед за ручкой резко и бесповоротно перегорела (а перегореть поворотно, как вы понимаете, возможно: студент на экзамене, атлет на чемпионате и т. д.). В наступившем мраке выделялся лишь красный силуэт нашего товарища, который от высокой температуры светился, точно раскалённое железо. Товарищ, воспользовавшись случившимся коллапсом, мгновенно убыл в сновидения.

Проснувшись в семь часов нового дня и почувствовав себя лучше, академик понял, что утро не только вечера мудрее, но ещё и здоровее. Со свежими силами он поднялся на отделение и познакомился наконец с вчера поступившими пациентами. Как не удивительно, но у дедули действительно оказался бронхит, что подтверждалось рентгеновским снимком. Состояние его улучшилось, и жалобы по сравнению с вечерними спали. Зайдя ко второй пациентке и приложив «ухо» к сердцу, товарищ убедился, что и в данном случае медикаменты оказали нужное влияние. Написав приёмный осмотр и утренний дневник в историю болезни, наш доктор срочно убыл в расположение дома. Убыл поправлять теперь уже своё драгоценное здоровье.

Вызов № 54 ЗАТРУДНЁННАЯ ДИАГНОСТИКА

На ощупь больной оказался ростом 150 см, девушка.

Из истории болезни

Разумеется, в предыдущей главе описан довольно редкий случай, когда получается поставить правильный диагноз вот так, почти не глядя. Чаще всё же пациентов смотрят, щупают и допрашивают. Однако вылезают на белый свет моменты, когда даже самая рядовая патология остаётся нераспознанной. Вроде бы и больной адекватно жалобы как по учебнику докладает, и анамнез однозначен, и даже симптомы патогномоничны (то есть характерны лишь для этого заболевания), а разобраться сложно. Вы пациента хоть с ног до головы обсмотрите и ощупайте, а диагноз всё одно затуманен. И приглашение лучшего специалиста клиники, по опыту, ситуацию вряд ли изменит. И даже крайняя мера — поспешно собранный консилиум — не даст вам ни малейшего шанса прийти к общему знаменателю.

Один раз привезли в приёмный покой молодую девушку. Девушка оказалась красива, стройна, фигуриста. На радующем глаз фоне скромным дополнением обнаруживались её молочные железы: седьмой, ещё не висящий, размер. Несмотря на то, что идеальной считается грудь, как у Венеры Милосской (должна помещаться в мужскую ладонь), большие железы всё ещё вызывают тот рефлекторный трепет и повышенное слюноотделение, кои можно наблюдать, когда подобная женщина оказывается вблизи мужчин. Наша же пациентка сидела в смотровой одна, и даже пришедший оформить историю болезни медбрат сделал это настолько быстро, что толком саму девчушку и не видел.

— Вызывай хирургов, — попросил он медрегистратора Иру, положив документы на стол. — Аппендицит под вопросом.

Ирка Крупская, наша бессменная дочь вождя, набрала номер хирургии и вызвала врача. Дежурный эксулап, Александр Константинович Макарена, положил трубку и затянулся мыслью. По говорящему ящику транслировали футбол, и почти все доктора отделения следили за тем, как наши не умеют играть. Среди врачебного состава числился и флеболог Денис Денисович, и второй дежурант Васильич, и пара хирургов, не успевших уйти до начала матча, и даже интерн из Акамедии. Всего шесть штук, если мерять по-военному.

— Мужики, — обратился Макарена к болельщикам. — Аппендикс под вопросом привезли.

— Ну, Константиныч, ты же ответственный. Тебе и смотреть, — даже не повернувшись к собеседнику, высказал свою точку зрения не успевший уйти дневной врач.

— Да? Только позвонили с приёмника в три пятьдесят пять. А моя смена начинается в четыре.

— Ну, раз на распутье выпало, то предлагаю пойти оравой, чтоб никому не было обидно, — вмешался второй хирург, тоже дежуривший до четырёх часов.

— Полно спорить, граждане, — вмешался флеболог Егор Егорович. — Давайте тупо кинем жребий. Точнее, два жребия.

Написали бумажки, размешали в тарелке. Когда Евгений Евгеньевич открыл свою бумажку, он резко произнёс:

— Ну, ладно, уговорили: все так все. Выключайте телевизор.

Консилиум двинулся к приёмнику. Поскольку хирургия не только на последнем этаже, но ещё и в другом крыле относительно приёмника, спускались эскулапы на нашем многострадальном лифте, рассчитанном, как вы помните, на двух, желательно близких друг другу людей. Однако хирурги не планировали затягивать процесс осмотра и вместо трёх ходок (какая растрата энергии и подвижного имущества больницы) решили обойтись одной. Рассудили логически: вниз лифт застрять не может — закон всемирного тяготения. Тот момент, что вниз, ровно как и вверх, кабина движется благодаря электрике, механизмам и противовесу, хирургами рассмотрен не был. Описать вам точно, в подробностях, процесс утрамбовывания последователей Н. И. Пирогова автор, к сожалению, не в силах. Свидетелей или иных очевидцев картины «Шестеро в лодке, не хватает только собаки» мне разыскать не удалось. Все впечатления могу передать лишь изнутри, поскольку позже хирурги всё же поделились полученными эмоциями. Оказалось, что на ногах в лифте стояли только трое. Четверо дышали синхронно: то бишь когда одни вдыхали, другие выдыхали. Ну а худенький интерн и молодой ординатор вообще открыли для себя так долго анонсируемое на кафедрах биохимии и микробиологии анаэробное дыхание. Хотя не исключён вариант, что дышали они тайно, через какое-нибудь необычное (для дыхания) отверстие.

И всё бы ничего, и, может быть, пять лестничных пролётов для шести врачей сгинули бы оперативно, но как назло случилось ожидаемое. Между первым и вторым этажом что-то где-то крякнуло, и лифт, везущий «мяса воз», грубо и бесповоротно встал. Эскулапы, занятые мыслями о скорейшем выходе из тесного лифта, ощутили беду лишь после того, как двери не открылись. «Да ладно!» — выдохнул ехавший у самой стенки флеболог. За всю поездку он позволил себе второй выдох. «Застряли».

Теперь уже зашевелились все. Правда, если движение глаз можно засчитать за шевеления. Что делать? Как выбираться?

Здесь хочется выполнить отступление. Ясно-понятно, что из застрявшего лифта всегда хочется выбраться. Почти. Есть буквально один вариант, когда вы будете молить небеса подержать вас в районе час-полтора. И вариант этот идеален, отчего маловстречаем в натуральной природе. Итак, просторный лифт. Отель не меньше четырёх звёзд. Без камер. Внутри двое. Вы и девушка. Ваша спутница молода, красива и после праздника, то есть в подвыпившем состоянии. К вам, кстати, тоже требования соответствующие. Ведь если вы давно на пенсии (и я не имею в виду раннюю военную пенсию), то вряд ли у вас что-то добровольно получится. Хотя и здесь есть два пути: либо вы — насильник, либо она — геронтофилка. Правда, оное уже не смешно. А повесть юмористическая. И вот, если все условия совпали, и у вас всё получилось точно, как в кино, помните, что первый же позыв в туалет изменит картину до неузнаваемости. И вы начнёте звонить, стучать и даже грызть кабину лифта до опупения, лишь бы не изгадить столь удачно начавшийся роман.

Хирургам повезло меньше. Сильно меньше. Все одного пола. Трезвые. Лифт метр на метр. И Александр Константинович, вошедший последним. Стоявший к выходу спиной, он не оставлял ни единой надежды на попытку хоть как-то разжать двери. Приглаженный к панельной кнопке интерн лишал возможности и вызвать помощь. Становилось понятно, что рокироваться с ним не удастся. Это всё равно, что играть в пятнашки, имея двадцать квадратиков. Ну, вы же знаете старую настольную игру, где шестнадцать квадратов заняты пятнадцатью фишками, которые надо расположить по порядку. Вот одно свободное поле и создаёт простор для манёвров. А если фишек двадцать? Так и хирурги, ох, как я им не завидую!

Однако ловкость пальцев у данных господ на высоте, и вот уже кто-то достал мобильный телефон, и теперь все в регистратуре ржут.

Не верят, но ржут. Подойдя к лифту и осознав, что не розыгрыш, медики из приёмного отделения чуть ли не падают. Однако минут через семь вызвана-таки аварийная служба. Те тоже не верят, но вызов принимают. Хирурги счастливы: скоро наступит свобода. Разумеется, по классике жанра достали эскулапов, лишь когда они захотели в туалет, то бишь через два с половиной часа. Даже боюсь предположить, чем они могли там заниматься. Ошалелые (видели бы вы их глаза), они поблагодарили лифтёров (нет, видели бы вы их глаза) и в шоке умчались на отделение. Часть в туалет, часть покурить, хоть с утра в курильщиках ни один из них не числился, а часть тупо на диван, отойти от близости. Наши в ящике давно и бесповоротно проиграли, и теперь их выход в следующий круг, как обычно, зависел от двух других встреч соперников по группе. В приёмнике над докторами продолжают ржать, но девушка, замаячившая у регистратуры, напомнила, что на этом свете есть место и грустным событиям. Дочь вождя вновь набрала хирургию.

— У нас как бы пациентка, — напомнила она.

— Да щас! — вскрикнули на том конце провода, и стало понятно что: а) хирурги не отошли и б) русский «щас» действительно равен шестидесяти минутам.

В это время в регистратуру вошёл медбрат Денис. В руках он держал плёнку ЭКГ.

— Молодец, что снял кардиограмму, — похвалила его Ирка. — Больная хоть видит, что ей занимаются, а то эти хирурги, я чувствую, ещё не скоро придут. С тобой всё в порядке?

Денис стоял у стола совершенно с потерянным видом. Складывалось ощущение, что его чем-то ослепили. Чем-то большим и очень ценным.

— Эй, с тобой всё в порядке? — повторилась медрегистратор.

— Какая-то некачественная ЭКГ, — отрешённо заключил медбрат. — Пойду повторно сниму.

Точно робот, Дениска развернулся на сто восемьдесят градусов и механически зашагал к смотровой. Ирка, почуяв подвох, решила лично посмотреть, чем же так поразился вверенный ей медбрат. Достигнув смотровой, теперь и она увидела во всей красе раздетую пациентку, на которую дрожащими ручками накладывались электроды аппарата ЭКГ.

Девушка сияла. Большие глаза, правильные черты лица и даже шикарные волосы затмевал тот самый размер, что вызывает рефлекторное слюноотделение. Ну и, конечно, мулатная кожа оказалась тем последним штрихом, довершившим столь идеальный образ. «Взглянуть бы на тебя лет в двадцать пять или после родов», — подумала Ирка и тут же осознала, как она сможет быстро вызвать эскулапов.

Дословный телефонный разговор её с хирургией автор передать не может, но вот несколько ключевых слов он запомнил. Восемнадцать, мулатка и седьмой — именно те три кита, на которых, как оказывается, базируется быстрый вызов любого специалиста (если он мужчина, конечно).

Хирурги бежали табуном. Все шесть человек, сквозь все пять этажей (через первый этаж не пробежишь — бетон). Лифт стоял глубоко в стороне и, кажется, даже скучал по весёлой компании медработников. Последние, примчавшись в приёмный покой, долго и упорно обследовали пациентку, щупали её и даже взяли на душу грешок, воспользовавшись главной штуковиной терапевтов — фонендоскопом. После осмотра дружно убежали обратно. Последним прощался Александр Константинович. Он не спеша подплыл к регистратуре и заключил:

— Кладите девушку на хирургию.

— А аппендицит-то есть? — поинтересовалась любопытная Ирка.

Александр Константинович задумался.

— Да хрен его знает, — пожал он плечами и тихо стал подниматься на отделение.

В одиночестве.

Без техники.

Наслаждаясь ступеньками и перилами.

Вызов № 55 КОТ

У верблюда два горба, потому что жизнь — борьба.

Х/ф «Гараж»

Разумеется, в условиях стационара не всегда легко поставить правильный и окончательный диагноз, хоть подобное действо для врача — обязательство. Таковы правила. В этом плане коллегам из «скорой помощи» повезло больше. Написал усреднённо «острый живот» и в стационар. Пущай разбираются. Или по классике — знак вопроса в конце заключения, тоже разрешённый вариант. Однако и на «скоряшников» нет-нет да находится управа, когда пациенты их в такой тупик ставят, что не только диагноз, а обычные-то слова найти сложно. И с каждым годом число подобных пациентов растёт. Уж поверьте.

Жила на свете не одинокая старушка. У неё была целая семья: и брат, и сват, и дочь, и внук. И все в одном лице. В лице серого помойного кота. Старушка животное любила и даже на ночь читала ему сказки Корнея Ивановича. Кот чувствовал свою власть над хозяйкой, и когда ему что-то требовалось получить, он просто подходил сзади и дёргал бабульку за рейтузы. Последняя всё бросала, давала коту отборного мяса, наливала свежайшего молока и делала лечебный массаж. В общем, как говорится, «Чем бы старушка ни тешилась, лишь бы не плакалась».

Однако бабулька вскоре всё же стала жаловаться. Снимет трубку, наберёт «03» и скрипит в динамик:

— Але, скорая? Что-то мне с сердцем плохо. Давит.

Сердешный вызов запрещено не принимать. Высылается бригада. Мигалки, сирена, все дела. Сегодня быстро. Десять вечера — основные пробки уже рассосались. Пятнадцать минут, и врач звонил в потерпевшую дверь. Но не успев ступить на порог, медработник сознавал, что проблемы у бабушки вовсе не с сердечной мышцей.

— Доктор, что-то у меня коту плохо, посмотрите.

Доктор плевался, отвечал: «совсем уже охренели» и убегал к настоящим больным. Он ещё не знал, что именно это начало того, что называют концом. Однако первые вызовы фанатки пушистого животного носили редкий характер и беды не предвещали. На свои же пожелания по поводу осмотра родного зверя бабулька получала односложные ответы вроде: «Я не ветеринар», «Смотрите сами», «Идите.» или просто «Дура». В итоге к концу второй недели старуха достала всех. Особенно дежуривших в ночные часы. Как-то раз утром на подстанции за неё даже заволновались.

— Ну как, сегодня к мяукающему чудовищу много вызывали? — обыденно спросил заведующий.

— Два раза, — откликнулся фельдшер Сергуня. — В четыре утра. Я чуть не придушил эту скотину!

Все замерли, представив, как двухметровый Сержик гоняется по квартире за бабкой. А затем её душит. Упоительное зрелище.

— Ка-кую скотину? — опешив, уточнил заведующий.

— Да сволочь эту бабкину, четвероногое животное!

Раздался всеобщий хохот, и кто-то упал со стула.

— Слава богу, — выдохнул начальник. — Я уж думал, бабку. А почему скотина-то? Животное же не виновато, что хозяйка с приветом.

— Нет яблока — нет раздора, — кратко заключил фельдшер. — Да и за убийство кошки в тюрьму не посадят.

— Кота, — поправил кто-то.

— Какая разница? Особенно в четыре утра.

Все молча согласились, что разницы нет, и плавно разошлись по местам. Жизнь продолжалась, и медики пытались добросовестно выполнять свой эскулапий долг. Честно скажу, что если бы не старушка с котом, «скорая помощь» на районе действительно претендовала на звание идеальной. Однако бабка за «семью» волновалась и заветный телефончик теребила регулярно. Вот где-нибудь за границей её уже куда-нибудь обязательно бы упекли, а у нас гуманизьм. Будь он неладен. Полный гуманизм, только на медработников не распространяющийся.

Но конец приходит всему. И терпению. И желаниям. И, даже как ни печально, коту. Не выдержала бедная скотинка (и я опять не про бабку говорю). Она забралась на подоконник, посмотрела в глубь квартиры грустным взглядом и сделала шаг в никуда. Дальше — без вариантов. Седьмой этаж, асфальт и ни одной ветки. Скорее всего, именно таковы оказались последние минуты Пушистика. Свидетелей гибели кота автор не нашёл. Зато он может рассказать про праздник. Большой праздник на «скорой». Точнее, поминки: животное же не виновато, что хозяйка с приветом. Поминали четвероногого три ближайшие подстанции. Всё как положено на поминках: крепкий алкоголь, песни под гармонь и в самом конце танцы. Версий трагической кончины хвостатого на языках вертелось множество. И случайность, и ссора с бабкой, и вмешательство высших сил, и даже несчастная любовь. На самом же деле очевидно: кот тупо не выдержал такого издевательства, что его регулярно смотрят не профессиональные ветеринары, а обычные рядовые доктора. Доктора из бесплатной службы «03». И как назло в телеящике показали кино «Операция Ы». Коту больше других врезалась фраза: «Тренируйтесь вон на кошках», и он всё понял.

Вызов № 56 ЧТО ВЕЗЁМ?

Он поскользнулся, и его ноги разъехались, по всей вероятности, в противоположные стороны.

Из истории болезни

Разумеется, врачебного и прочего терпения, как правило, хватает, поскольку многие наши больные — больные. Скидка среди медработников на данный факт присутствует непременно, но вот когда начинают истерить родственники пациентов, то здесь уже совсем туго. Только ангелы способны спокойно и без замечаний переносить дополнительную клинику. Ну а что делать, если и у медиков какие- нибудь близкие с агрессией попадутся? Тут уж главное не нарываться и язычок свой говорливый попридержать.

Обычный вечер. Стандартное дежурство. Классический просмотр телепередач в приёмнике. Санитарка, медсестра и регистратор. К последней пришёл супруг и по случаю отсутствия поступающих расположился с краюшку, на диванчике.

Поскольку в данной истории ключевыми моментами явились именно супруг и диван, остановлюсь подробнее на их описании.

Итак, супруг. Крепкий мужчина по имени Михаил. Основная работа — металлопрокат. Причём не с помощью каких-нибудь станков или доменных печей, а посредством самых обычных рук. Когда его спрашивали, не болгаркой ли он режет железо, Миша, улыбаясь, отвечал: «Нет. Руками рву». Как сами понимаете, с ним даже приветственное рукопожатие травмоопасно, не говоря уже про спор какой или наезд без причины.

Второй участник — диван. Стандартная дерматиновая мебель, с четырьмя ножками, сидушкой и спинкой. Однако в нашем случае принципиальным свойством дивана можно считать просвет между нижним краем сиденья и полом. Вот именно этот просвет или, с вашего позволения сказать, щель оказалась в районе тридцати сантиметров либо, если измерять размер головой, то уши категорически не влезали.

Теперь продолжаем. Медики и Мишка оккупировали скамейку, изучая зомбоящик. В смотровых тишина, и лишь бактерицидная лампа с треском разбрасывается ультрафиолетом. На отделениях пытаются пристроиться к подушкам и уснуть. Единичные больные продолжают ходить в гальюн, шаркая уже не молодыми ногами. Достигнув унитаза, они пытаются освободить фекалосодержащие ёмкости, дабы ночью не очутиться в неловкой ситуации: сфинктеры-то далеко не те. И даже в реанимации тишь да гладь. В общем, как штиль перед бурей: всё готово к приёму маразматиков.

Синие маячки заплясали на пандусе аккурат после полуночи. Спустя полминуты взору медиков-телезрителей представилась бабушка, которую под ручку вела фельдшер «скорой помощи». Сзади, наподобие свиты, плелись двое слегка подвыпивших, мужчин, очевидно родственники. Едва больная переступила проекцию дверного проёма, медрегистратор Ирка озвучила главный вопрос поступления:

— Что везём?

Разумеется, регистратора всегда интересует именно диагноз, а не сам пациент (для врачей всё наоборот), поскольку она должна чётко представлять, кому в столь поздний час придётся активно поработать. Но не успели «скоряшники» открыть рот и осыпать коллег самыми смелыми нозологиями, как бабушкина «свита» громко и бесповоротно наехала на дочку вождя.

— Слышь ты, шмара, не что, а кого!

Бедные. Они же не знали, что Михаил, среди своих просто Мишка- тиски, в медработниках не числился и хамов на дух не переносил.

— Эй, — он поднял исполинское тело с дивана, — ты кого сейчас шмарой назвал? А ну-ка, пойди извинись.

— Разбежался, — сыронизировал грубиян-родственник и вместе с собратом совершил следующую глупость: двинулся на тяжеловеса Мишу. Санитарка отвернулась. Медсестра поджала ноги. Ирка просто закрыла глаза. Подобная картина, возможно, знакома тебе, о, уважаемый читатель. Это когда какой-нибудь олень опрометчиво выбегает на железнодорожные пути. Тормозить уже поздно, и машинист с помощником поступают на манер медработников: отворачиваются, закрывают глаза и жмут ноги. Олень летит и, грузно падая на землю, судорожно дёргает копытом, пока многотонный состав не плющит несчастного окончательно. В нашем случае оленей было два. Но здесь всё одно как с поездом. Через три секунды случился неравный бой. Хотя нет. Боем подобное столкновение трудно назвать. Скорее авария. Или даже несчастный случай. Иркин супруг расквитался с наглецами, как с котятами, хоть за всю жизнь даже мышеловок не ставил. В конечном счёте (ещё две секунды) оба брата-«акробата» лежали под диваном и о чём-то своём там мычали.

— Может, в изолятор запрём? — предложил Мишка.

— Вот ещё, изолятор на них тратить, — заключила медсестра. — Сейчас милицию вызовем, пущай разбираются. Нам и своих больных хватает.

Через двадцать минут состоялась торжественная передача «пациентов» от медработников к ментработникам. Занавес.

Всё же скандальные родственники у нас тоже есть. Не стоит об этом забывать.

Вызов № 57 ДОСТОЙНАЯ ЗАМЕНА

Чиновники создают работу друг для друга.

Из законов Паркинсона

Кстати, раз уж заговорили про родственников, сотрудников и общие заболевания личности. Хочу вам напомнить, что в больничке тоже прилично больного люду работает. Я, кажется, ранее писал, что за медицинское жалованье нормальный человек вкалывать не станет. Однако, как показала вездесущая практика, зарплатный фактор не показатель здоровой головы. Встречались у нас кадры, которые даже при добротном окладе и отсутствии прямого контакта с пациентами всё одно тяжело страдали на голову. Как вы догадываетесь, сидели эти кадры в руководстве.

Не забылись ещё времена, как наш экономист Елена Борисовна Степашундра, среди своих просто ЕБ, гордо доказала своё «высокое» развитие. Сотрудники приёмника и реанимации, а в последующем и других отделений старались не пересекаться с истерической персоной. Но некоторые коллеги с годами потеряли бдительность, позабыв, что и у стен есть уши.

Однажды в простой светской беседе завстатистикой назвала ЕБ тупой. В принципе, сей факт и без того многим медработникам был давно и бесповоротно известен. Но добрые коллеги поспешили данное высказывание донести туда, наверх. В экономический отдел. Степашундра брызнула слюной и истерично решила сгноить грубиянку. Грубым способом сгноить. Дождавшись подходящего случая, она воплотила свой дерзкий план в реальность. В один не шибко прекрасный день ЕБ позвонила заведующей статистикой и деловито приказала:

— Надежда Валентиновна, срочно давайте отчёт.

— Так я же в отпуске, Елена Борисовна, — озвучила та известную практически всем информацию.

— А меня не волнует, — по-военному фыркнула ЕБэша. — Или завтра я вижу грёбаный отчёт, или послезавтра вы получаете свою трудовую книжку.

Разумеется, обескураженная подчинённая, отдыхавшая в тот момент на море, выбрала второй вариант. Только, конечно, не послезавтра, а сразу по возвращении из отпуска. К трудовой прилагался расчёт и приказ об увольнении.

Для руководителей высшего звена стоит заметить, что мстительная ликвидация сотрудников, кроме эгоистического удовлетворения, имеет и негативную сторону. А именно: работа, рутинный ежедневный труд, вдруг перестаёт делаться. Раз и всё. Ни отчётов, ни деталей, ни чистых полов (если вы уборщицу уволили), ничего. Найти же нужного и, что более ценно, грамотного работника, как оказывается, не так-то и просто. Ведь в любом деле хочется видеть профессионалов: безответственные кадры никому не нужны. Именно данное утверждение и доказывает упомянутая история с Еленой Борисовной.

Итак, статисты остались без начальника. Но, о, чудо! Освободившееся место Надежды Валентиновны упорно не хотело заниматься. Никем. Единственная подчинённая отказалась идти на повышение, мотивируя, что ей и здесь хорошо. Делать нечего. Пошли, так сказать, на параллельный производственный рост. Заведующей отделом статистики поставили сестру-хозяйку одного из отделений. Грамотная работа с персоналом, ничего не скажешь. Как итог: квартальный отчёт сдавали девять раз, но так и не сдали. Профессионалы.

Разумеется, когда зашла речь о планировании, ЕБ уже не стала беспокоить новую завстатистикой. Понадеялась, так сказать, на свои силы. Спустя буквально недельку бессонных ночей месячный план тяжёлым грузом лёг на полку в злополучной статистике.

Не успела Степашундра расслабленно развалиться в своём кожаном кресле, как на столе заплясал служебный телефон.

— Елена Борисовна, — в трубке зазвучал тревожный голос настоящей сотрудницы статистики. — Вы тут нам планы прислали, но они ни в какие ворота не лезут.

— В смысле? — озадачилась экономист.

— Ну, в смысле туши свет, караул и обморок.

— Выражайтесь яснее. В чём проблемка?

— Проблемка? Да я бы сказала проблемище! У вас почему-то получается, что девятьсот больных используют в нашем стационаре всего двадцать пять койко-дней. Так не бывает.

— С чего это вдруг не бывает? — «Кадровичке» трудно давалась арифметика, тем более по телефону.

— Ну, сами подумайте, — словно младшей дочери, сотрудница пыталась объяснить азы. — Если они пролежат хоть одни сутки, то выйдет как минимум девятьсот дней, а меньше недели у нас мало госпитализаций.

— Да? — Казалось, что ЕБэша задумалась.

— Разумеется. Никуда такие выводы не годятся.

— Ну, раз вы опровергли мой отчёт, — сказала она, — вот тогда сами и занимайтесь планированием.

И не дожидаясь встречных возражений, старший экономист резво повесила трубку. Ещё через секунду она выдернула из розетки шнур. «Эх, как же тяжело с непонятливым персоналом, — думала усталая ЕБ. — Ни отчётов, ни планов, ничего не могут».

Вызов № 58 КУДА БЫ ВАМ… ТОГО?

Больной заявил, что мочеиспускание у него в последнее время

сопровождается нестерпимым удовольствием.

Конечно, то, что ЕБ Степашундра оказалась, мягко говоря, не сильна в документации, никак не повлияло на проведение комбинаций с собственным обогащением. На пару с Дуровцевой за тройку лет совместной работы экономист «заработала» на две трёхкомнатные квартиры и парочку импортных автомобилей. Благо, схем для допкапитала существовало порядочно. Чего не скажешь о самих схемах (это я сейчас про порядочность). Ведь премии сотрудникам, субсидии от правительства, ремонт больнички и иные госденежки — всё шло в карман к блестящей ЕБ (блестящей, так как от хорошей жизни она растолстела и блестела на солнце, точно кусочек сала). И даже спонтанно родившуюся возможность урвать ЕБ никогда не пропускала.

Разумеется, скептический читатель, избитый нашим Здравоохренением человек, поспешит открыто заявить: мол, у вас там все гребут. Ведь частенько возникают слухи о вымогательстве в стане врачей. Некоторые докторишки, например, прямо озвучивают суммы, а некоторые сыплют недвусложными намёками, как из рога изобилия, настолько умело, что прямо диву даёшься. Так что не надо поносить здесь начальство (в слове «поносить» ударение оставляется на выбор читателя. — Примеч. авт.). Ну что ж, подобная позиция имеет право на существование. Агрессивно спорить не стану. Действительно, в наши дни встречаются алчные медики. Но именно в этом месте хочется вам ответить словами из известной песни: «Я вам не скажу за всю Одессу, вся Одесса очень велика». Так и у нас в больничке. Ни денег, ни намёков пациентам не представлялось (хирурги, попавшие под оброк главврачихи, не в счёт). И слава богу. Да какие там взятки. Я расскажу вам даже больше. В итоге длительных отношений с больными пациенты с нас сами денежку поимели. Причём немалую денежку. Пусть и случилось это косвенно, да и разбогатеть они толком не сумели.

В понедельник прорвало канализацию. Затопило подвал. Крысы, берегись. А подвал, как вы понимаете, он приёмному отделению брат и сват. То бишь иными словами, находится рядом. Доказательством последнему факту стал едкий запах, мгновенно расползшийся по смотровым, регистратуре и процедурке. Сотрудники покоя схватились за носы, понадевали маски и ну названивать сантехникам. Сантехники прибыли быстро, как «скорая», минут через двадцать. Некоторых медиков уже подташнивало, отдельных вырывало, но, по крайней мере, никто не умер. Все забаррикадировались в регистратуре и с настежь открытым окном наслаждались чистым воздухом (относительно подвала чистым, как вы понимаете). Неожиданно в окошке образовалась голова мастера-сантехника.

— Хе-х, — усмехнулся он. — Хотите посмотреть, из-за чего весь сыр-бор?

— Не-а, — замотали головами медработники и все как один придвинулись ближе к окну.

— Ну, что же вы всё какну, да какну. Не бойтесь, — успокоил мастер. — Мы уже всё заделали. И проветрили. Просто подобная аномалия мне на глаза ещё ни разу не попадалась.

Люди в белых халатах неуверенно отворили дверь и проследовали в подвал. Там на цоколе, обмазанная фекалиями и пропитанная жёлтой жидкостью, находилась приличная куча из нечто. При внимательном рассмотрении нечто разделилось на памперсы, наволочки, простыни (!) и прочий хлам. Ах вы!.. Медики в шоке вернулись обратно.

— Ни фига себе больные пошли, — возмущалась медрегистратор Галина. — Мало от них моральных бед, так они ещё и канализацию засорили!

— Нет, ну ладно там памперсы, — подхватила Вера Дивановна, — хотя и не ладно. А простыни-то, простыни. Причём же не одна. И не две. Их же, пожалуй, пропихивать надо.

— Дома-то у себя, наверное, не гадят, — заверила всех санитарка Марина. — Что за народец?

Повозмущавшись так минут с десять, поражённые медработники взяли и продолжили работать на благо, как теперь выяснилось, вредителей. О теме с канализацией постепенно забыли. Дня на два, не дольше.

В среду на утренней пятиминутке заведующая отделением напомнила о недавнем инциденте.

— Здесь на днях канализацию затопило и прорвало, — устало сообщила она. — Случилось подобное ввиду массового, я подчёркиваю, массового сброса предметов гигиены с постельным бельём в унитазы. Итоговая стоимость прочистки труб и коллекторов — в районе трёхсот тысяч рублей.

— Ничё ж себе! — присвистнул кто-то. — Фонд страхования однозначно не справится.

— Разумеется, — поддержала Летальевна. — Как вы думаете, откуда эти деньги возьмутся?

— Явно не из наших карманов, — усмехнулся Михалыч. — У меня денег на новый смеситель нет. А тут такое, больное.

— От, Михал Сердеевич попал в точку, — подняла вверх указательный палец заведующая. — Спасение утопающих в каловых массах — их личное дело.

— А что, из бюджета нельзя выделить? — поинтересовалась вторая медсестра, Таня.

— Выделить, конечно, можно. Только вы же прекрасно знаете, в чьих карманах он оседает. В любом случае от нас ничего не зависит… Будем как все.

— Как все? — вспомнился «Тот самый Мюнхгаузен». — Не летать на ядрах? Не охотиться на мамонтов? Не переписываться с Шекспиром?

— Да, — поддержала шутку Летальевна. — По крайней мере, не в рабочее время..

Как и предсказывалось, нужную сумму вычли из зарплат медработников. Раз — и досвидос. На 250 человек персонала не столь уж и много. Всего-то месячное жалованье. А вы говорите — взятки.

Вызов № 59 ПРОКУРАДУРА

А у нас управдом — друг человека!

Х/ф «Бриллиантовая рука»

По тыщёнке взыскали. Канализацию починили. Главврача на Канары справили. Жизнь продолжалась. Да, весьма похоже, что вроде даже и не жаловался никто. Хотя, постойте. Жаловался же один. Михалыч наш. Точно. Он ведь тогда ещё параллели с военными проводил и обречённо вопрошал: «Вот как здесь не стать сутяжником?» В итоге, собрав все известные грехи Дуровцевой, академик оформил их в письменном виде и пошёл в прокурадуру (очень похоже на прокуратуру, только функционируют по-разному).

Прокурадура стояла. Просто стояла. Серое неприметное здание. Фасад, крыльцо, образец по Уставу. Ничего особенного. Единственное, может быть, чем запоминалась данная конторка, были роскошные автомобили сотрудников, одни колёса которых стоили как ремонт нашей испорченной больничной канализации (см. предыдущую главу, если забыл). Но академика не интересовал взяточный персонал про- курадуры. Нет. Михалыч зашёл внутрь и сразу к честному человеку — прокурору. Чего уж мелочиться?

Верховный прокурор Санкт-Путенбурга сидел в кресле из крокодиловой кожи с абсолютно уставшим видом. Тяжесть денежного бремени, свалившаяся на организацию, давила на печень, поджимала лёгкие, мешала сердцу и свисала тройным подбородком спереди и двойным сзади. Прокурор в минувшие выходные отметил своё стотридцатикилограммие. Услышав стук в дверь и возню на входе, он с трудом поднял заплывшие веки. По природе оное действие походило на подъём разводного моста, образ которого, в свою очередь, приходил на ум первым, когда речь заходила о Путенбурге.

— Чего там? — небрежно выдал чиновник.

— Я вам маляву принёс, — Михалыч протянул жалобу. — Вот.

— Маляву? — замерли погоны, уставившись на академика как на папуаса.

Михалыч не упустил возможности воспользоваться ситуацией, процитировав реплику из фильма «Иван Васильевич меняет профессию»:

— Что вы на меня смотрите, отец родной? На мне узоров нет, и цветы не растут.

Прокурор ожил.

— Ладно. Давайте, почитаем. — С великим скрипом рука оппонента смогла ухватиться за представленный листочек бумаги. — Жалоба на главврача больнички Дуровцеву Тэ Вэ. — Прокурор попытался улыбнуться, но подбородки помешали. — Хе-х. Так она же подруга Валентина Ивановича, нашего Пубарха.

— Ну и что? — изобразил академик наивного.

— Хе-х, — во второй раз сделал усилие над мимикой прокурор, но хомячные щёки даже не колыхнулись. Лицо задумалось, глядя на пришедшего, что сыграло на руку в цитировании всё того же фильма:

— Вот смотрит. — сказал Михалыч. — Вы на мне дыру протрёте!

Человеку в погонах ничего не оставалось, как немедленно исполнить свой гражданский долг. Да ещё же и клятву давал, пусть и текст подзабыл. Прокурор беспристрастно полез в стол и достал себе подобную папку. Папка тоже имела складки, три подбородка и пахла массивностью. На лицевой стороне красовалась надпись: «Дело № какое-то. Висяк».

— Так-с, — зашуршал тесёмками беспристрастный. — Давайте посмотрим.

Он быстро пролистал стопку жалоб и, рассоединив скрепитель, положил листочек Михалыча вниз.

— В очередь, — пояснило Его погоносиятельство.

— Да вы хоть почитайте, — подвинул свои брови наверх наш товарищ. — Там бесподобные нарушения!

— Ой, да что я не знаю, что ли, — скривился подбородками сиятельство. — Все вы одно и то же пишите. Как под копирку.

Михалыч прямо застыл от изумления. Вот работнички. Он почесался ниже пояса. За коленку.

— Ну ладно, — снизошли в ответ прокурорские звёзды. — Давайте почитаем.

И они углубились в жалобу.

— Так, так, — прокурор искал по тексту знакомые буквы. — Смотрим. Так. Про это писали. про премии писали. про хирургию тоже писали. так, так. Про ремонт давно писали. что там в конце?.. ага, вот про это, кажется, не писали. Рассмотрим. В порядке очереди.

— В порядке очереди? — недопонял наш академик. — В самом конце, что ли?

— Конечно, — прокурор посмотрел на медика как на ребёночка. — Слушайте. Тут посерьёзней дела пылятся, люди миллиардами выносят, а вы пристали со своими надбавками.

— Так мне тогда тоже можно взять вашу методу? — изобразил экзофтальм академик. — Буду заниматься исключительно агонирующими больными, а те, кто полегче, и подождут годик-другой.

Прокурор хмыкнул, заскрипев креслом, и стало очевидно, что где-то глубоко сжался шоколадный глаз. Все ведь под Богом ходим.

— Ладно, не будем тренироваться в безумии, — заверил правдолюб, — только мне непонятно, что за дело такое, что вы с ним справиться не можете.

— Да вы зомбоящик-то посмотрите, — прокурор показательно высморкался в сторону Михалыча, засвидетельствовав кончину беседы. — Не задерживаю.

Михалыч поморщился в ответ, как на кучку свежих фекалий, и быстро ретировался из прокурадуры.

Смотреть зомбоящик.

Отступление первое ХАЛАТНОСТЬ И ТРУСОСТЬ

Сарделька! Сосиска! Редиска!

Навуходоносор! Петух Гамбургский!

Х/ф «Джентльмены удачи»

Министр охраны Его Величества и Всея Руси Анатолий Шмарович Сюртуков сидел в своём кабинете. На душе скребли кошки, хотя предпосылок надвигающихся бед вроде бы не предвиделось. В особенности с такой-то крышей. Сам Верховный славнокомандующий, император Царства — Вова Вовкович Нитуп (и он действительно отличался умом и сообразительностью). Среди общественности просто — отец Владимир. А ведь как вышло. Случайно. Здесь главное — удачно жениться. Нет, это, конечно, не на дочери Главного правителя (подобные высоты не берутся), но всё же. Супруга Юлька Похлёбкина (в девичестве Зубодриллова) хоть и не славилась красотой, но когда у невесты папа — правая рука Верховного жреца (ещё один чин командующего), тут уже не до внешности. И действительно, ведь как молниеносно сложилась карьера. Садик, школа, институт. В нулевом году он ещё сидел на мебельной фабрике, а через семь лет, в звании старший лейтенант запаса получил должность министра охраны. Хотя фабрика так и не отстала от Анатолия Шмаровича, и даже в министерстве его называли не иначе как «Фанерщик» или «Табуреткин».

В самый разгар раздумий в кабинет министра ворвался телефонный звонок. На столе заплясал первый по важности, красный, аппарат, на котором вместо циферблата располагалась табличка: «Прямая связь с Верховным славнокомандующим. Отвечать не позднее второго звонка».

«Вспомни его, тут и оно», — на ум Сюртукову пришла давняя народная поговорка, но в трубку заискивающим голосом пришлось озвучить иное:

— Здравия желаю, Ваше бесподобие. Чем могу быть полезен?

Отец Владимир, как любой властьимущий, до мозга костей предпочитал коленопреклонство. Но исключительно тет-а-тет. Как говорится, не для масс. При демонстрации широкой публике советниками политически грамотно оказался выбран имидж скромняги, либерала и добродеятеля.

— И тебе не хворать, Толик, — поздоровался Верховный. — У меня тут к тебе дело.

— Слушаю вас внимательно, о Несравненный.

— Толян, — начал Нитуп без прелюдий. — Вот мы изначально как договаривались? Одиннадцать процентов от бюджета, как у всех, а ты чего? Мало того, что двадцать себе в карман кладёшь, так мне ещё добрые люди рассказали, что любовница твоя, эта. как её. Педрильева Женька, госимущество за копейки продаёт. И генералов матом кроет. Непорядок.

— Как продаёт?! — пропустив тему с процентами и генералами, удивился Шмарович. — Ваше обалдение, я не в курсе.

— Да ладно, хорош со мной в дурку-то играть, — выпалил Владимир. — Я же в Фиктивной Службе Бездельников без малого десять лет оттрубил. С подобным опытом можно и предсказывать без проблем научиться.

Толик замолчал. А вдруг пронесёт.

— В общем, расклад следующий, — продолжал Вовкович, не любивший пустотелые беседы за жизнь. — С министра придётся тебя убрать, да и на дамочку твою, скорее всего, дело заведут.

— Ваше офигительство, — взмолился Табуреткин, — а нельзя без шумихи-то?

— Уже нельзя, — отрезал император. — Спалились вы. По-чёрному спалились. Тёлочка твоя в тринадцатикомнатных палатах живёт. Да и ты тоже не сильно шифруешься.

— Так у Женечки же четырёшка стандартная, Ваше поразительство, — вторая буква в слове «поразительство» была произнесена своеобразно, между «о» и «а», но оппонент этого не заметил.

— Толюня, лапшу можешь для журналюг оставить, — предупредил Самый-самый. — То, что она там стены посносила и получила пятидесятиметровые комнаты, сути не меняет. Вы хоть бы не борзели по-чёрному, ведь народ возмущается, хочет справедливого суда над казнокрадами и всё такое.

— Да что вам это тупое стадо баранов, Ваше упоительство? — не понимал министр.

— Бараны не бараны, а революция мне ни к чему, — учил азам политики Верховный. — Забыл семнадцатый год прошлого века? А история, подлюка, имеет свойство повторяться. Да ты рубашку-то не рви. В Сибирь своих не шлём. Просто Педрильева побудет какое-то время под домашним арестом, а там что-нибудь придумаем.

— То есть у неё даже время на магазины будет? — обрадовался Сюртуков силе блата. — Это здорово, Ваше грациозие. Без новых шмоток Женюшенька не выживет.

— Будет, будет, — подтвердил первый Начальник Царства. — Хотя бред, конечно. Мы тут экологам за попытку залезть на буровую платформу пиратство припаяли, пятнадцать лет колонии, между прочим, светит, а у вас счёт на сотни миллиардов бюджетных денег идёт.

— Ну они же на святое замахнулись, Ваше шикарство. На кормильцев наших — тётушку Нефть и дядюшку Газ.

— Это-то да, — согласился Командующий. — Не поспоришь. Только мздоимцев и казнокрадов у нас на дух не переносят, хоть и мечтают все попасть на ваши должности. В любом случае, собакам требуемо хоть кость бросить, а посему тебе тоже дельце состряпают.

— За что? — воскликнул Шмарович, но тут же спохватился: — Какое дельце, Ваше ослепительство?

— Да, не парься, Толик, — остудил Главный. — Ничего сурьёзного. Помнится мне, ты за счёт военного бюджета к даче зятя дорогу проложил, пятьдесят шесть «лямов», между прочим. Вот, пожалуй, его и оформим.

— Так я не знал, что это его дача, Владимир Владимирович, — зачем-то начал оправдываться Фанерщик. — Кроме того, Ваше роскошество, письменных приказов я не давал, только устные.

— Толя, завязывай с «дуркой». Затянешься, потом и с детьми начнёшь в неё играть. Штука архизаразная. А про фишку с устными приказами уже всему миру известно. Классику жанра даже в прокуратуре читают.

Министр охраны затих. Какой-то бред. Ведь и ежу понятно, что отец Владимир оснащён всевидящим оком, тем не менее на очевидные вещи мозг продолжает рожать нелепые оправдания. Может, и правда любимая игра большинства военных приводит к дегенерации? Надо завязывать.

— В общем, ты там не переживай, — продолжал беседу Отец, смягчив голосовые связки. — Сделают тебе какую-нибудь плёвую статью. Ну, скажем, халатность. Это, конечно, если следователь тебя дома в халате застанет. Ну а если ты в труселях будешь, то уж только на «трусость» потянешь.

Командующий и Сюртуков одновременно рассмеялись. Все знали, что когда Верховный шутит, требуется ржать в унисон. Один из немногих принципиальных бзиков ВВ Нитупа.

— И какова цена вопроса, Ваше чудесие? — смиренно отозвался министр.

— Да мелочь какая-то, — махнул рукой Правитель. — Где-то порядка ста тысяч штрафа, не больше. И то есть подозрения, под амнистию попадёшь.

— Расхитительно! Замечтательно! Приразломно! — расслабился Табуреткин, забыв упомянуть превосходную степень Его высочества. — А по какому поводу, кстати, амнистийка?

— Да день рождения Конституции. Типа, головной Закон и всё такое.

— Понятно, — казалось, Толик задумался и во второй раз забыл лизнуть Командующему. — А с работой что?

— Слышь, Фанерщик, ты с кем разговариваешь? Ничего не попутал? Или у тебя мигалку отобрать, дабы соображал веселее? — Отец Владимир жутко не терпел потерю субординации.

— Извините, пожалуйста, Ваше загляденство, — Сюртуков аж привстал со стула. Без мигалки на крыше автомобиля он вообще не представлял себе, как возможно передвигаться. — Такого больше не повторится, о Зашибительный.

— Так-то лучше, — расплылся в добродетели Славнокомандую- щий. — А про работу не переживай. Поставим тебя директором «Русь-технологий», можешь даже туда и не ходить вовсе.

— Спасибо, Ваше лучезарие! — Шмарович чуть ли не целовал трубку.

— Ладно, ладно. Сам вас чертей распустил, теперь вот плоды пожинаю. Добротой моей пользуетесь, — устало подытожил Предводитель. — Только впредь, смотри мне, без закидонов.

— Так точно, Ваше мудрословие! — отчеканил подопечный и после того, как Верховный положил трубку, тихо выдохнул (а вдруг прослушка), прикрыв рот ладонью: — Иди ты у попу, Ваше мудозвоние.

Вызов № 60 ПРО ОРГАНЫ

Я мзду не беру. Мне за державу обидно.

Х/ф «Белое солнце пустыни»

Действительно, как предсказывал министру Верховный славнокомандующий, так всё и вышло. Кость народу кинули, виновных постращали для огласки, и вроде все довольны. А если и всплывали протестующие, то их быстренько и кучно запирали в камеры. В начале XXI века в нашем Царстве Органы заправляли всем (под Органами я сейчас не имею в виду печень или почки какие), и отец Владимир, выходец из ФСБ, являлся гарантом данного безобразия.

На самом деле, система Неправосудия состояла не только из вышеуказанной конторки. Нет. В Органы, как правило, входили: Суды-Туды всех инстанций, МВД (Министерство высших дубин), ФСО (Фуфловое сообщество охранников), ФСИН (Федерация самых измученных надзирателей) и даже МЧС (Министерство чрезумопомрачительных случаев).

Все перечисленные структуры трудились слаженно (настолько слаженно, что автор даже пускает мыслишку о написании отдельной книжонки по данному поводу), но лидером ежегодно оставалось МВД, а точнее — милиция. Раньше милиция называлась полицией, но после того как широкую известность получила шутка насчёт лиц: милиция — милые лица, а полиция — подлые лица, Верховный жрец решил срочно провести реформу по смене названия. И вот, ближе к десятому году таблички на отделениях полиции поменялись на созвучные. К сожалению, окромя вывески в обсуждаемой структуре, всё осталось на своих местах. Люди в погонах продолжали бесчинствовать, и если спросить у любого жителя Царства, с чем ассоциируется упомянутый Орган, то самый распространённый ответ: «мафия». Однако, окажись вы даже в штате описываемой конторки, это никоим образом не даст полной гарантии вашей личной безопасности. Может, кому-то покажется удивительным, но и в милиции встречаются нормальные работники. Правда, здесь как у военных — нормальных стараются долго не задерживать. Имидж портят.


Михалыч дежурил в выходной. Дежурил тихо и никого не трогал. В выходной вообще хорошо поработать. Мало больных, двойная оплата. Мелочь, конечно, но всё же двойная мелочь. А если выходной приходится на майский праздник, то оплата может стать тройная. Ведь именно первого мая 2008 года и дежурил наш товарищ.

Первый пациент поступил лишь перед обедом. Ровно в полдень в кармане задребезжал телефон. Звонила заведующая кардиологией, Лазурева Екатерина Дивановна (однофамилица завполиклиникой, но диаметрально противоположный человек):

— Здравствуйте, Михаил Сердеевич, — поприветствовала она коллегу. — Говорят, вы сегодня дежурите?

— Добрый день. Да, выпало такое счастье, — не стал отрицать товарищ.

— У меня к вам просьба. Там мальчик, двадцати семь лет от роду, самотёком поступит. Алексеем зовут. Госпитализируйте, пожалуйста, на кардиологию.

— Хорошо, нет проблем.

— Спасибо, — поблагодарила Екатерина Дивановна и повесила трубку.

«Такой молодой и на кардиологию. Не люблю я этих блатных. Наверняка от работы косит», — думал Михалыч, ожидая пациента, хотя завкардиологией пользовалась у него большим авторитетом.

Вскоре прибыл блатной. Таким, по крайней мере, он казался до тех пор, пока ему не сняли ЭКГ. Наш академик, завидев плёнку, ужаснулся: ритм сумасшедший, комплексы сердечных сокращений жуткие, да и ишемийка кое-где проглядывалась. Вскочив с дивана, Сердеевич побежал в смотровую, допрашивать больного. Ведь анамнез, как говорят, половина диагноза.

— Ну, Алексей, вы даёте. Честно сказать, я встревожен. У вас достаточно юный возраст, а кардиограмма, мягко говоря, не идеальная. Вы что, много курите? — Наш товарищ рефлекторно принюхался.

— Нет. И не думал, — ответил пациент.

— Наркотики, может? Травка какая, порошочек?

— Никак нет. Даже не пробовал.

— Девочки табунами? Бессонные ночи?

— Откуда? Одна супруга. Чаще утром.

— Может, умер кто? — академик решил зайти с иного фланга.

— В смысле? — не понял больной.

— Ну психотравмирующих ситуаций в последнее время не было?

— О-о-о, — протянул сердешный. — Этого добра у нас навалом.

— Расскажите поподробнее, — попросил Михалыч. — Я не тороплюсь.

— Да, пожалуйста, — охотно отозвался Алексей. — Это всё работа. В Органах я тружусь, понимаете? Следователь по уголовным делам. Служба крайне нервная. А тут попался ко мне один блатной. Ну, мне и намекнули: не заводи, мол, дела. Легко сказать: не заводить, если человек криминалом насквозь пропах. Да и я, грешным делом, привык по совести работать. Взяточников не терплю, да и по указке никогда ничего не делаю. В общем, парень там со связями оказался, и вот теперь уже на меня дело шьют. Подлатаю, может, у вас здоровье и сдамся, а то в Органах тенденция: заключённых не лечить.

— Ничего себе история, — присвистнул Михалыч и перешёл на «ты». — Подлатать-то запросто, только ты не боишься, что они тебя найдут?

— Не то слово. Беззаконие — самый страшный дядька.


После беседы Алексея осмотрели, прослушали и пропальпировали. С длинным листом назначений пациент выходного дня оказался направлен на отделение. В больничку потекли новые клиенты. О честном следователе наш товарищ вскоре позабыл. По крайней мере, на несколько ближайших дней, до пятницы.

В последний рабочий день Михалыч вновь встретился с Алексеем в приёмнике. Только на сей раз молодой пациент шёл не один. Его сопровождала пара сотрудников в форме и железные «браслеты», защёлкнутые на запястьях.

После всего случившегося академик долго не мог выкинуть из головы историю с Органами. Не каждый день из больницы беспардонно увозят твоих подопечных. Вскоре факт именно такого увоза подтвердили и адвокаты, зашедшие в приёмный покой за справочкой.

— Нам для суда нужна справка, — обратились они к Михалычу, — что Алексей находился у вас на лечении.

Они, может, обратились бы ещё к кому-нибудь, но, как вы поняли из предыдущих глав, медиков в нашем Царстве, а тем более в бесплатной больничке, категорически не хватало.

— А-а-а, мученик Алексей, — протянул наш товарищ. — Конечно, напишем. Дайте лишь минутку. Кстати, как он там?

— Сидит, — признались адвокаты. — Да дело чистой воды заказуха. Мы когда пришли на слушание об избрании меры пресечения, судья уже держал готовое решение! Мы предоставляли документы, что его забрали из больницы, но в протоколе задержания значится: с рабочего места. И Фемида поверила коллегам Алексея.

Академику оставалось лишь вздыхать. Он находился в некотором шоке. Одно дело, когда где-то кого-то просто так арестовали. Другое дело, когда у тебя на глазах. Неужели можно любого человека преспокойно закрыть? Столь смелые догадки поспешил озвучить один из адвокатов.

— Да, к сожалению, мы живём в таком времени, когда нет надобности подбрасывать наркотики или фабриковать улики. Заводи дело, сажай человека и всё. Даже если он года через два-три выйдет, пока все суды-туды пройдут, своё он сполна получит.

— А компенсация? — рефлекторно вырвалось у Михалыча, хотя и дураку было понятно, что потерю Свободы восполнить невозможно.

— Тридцать рублей за койко-день за решёткой? Хороша цена произвола. Да и если даже тыщу. Платится ведь это при помощи нашего с вами бюджета, а не из личного кармана тех нечестных следователей, прокуроров и судей.

— И не говорите, — осунулся академик. — До чего докатился человек. А ведь я их лечу! Ладно, киньте мне списочек на стол. Вдруг свидимся. Земля-то круглая.

Адвокаты написали должности и фамилии участников дела и уехали. Михалыч не думал мстить, что вы. Злоба, месть и зависть — прямые пути к саморазрушению. Просто, если судьи нарушают старое правило о равенстве, то почему по отношении к ним его должны соблюдать медики?

Прошёл год. И вновь товарищи правозащитники побеспокоили нашего академика. Они попросили его прийти на заседание и дать показания насчёт госпитализации. Михалыч охотно согласился, и вот в конце ноября десятого года он явился на заседание. На пороге районного суда академик высказал знаменитую фразу из фильма «Кавказская пленница»: «Да здравствует наш суд, самый гуманный суд в мире!» Ему никто не ответил. И даже статуя Фемиды, встречающая всех на входе, была уже не та, что вчера. Повязка съехала с глаз и прикрыла грудь. Вместо повязки на переносице нагло распластались очки. Даже не очки, а очищи. Такие, знаете, бинокли. Стократное увеличение. Хотя выделялись не только очки. Второй достопримечательностью статуи оказались весы. Хранившие когда-то равновесие, в наши дни они сильно перекосились, и одна чаша болталась у коленки.

На заседании академик дал ровно те показания, как всё происходило в реальности, а не так, как намалевали в протоколе. Пациент Алексей сидел за решёткой и, похоже, твёрдо сознавал, что если и прозвучит оправдательный приговор, то полтора года взаперти ему вряд ли кто-то возместит…

Хотя оптимистичных иллюзий никто из присутствующих не питал.

Система же работает.

Честного следователя не оправдали.

Вызов № 61 КРУТАЯ ПЕРЕМЕНА

Только не надо ничего писать

и фотографировать не надо.

Я прогуливаю, к вину пристрастен,

и мой дедушка был на оккупированной территории.

Х/ф «Влюблен по собственному желанию»

Разумеется, чаще всего на Свете выделяются всего три основные вещи, которые способны изменить личность до неузнаваемости. Это поезд (если вы не успели перебежать через рельсы), солнышко (когда кто-то откинулся, и его долго не отвозили в морг) и сам человек (бесконечность вариаций). Это когда речь идёт о наружности. Ну, а если говорить о морально-этической стороне личности, то её преображения предопределяют тоже три основные вещи. А именно: деньги, власть и зависть. Они портят людей настолько, что мама не горюй. Но ежели вам не повезло и вы лишены всего вышеперечисленного безобразия, то попрошу не расстраиваться. Ведь имеется ещё одно средство, дабы успешно поглумиться над своей персоной и ввести-таки нормальную личность в состояние полной деградации. И средство это проверенное.

Жил-был хирург интеллигент. Грамотный специалист, светлый характер. С пациентами исключительно на «вы» (но не как у военных: ВЫдеру, ВЫе… и ВЫсушу). Наоборот. Беспардонно вежлив с персоналом. Никогда не орал и не позорил себя. Ну и, разумеется, не пил. Ни грамма. Даже любимого всеми подводниками красного сухого тоже ни-ни. В общем, полный интеллигент.

Но однажды случился отпуск. Как говорится, извини, работа, море ждёт. И сколь ни упирался наш интеллигент, а ему всё же купили путёвку, билет на самолёт и проводили в аэропорт. До сего дня не летавший хирург, осознав неизбежность посещения воздушного судна, здесь же напился. Иных способов побороть аэрофобию у него, ровно как и у остальной медицины, не нашлось.

В воздушном судне после небольшой встряски, отчего усилилось действие алкоголя, интеллигент превратился в аморала. Раз — и всё. Как пишут в классике: был человек, и нет его. Конечно, приставать к стюардессам док себе не позволил, ровно как и ломиться в кабину к пилотам с просьбой порулить (ну, что вам жалко, что ли?) не стал. Но зато начал нудить всем и каждому: «Я — хирург! Могу всех прямо здесь прооперировать». Люди смеялись, хватались за животики, но на оперативное вмешательство спешить не торопились. То ли высота (близость к Богу), то ли отсутствие наркоза (не исключены болевые ощущения), но услугами хирурга ни один человек не воспользовался. Видя, что поработать не удастся, интеллигент позволил себе расслабиться. Тем более, что впереди разложились две девушки приятного вида сзади. Смастерив улыбающееся лицо, хирург просунулся к женскому полу и сразу перешёл на «вы». Только теперь как у военных.

— А я тебя щас вы… — прямо заявил он одной из них, пропустив в знаменитой последовательности первое и последнее действие (выдеру и высушу), что на нормальный язык переводится как «немедленные интимные отношения».

Девушка растерялась, покраснев для приличия, а её подруга в шоке повернулась к грубияну, глазами пуская самые гневные молнии.

— А тебя, — признался хирург соседке, — даже за деньги не буду.

Дальше — точно по сценарию. Девушки хором сказали «Хам!» и отвесили по звонкой ладошковой пощёчине. Остаток полёта прошёл без эксцессов.

После поездки интеллигент наотрез отказался прикасаться к спиртному. По крайней мере, ещё один раз.

Праздновали девяностолетие заслуженного хирурга больнички. Работающего хирурга, что не могло не вызывать уважения. Шли разговоры о превалирующей части населения, которая уже в шестьдесят-то плохо двигается, а тут наш. И без маразма. Нет, подобное точно нужно отметить. Сильно отметить.

Праздновать начали ещё в ГБ. Накрыли столы, раскидали посуду, напитки и сервелат. Врач-интеллигент, конечно, поздравлял юбиляра, но первые три тоста встретил морсом. И тут ему налили. Док отмахнулся и сказал: «Я же не пью. Мне нельзя пить. Помните самолёт?» Но тот, кто наливал, в том путешествии не был. И глобальной перемены не увидел. Поэтому вместо того, чтобы оставить хирургу брусничный напиток, человек изобразил умоляющий взгляд и прошептал: «За здоровье-то. Рюмочку». Интеллигенту не осталось выхода, и тогда он со словами: «Я вас предупреждал» принял, так сказать, на грудь. Потом ещё. И ещё. В общем, когда знающие его близко люди заметили, что в руках у товарища далеко не морс, было уже поздно. Превращение состоялось, и стало бессмысленно искать того парня, что настоял на рюмочке за здоровье.

Однако если бы праздник закончился там, где он начался, — это было бы полбеды. Но, Такое событие не могло финишировать банальной пьянкой. Ни в коем случае. И действительно, суперюбилей завершался грандиозным концертом, заказанным местной администрацией (надо же деньги бюджетные осваивать) в помещении БКЗ.

Итак, поехали в БКЗ (Будто какой-то зал) на концерт. Ну поехали и поехали. Ничего особого. Стандартный маршрут от больнички. Сначала плывём по Московскому, затем пикируем на Лиговский и, немного потолкавшись перед площадью Восстания, маршируем по ступеням здания БКЗ. Однако мочевой пузырь интеллигента не рассчитал продолжительность поездки. И вот, почти в конце пути, перед распластавшимся через треть города Обводным каналом, рецепторы внутреннего сфинктера стали вызывающе импульсировать. Импульсировать, несмотря на удалённость, прямо в головном мозгу. Бум, бум, ЗВЯК!!! И обычно терпеливый хирург, который даже с операции по данному поводу не сбегал, встал и на весь салон доложил:

— Остановите мне поссать. Вон, у дерева.

Остановили. Справили нужду. Отряхнулись. И даже ширинкой ничего не прищемили. После «ритуала» интеллигент вернулся в автобус. И тут он заметил её. Внучку. Юбилярову внучку. Разумеется, она благоухала красотой, и изменившийся ещё в больнице хирург, вслух пообещал:

— Я тебя щас вы…

Конечно, как и в случае с самолётом, не стоит думать, что даже чрезмерно захмелевший врач мог беспардонно сказать девушке «выдеру» или «высушу». Всё же семилетнее медицинское воспитание — оно уже в крови. Ясно-понятно, что и на сей раз, интеллигент выбрал среднее значение в вопросе общения «на вы». Другими словами, он вновь дал гарантии вступить с девушкой в самые близкие отношения.

Юбиляр в шоке. За девяносто лет он даже по телевизору не видел столь вопиющего хамства (потому как днём ТВ не смотрел. — Примеч. авт.). Сидит в оцепенении, за внучку волнуется. Хирург-то бугай, а она девушка хрупкая. Знающие люди, не дожидаясь, когда день рождения перейдёт в похороны (а от подобного безобразия удар любого хватить может), успокоили заслуженного:

— Да вы, Дмитрий Степанович, не обращайте внимания, — вмешалась старшая медицинская сестра. — Он у нас всегда так проказничает, когда спиртного хлебнёт. Поэтому и не пьёт…

Вызов № 62 СПИХОТЕРАПИЯ

До поступления в нашу клинику больной

проходил обследование у инопланетян.

В выданной ими справке написано:

«Билет автобусный, проезд в один конец».

Из анамнеза

Когда человек вот так, резко, меняется, это сразу заметно практически всем окружающим. И тогда они, окружающие, начинают на возникшие изменения реагировать. Одни машут рукой, мол, подождём, пока протрезвеешь, и всё пройдёт. Другие, если человека изменили деньги, пережидают, когда кончится звёздная болезнь и исчезнет дурь от излишка хрустящих купюр. Ну а третьи вовсе хоронят личность, если речь идёт о влиянии власти. Здесь, как правило, возникают практически необратимые личностные превращения.

Однако рождаются порой случаи, когда даже ОЧЕВИДНЫЕ изменения остаются незаметными. Многими незаметными.

Городская поликлиника. Будний день. Приём. В коридорах толпы маразматичных больных, которые вместо психиатра пришли к терапевтам, неврологам и хирургам. Бабульки (а некоторые по характеру уже и в сорок бабульки) занимали друг за другом очередь и обсуждали свои прошлые и будущие анализы. Те, кто оказался в конце очереди, пришли к поликлинике перед её открытием. Лидеры же списка обивали двери медучреждения задолго до начала работы медиков.

Молодая барышня, девятнадцати лет от роду, государственными заведениями не пользовалась. Она и в очереди-то никогда не стояла. Даже в ночной клуб или музей (такие две противоположности). Поэтому, зайдя на хирургическое отделение, она несколько оторопела. Коридор был усеян пенсионерами наглухо.

— А как мне к доктору попасть? — наивно поинтересовалась она.

— Очередь занимаешь и попадаешь, — раскрыл ей план действий какой-то дед.

— Но у меня живот. — попыталась обратить внимание на своё состояние девушка, но оказалась перебита другим старикашечкой.

— У всех живот! Я крайний, за мной будешь, — и он плюхнулся на последнее свободное место.

«А-а-а, попался! — возрадуется придирчивый к словам читатель, весьма скрупулёзный тип. — К поликлиническому хирургу в понедельник, при полном аншлаге, и оставалось одно свободное кресло в коридоре? Что же это за правдивая повесть?» Оно, конечно, может, и не оставалось бы. Ведь всем известно, что планирование сидячих мест никоим образом не учитывает число посетителей или хотя бы размеры заведения. Чаще всего такая зависимость вытекает из того, сколько можно украсть. Поэтому если в проекте прописали тридцать посадочных мест, то при двухсотпроцентных откатах наяву их будет десять. И хирургическое отделение в данном вопросе никак не выделялось. Но свободное кресло действительно не вымысел. Его существование стало возможным благодаря толпе, стоящей непосредственно у двери врача. Той толпе, что судорожно боится пропустить кого-либо без очереди. Той толпе, что фразы вроде «Мне только к медсестре» или «Я медицинскую карту забыл» знает наизусть и по подобным мотивам никого не пускает. Доброй толпе человек в двадцать. Им даже сидеть неудобно. А вдруг кто проскочит. Именно стараниями этих светлых людей и существуют в наших поликлиниках свободные места на скамеечках. Дверь врача они охраняют надёжно. Настолько надёжно, что человек, даже реально пришедший к сестре или за медкартой, пробиться сквозь толпу не в силах.

Девушка заняла очередь. Сперва отстояла, а затем и отсидела её. Несмотря на вал клиентуры, к хирургу она попала не в самом конце приёма. Ведь доктор имел грандиозный опыт (в работе с массами). За час до конца смены он-таки принял ту нежную и юную, что впервые прошла через очередь.

Девушка зашла в кабинет и отдала свою карту со статталоном медсестре. Хирург восседал за столом, дописывая историю болезни предыдущего пациента, который покинул его тремя людьми ранее. Не отрывая глаз от писанины, доктор спросил:

— На что жалуемся?

— Живот у меня болит, — жалобно протянула пациентка и, сделав вдох, попыталась что-то добавить, но врач её перебил:

— Внизу болит? Справа?

— Ну да, внизу. Только.

— Понятно. Значит, аппендицит, — вслух огласил хирург и дальше продолжил разговор уже сам с собой. — А аппендицит — прерогатива ответственных людей. А где у нас ответственные люди? Так точно, в больничке. Туда и спихнём.

— Что сделаете? — не расслышала пациентка, так как про «спихнём» врач пробормотал совсем тихо.

— Отправим в стационар, — расшифровал «писатель», который всё ещё рисовал иероглифы в карточке предыдущего больного.

Нужно передать вас в самые ценные руки. Крайне ценные. Бесконечно ценные.

— Так. — попыталась вновь что-то заметить девушка, но хирург без паузы продолжал вещание:

— Зиночка, выпишите направление в Костюшко, с аппендюком, — обратился он к медсестре и, впервые взглянув на пациентку, закончил: — Можете подождать в холле. Сейчас за вами «скорая» прибудет.

Девушка села в коридор. Через пять минут медсестра вынесла направление. Ещё через двадцать нарисовались «скорики». Увидев единственного посетителя с бумажкой в руках, медики спросили:

— Вы с животом?

— Я, но..

— Аппендицит, что ли?

И, не дожидаясь ответа:

— Пройдёмте.

Пошли. Сели в транспорт. Поехали в ближайшую больницу на улице Костюшко, дом 26. В приёмнике сдали, расписались и уехали. Вот и всё. Конец.

Стоп. Забыл написать про финишную прямую. Финал сей истории до безобразия прост. Мимо, как и положено, проходил дежурный хирург. Он-то и увидел нашу барышню. Одну-одинёшеньку. Без истории болезни. А когда увидел, спросил:

— Аппендицит?

— Да, — покорно согласилась барышня, которая уже поняла, что медикам видней.

— Ну, ну, — заключил ведущий хирург и позвонил в гинекологию. В общем, спустя десять минут девушка благополучно родила этот «аппендицит». Пусть и называли его Дашей.

Вызов № 63 НЕВЫГОДНО

У каждого врача есть своё маленькое кладбище.

Вопрос лишь в том, какое оно по счёту.

Пятый закон медицины

Шёл разговор о жизни. Разговор шёл не простой, и становилось понятно, что практически все люди делают что-то ради тех или иных жизненных благ. Одни по собственной воле делают, другие, так сказать, по принуждению.

— А мы чем хуже? — вопрошал врач высшей категории Александр Павлович (он же Палыч) своего приятеля Максима Петровича (он же Петрич), имеющего самое непосредственное отношение к медицине.

— Да ничем, я думаю, — соглашался приятель, действующий инженер электросетей. Вышеупомянутое отношение к медицине он подтверждал тем, что регулярно болел. — Полагаю, вы даже лучше.

— Днём я работаю в бесплатной казённой поликлинике, — продолжал на своей ноте врач, — и осознаю, что лечить здесь качественно невыгодно. А не качественно — это уже похоже на каЛечить.

— Ну, разумеется, — понимающе закивал Петрич, — с такими-то зарплатами какое может быть лечение.

— Нет, скорее всего, не разумеется, и дело даже не в зарплатах, — махал руками Палыч, — вся штука в том, что мне, как участковому терапевту, гораздо выгоднее побыстрее толпу народу тупо принять для «галочки», и дело с концом.

— В смысле, побыстрее принять для «галочки»? — изумился инженер.

— Ну, вот смотри, — рисовал ситуацию в воздухе медработник. — У меня по плану двадцать человек на приёме и шесть на вызовах.

Можно и больше. Главное — не меньше. И если, допустим, я добросовестно лечу людей на своём участке, то они, соответственно, реже болеют. А раз реже болеют, то ко мне, следует полагать, станет меньше обращений. Ну а это прямой путь к несоблюдению плана. А он есть! План этот. И за его невыполнение можно и с руководством повидаться, и премии лишиться.

— Да ладно! — восклицал приятель-инженер. — Прям-таки с руководством?

— Именно так, — подтверждал Палыч. — Нормы-то попраны. Но и свидание с начальством невелика трагедия. Да и премии, скажем честно, у нас и так не положены. Где-то, скорей всего, их начисляют, но к нам они не спускаются. Так что и этим манёвром нас не запугаешь. Просто в любом случае на вопрос соблюдения плана руководство тебя всё одно додавит. Без плана ведь никуда. Так что если мало обращений, то их, кровь из носа, необходимо добирать. И здесь, дабы не бегать по улице зазывалой, великолепно помогают так называемые активы. То бишь это значит, я должен снизойти в картотеку, найти там каких-нибудь старых пациентов со своего участка, припасть к регистратору, чтоб она выписала статталоны (а с той стороны тебя сверлят глазами милые посетители) и ещё дозвониться до всех якобы пришедших к тебе больных на предмет их живости. После подобных кульбитов остаётся лишь записать псевдовизит в карточку и вернуть всё это безобразие обратно в архив.

— Как-то шибко сложно.

— Не то слово. И самая большая проблема здесь — дозвониться. Они же не сидят у телефона в ожидании звонка участкового эскулапа. А дозвониться нужно. Обязательно. Тут у нас врача-терапевта так взгрели сверху, когда она, не позвонив, написала визит к бабке на дом, а та бабка уж как с месяц за Южным кладбищем числилась. Шуму было, что ты.

— Дак как теперь… не лечить, что ли? — робко высказал предположение Максим Петрович, очевидное для всех правительственных и начальствующих структур.

— Так точно, приятель, — весело похлопал его по плечу товарищ. — Мне выгоднее пробежать по адресам и поставить ту самую «галочку» о посещении пациента. Вроде как наскальная надпись: «Здесь был Вася». А если я хотя бы половину моего контингента вылечу, то с планом меня задолбают.

— Ладно, — махнул рукой инженер, — с бесплатными понятно. Бред, конечно, но понятно. А с платными-то клиниками что не так? Там же, кажись, нету плана?

— Да, плана нет, — согласился доктор и сразу противопоставил: — Но выгоду им никто не отменял.

— В смысле?

— В прямом. Смотри. Если это платная клиника, то откуда им ещё, спрашивается, денег взять, как не с пациентов. Бюджет же их не кормит. А следовательно, и врачи практически поголовно на проценте от приёма сидят. Поэтому здесь требуется лишь немного подлечить больного, так сказать, сделать не слишком стойкую ремиссию, дабы клиент к тебе в любом случае вернулся. В Царстве даже поговорка соответствующая родилась. Она открыто говорит: «Бери, пока болит». И заметь, я ещё молчу про придуманные диагнозы.

— И как же быть? — по-детски поинтересовался Петрыч.

— Да весьма просто, — подытожил Палыч. — Профилактикой нужно заниматься. Профилактикой. Вот один широко известный император платил своему врачу лишь тогда, когда был здоров. А как заболевал — сразу уменьшал жалованье до нуля.

— И всё? — хмыкнул инженер. — Так профилактика же проще пареной репы. Что же ей не заниматься?

— Проще-то проще. Только, как доказывает практика, народ сам не стремится стать здоровым.

— Это как?

— А вот так.

Вызов № 64 ПРОФИЛАКТИКА

Соблюдает дня режим Джим,

Знает спорт необходим Джим…

…и даже опытный пират

будет встрече с ним не рад…

М/ф «Остров Сокровищ»

Наш товарищ, академик Михалыч, разумеется, не мог существовать на одну больничную зарплату. Никак не мог. Нет, если бы он жил на отделении, то ему хватило бы. И даже появилась бы возможность пару-тройку раз в музей сходить или на экскурсию съездить. Но у товарища дома находилась жена, которой требовался не только Михалыч сам, но и ещё другие осязаемые блага. В общем, недолго думая, наш академик устроился врачевателем в частную клинику.

В частной клинике работалось хорошо. Чисто, аккуратно, зарплата, которую можно назвать зарплатой, а не подачкой. Всё чин по чину. И даже истеричная медсестра Люся-Обморок (кличка от главврача) с администратором Викой-Генеральшей (уж столько амбиций) никоим образом не могли испортить приятный дух работы в клинике. Да их вскоре и уволили обеих напрочь. Но я сейчас не о сотрудниках. Хочется упомянуть пациентов. Вежливые, спокойные, а главное — понимающие. Это тебе не энцефалотичные бабки с маразмом крайней степени тяжести, которым уже не объяснить, что в «здоровом теле — здоровый дух и наоборот». Нет. Эти нормальные. Со светлыми головами. Ведь только минуло сорок. Какие уж маразмы? По крайней мере, так казалось поначалу. Ведь их относительная молодость никак не указывала на бесповоротные изменения в голове.

Чаще всего на приём приходили люди в районе сорока-пятидесяти лет, с начинающейся гипертонией, беспокоящим хондрозом и общей вялостью. Они жаловались на голову, межрёберную невралгию и идиота начальника. Потом, конечно, извинялись, утверждая, что про начальника сорвалось. Мол, понимаем, к здоровью рабочие проблемы отношения не имеют, но уж шибко беспокоит. Академик успокаивал, напоминая, что все болезни от нервов. Затем он пациентов осматривал, пальпировал, прослушивал, после чего неожиданно спрашивал:

— А двигательная активность есть в вашей жизни? Спортом занимаетесь?

Больные смотрели удивлённо и отвечали:

— Какая ещё двигательная активность, когда я пашу, точно лошадь.

И тогда Михалыч долго и упорно объяснял, что под лежачий камень вода не течёт. Ведь когда человек не занимается спортом, то скелетные мышцы и мышечный слой в стенках сосудов атрофируются за ненадобностью, и вся нагрузка ложится на сердце. А оно-то не казённое. Кроме того, из-за ослабленных мышечных волокон в сосудах они испытывают перерастяжение и, как следствие, пытаются рефлекторно спазмироваться, что и приводит к повышенному давлению. Более того, раз страдает кровоток, то и доставка кислорода к внутренним органам тоже нарушена. Лекарства, конечно, в какой-то мере решают данную проблему, но лишь частично. Панацейных таблеток нет. И, скорее всего, не будет. А вот побочный вред от фармакологии известен. Ведь всем понятно, что лекарства одно лечат, а иное калечат.

В итоге, когда пациент согласно кивал головой, наш академик писал препараты (по минимуму), назначал анализы и обследования (если имелись соответствующие показания) и в конце бросал две рекомендации: бассейн и физзарядка. Пациент, кланяясь, уходил и…

…Жаловался. Руководству. Мол, доктор нам выписывает мало лекарств…

Вскоре об этом узнал и он сам.

Михалыч весьма удивился данному известию.

— Я же объяснял, — возмущался он, надувая щёки. — Я же разжёвывал, ну как так-то?

— Ну, Михал Сердеевич, не расстраивайтесь. Хотят жрать таблетки пачками, пускай едят. Вам что, жалко, что ли?

— Эх, — махал товарищ рукой и выписывал, как хотели, пачками.

Клиенты радовались, прыгали галопом и кушали таблетки.

Лишь редкий случай, когда мощный список лекарств перебивался жалобным восклицанием пациента:

— Ой, доктор, а чё так много-то?

И здесь Михалыч понимал: «О! С этим пациентом можно поговорить!» И говорил. Остальные пили химию, лежали на диване, стояли на работе и маразмировали. А что? По-другому никак.

Вызов № 65 ПЛАТНАЯ ПОМОЩЬ

Когда доктор сыт, то и больному легче.

Х/ф «Формула любви»

Не всегда следует полагать, что раз платная медицина, то вас будут лечить. Парадокс, но вот, например, частная «скорая» частенько выступает в качестве комфортного сантранспорта и не более. Большинство медиков на ней боятся что-либо делать на вызове, поскольку, если что не так, то сразу лишают денег. Больших денег. И даже оборудование, в двадцать раз лучше чем на бесплатной «03», не меняет ситуацию к лучшему. Я вам не скажу за весь Путенбург, но дядя Слава столкнулся с подобной фобией «сделать что-то не так».

Поступил вызов: женщине очень плохо. «Хотя, нет, зачеркните, — сказали в трубке: — Совсем плохо». Наш Славик находился неподалёку, вот ему и передали несчастную. Через семь минут академик уже стоял у дверей дорого дома. Большого дома, трёхэтажного. Только вошли, как с порога:

— Наша мама умирает!

Пролетели к маме. Смотрят: с диагнозом родственники не ошиблись. «Девушка» действительно при смерти. Отлично. Хоть поработаем, а то последние четыре вызова одни маразмы. Славик ухватился за больную и давай реанимировать. Массаж сердца и мешок Амбу. Фельдшер даже нашёл какие-то препараты. Щас как вколем!!!

И тут, в самый разгар мероприятий, с кухни выползает врач платной «скорой». Он как раз заканчивал дожёвывать бутерброд с икрой и теперь мог говорить.

— А, ну раз вы тут, то мы тогда поехали, — полуутвердительно полувопросительно сообщил он.

Из-за спины показался и второй медик, очевидно, тоже трапезничавший.

Дядя Слава ошарашенно взглянул на коллег («о» читаем как «а», а «г» как «к») и резко выдал:

— А чего вы её не спасали?!

— Ну-у-у вот… как-то так, — промямлил доктор. — Я её лечащий врач, а она наша постоянная клиентка. но, как-то вот. В общем, не станем вам мешать.

На том и уехали.

Вызов № 66 ОБЫЧНЫЙ ВЫЗОВ

— Вы летчик?

— Иногда. Вообще-то я эндокринолог.

Х/ф «Мимино»

Разумеется, подобные реально экстренные вызовы диковинка. В смысле, не то чтобы выглядят как-то по-другому, нет. Просто они редкость. Встречаются не часто, и некоторые бригады за год всего лишь раз-другой их лицезреют, и всё. Чаще никак. Люди пошли не те. Либо заранее «скорую» вызывают, либо наоборот. Приезжаешь, а он уже и не тёпленький. Совсем не тёпленький. И, похоже, давно. Настолько не тёпленький, что даже родственники всю суть понимают и с глупыми запросами типа «Доктор, ну сделайте же что-нибудь!» не лезут.

«Так чем же занимаются медики на вызовах?» — спросите вы. А я вам отвечу: рутиной, рутиной и ещё раз рутиной. Одна и та же схема: подъезд, полупопица, укол. Иногда таблетка. Реже стационар (и чаще по желанию пациента, а не по показаниям). Ну, а в основном всё-таки рутина. Ежедневное однообразие или, кто привык на военный манер, нескончаемая казёнщина. Обычные, ничем не приметные случаи. Вот звонят и прямо так диспетчеру в лоб изрекают: «Хотим обычный вызов». А у них спрашивают: «Какой обычный? Самый?» А в ответ:

«Да-да. Даже врача не нужно. Тут и водитель справится». — «Понятно», — мотают головой в «ноль три» и посылают машину. Разумеется, хотя бы с фельдшером, а то вдруг чего. Здоровье всё же, вещь хрупкая.

В ту самую обычную смену на суточное дежурство заступила наша больничная медсестра Екатерина. Как и многие медики, она умудрялась совмещать стационар и «скорую помощь», где и числилась в статусе фельдшера. За уколами и полупопицами прошла половина рабочего дня. В восемь тридцать Катю по громкой связи вызвала диспетчер:

— Непоседышева, на вызов.

Фельдшер взяла чемоданчик, накинула скоряшную куртку и заглянула в диспетчерскую.

— Что там случилось, Наташ? — спросила она.

— Да, похоже, ничего серьёзного, — успокоила её коллега. — Юная девушка, первая беременность, тридцать недель, что-то дурно себя чувствует.

— Ещё больше двух месяцев до родов, — машинально повторила «Акушерство» Катерина. — А где болит-то?

— Да непонятно где, — как бы отмахнулась диспетчер. — Она просто сказала, что ощущает себя неважнецки.

— Ощущает?

— Да, последние три слова — это дословная цитата.

Ладно. Раз ощущает, так тому и быть. Как говорится, не хотите по-хорошему — будем лечить. С этими мыслями Катюша повернулась к выходу, но в последний момент спохватилась:

— Ой! Адрес-то какой?

— Твой любимый. Авиагородок. Взлётная, тринадцать..


В данном месте, вне зависимости от желания автора, требуется сделать отступление. Дело в том, что в XXI веке у города Санкт-Путенбург остались в загашнике весьма злачные места. Те места, где люди жили и понимали, что хоть и находятся они в мегаполисе, но метро им увидеть не суждено. Никогда. Их улицы и дома так спланированы, как будто кто-то специально хотел насолить населению. «Ага, щас мы их запихаем куда-нибудь», — потирали руки зловредные дяденьки. Но на самом деле ситуация выглядит банальней. Предумышленно отведённых навредить людей не существовало. Вместо них сидели обычные архитекторы. Они проектировали и даже пускали греховную мыслишку о транспорте. Но сверху им утверждали: «Вся мишура потом, сначала надо квартиры втюхать». И это тот редкий случай, когда люди, сами того не зная, употребили правильные термины. Ведь «мишура» с венгерского — не что иное, как «волосы ангела». А грамотная дорожная сеть и напоминает чем-то эти волосы. Извивающиеся линии трасс, развязки, точно кудряшки, в общем, при аэросъёмке отличная шевелюра. По крайней мере, именно так всё выглядит в заморских государствах. В нашем же Царстве, если и похожи магистрали на причёску небесного посланника, то, скорее, это будет ангел-пенсионер, причём глубокий. Так и в Авиагородке транспортная система висела одним единственным жиденьким волоском. «Стройте дома, — напоминало начальство архитекторам, — вся мишура потом». Вот и строили. Дома. А затем занимались садиками и школами. Следом поликлиниками. В общем, когда добрались до транспорта, было уже поздно. Ведь даже если человек в Авиагородке имел личного коня (стального или, пускай, деревянного), это никоим образом не могло его спасти от изнуряющей дороги в центр. Ну а вечером, соответственно, обратно.


Однако вернёмся всё же к Екатерине. Заполучив вызов, она села в спецтранспорт и направилась по адресу. Мигалка на крыше, разумеется, несколько помогла добраться до Авиагородка чуть быстрее, чем, скажем, было бы без неё. Но это всё одно не рекорд дистанции. Тридцать минут до Взлётной у неё ушло, как минимум. А вот в вопросе с домом проблесковый маячок оказался бессилен. Тринадцатое строение по нужной улице находиться отказывалось. Местные аборигены тоже, все как один, лишь удивлённо хлопали ресницами и «улетали» по своим делам прочь. Лишь помыкавшись ещё минут десять, фельдшер Катя, наконец, встретила нужного человека. Он жил в этом доме. Он же и предупредил: «Прямого подъезда к дому нет. Только ноги». Ну что ж, нет, так нет. Мы не гордые. Дойдём пятьсот метров пешком. Дошла. Ещё пять минут на поиск парадной (вот здесь уже архитекторы виноваты). Всё. Осталось лишь подняться на третий этаж. Но усталую поступь по лестнице ускорил встретившийся на ступеньках мужик.

— Ой, доктор, пожалуйста, быстрее, — напуганным голосом воскликнул он. — Там уже малыш вышел.

Катя аж подпрыгнула. Через три ступеньки сразу.

— Как малыш?! — она так ойкнула, что на слух получилось слитно: «какмальш». — Это же. тридцатая неделя. Бегом!

И медработник рванула наверх. Дверь квартиры оказалась распахнута настежь, из чего стало ясно, что медиков здесь ждут. Вбежав внутрь, наша фельдшер остановилась. Но не от ужаса при виде картины «Ползающий с плацентой младенец». Нет. Её остановили два «брата»: мрак и темнота.

— А где свет? — вырвалось у Катерины из груди.

— Так нету, — констатировал вбежавший следом мужик. — Просто недавно переехали и электричество ещё как-то не починили. Уж извиняйте.

Вошли в комнату. Уже привыкшие к темноте глаза стали различать силуэты. А в комнате с проникающим от уличных фонарей освещением даже получилось рассмотреть и детали. Докладываю цитатами. Тётка лежит на диване. Ребёнок на животе. Послед на полу. Соединяющая двух последних пуповина висит в воздухе. В целом — безобразие!

— Мне бы ребёночка посмотреть, — обратилась Катя к мужику. — Найдите свет. Фонарик какой-нибудь. Или лучинку. Да хоть свечку подержите, всё лучше, чем так.

Мужик убежал и вскоре принёс лампион. «Ой, мама родная, малыш-то синий, — всколыхнулась фельдшер. — Шибко синий. Надо спасать». И Катюша ухватилась за акушерский набор. Благо он был. «Первым делом требуется пережать пуповину…» — вновь всплыл учебник. Пережала. Но ребёнок неожиданно ухудшился. Спокойно, спокойно, не трясёмся. «…после чего сразу её перерезать», — всплыло окончание наставлений. Перерезала. И тут карапуз резко улучшился. В чём секрет? Дальше стало проще. Ведь младенец уже спасён. Катерина вызвала подмогу (самой-то страшно и небезопасно везти такой вызов) и пока ждала, начала гонять мужика. Мол, принеси то, принеси сё. Ещё и ругалась на него: медленно шевелится и должной расторопности не проявляет. В итоге, когда сдала мамашу с ребёнком и последом спец-бригаде, узнала, что мужик оказался соседом и вроде как не при делах.

Ну а муж всё ещё ехал с работы.

Что сказать?..

Авиагородок.

Вызов № 67 ИНОЕ ЛЕЧЕНИЕ

Больная жалуется на зуд во влагалище.

Полгода пользуется костылём…

Из карты «скорой»

Разумеется, поучаствовать в спасении больного или только что родившегося — это всегда увлекательно. Кроме того, возникает острое некупируемое понимание нужности тебя и твоей профессии. Чувство приятное, сердцеласкательное. Оно холит душу, и по возвращении на базу ты сидишь умиротворённо, сложа ручки, и любуешься приобретёнными навыками.

Правда, в наши дни подобные «обычные» вызовы на «03» редкость. Всё же крайне не часто люди вот так сразу и в темноте рожают.

И до клинической смерти в стенах родимой квартиры себя не многие довести успевают. Обычно и те и другие всё же загодя в больничку приезжают, что, в принципе, тоже не гарантирует кардинального влияния на ситуацию. А так, чтобы дома и прям с места в карьер, это пока ещё редкость.

Чаще наши скоропомощные вызовы связаны с недельными коликами, полумесячным бронхитом и пресловутым одиночеством. Именно одиночество в большинстве порождает жгучее желание в груди и нестерпимый зуд в заду набрать-таки заветные цифры «ноль» и «три», чтобы хоть с кем-то поговорить. И, как показывает опыт, дабы испытать одиночество, вовсе не обязательно существовать одному. И удовлетворять его можно чем-то совершенно иным. Так сказать, без слов.

После того случая с реанимированием пациентки прошла как минимум неделя. Для дяди Славы сей срок показался месяцем. И удивляться тут нечему. Несмотря на последние три бессонных дежурства, чего-либо серьёзного на вызовах не приключилось. Стандартные хронические пенсионерки, по большей части сироты наоборот. Приезду Славика, как правило, предшествовали три основных фактора: отсутствие регулярного приёма лекарств, «едим, что хотим», и лежачий образ жизни. Поэтому когда наш академик освободился в районе двух часов ночи после подобного маразматичного вызова и ему вручили неординарный случай, то дядя Слава не растерялся, сыграв во всей красе грамотно.

Итак, только наш товарищ уселся в «скорую» и открыл рот, дабы скомандовать водителю команду «Домой!», как на передней панели заверещала портативная радиостанция. «Примите вызов к молодой женщине с болями в животе на Малой Бакланской улице», — сказали на том конце радиосигнала (да простят меня физики за такую формулировку). «Есть!» — козырнул Славик и направился по указанному адресу.

Приехал. Смотрит, действительно, женщина молодая, чуть за тридцать (а дальше возраст слабого пола не растёт. — Примеч. авт.). Рядом мужчина. Последний — точно не сосед. Как минимум, супруг. Сидит и держит её за ручку.

— Так-с, — устало произносит академик. — На что жалуемся?

— Доктор, — восклицает непожилая дамочка и прямо при муже заявляет: — Вы знаете, у меня зуд. Там!

— Где там? — сразу не разумел дядя Слава, обрадовавшись, что это не аппендицит или непроход.

— Ну… там, — показала ниже пояса пациентка, — внутри.

— Прямо в самом внутри? — продолжал играть непонимающего наш товарищ.

— Ну да, я же говорю, Там…

— Ага, — без эмоций осознал Славик. — Зуд, говорите? И давно у вас Там чешется?

— Где-то дня три точно, — вспомнила клиентка.

— А гинеколога когда последний раз наблюдали?

— Года два назад, не меньше.

— Понятно. Значит у вас кольпоскабия, — безбурно среагировал латинскими терминами дядя Слава.

— Кольпо… что? — не понял супруг.

— Чесотка в дырочке, — расшифровал академик. — Старинное заболевание.

— А-а-а, понятно, — хором пропели супруги. — А оно лечится?

— Сейчас всё лечится, — невозмутимо продолжал наш дядя Слава. — Но в вашем случае есть лишь один доступный метод. Им пользовались ещё в древние времена.

— Что за метод? — в глазах супруга проявилась интрига.

— Да простой, как наша жизнь, — медик поморщился в сторону мужа. — Дайте, пожалуйста, ёршик для бутылок и кастрюльку.

Супруг достаёт требуемое, после чего Славик идёт на кухню и ставит выданный инвентарь в воду на газовую конфорку, кипятиться. Затем он долго и упорно моет жидким мылом кисти. Вслед обрабатывает их чистейшим спиртом. Ногтевые ложа украшает пятипроцентным йодом. В это время главный инструмент уже готов. Наш академик аккуратно, пинцетом, достаёт стерильный ёршик, вручает его в руки мужу и произносит знаменитую (впоследствии) фразу: «Ну что ж, чеши, коли больше нечем!»

Вызов № 68 ДОН ЧИПСОНЕ

У человека много отверстий, и возле каждого из них ожидает специалист!

Рассуждения в ординаторской

Как сложилось впоследствии, воспользовался ли супруг Славиковым методом или всё исполнил по-старинке, неизвестно. Наш товарищ оставил хозяев с раскрытыми ртами. Однако поскольку вызов по данному адресу впредь не повторялся, стоит полагать, что чем-то Там всё же почесали. И даже если ёршиком, то ничего криминального нет. В медицине, как говорится, все средства хороши. Лишь бы помогали.

А в себя-то люди и не такое засовывают. Пихают вовнутрь, что ни попадя. И не только Туда.

Нижеуказанную историю мне завещал наш опытный хирург Александр Константинович Маракевич. Честно, я и раньше с подобным сталкивался, но его случай уж слишком забавный, так что имеется рвение передать данный рассказ близко к оригиналу.

Приёмный покой нашей больнички. «Скорая» доставляет молодую девчонку восемнадцать плюс (как вы заметили, у взрослого женского населения всего две возрастные категории: первая — 18+ и вторая — чуть за тридцать. — Примеч. авт.). Клинически выглядит классическая непроходимость: брюхо горой, плещет кишки и стула нет. На коже ровненький рубец в полживота и ещё один в левой подвздошной области — справлен чуточку хуже. Подобные шрамы остаются после закрытия колостомы. Александр Константинович, проводивший осмотр в качестве старшего хирурга, интересуется:

— Из-за чего кишку на белый свет выводили?

— Да было дело. — потупившись в пол, блеет пациентка и замолкает.

Ладно. Дело так дело. Доктор переходит к снимкам. Как и положено при кишечной непроходимости, на рентгене полно уровней, а в левой подвздошной области, как раз в проекции сигмовидной кишки — округлое малоконтрастное образование, сантиметров двадцать в диаметре. Очевидно, причина обращения за помощью. Что бы это значило? А пока суть да дело, в смотровую постоянно заглядывает явно подвыпивший молодой человек. Он стремится выдать какую-то тайну, но, помявшись секунд десять с открытым ртом, воспалённо закрывает дверь. В конце концов, видимо, набравшись смелости, парень всецело преступает порог и, обращаясь к своей подружке, требует:

— Да скажи ты всю правду, это же больница! — И, сглотнув слюну, сдаёт её хирургу: — Доктор, там картошина!

После чего, не успев получить оплеуху от любимой, мигом убегает.

Константиныч за ним. Интересуется:

— А что за операция у вашей барышни была?

Юноша сначала смутился, но потом тихо так, почти шёпотом, раскаялся:

— У неё там стакан сидел, вот ей кишку и выводили. Правда, потом обратно закрыли.

— Да я уж вижу, что не само заросло, — мотает головкой Константиныч, а сам думает: «Ну, попал ты, дядя Саша, на извращенцев». А коллега со «скорой», что эту парочку доставлял, ещё не уехал. Он дядю Сашу отозвал в сторону и сообщил инкогнито:

— Вы с ними поаккуратнее, на вызове у них в доме — полнейший содом, а на кровати даже автомат валялся! Но вроде чистый. Всё одно садо-мазо аккурат!

— А про картошку они вам не впаривали? — уточнил Александр Константинович.

— Про какую картошку?..

Ну, продолжать Маракевич не стал, лирики и без этого предостаточно.

Ответственная сегодня опять Машуля (для Константиныча), опытный врач, вторая возрастная категория. Значит, решение будет чётким и кратким. И действительно, минут через двадцать, спеша куда-то, лёгкой грацией, на ходу, последняя бросает:

— Константиныч. Убирать будем через низ. С Олежкой пойдём (Олег Никишвов, клинорд из военных). Ты будь на стрёме, вдруг понадобишься!

Всё логично. Резать молодуху из-за картофелины размерами в треть кабачка, действительно, как-то не профессионально.

Подали. А доктор Маракевич по привычке взял и занял наблюдательный пост. Иными словами, лёг в ординаторской. Отдыхает, так сказать, бережёт здоровье. Всё равно хирургия в отзвоне, так что пока ни одно тело драгоценное к нам точно не привезут. Но ему не спалось. Занимать горизонтальное положение долго не получилось. Интерес пересилил леность! Пойду-ка, думает наш эскулап, посмотрю!..

Пришёл. Ну картина!.. Мама родная! Больная лежит, как на приёме у гинеколога. Последним выступает Машуля, уже раскрасневшаяся, взмокшая и толику злобненькая…

— Олежек, ну, давай, снова навались! — кричит ассистенту Мария, колдуя там, в недрах.

Олег Пузович, со всей своей военной дури весом в центнер, начинает давить на малый таз. Идея, очевидно, нехитра: лёгким перемещением собственной массы вытолкнуть картофелину в ловкие женские ручки ведущего хирурга. Но… манёвр не клеится. Картофелина застряла за анастомозом (будь он неладен), на этом уровне — физиологическое сужение, и, хоть ты тресни, — ни туда, ни сюда. После очередной мытарной попытки, а ассистент решил прессовать уже локтём, случилось закономерное: у испытуемой открылись все «чакры» — уретра, рот, нос и даже кишка нашла-таки где-то лазеечку, и это всё, почти фонтаном, рвануло на Машеньку. Что сказать? Медицинский Ниагарский водопад в классике. Конечно же, её врачебный пыл это не остудило. И не такое видали. Но ситуация всё одно подошла к апогею!.. Это сейчас смешно, а тогда услышать все оттенки и варианты богатства русского языка от эмоционального выброса обмазанного эскулапа. Да не приведи, господи, чтобы подобное повторялось хотя бы раз в месяц! Бесспорен момент, что раз такая антисанитария, то Константиныч с позиции батальона резерва должен подтягиваться к месту сражения. Уже наметив план действий, старший хирург заглянул в сестринскую и одолжил винный штопор. Тут же отломал от него рабочую часть, примостил её к длинному иглодержателю и немножко подогнул. Вот! Инструмент готов!

Зайдя в операционную, взгляд Маракевича цепляет Машулю. Она, в аффекте, кричит ему с двух метров: «Давай, мойся. Я устала, как папа Карло, да и чистотой пропиталась!» Диорама, конечно, запоминающаяся, но так уж разукрашивать женщину всё же не стоит. Константиныч молча и с состраданием оценил ситуацию. Полный, как говорится, пердимонокль, что в недостоверном переводе означает удивление или восхищение в театре, от которого с переносицы падает пенсне. На подобный «шедевр» можно любоваться вечность, но дабы избежать вонючей участи коллеги, пока «чакры» пациентки повторно не заполнились, сменщик просит ассистента, мол, не усердствуй, издевайся пока без фанатизма. Сам же пристраивает новоиспеченный инструмент. Нижний полюс картофелины вполне достижим, и есть шанс в него закрутиться. Как заправский официант, Константиныч загонят штопор по самое… и начинает потихонечку подтягивать. Удача! Клубень двинулся в нужном направлении. Окрыленный успехом, начинает форсировать и… АЙ!!! Медицина капризна к новым технологиям! Штопор вылетает из прорезавшейся картошины, оставляя за собой предательски цилиндрическое отверстие. Туда его больше не вернешь! Гарантия. Кулибинский авторитет старшего хирурга, не успев подняться, на глазах всей бригады потерпел сокрушительное фиаско. Что ж. Мысли крутятся в лихорадке, что бы ещё этакого предпринять во спасение кишечника.

Внутрь снова засовывается рука (да, именно рука! Предыдущий «фокусник» своими изящными манипуляциями сделал такую девульсию, что пациентка стала мечтой проктолога) и ощупывается пострадавшая красатуля. И вдруг… вот он, эврика! Даже сейчас Константиныч гордится извилинами! Пока Олежка прижимает овощ к малому тазу, первый хирург указательным пальцем, а он у него «железный», если надо, всверливается в образовавшееся от штопора отверстие. После с силой проникает глубже и отламывает кусочек, довольно крупный. А дальше проще! Гинекологическими четырёхзубыми щипцами торжественно достаёт отколотый фрагмент. Манипуляция повторяется несколько раз. Худо ли, бедно ли за полчаса этих изощрений картофелину удалось разломать на несколько кусков. Когда доставали последний, с ним наружу вылезло… рваное изделие № 1! Мамочка его, родненькая, если бы ты была жива и видела, чем твой сыночек занимается в свободное от отдыха время, ты бы точно заставила Сашеньку идти учиться на физика-ядерщика. Там хотя бы аромат слезу не вышибает!

В общем, к концу всеобщих мучений картина следующая. Шоколадный глаз, как чёрная дыра в космосе, легко пропускающий почти самосвал, но зато организм без продуктов сада и огорода. А в тазике, под ногами, получите фрагменты картофелины. Победа! Но вместе с ней пришла и слава! Патологическая слава и куча прозвищ во славу спасителя. Мало того, что Юрий Степанович (в просторечии Стебаныч), наш анестезиолог, заглянув в тазик, как опытный огородник бросил реплику: «Макароныч, это сразу можно уже сажать, смотри-ка, сортовая и даже с элитными удобрениями!»

«Но самое страшное наступило позже, — заканчивал свой рассказ Александр Константинович. — Эти два разбухших докторишки, Стебаныч и Олежка, пошли по больнице и незаконно стали распространять слух о нашем подвиге, равно как и несуществовавшие подробности (приукрасить не только журналюги любят). Итогом данных сплетен стало то, что в течение месяца каждый знающий тайну при встрече со мной начинал приветствие с клички. Они носили различный оттенок: овощной папа, дед Потато, мистер Картофано, Дон Чипсоне и т. п. Но лично мне больше всего понравилась последняя, как-то более романтично, что ли…»

Вот такая история.

Ну а девочка, несомненно, поправилась. Правда, угадать, что следующее побывает в её ободочной кишке, науке и нашему брату не под силу.

Вызов № 69 А БОЛЬНЫМ БЫТЬ ЛУЧШЕ

И чем меньше это отверстие, тем ценнее специалист!

Последующая коррекция от предыдущего эпиграфа

Хоть и не часто люди проверяют возможности своей прямой кишки на вопрос вместимости различных предметов, а тем не менее подобные случаи в клинической практике повторяются с незавидной регулярностью. И инициаторами этих безобразий выступают в основном мужчины. Женщинам, есть основания полагать, традиционный способ более приятен. Это доказывает и то, что в последнее время развелось достаточно много особей «сильного» пола, пихающих друг другу что-нибудь туда. Вместо, так сказать, картошки. И число их, противных, растёт.

Лёлик, наш славный и могучий психиатр, тихо сидел на приёме. После дежурства на «скорой» смены в ПНД казались особенно умиротворёнными. Ведь если на той работе к пациентам вызывали родственники, то здесь больные приходили сами. То есть, иными словами, в диспансере клиент принимал своё заболевание и не скандалил. Почти.

Однажды посередине приёма в дверь постучали, и на пороге кабинета объявился худощавый молодой человек.

— Можно? — поинтересовался он. — Я к вам за справкой.

«Можно за лопату подержаться», — хотел выдать старую шутку Лёлик, но, подняв голову, замер. Перед ним стоял юноша в ярком шарфе, жёстко обтягивающих джинсах и розовом джемпере. В руках красная дамская сумочка. Со стразами. Серьга в правом ухе добивала диагноз. И не специалисту становилось понятно: мальчик был геем. Полным. Гомосексуалист, то бишь, и никак иначе.

— А-а-а, любовное меньшинство. Проходите, пожалуйста, — пригласил Лёлик. — Не часто ваш брат у нас. Решили, наконец, отдаться в руки родимой медицины?

— Ничего не решил, — испугалось меньшинство. — Просто мне справка для военкомата нужна.

— Дайте угадаю, — предложил психиатр. — Заключение на предмет наличия заболевания, несовместимого со службой в армии?

— Нет. Как раз наоборот, противный, — съехидничал пациент. — Справка об отсутствии такового. Я пришёл к военным, сказал, что мечтаю служить Родине, а они лишь поржали и выдали направление вот сюда.

— Странно, — задумался академик. — Обычно ваш брат, ну, или сестра, если говорить фигурально, сам к нам за негодностью бежит. И даже книжки МКБ с собой несёт, лишь бы в войска не попасть.

— Да ведь это не болезнь! — воскликнул оппонент. — Ещё же ваш товарищ писал, что иноземский суд постановил вычеркнуть нас из международной классификации болезней.

— Ну Михалыч в некоторой степени слукавил, — улыбчиво вспомнил об однокурснике доктор Лёлик. — Вы же не думаете, что во Всемирной организации здравоохренения ЛОХи сидят?

— Кто сидит?

— ЛОХи, — повторил медик. — Лица, обманутые хулиганами. То есть вами. Но не суть. Так вот. Термин «гомосексуализм» из раздела психиатрии не исчез. О, я вас уверяю. Ни в коем случае. Он лишь стал по-иному обзываться. Теперь у вас хитрое заболевание. Расстройство личности, связанное с нарушением половой идентификации партнёра. Но как собаку не назови. Даже старый дедушка Фрейд, столп психиатрии, писал, цитирую: «Причиной гомосексуальности является определённая задержка в развитии».

— Но мы здоровые! — признаки пены у рта появились на лице гея. — Просто вам так удобней. Изолировать нас!

— Ну, не кипятитесь, дамочка, — попытался успокоить тяжелобольного Лёлик. — А быть нездоровым удобней, кстати, вам, — подчеркнул Лёлик. — Взять опять хотя бы откос от армии. Когда на горизонте маячит служба в войсках, ваши подружки тут как тут. Кроме того, если бы ваше сообщество, наоборот, на всех углах трезвонило о своём заболевании, им жилось бы легче. Ведь больного человека окружающие всем сердцем жалеют и сострадают. И даже чай с лимоном в постель приносят, когда тот совсем расклеился. В общем, как ни крути, одни плюсы. Чего вы так сопротивляетесь? Согласились бы давно, да и бегали бы сейчас счастливые.

— Да вы гомофоб! — покраснел посетитель.

— Стоп. Теперь давайте разберёмся с терминологией, если уж желаете базарить по понятиям, — притормозил психиатр. — Как переводится «гомофобия»? Правильно. Гомо — человек. Фобос — боязнь. То бишь человекобоязнь. Поэтому попрошу вас не обобщать. И путать населённый пункт с известным блюдом тоже не стоит. — Наш коллега знал, что раз пациент ссылался на мою книгу в вопросе с международным судом, то он не мог не вспомнить поговорки про Божий дар и яичницу. — Кстати, а как расшифровывается краткое название вашей банды ЛГБТ?

— Леди, господа, буржуа и товарищи, — сразу отчеканил заболевший.

— Да? А мне казалось: лесбос, гомос, биссектрисы и трансвистюши.

— Это давно было. Щас вот как сказал.

— Что, стёба много? — задал Лёлик риторический вопрос и сразу продолжил: — Кстати, вот вам ещё один признак в пользу заболевания. Любовь прятаться за аббревиатуры. Нормальные люди пишут открыто: «скорая помощь» или «аварийная служба». Ну, а у кого проблемы, те скрываются: ГАИ, МЧС, ФСБ и так далее.

— Да… да, м-многие известные л-люди были неф-ф-ормалами, — начал заикаться пациент. — Музыкант Чайковский, например.

— Слушайте, оставьте вы Петра Ильича в покое, — перебил голубого академик. — Петруша прошёл тяжёлое детство. Позже, из-за травмы юности, он всю жизнь мучился, хотя над ним никто и не прикалывался. Кроме того, наш композитор не бегал с флагом по улицам, а болел себе тихо, мягко, никого не трогая. Кстати, скажите, а откуда у вас такое упорное, я бы даже сказал, маниакальное желание во чтобы то ни стало провести гей-парад? Это вам голоса внушают? Слуховыми галлюцинациями или паранойей, случайно, не страдаете?

— Ничем я не страдаю, — огрызнулся парень с серёжкой. — А парад это… ну, он, это… так…

— Для самоутверждения, — помог Лёлик.

— Возможно. В Гейропе-то, вон, проводят.

— Ну а вы что, стадо баранов, дабы всё за Гевросоюзом повторять? — вновь сыронизировал наш доктор. — Вот вам и ещё одно доказательство болезни. Она заразна. Причём, чем дольше контакт с заболевшим, тем больше шансов заразиться. Всё как при вирусной патологии.

— Это ничего не доказывает! — заливался краской пациентик.

— Ну-ну, милочка, не кипятитесь. Хотите, я вам таблеточек пропишу. Подлечитесь. Восстановитесь.

— Лучше справку напишите, — напомнил нетоварищ в джинсах.

— Разумеется, — покорно согласился психиатр. — Только с ней вас точно в армию не возьмут. Я не имею права подделывать медицинскую документацию и писать про отсутствующее у вас психическое здоровье.

— Нет, я отсюда однозначно уеду, — распылился «юноша», срывая с себя шарфик. — Далеко уеду. В США, например. Там демократия. Там нас за больных не считают.

— Езжайте, езжайте, — не изменял своему тону Лёлик. — Повторяю, быть здоровым хуже для вас. Особенно в Соединённых Штатах Амурреки. Так что, когда вы туда поедете, повнимательней штат выбирайте.

— Это зачем?

— Затем. Если вы ещё не в курсе, то не покривлю душой, доложив вам, что в половине штатов за мужеложество предусмотрена статья. Уголовная. От семи до двадцати лет тюрьмы, между прочим. А в одном округе вообще смертная казнь! Вот вам и демократия. А признали бы заболевание и всё. Кто же больного предаст суду? Тем более за саму болезнь?

— Не может быть!!! — округлил глаза пациент.

— Может, — успокоил его академик. — Залезьте в Интернет. Удостоверьтесь лично.

Гомосеко-сапиенс осунулся. Такого удара от самого «демократичного» Царства он не ожидал. Не говоря ни слова, пациент медленно повернулся и, даже забыв попрощаться, быстро засеменил к выходу.

— А справку? — крикнул вслед ему Лёлик.

«Справку, справку» эхом пронеслось по коридорам ПНД.

Но любитель нетрадиционных отношений его не слышал. Он был обескуражен, получив ранение глубоко в сердце. где бы оно у него ни находилось.

Вызов № 70 ЧЕЛОВЕК

А ты хоть раз попробуй, оглянись,

да посмотри, что сумел, что сделал

и кто этому рад.

Группа «Алиса». Мама

Вот вспомнил про встречу Лёлика и. и подумал, а почему никому не пришла в голову мысль о заразности некоторых психических заболеваний. Ведь помимо вышеобсуждённой патологии есть ещё несколько нозологий, весьма заразных для человека. Истерия, например, маниакально-депрессивный синдром и почти все виды фобий. Это моё официальное открытие в медицине. Повторю: психические болезни заразны! И в отличие от ОРЗ передаются не только воздушно-капельным путём, но и через посуду (особенно тару в ноль-пять литра) и предметы быта. Просто если почти все перечисленные психиатрические нозологии фактически не несут тотальной угрозы человечеству, то «расстройство личности, связанное с нарушением половой идентификации партнёра» прямо чревато исчезновением всего населения планеты. Ведь помимо того, что неформалы — основные разносчики чумы XXI века — СПИДа (кстати, с них же всё и началось, — см. четвёртую часть трилогии), они ещё и не способствуют рождаемости (а вот здесь иных вариантов точно нет). Наглядный пример — Европа, где рождаемость скатилась в бездну, и популяцией они не блещут (про Европу читай в пятой книге). Однако ключевая трагедия — повторение истории как науки. Ведь все хорошо помнят два городишки — Содом и Гоморру, когда Всевышний спалил их начисто. Лично мне хочется ещё пожить хоть немножко, а страшное заболевание уже стучится в наши двери. Так сказать, с чёрного входа.

Но не стоит думать, что в нашей жизни столь много педерасов. И сейчас я не имею в виду неформалов и людей с низкими моральными устоями, кои, впрочем, могли затесаться между строк в моём понятии (правда, тогда после «д» должна быть буква «о» — жаргонный термин в определении подобных существ). Опять же, дабы не существовало путаницы с терминологией, поясню, что вышеозначенный мною термин дословно переводится с персидского (близкий к латыни язык) как «безотцовщина». То есть это люди, которым отказали в наличии отца. И чаще всего они далеко не сироты. Просто папа мог ими не заниматься, мог уйти к другой маме, мог работать без продыху или тупо свалить вопрос воспитания на вторую половину. И таких, буквально невоспитанных, тоже прилично. Но, опять же, повторюсь, не стоит думать, что в нашей жизни мало настоящих мыслящих существ. Существ, которых не стыдно назвать гордым словом Человек.

Нина Ивановна, мать нашей дочери вождя (ох, как запутано) Ирки Крупской, имела право считаться Человеком. У неё отсутствовали злоба, зависть и необъяснимая агрессия. Но поскольку я отвечаю за медицину, то не могу умолчать, что главным признаком человечности у Нины Ивановны являлось безграничное уважение к врачам. Говорят, в старые времена подобное чувство имелось у всех, но с приходом тлетворных ценностей с Запада (хотя там нашего брата почитают), уважение к медработникам разом пропало. Иркина мама смогла удержать приобретённые ценности и в рот к докторам смотрела благоговейно.

Некоторые читатели могут подумать, что правильное, достойное отношение к врачам только и складывается как от благоговейного блеска в глазах. Могу заверить вас, что вовсе нет. Это отношение возникает задолго до встречи с медициной. И складывается из трёх компонентов. В первую очередь, нужно мыться. Ежедневно! Желательно с мылом, чтобы не рождался смрадный старческий запах. Во вторую: приготовить и держать в шкафчике комплект чистого нательного белья — лифчик, трусишки, носки и ночнушка. В третью: никогда не держать в голове самого малого намёка набрать «03» при слабой колике, единичном чихе или ситуации а-ля «трёхдневный приступ, а мне лень в поликлинику сходить». Вот когда все эти пункты выполнены, то врач на подстанции, сидит и радуется. Его лёгкие чувствуют приятное благоухание воздуха, руки не пачкаются об одежду, и ночью он не мчится к ленивой пенсионерке. Ему хорошо. Его члены мягки, и сфинктеры расслаблены. Всё спокойно. Вот Нина Ивановна как раз придерживалась данных правил отношения к медработникам.

Однако это не уберегло её от недуга. Ирина заметила это, собираясь утром на работу.

— Мама, тебя что-то беспокоит?

— Да, живот немного шалит, — посетовала Нина Ивановна, на полдюйма согнувшись от боли.

— Пойдём в больничку, тебя хоть посмотрят, — начала волноваться наша регистратор.

— Зачем? Щас ношпочку хряпну и всё пройдёт, — возразила мать и «поклонилась» ещё ниже. Лишь состояние, близкое к коме, могло заставить её пообщаться с медиками.

— Ничего и слышать не хочу, — заверила родителя Ирка и, сняв с вешалки мамино пальто, кратко отрезала: — Идём.

Доковыляли до больницы, благо на соседней улице. Всю дорогу мать стонала и причитала, что совершенно нет повода беспокоить загруженных пациентами медработников. На пороге приёмника Нина Ивановна попыталась упереться в проём входных дверей, но автоматические створки последних так широко раскрылись, что лишь только какой-нибудь великий фокусник а-ля Гудини сумел бы зацепиться как надо. Иркина же мама чародейских лицеев не кончала и магическими способностями по наследству не одарялась. Кроме того, позади шагала заботливая дочь, стремления которой осуществить встречу матери и доктора могло хватить на многое. И желание протолкнуть всех обсуждаемых персонажей в двери приёмного отделения не было лидером списка возможностей этого стремления.

Итак, дошли, наконец, до смотровой. Ирка позвонила хирургам и заняла позицию профессионального охранника: перекрыла все ходы и выходы, разместив мать в пределах прямой видимости. Но самым надёжным в материнском вопросе стало, разумеется, изымание у родителя обуви, верхней одежды и ключей от квартиры.

Пришёл хирург. Ирка вышла в коридор, но на всякий случай оставила маленькую щёлочку в смотровую, а то вдруг чего. И действительно, как в воду глядела. Нина Ивановна начала юлить уже на этапе предъявления жалоб. Да-да, она прямо так и закосила: «Жалоб нет». Здесь регистратору пришлось засунуть голову в дверной проём и пригрозить: «Мама, говори правду!» И мама раскрылась. Но подобная процедура повторялась и на этапе анамнеза, и даже когда приступили к осмотру.

— Нина Ивановна, — говорит хирург. — Мне надо вас ректально посмотреть.

— Как посмотреть?

— Ну, через прямую кишку, — поясняет эскулап. — Задний проход.

— Задний проход? — у матери раскрываются глаза. — Но у меня там ничего нет.

— Нина Ивановна, довольно, — мягко улыбается хирург. — Давайте, посмотрю.

— Я вам обещаю, — прикладывает руку к груди, — у меня там ничего нет.

— Это обязательный осмотр, Нина Ивановна.

— Доктор, я вам сильно обещаю, там точно ничего нет.

— Нина Ивановна.

Ирка не выдержала.

— Мама! Быстро сняла штаны и легла! — Лицо дочери в метре шестьдесят от порога смотровой сигналило о том, что если не лечь, будет хуже и с новым диагнозом.

Мама легла. Дочка вернулась на контрольный пост. Хирург аккуратно посмотрел Нину Ивановну и со словами: «Можете одеваться», удалился заполнять историю болезни. Когда доктор вышел, Иркина мать, надевая штаны, пробурчала:

— Вот получила, бл…, удовольствие.

Медрегистратор Крупская упала близ двери в приступах жуткого хохота.

Вызов № 71 ТРУПНОЕ ПЕЧЕНЬЕ

Спасибо сказал

И спокойно помирал…

Нину Ивановну подлечили и она, счастливая, побежала домой. Рванула от нас, только пятки сверкали. Что вы. Ну и поблагодарила врачей, разумеется. Пыталась ещё и денег втюхать, но в нашей клинике работали порядочные медработники и с коллег даже в виде благодарности не брали, не говоря уж про, не дай бог, вымогательства какие. Однако, как уже писалось, настоящих людей, наподобие Нины Ивановны, практически не встречалось. В ключевой массе «скорые» привозили быдловатых пациентов, и радость от работы потихонечку испарялась. Хотя не могу умолчать про одного благодарственного пациента, который мне отдельно запомнился. Но обо всём по порядку.

Суточное дежурство протекало стандартно: тупо вал населения. На подобном фоне среди хрони выделялась одна тётенька, которая со страдальческим видом скромно сидела на кушетке. При расспросе удалось прознать про её два перенесённых инфаркта, варикозную болезнь и негодного сына, претендующего на жилплощадь. Осмотрев пациентку, я принял однозначное решение о госпитализации. Оформив историю, направил в кардиологию и тут же занялся другими поступающими. Минут через сорок на столе приёмника заплясал телефон. Звонили с отделения. Исключаю риторику и междометия. Заключили кратко: «Забирайте историю тётеньки, она домой ушла». — «Чё это?» — не догнали мы и подозрительно посмотрели на трубку. Из динамика последней пролились весомые аргументы: «Так она поступила в пятиместную палату, а ей, видите ли, хотелось в двух. — Ещё и скандалила». Мы пошатнулись. «Ишь ты, собака женского пола! — промелькнула общая мысль. — Люди, вон, в коридорах вынуждены лечиться. А эта. Ах, неблагодарная».

Ладно, продолжаем приём. Сижу, пишу истории. Заходит медсестра Вера Дивановна:

— Михал Сердеевич, там парочку постояльцев привезли.

— В смысле постояльцев? — не отрываясь от писанины, интересуюсь я. — Часто лежат у нас, что ли?

— Не просто часто, постоянно, — открыла мне глаза на проблему Дивановна. — И не только у нас. Они квартиры сдают, а живут в больницах.

— Да ладно! — я отложил свои каракули. — Как так-то?

— А вот так. В клинике и накормят, и бельё поменяют. И может, даже что-нибудь вылечат. А дома? — Вера Дивановна положила плёнки ЭКГ на стол.

— Больной спит, денюжка капает, — пришла на ум новая поговорка. — Ладно, пойду посмотрю.

Посмотрел. Действительно: показаний к госпитализации нет. Так и сказал. Больные, разумеется, поистерили, но их всё одно никуда не пристроили. Правда, один в итоге просидел сутки, а второй, точнее вторая, бабка, продержалась в коридоре два дня. Всё-таки нелегко уходить из дома.

В общем, с риелторами (так мы их прозвали) с горем пополам разобрались. Трудимся дальше. Тут подходит вторая медсестра (редкий день, когда в приёмнике две медсестры) и жалуется:

— Михаил Сердеевич, ко мне больные пристают!

— Да ладно?! — не поверил я. — Безобразие. Сейчас пойдём, разберёмся.

Многие могут спросить, а почему я так удивился. Медсестра, что ли, страшная или возраст у неё далеко не тот, дабы приставать.

Отвечу: никак нет. Ни первое, ни второе. И если подумать логически, то моё удивление при подобных причинах могло бы стоить мне хорошей звонкой пощёчины. За оскорбление, как минимум (для любой женщины темы красоты и возраста самые болезненные). А что? Вполне вероятно. Но причина невозможности приставания к нашей медсестре крылась в её круглом животике, глядя на который невольно задавался импульсивный вопрос: «Как, вы ещё разве не в декрете?!»

Но тут я вспомнил, что наши больные пристают не по-мужскому.

— В чём пристают? — приостановил я свой пыл на первом шаге.

— Да одни дёргают, где хирург. Другие — когда поднимут. Третьи ещё чего-то хотят, — она сделала обречённый вдох. — Я и так еле двигаюсь. Последний день бы доработать.

— Ну, что ты. У нас в общественном транспорте тебе место удавятся уступить, а здесь — пенсионеры! Святые люди. Отдельная каста. Ладно, называй, кто приставал, сейчас всё уладим.

Сестра сказала. Я пошёл в смотровую. На входе чуть слышно обратился к пациентам цитатой из кинофильма «Джентльмены удачи». Да, да, я прямо так и сказал: «Порезать бы вас всех, да возиться неохота». Разумеется, глухонемые бабки услышали лишь последние два слова. В общем, я всё уладил. Уладил — здесь значит: выписал виноватых досрочно. На амбулаторное лечение.

— Действительно больные, — рассказывал я про них потом беременной медсестре.

— Спасибо, — осыпала она меня благодарностями, откидываясь в кресле назад, дабы уменьшить неприятные ощущения от тянущего вниз живота.

— Да на здоровье. Всё одно мест нет. Вон уже последнюю бабку в коридор положил.

— А-а-а, опять мест нет? — посочувствовала медсестра. — И в бюро разве не отзвонились?

— Что ты, — замахал я руками. — Пукина, наоборот, попросила побольше везти. Коридоры-то пусты. Да и свободных платных палат — тьма.

— Извините, а можно врача? — в проёме окна регистратуры замаячил мрачный женский силуэт.

Я переполз в коридор.

— Слушаю вас.

— Вы тут нашу бабушку уложили в проходе, — прямо начал силуэт. — А что, свободных мест нет?

— К сожалению, больница перегружена, — констатирую я. — Не заполнен исключительно коридор и…

Не люблю говорить про не бюджетные места.

— И?.. — поддержала дама.

Свет упал на лицо оппонента, и теперь мне видно, что это женщина.

— Ну, и коммерческие койки.

— Так что, вы предлагаете нам лечь в платную палату?

— Если вам противит положение у всех на виду, то да.

— Отлично, — радуется родственница, доставая диктофон. — Я на вас жалобу напишу, что вымогательством промышляете.

— Пишите, — спокойно парирую в ответ и удаляюсь прочь. Это раньше бы я брызгал слюной, доказывая факт непоступления ни копейки от дополнительных услуг больнички. Это раньше взывал бы к совести на предмет, какие все неблагодарные, вот так платят за здоровье, которое мы им пытаемся вернуть. Бесполезно. Нервные клетки важнее аргументов и споров. Иду в регистратуру, рассказываю коллективу про себя, «шантажиста».

— Да они лучше бы вам спасибо сказали, — негодует Вера Дивановна. — У вас же в приёмнике дольше двадцати минут никто не засиживается, настолько вы оперативно трудитесь.

— Да-а-а, это вам не Башня Смерти, где по четыре часа в приёмном покое кукуют, — поддержала вслед санитарка, имея в виду Больничку скорой помощи. — А с учётом грамотного лечения хоть благодарственный поклон вам уж могли бы сообразить.

— Я вас умоляю, — практически без интонации иронизирую я. — По моим нехитрым подсчётам, за три года службы в недрах ГБ мне пять раз выразили благодарность устно и два раза дали денежку, и это при полтиннике пациентов в день.

— О, кстати о благодарностях, — вмешалась медрегистратор Ирка, вводившая историю болезни в компьютер. — Можете пойти в сестринскую, кофе с печеньем и тортиком попить.

— А кто принёс? — не поверил я в подобную щедрость контингента.

— Да пациент, которого в реанимацию час назад подняли, скончался, — не отрываясь от компьютера, дочь вождя продолжала вводить документацию, хоть со стороны ощущалось, будто она надиктовывает себе увлекательный рассказик. — Вот после него такой джентльменский набор и остался.

— Ну, хоть какая-то благодарность, — «порадовался» я. — Пусть и посмертная.

И потом, после короткой паузы:

— И как меня сюда занесло?..

Отсупление второе А КТО У ВАС?

Кто на баночке сидел,
Кто на органы глядел.
Паша рдел,
Денис мечтал,
Старшина почти что спал.
Пара была вечером,
Резать было нечего.
За окном повисли звёзды,
И Луна, размер с пятак.
Тут сказал ребятам Павел
Просто так:
— У меня в портфеле дрель!
А у вас?
— У меня в грязи шинель!
А у вас?
— А у нас сегодня препод
Принимал вчера диплом.
Всех промучил очень долго,
А в итоге — вот, облом!
— Ну а мы сдавали таз!
А у вас?
— А у нас здесь был зачёт!
Вот!
— А у «мерса» у меня
Турбодизель, все дела!
А у ваших «жигулей»
Не хватает лошадей.
— Мы катались по Дворцовой,
Заезжали в Летний сад,
Маячок наш проблесковый,
Ну и препод — депутат!
— А у нас начкаф — атас —
Это раз!
Он охотился на льва —
Это два!
А, в-четвертых, наш куратор
Написала про червей,
Ведь она у нас биолог
И, конечно, всех умней!
С морга тут воскликнул Жора:
— Биолог — препод?
Что ж такого?
Вот у Сани, например,
Куратор — видный акушер!
А у Феди и двух Гог
Куратор — знатный уролог!
А у Пашки препод — с ЛОРов!
Начрук — биолог?
Что ж такого!
— Всех важней, — сказал Антон, —
Куратор — кожный врач при том,
Потому как люди все
Болеют часто ЗП-ПП.
И спросил Иван с натугой:
— Разве плохо быть хирургом?
Кто в кишках найдёт резон?
Дерматолог?.. Вряд ли он!
Акушер нам примет роды —
Это очень хорошо!
ЛОР прочистит нам проходы —
Это тоже хорошо.
Кожник лечит нас от сыпи,
Психиатр — от глупой мысли.
Темы разные нужны,
Специальности важны.
Пара была вечером,
Резать было некого.

Вызов № 72 ЭСКОРТ

В нашем Царстве каждый может

купить себе кусочек мигалки.

Из жизненных наблюдений

Низкие зарплаты, бесшабашность пациентов, безответственность Государства — всё надоело. За оголтелый труд хотелось денег. Много денег. Или хотя бы нормально поесть. Или детям сладости купить. Или ещё чего. В любом случае, ничем другим, кроме вышеперечисленного, я не могу объяснить реактивную работу мозга с вытекающими вслед лихими обстоятельствами.

Именно здесь вспоминается мне, как периодически, когда оказывалось мало вызовов, мы подрабатывали в альтернативном качестве. В качестве такси. Участвовали, так сказать, в развозке спешащего за временем населения. Происходило приблизительно так: мы надевали на себя шкуру экспресс-маршрутки и мчали людей в нужные места, если можно так сказать. А чего? Опаздывает, допустим, кто-нибудь в аэропорт. Пожалуйста. «Капустка» в карман, клиентик в кузов и вперёд. Включённая сирена с маячком, и хоть в час пик максимум тридцать минут из любой части города. Все довольны. Пассажир улетел. Аэрофлот никого не потерял. А мы вкусно поели. Ну, или безвкусно, просто достойный обед. Само по себе событие.

И телевизионщики нам тут нештатную бесплатную рекламу сварганили. Они показали (правда, всего единожды) в передаче «Невремя» новостной сюжет про подобные услуги со стороны «нескорой помощи» и даже прайс-лист огласили: «Четыре тысячи». Правда, сюжетик их, похоже, оказался заказан коллегами с платной подстанции, так как в конце передачи пояснили, что данная услуга недоступна на государственной «03», поскольку у них, типа, жёсткий контроль, линейные комиссии и прокуратура. Ну-ну. Скажите ещё, что налоговая проверяет.

— Засланцы! — кричал наш сильно картавый Прокопьич, фельдшер со стажем, когда начался следующий сюжет. — Клиентулу у нас уводят.

— И цены у них выше, — поддержал кто-то. — Мы-то за трёшку ездим.

— Дак это получается, что мы цены демпингуем! — блеснула знанием экономических терминов диспетчер, тоже смотревшая «Невремя».

— Демпинговали, — буркнул завподстанцией и постановил: — Ценник оглашён, так что трудимся по новым тарифам. Спасибо телевидению.

Окружающие довольно закачали головами и стали расходиться по своим делам.

— Кстати, — вновь обнаружил голос заведующий. — У других-то экстренных служб цены поболе наших.

Все недоумевающе остановились. Никому и в голову не могла прийти мысль о том, что они не одни в данной сфере услуг.

— А разве мы не монополисты? — воскликнула экономически грамотная диспетчер, женщина с высшим образованием.

— Нет, что вы, далеко нет, — возразил завподстанцией. — Не верите, вон телефон, можете позвонить, проверить.

«А почему бы и не позвонить?» — подумал коллектив и хором побежал к телефону. Назначили ответственное лицо. Включили громкую связь. Сначала набрали ближайших «коллег», «ноль два»:

— Ментработники слушают, — ответили на другом конце провода.

— Вы знаете, — выступило наше лицо издалека, — я тут могу на поезд опоздать.

— И что? — спросила трубка.

— Вот как бы мне того, — скромно продолжало сыпать намёками наше лицо.

— Ну, не тяните, — приказали в «02» и напрямую уточнили: — С мигалками, что ли, желаете? С ветерком?

— Ну да, с ними, не родимыми, — вздохнул проверяющий и после молниеносной паузы: — А сколько стоит?

— Шесть тысяч, — без обиняков выставили счёт ментработники.

— Ого! — подпрыгнуло ответственное. — А почему столь дорого? У медиков вон четыре.

— Дак у нас крыша круче. Не проверит никто, да и к трапу можем подвезти, — перечисляли дополнительные услуги Органы, под «трапом» подразумевая максимально близкую к посадочному месту выброску клиента.

— Так и мы… — чуть не проболталось лицо, говоря о доставке к трапу. Другие плюсы ментовозки оказались сильнее. — В смысле, я подумаю, спасибо. — И повесил трубку.

— Шесть тысяч, — огласил ответственный вслух и так всеми услышанную информацию.

— Звони теперь в МЧС, — предложил кто-то. — Ноль один.

Набрали нехитрый номер.

— Министерство чрезумопомрачительных ситуёвин, — после трёх длинных гудков ответили по ту сторону аппарата.

— Здравствуйте, — начал наш человек и уже не стал стесняться, — а почём стоит с мигалочкой в морской порт попасть?

— На теплоход, что ли, опаздываете? — некрасиво, вопросом на вопрос, запросили в «ноль один».

— Да, есть немножко, — признался человек.

— Восемь тыщ, — информировали в МЧС.

— Сколько? — Проверяющий аж подпрыгнул. — Восемь? А чё так дорого? Вон у ментработников — шесть.

— Ну, вы знаете, у нас очень много рекламы по телевидению. И в супермаркетах. И на билбордах. Пестрит просто. Вы, наверное, обратили внимание. Запатентованный знаменитый слоган: «Телефон нашей конторы ноль один, потому что мы первыми приходим на помощь!»

— Да, да, помню, — согласился наш человек, ярко вспоминая красочные вывески службы «01», которые нельзя было не приметить.

— Кроме того, у нас и катера быстроходные есть, — воодушевлённо продолжали агитацию. — Можем ваше судёнышко в пути нагнать без лишнего напряга.

— Катера?

— Да, катера. Такие, знаете, большие лодки с мотором. Ну что, адрес диктуете? — запросили МЧСники.

— Нет, спасибо, я лучше с медиками.

— Ну, смотрите. Как хотите, — несколько расстроились в трубке. — Только помните, что у медиков и ментиков машины маленькие, а у нас тяжёлые и громоздкие. Если что, можем и по головам. Точно не опоздаете.

— Я подумаю и перезвоню, — отказался наш работник и брякнул трубкой.

Прокатилась тишина. Звонящий обвёл всех взглядом, хоть и смотрел в пустоту.

— Спекулянты, — только и смог выговорить он.

Вызов № 73 ОСТОВ ЖИЗНИ

Позвоночник — это дерево, на котором,

будто листья, крепятся все органы и системы.

Авиценна (980-1037)

Слава богу, мне все распри насчёт дополнительного заработка посредством пациентского ресурса были малоинтересны. И дело не в том, что я умудрялся совмещать больничку, «скорую» и частную клинику. Нет. Даже при трёх работах медику не до шика. Скажу честно: меня кормили не мои врачебные работы. Нет. И не благодарственное печенье от пациентов. Как ни странно, но основной доход обеспечивался манипуляцией далеко не врачебного ранга. Иными словами, я занимался лечебным массажем, который и привёл меня к интересным медицинским выводам.

Массаж начинался как хобби. Затем я втянулся, купил себе складной стол и стал разъезжать по домам. Людям удобно, да и я в пробках не толкаюсь. Лечение происходило вечером, дабы пациент мог опосля отдохнуть от процедуры. Кроме того, есть такое понятие, как последействие массажа. Ну, допустим, вы попарились в сауне и сразу побежали на работу. Это одно. А вот если полежали — это совсем другое. Подобное последействие обычно около пятнадцати процентов от общей эффективности забирает. Нет, была у меня пара пациентов, которые с утра массироваться желали. После того как они весь день на работе носом клевали, сеансы оказались перенесены на более позднее время. Но вот что хочется отдельно отметить, так это то, что проблема со спиной (а в основном именно она приводит на массаж), так называемый остеохондроз, протекает бессимптомно и длительно о себе не напоминает. И здесь требуется рассказать пациенту, что важно заниматься спиной всегда.

Обратилась ко мне однажды пациентка Таня. Таня работала суперняней (два высших образования), и девушкой оказалась весьма положительной. Началась беседа с любимого медицинского вопроса:

— На что жалуемся? — поинтересовался я.

— Знаете, доктор, — начала Татьяна. — У меня ногу тянет и периодически по утрам пальцы там же немеют. Да и рука левая не поднимается.

«Корешковый синдром», — говорю. Классика жанра. Разумеется, порасспрашивал ещё. Посмотрел ногу. Снимки. «Хорошо», — говорю. Затем руку и спину. «Тоже хорошо», — повторяюсь. После чего заканчиваю осмотр.

— А чего там хорошего-то? — спрашивает няня.

— Да хорошо, что у меня такого нет, — бородато шучу в ответ. — А если серьёзно, то у вас достаточно выраженный остеохондроз позвоночника. Нужно спинкой-то заниматься.

— Хондроз? — переспрашивает Таня. — Что это?

— Расплата за прямохождение, — зрю в корень я. — Эволюционный процесс. Окостенение межпозвоночных дисков, вследствие чего зажимаются нервы и сосуды. А нервы от спины идут ко всем органам и тканям. Страдает весь организм. Я тут уже подумываю о докторской, ведь весьма многие заболевания идут от остеохондроза.

Тяжёлые инсульты, гипертония и даже проблемы с пищеварительной системой.

— Да ладно! Из-за какой-то спины столько проблем?

— Так точно. И не стоит недооценивать нозологию. Главная её опасность в том, что протекает хондроз бессимптомно. Пациента ничего не беспокоит в силу того, что межпозвоночный диск окостеневает медленно. А следовательно, нерв защемляется тоже не быстро. И первые проявления остеохондроза — далеко не боли в спине. Нет.

— А что? — поинтересовалась няня. — Какие ощущения?

— Первые проявления хондроза чаще всего либо головные боли, либо онемение и неприятности в руке или ноге, а иногда и несильное покалывание в области сердца. Так называемая межрёберная невралгия. И эти симптомы уже на средней стадии заболевания. Хотя болевой синдром — не показатель степени выраженности заболевания. Вот пришла ко мне пациентка с жалобой на голеностопные суставы, которые стали похожи на мячики. Ревматолог свою патологию исключил и послал её к хирургу. Хирург тоже ничего своего не нашёл и послал к ревматологу. В итоге вот порекомендовали меня. Диагноз напросился сам собой. Стали массировать. И «мячики» ушли.

— Как, только от массажа? — не поверила Татьяна.

— Нет, разумеется, — продолжаю разъяснительную беседу. — Лечение спины комплексное. Пять компонентов. Основное, конечно же, массаж. Затем — лечебная физкультура, ЛФК сокращённо. Раз-два в неделю. Бассейн — три занятия за тот же период. Зарядка утром и вечером. И последнее — жёсткая кровать.

— Жёсткая?

— Да, такая, как медицинская кушетка. Только не нужно ортопедических матрасов. Всё одно продавите со временем. Берёте мебельный щит, в магазине или от шкафа на работе можете оторвать, и сверху стелите тонкий матрац, толщиной три тире пять сантиметров.

— Так всё, что вы перечислили, не так уж и сложно выполнять! — изумляется простоте решения вопроса няня. — Тем более, зарядку и щит можно организовать бесплатно.

— Разумеется, несложно, — соглашаюсь я. — Только главное здесь — это системность выполнения. Нет системы, отсутствует и видимый результат. Ради справедливости могу рассказать про одного пациента по имени Александр, которой из-за хондроза не мог утром встать с постели, пока не выполнит несколько гимнастических упражнений. Конечно, там и спина трещала, и ноги немели. Я когда ему первые сеансы делал, он твердил, что у меня руки точно проволоки, настолько всё запущено было. Хотя первые сеансы я выполняю не сильно, дабы не навредить. Так вот, Саша честно и регулярно придерживался всех пяти пунктов. Хватило его лишь на полтора года. И это рекорд! Через указанное время он расцвёл, ожил и всё бросил. Разумеется, спустя полгода его повторно скрутило.

— Да-а, лень это главный бич в жизни нашего гражданина, — резюмировала мой рассказ Татьяна. В значение слова «бич» она вложила и английскую составляющую.

— Святая правда, — резюмирую в ответ. — Поэтому будем делать из вас человека. Значит, по сеансам. Массаж выполняется через день, два или три. Только вам десяти процедур не хватит. В подобном случае их требуется не менее шестнадцати. Постоянно борюсь по данному поводу с неврологами, которые всем подряд назначают по десять массажей. Ну нельзя же так. Должна быть какая-нибудь дозировка. Взять, для примеру, банальный бронхит. Лёгкую степень лечим неделю. А тяжёлую — минимум две, и то двумя антибиотиками. Так остеохондроз тоже имеет градацию. Одно дело, молодой человек пришёл, и совсем другое, если пациент оказался в возрасте. Так нет, всем по дюжине пишут.

— Понятно. Когда стартуем?..

Начали лечение. Спинка у Татьяны оказалась хуже, чем ожидалось. Но подобных пациентов я как раз и люблю. Дело в том, что чем сильнее хондроз, тем ярче эффект от массажа. Вот и суперняня уже после четвёртого сеанса крылышки расправила и, почуяв эффект от медицины, запросилась на иглоукалывание.

— А можно мне на иголки сходить? — прямо в глаза поинтересовалась она. — У нас на даче бурят принимает. Он и мануалку делает, и травами лечит.

— Иглоукалывание вещь положительная, — одобрительно киваю я. — Что ж не сходить? Сходите. Потом расскажете.

На следующий сеанс Таня пришла с повисшей рукой.

«What's happend?» — хотелось воскликнуть по-английски, чтобы случайно при аналогичной фразе «Что случилось?» на русском не проскочило какое-либо ругательство. Я лишь открыл от удивления рот, как няня, прочитав мои мысли, прокомментировала ситуацию.

— Пришла я, значит, на иглоукалывание, — повествует она. — Бурят меня посадил на табурет и полчаса массировал шейно-вортниковую зону. Сильно массировал, а иголки не сделал. А утром у меня рука отнялась.

— Передозировка, — констатировал я. — Тоже частый случай. Ведь чем отличается лекарство от яда? Правильно — дозой. Так же и массаж. Здесь не требуется фанатизма. Главное, правильность выполнения. Ну, что ж, придётся сначала вас восстанавливать.

Вызов № 74 ЕЩЁ ОДНА МЕТОДА

Нас всех губит отсутствие дерзости

в перспективном видении проблем.

Х/ф «Семнадцать мгновений весны»

Конечно, количество того или иного лечебного средства имеет самое прямое отношение к здоровью человека. Ведь неоднократно повторялись случаи, когда чересчур усердные массажисты ломали своим подопечным рёбра и даже позвоночник. Так что мера нужна везде. В любом, самом незначительном вопросе. Взять хоть кислород, столь необходимый нам для жизни. Если во вдыхаемом воздухе его окажется больше, чем обычно, людям точно не поздоровится. И так во всём. Однако бывают порой ситуации, когда лишь передозировка может раз и навсегда помочь нашему пациенту, и я сейчас не говорю об электрошоковой терапии.

Очередной уличный вызов на «03». Бригада с врачом и фельдшером оперативно собирается и едет по начертанному адресу. Прибыв на место и осмотрев клиента, асоциального элемента а-ля бомж, закемарившего на автобусной остановке, они его будят. Долго будят. Затем, путём расспроса и анамнеза, выясняют, что помощи медицинской ему не надо, а проблема лишь в заправке желудка. Фельдшер отзванивается по рации и получает свежий посыл к бабуле с головной болью. «Что-то знакомое, — думает фельдшер и тут же мочалит себя по лбу: — Это же постоянная клиентка».

— Виктор Степанович, — обращается он к врачу. — Купчинская, десять. Пациентка Дурикова.

— А-а-а, — протягивает доктор, который уже почти сел в машину. — Это та бабуленция, которая дёргает «скорую» по три раза в сутки, принимать лекарства отказывается, а участкового терапевта из поликлиники ей ждать целый день не хочется — ведь приедет «скорая» и быстро излечит всю её хворь?

— Да, она-она, — скороговоркой кивает фельдшер.

— М-м-м, — задумчиво чешет подбородок доктор. — Только я хочу сказать, не в этот раз. Нет уж, господа, мы попробуем другие источники целительства.

С этими словами врач выпрыгивает обратно и возвращается к остановке. Несостоявшийся клиент продолжает дремать, но просыпается буквально сразу после легкого сотрясения плечевого сустава.

Растормошив бомжа и поинтересовавшись, действительно ли он настолько категорично голоден, что готов на подвиги, доктор обещает накормить несчастного за крошечную услугу. После сего медики сажают «товарища» в машину и едут по зачитанному диспетчером до боли знакомому адресу. В пути следуют короткие инструкции. Рисуется нехитрый план действий. Незадолго до финиша врач расслабляется: механизм приведён в действие.

Итак, приехали. Высадились. Врач поднимается с бомжем на нужный этаж, ставит последнего (во всех смыслах) перед дверью, а сам спускается на несколько ступенек вниз. Бомж давит на звонок.

— Кто там? — интересуются за дверью.

Асоциал молчит. Через непродолжительное время он вновь теребит звоночек. Бабуля, насмотревшись в глазок, дверь открывать совсем не желает. Названивание продолжается ещё минут пять, но по ту сторону дураков нет. Доктор связывается по рации с подстанцией и заявляет, что бригада торчит у двери, звонит в чёртов звонок, слышит шевеления, но ни одна душа дверь не открывает. Диспетчер возмущённо набирает бабулин телефон и наезжает: «Вы там, женщина, уже совсем?» Мол, медики клюют в дверь, издеваются над звонком, а ей щеколду лень передвинуть. Меж тем бомж достойно следует инструкциям, продолжая терроризировать квартиру. Старушка мнётся, мечется меж дверью и телефоном, ужасаясь около первой и краснея от слов диспетчера у второго. Такое безобразие продолжается ещё минут пять. Пенсионерка вовсю идёт на износ, ведь челночный бег на дистанции «входная дверь — стационарный телефон» ей даётся нелегко. В итоге, вымотав себя морально и физически и напрочь забыв про головную боль, она сама набирает избитые «0» и «3». После категорически отменяет вызов. Через две минуты доктору по рации сообщают, что бабуля резко и бесповоротно поправилась. Можно ехать домой.

Дав знак бомжу, доктор достал из сумки литр молока с булкой.

— Заработал, — констатировал медик и вручил продукты оголодавшему помощнику.

Псевдодоктор взял провиант и, довольный, уселся на подоконник.

Медработники отправились домой, на подстанцию.

Вызов № 75 КАК ПОБЕДИТЬ МАРАЗМ

Пациент отказался от вскрытия.

Из выписного эпикриза

Разумеется, метод с использованием опустившейся, грязной и пахнущей личности, прозванный впоследствии как «медик на замену», вещь достаточно эффективная, но, к сожалению, отнюдь не панацейная. Через какое-то время клиент приходит в себя и вновь звонит эскулапикам. Вот как лечить подобное? Бомжа-то постоянно с собой таскать не будешь. Да и молоко нынче недёшево стоит. Нет. Здесь требуется что-то понадёжнее. Настолько надёжное, чтобы, как говорится, раз и навсегда. Как, например, способ, изобретённый нашим главным товарищем, академиком всей «скорой помощи» и смежных медпунктов, несравненным дядей Славой Здобриковым.

Утро на подстанции. Тишь да гладь. Пик ночных вызовов растворился в рассвете, а дневные пациенты пока ещё спят. Поэтому у медработников есть в запасе полтора-два часа, дабы прийти в себя, попить кофе и заполнить необходимую (для начальства) документацию. Дядя Слава только что отзавтракал и теперь решил хоть немного почитать. В коридоре, ведущем в комнату отдыха, он столкнулся с начальником. Лицо последнего оказалось одето в маску раздражения и бешенства.

— Забирай своего водилу-чертилу к ядрёной матери! А то я его ненароком прямо здесь введу в искусственную кому, — прорычал заведующий яростно.

— А в чём, собственно, дело? — удивился наш товарищ, которому только на работе не хватало маразматических проявлений.

— Собака криволапая. Что б ему столько жратвы в глотку засунули! — Завподстанцией уже начинал бурлить. — Ну кто его, дебилоида, просил?

Дядя Слава, отключивший головной мозг до начала первого вызова, постепенно начал сознавать, что речь идёт не о чём ином, как об аквариуме. И млад, и стар на подстанции знал, словно молитву, тот факт, что начальник Владислав Артурович является беспрецедентным фанатом-рыбочником. У него даже и фамилия соответствующая была — Карасёв. Исходя из оного, исключительно наивысшая каста медучреждения могла подойти к огромному столитровому аквариуму, стоявшему в просторной водительской кухне, и посыпать малую щепотку сухого корма. Придерживаясь самых строгих правил трясущегося поблизости заведующего, разумеется.

— Полбанки вбухал! Ну не затупок? — Карасёв перешёл на морскую терминологию. — Спрячьте его от меня подальше, не то вызывать «скорую» придётся к нам!

И начальник в десятый раз стал рассказывать всем желающим (а попутно и нежелающим), как нерадивый водитель чуть не уморил его ненаглядных жаброносцев, всыпав им половину банки сухого корма. Виновный, стоявший чуть поодаль в коридоре, пытался оправдываться, но меч правосудия хлестал жёстко. Очевидно, самого инцидента Карасёв не видел, но природным нюхом сразу догадался, как далёкий от ихтиологии подчинённый, вместо того чтобы двумя пальцами схватить щепотку, потряс над аквариумом целой банкой. Результат — это порядочный кусок слежавшихся циклопов и дафний, осуществивших массовое купание.

— Уйди гнида, а то зашибу! — не мог урезониться начальник, бросив вслед за криком пару молний в сторону водителя.

— Владислав Артурович, — невозмутимым голосом обратился к заведующему дядя Слава. — Ну что вы из-за мелочи орёте, как на пожаре? Максимум, что грозит вашим рыбкам, так это несварение. Сделайте клизму там или альмагельчиком попоите. Ситуация не критическая. А вот от ваших визгов невроз может накрыть всю подстанцию. И здесь, я вас уверяю, последствия будут более печальные.

Оставив заведующего с открытым (но молчащим) ртом, уставший Славик не стал дальше ожидать развития ситуации, а прямо пошёл к диспетчерской. Душа чуяла, первый вызов должен быть маразматическим. Так случалось всегда, когда утром разлетались крики Карасёва. Примета. Вот и сейчас академик сразу пошёл узнавать: кому уже там не терпится, дабы выложить все идиотские идеи на него.

В диспетчерской даже удивились.

— О-о-о, на ловца и зверь бежит, — радостно воскликнули коллеги. — Вячеслав Алексеевич, вам вызов. Наша постоянная клиентка с Космонавтов.

— С Космонавтов?

— Да, та пенсионерка, которая достала всех настолько, что даже родной сын из её «трёшки» сбежал.

— А-а-а, начинаю припоминать, — дядя Слава взял бланк вызова. — Я, похоже, у неё давно не был.

— Да. Целых две недели, — подтвердили в диспетчерской.

— Чё это? — с лёгким сарказмом удивился наш товарищ. — Откуда такой гуманизм?

— Интерны, — сухо констатировали коллеги, дав понять академику, что ничего личного. — Двухнедельный цикл. Как обычно. Их и посылали.

— Ясно, — выдохнул наш эскулап, выходя обратно в поисках водителя. Последний сидел на кресле вблизи пожарного крана, сливаясь с рядом стоявшим папоротником. Без прицельной концентрации взгляда обнаружить провинившегося антирыбочника не позволялось никоим образом.

— Антоныч? — голосом пошарил по коридору дядя Слава. — Где ты?

Кусты шевельнулись, и мимикренец Сергей Антонович отделился от растения. Взглянув на нашего товарища, он сразу понял, что больные зовут. Отлично. Значит, какое-то время не нужно будет прятаться от сумасшедшего заведующего и его маниакального желания кого-нибудь отпрепарировать. Проследовав за дядей Славой, водитель занял законное место за баранкой, и они тронулись в путь.

Разумеется, уже с порога бабка начала осыпать энцефалопатией. Она открыто выносила мозг и требовала вылечить её от всего. Академик тем не менее вёл себя спокойно, прописав нужные таблетки, и даже уколол требуемую магнезию. Не успел он ретироваться, как по рации поступил повторный вызов. Туда же. Благо отъехали всего три квартала. Ладно. Развернулись. Швартовый к подъезду. Чуть-чуть возмущённый дядя Слава держал звонок до самого открытия, но бабулька сделала святые глаза и уверенно заявила, что медиков она вызвала впервые. Вновь таблетки и любимая магнезия. Потом ещё. В итоге чашу терпения пересилило то, что за два часа наш академик трижды побывал у пенсионерки. На четвёртый визит Славик, давно вынашивавший свой план оздоровления хромого на голову населения, решил перейти к плану «Б». Сия метода, если помните, не только отличается неким радикализмом, но и имеет стойкий продолжительный эффект. Иными словами, переходя к неклассическому подходу в лечении, дядя Слава не без удовольствия достал заранее припрятанный волшебный шприц. Внутри поместились два старых, прекрасно работающих препарата. Аминазин и фуросемид. Иными словами, транквилизатор и мочегонка. Или, если не по-мудрёному, то вырубающее и писюняхи. В медицинском мире данная смесь получила тривиальное название: чистый сон младенца. Вот и дядя Слава сразу решил опробовать новый метод.

— Раздевайтесь, — отдал он вторую по любимости среди докторов фразу и набрал волшебный шприцик.

Ничего не подозревающая бабулька отработанным движением стащила не первой свежести труселя и пала навзничь попой вверх. Академик прицельным уколом проткнул дряблую кожу и с клиническим удовольствием проследил, как лечебная смесь исчезает в недрах правого полупопия.

— Всё, — констатировал он и направился к двери. — Не кашляйте.

Через полчаса старушку рубануло. По-чёрному рубануло. В течение трёх часов всё, что она способна была сделать, так это дотянуться трясущейся рукой до тумбочки, дабы хоть немного попить водички. Оклемавшись через указанное время, бабуля чувствовала себя, словно с похмелья. Голова кружилась, во рту сушило, и всё тело колыхало. Тем не менее она решила полностью излечиться от маразма и через три пятнадцать после инцидента вновь умудрилась набрать избитые «03». Дядя Слава ждал этого вызова. Искренне ждал, с нетерпением. Так ждут, наверное, любимую девушку на втором или третьем свидании, когда дело уже подходит к поцелуйчикам и обнимашечкам. Так и наш академик. Прибыв к старушке, он смастерил «сон младенца» и, бережно смазав полупопие, вонзил шприц внутримышечно.

Немного помявшись, он сунул руку в карман и, достав настойку чего-то, налил пенсионерке мензурочку. Последняя, удивившись столь заботливому доктору, хлопнула тинктуру и, жадно облизав губы, радостно заулыбалась.

— Теперь прощайте, — махнул Славик эндоскопом, растворяясь в глубине коридора. Настойка оказалась не чем иным, как фенолфталеином — безвредным красителем, который, однако, прекрасно расслабляет кишечник. Нетрудно представить, в какой среде проснётся злостная бабуся.

Покончив с пострадавшей, наш товарищ лёгкой поступью вернулся к машине и, бросив водителю «Домой», победоносно развалился на сиденье. Не успел дядя Слава переступить порог подстанции, как его повторно потрясли утренние вопли начальника:

— Ах же вы, дегенераты квадратоголовые! Кто же вам выдал халаты-то с дипломами? — Карасёв отчитывал трёх интернов, видимо, первый день попавших (реально попавших) на подстанцию. — Вам же даже утки выносить доверить нельзя. Кто же вас в институт-то пустил? Только шесть лет зря потратили. Причём не свои шесть лет, а преподавательские, ибо бесформенный овощ не знает цену времени. Принесите мне ваши дипломчики, я там быстро ошибочку в специальности исправлю, заменив последнюю букву на «г». Да, да, именно так, поскольку вы не врачи, а враги! Вот на фига вы в аквариуме свет включили?! Только я уложил их на послеобеденный сон, так нет. Пришли и ручонки свои похотливые сразу запихали к выключателю. Ну разве не идиоты.

Славик не мог больше слушать начальника. Он молча разделся, открыл чемоданчик, набрал волшебную смесь и пошёл лечить больного. Больного Карасёва…

Постскриптум. Бабулька, очнувшись в мокро-каловой кровати, резко ощутила полное излечение от признаков маразма. С тех пор «скорая помощь» не получала от неё ни одной заявки.

Вызов № 76 ТАМОЖЕННАЯ ЗОНА

Я не имею права подписывать

такие исторические документы.

Х/ф «Иван Васильевич меняет профессию»

Разумеется, победить маразм практически невозможно. Ведь это многогранная болезнь. Полиорганическая. Ввиду оного и лекарств от данной нозологии практически нету. В частных случаях, конечно, всплывают отдельные методики (и Славик прекрасно доказал это), но вот глобального средства не существует. И медицина повсеместно бессильно разводит руками.

Однако именно здесь как раз и следует вспомнить про профилактику. В данной нозологии она прекрасно применяется. Да и вообще, она везде прекрасно применяется, если бы не одно «но». И имя этому — Лень. Мол, энцефалопатия-то ещё неизвестно когда будет, и будет ли, а вот жирная пища, диван и лежачий образ жизни здесь и сейчас. И менять их на гимнастику, диету и бассейн крайне не желаемое занятие. А вдруг пронесёт? Однако даже относительно молодые личности, не являющиеся пациентами нашей больнички, доказывают: не пронесёт.

Как вы уже помните, иногда в нашу клинику «Последний путь» приезжали сотрудники Пульковской таможни универсальной (ПТУ сокращённо). Приезжали они, разумеется, не одни, а привозили с собой дюжину-другую близких нам соседей, южных таджиков. Делалось подобное ввиду того, что «славные» гости из солнечного Жикистана наладили поставки ядовитых наркотиков (а других не бывает), кои и пытались провезти в наше Царство. Не вдаваясь в подробности, насколько убийственна для человечества (и временно отошедших от него людоподобных существ) наркотическая угроза, сфокусируем своё внимание на способе попадания к нам подобных веществ. Сразу скажу: их немало. Но поскольку наша больничка располагается рядом с аэродромом, то и поведать вам смогу исключительно про воздушный способ переправки.

Итак, абориген в солнечном Жикистане, получив тысячу долларов, берёт и кушает упакованные в компактные контейнеры (капсулы) наркотики. Если желудок у него натренирован к растяжению и примет в себя рекордное количество подобных контейнеров, то есть шанс получить ещё немного денежки. Правда, если его на госгранице не задержат. В подобном случае заработок составит около семи лет колонии строгого режима. И это не самое страшное наказание. В Таиланде, например, смертная казнь. Однако и увидеть что-нибудь запрещённое к провозу внутри человека невоспитанного — тоже задача не из лёгких. И таможенники действуют по методу тыка. Иными словами, они тычут пальцем в подозрительных лиц, хватают их вместе с багажом и везут в ГБ, на рентген. Отчего в аэропорт нельзя закупить хотя бы одну просвечивающую установку, автору неизвестно. Видимо, не положено. Приобретать дорогущие иномарки для чинуш положено, а необходимую для безопасности населения аппаратуру — нет. В любом случае рентген-установки ближе, чем наша больничка, вам не найти. Впрочем, как и пульковским таможенникам тоже.

Однако не стоит думать, что в арсенале у пограничников имеется лишь тыковой метод. Нет. Ведь иной раз из Жикистана тем же рейсом прибывали конкретные ориентировки на наркокурьеров, и тогда у всех случался праздник. Праздник попы (ничего общего с академическим праздником не имеющий). Да-да, именно так. А как вы думали, проглоченные контейнеры ещё достать можно? Яркий показатель, насколько наркотики грязное дело.

Стандартная процедура изъятия не быстра. Тем лицам, у кого в животиках находят капсулы с наркотиком, делают волшебную процедуру колоногидротерапии. Или, по-нашему, просто клизму. Старую добрую клизму. После берут и присаживают испытуемого (можно так сказать?) на ведро. И вот он сидит. Старается не тужиться. И даже всеми силами зажимает свой нижний сфинктер. Однако превосходство клизмы над кишечником неоспоримо. И вот в какой-то момент — о чудо! — в ведёрко начинают сыпаться овальные штучки. Дабы не задохнуться (ведь контейнеры выпадают не в одиночестве), таможенники стоят чуть поодаль. В руках у них всяческие спреи и дезодоранты. Иногда, когда попадается особо вонючий клиент, люди в форме надевают респираторы. Но коли пойманный нетоварищ покушал ещё на родине, то и эти средства защиты не спасают. В подобные мгновенья весь контингент приёмника открывает окна и выходит на улицу. Метров на пятьдесят, не меньше.

И вот когда уже почти всё выкакано, курьер идёт в туалет и там тщательно, с мылом (три раза помой, собака!) отчищает предметы раздора. Так сказать, отделяет зёрна от плевел. Ну и финальная стадия — это промывка капсул в растворе аналита. Оказывается, таможенники никому не доверяют, даже мылу.

Однако сейчас мы поговорим не о моющих и дезинфицирующих средствах. Нет. Хочется поведать вам о рекордах. Как вчера помню, один из солнечных весенних дней, когда в нашу ГэБэшку привезли пойманного по наводке гражданина Жикистана.

— Что-то вы сегодня мало народу привезли, — заметил таможенникам наш Михалыч. — Обычно автобусами, а тут..

— Да сегодня прорабатываем ориентировку, — оправдались люди в форме и тут же добавили для непонятливых: — Здесь стопроцентный верняк.

Ладно. Взяли пациента, отвели на рентген. Плёночка, кассета. Не дышите. Проявитель и фиксатор. Вот, гляньте. О-о-о! Даже лаборант похудела. Таможенники же схватили снимок — и в приёмник. Поймали медсестру. Со словами: «Угадайте, чей?» показали фотки. Стало понятно, что сейчас наступит колонотерапия и всеобщее «счастье». Сестра пошла за физраствором и клизмой. В общем, классический финал последних метров наркотрафика. Ничего нового.

Однако таможенникам стало скучно. Глядя на снимок, даже медикам закралась греховная в голову мысль, что на этом можно делать ставки.

— Ставлю пятихатку на сто семьдесят капсул, — бодро заявил один из госработников.

— А я думаю, что двести, — признался второй и достал хрустящую банкноту.

— Четверть тыщи, не меньше, — резко встрял Михалыч и, протянув купюру с изображением города-героя Архангельска, закончил цитатой из фильма «Обыкновенное чудо». — Доктор тоже человек, у него свои слабости: он жить хочет! Разрешите поучаствовать?

— Да пожалуйста, — обрадовались медицине таможенники и, забрав деньги, почти хором воскликнули: — Только рекорд пока двести двадцать, и у того без рентгена всё выпирало.

— Тогда предлагаю удвоить ставки на предмет вылупления нового чемпиона? — академик хитро прищурил зенки.

— Легко! — подпрыгнули люди в форме и отобрали у Михалыча ещё пятьсот рубликов.

Безусловно, то была самая долгоиграемая ставка в истории всего букмекерского движения. Южанин отдавал капсулы неохотно и растянул удовольствие на трое суток. Стандартный маршрут: ведёрко — раковина — аналит с каждым днём отрабатывался с всё большим профессионализмом. Контейнеры мылись и считались. И вот ближе к финалу стал определяться победитель. В конце вторых суток со своей ставкой попрощался первый таможенник. В начале третьих — второй. Он раздосадованно плюнул в умывальник и словом «засранец» верно охарактеризовал личность наркогостя. Как итог, победу праздновал Михалыч: 268 капсул! Новый мировой рекорд. Взяв выигранные денюжки и взглянув в печальные глаза таможенников, академик однозначно для себя отметил, что в ближайшие два-три месяца летать через аэропорт Пульково лучше не стоит.

Убрав «капустку» в бумажник, наш товарищ хотел было развалиться на диване, как вдруг из коридора послышался какой-то ор. «Опять больного, что ли, привезли», — подумал академик и, схватив фонендоскоп, оперативно выскочил в вестибюль.

Его светлому взору предстал начальник таможенной службы и представители приёмника: медсестра и санитарка. Кто издавал ор — стало сразу понятно.

— Я ещё раз вам повторяю, — нагнетал начальник. — От вас требуется подписать акт о том, что столько-то штук промыто аналитом!

— Ага, — отмахивалась медицина. — А потом по судам ходи, показания давай? Нет уж. Берите вон пациентов. Или родственников их. У нас и без вашего геморроя хватает.

— А я приказываю подписать! — колотил голосом человек в форме. — Подписать! А не то прикую вам тут таджика наручниками к батарее, обведу круг зелёным маркером и скажу, что это таможенная зона!

Михалыч и медики упали. Ржач, охвативший их, сильно подкосил ноги. Таможенная зона. Вот придумок.

Спустя пять минут, когда смех хоть немного отпустил, сестра с санитаркой направились работать, не забыв бросить на прощанье:

— Рисуйте, рисуйте. Мы здесь хоть «дутик» откроем.

Начальник хотел было их задержать насильно и воспользоваться-таки маркером, как обещал, но природное чутьё его остановило. Ведь «дутик», он же duty-free, — магазин беспошлинной торговли, организованный в подобном случае медработниками, затмит не только наручники. Он с лихвой окупит и торговца, и весь отдел таможенной службы, и ещё бог весть кого без особого труда. И это знали все.

Повернув голову в сторону смотровой № 2, тяжёлой поступью начальник направился искать понятых.

Вызов № 77 ОН БЫЛ ТРЕТИЙ

Если бабулька живёт от вас в двух кварталах,

то это не лишает её возможности вам навредить.

Первый закон медицины

То, что от энцефалопатии одного кадра страдает целая куча медиков, ещё не самое печальное в нашей сумбурной жизни. Многие мои коллеги постепенно адаптируются и воспринимают происходящее не более чем профессиональную вредность. Ведь она присутствует у всех. Вредность эта. И у сталелитейщиков. И у штукатуров. И даже у космонавтов, хотя поначалу кажется, какая здоровская работёнка — в космосе поболтаться. Вот и люди в белых халатах тоже постепенно на проблему маразма смотрят как на что-то внеземное. Ну не может человек в два года от роду быть ангелом, а уже в сорок конченым негодяем. Нет-нет, это точно не человек.

Однако если бы лишь только одним вредом для медиков заканчивалась история с деградирующими на мозг больными, это было бы полбеды. Но чаще всего страдания переносит всё человечество (и я сейчас не говорю про безумных политиков), пусть даже и не знакомое лично с виновником своих злоключений.

Утро наступило привычно. Ровно в шесть ноль-ноль, точно будильник, «скорую помощь» потряс звонок женщины-бабки. Якобы боли в сердце. Два квартала от подстанции. Чемодан в зубы, промёрзший салон и слабодышащая печка. Когда тронулись, в диспетчерской вновь задребезжал телефон. И вновь похожий вызов. На такой же адрес к старой знакомой. Любительнице кардиограмм и ручного тонометра. Ещё полтора квартала. Спустя ещё семь минут, когда парковались у порога первой пациентки, диспетчер приняла третий вызов. Мужчина, пятьдесят пять, боли в спине, слабость. Ему приказали: ждите, благо вы рядом с подстанцией, и когда врач отзванивался, передавали «третьего» после сердечной любительницы.

Первая бабка не удивила. Скажем честно. Утром у неё что-то в груди кольнуло и куда-то исчезло. А поскольку у нас в народе закрепилось право на бесконтрольное дёрганье «скорой», то она мгновенно бросилась к телефону и набрала избитые «03». Частоту прозвонов медработников, как никто, подтверждал кнопочный аппарат связи, на котором из всех цифр до неузнаваемости оказались стёрты лишь те два символа, относившиеся к медицине. Врач сразу приметил неопровержимую улику и обошёлся лишь пятипроцентным раствором анальгина.

Вторую пенсионерку док знал в лицо. Ведь это именно она, завидя на папке фельдшера жирную надпись


НАПРАСНО ВЫЗВАЛ «СКОРУЮ» — УБИЛ ЧЕЛОВЕКА


потупленно отводила глаза и делала вид существа, которому высказывают претензии, а он не слышит. Да не нужно быть психологом, чтоб увидеть, как надпись бабку давит, терзает и мучит. А ещё и фельдшер, собака, прям перед носом этой папкой крутит. Ну не может она без плёночки! Не может. Кому-то сладкое, кому покурить, кому ещё чего — у каждого свои слабости. А ей всего лишь ЭКГ и тонометр. Или просто ЭКГ, если врач уставший. Ведь эти плёночки. Работа сердца на бумаге. Хоть в рамку вставляй. Но на вооружении медицины лишь однополосники, и пока пройдут все двенадцать отведений, можно книжечку сложить, какие там «портреты». Стопка подобных книг лежала в серванте и располагалась ранжирно, по датам. Врач, конечно, не хотел тратить время на бессмысленные исследования, но предстоящее написание объяснительных в ответ на жалобы ценителя изобретения Виллема Эйнтховена чётко давало понимание несопоставимости временных затрат на первое и второе. Итог предсказуем: ЭКГ с давлением как у кандидата в космос.

Третий адрес у подстанции. Шестой этаж. Лифт сломан. Одно радует. Судя по возрасту и полу, вызов не пустой. Зашли. Женщина открыла дверь:

— Пожалуйста, проходите, — пригласила она. — Мужу вроде получше. Он только что лёг поспать.

Поспать? Если человек отдался Морфею через сорок минут после вызова «скорой», то вероятен всего лишь один сон. Сон вечный. Медработники, не моя рук, бросились в спальню.

Слишком поздно.

Слишком.

Мужчина действительно спал.

Крепко спал, без храпа.

Дремал спокойным вечным сном…

К сожалению, он был третий.

Вызов № 78 ЗВЁЗДЫ

Педиатр осмотрел новорожденного,

и после лёгкого шлепка по ягодицам

он вздохнул и закричал.

Из истории болезни

Разумеется, не стоит полагать, что все беды от наших пациентов. Нет, конечно. В Здравоохренении тоже косяков хватает. И доктора далеко не боги. И вообще, между нами, врач — это призвание. И опыт. И психология. И ещё что-то. Тем более в столь неточной науке, как медицина. Посему на нашу деятельность множество разных факторов влияет. Например, усталость. Начальство. Общественный транспорт. Обшарпанные стены. И даже погода!.. в космосе.

Танечка душечка, хрупкая девушка, ожидала второго ребёнка. Выбрала роддом № 222 на Фурдштатской (там же, где и центр Простатологики, — см. вторую часть эпопеи) и ближе к сроку залегла в него незамедлительно. Учитывая, что бесплатно в лучшем случае лишь не навредят, но вряд ли помогут, она заключила хозрасчётный договор и за три дня до планового кесарева сечения расположилась в просторной двухместной палате. Холодильник, телевизор, вежливый персонал. В общем, как в классике: ничего не предвещало беды. Если бы не одно но…

Погода.

— Ну, моя хорошая. Уже делали под эпидуралочкой? — ласково поинтересовался анестезиолог, набирая препарат для спинномозговой анестезии.

— Если это когда весь низ не чувствуешь, то да, — согласно закивала головой Татьяна. — Утверждают, так меньше вреда для организма.

— Это точно, — подтвердил врач истину и, вспомнив старую медицинскую поговорку, добавил: — В хирургии говорят: одна большая операция — минус десять лет от жизни. И здесь трудно возражать. А всё от него, от общего наркоза.

С этими словами анестезиолог сделал укол и медленно ввёл препарат в спинной мозг. Началось покалывание, лёгкое онемение, онемение, онемение…

Дальше дело не пошло.

Танечка пребывала в спокойном неведении.

— Да уж, представляю какой удар по организму, если человека режут да кишочки мнут, а он спит точно убитый.

Привезли в оперблок. Уложили. Накрыли. Иголочкой потыкали. «Ну как? Не чувствуется?» Вроде бы нет. А может…

Когда начали резать, Танечка осознала, что, скорее, может. Сильно может. Но как любая русская женщина, она терпела, стиснув зубы, вдруг лекарство ещё не дошло?..

Когда обнажилась матка, роженица подала весточку:

— Мне больно, — негромко простонала она. — Я чувствую, как вы там копаетесь.

Белохалатчики, не замедляя темпа, бросили боковой взгляд на пациентку, после чего ведущий хирург выложил фразу, ставшей впоследствии бессмертной, поскольку она оказалась самой цитируемой среди всех сотрудников реанимаций и хосписов нашего Царства. Он изрёк, дословно:

— Сегодня уже вторая пациентка на подобное жалуется, — врач ловко щёлкнул зажимом на сосуде. — Похоже, звёзды не так сложились.

«Звёзды? Нет, это у вас п..ды (извините за выражение) не так сложились!» — Танины мысли прыгали по извилинам. Оказывается, уже второй раз накосячили с наркозом, а выводов нет. Как так? Однако трогательному читателю не стоит думать, что операция изменила своё течение. Ни в коем случае. Медики дорезали Танечку, после чего зашили рану и отпустили восвояси. Через семь дней, разумеется. Не сняв швов, конечно же. Классика. Пришлось напомнить про ниточки, и тогда их быстренько удалили из живота. Финиш. Дом. Свобода. Любимый горшочек…

Правда, обыватель, думающий о конце истории, ошибётся во второй раз. Ведь в медицине ещё есть и отсроченный вред.

Через сутки данный вред и проявился: послеоперационная рана начала нагнаиваться. Танечка, шустро подскочив, пулей устремилась в роддом. Даже чуть малыша не забыла.

— Что-то у меня там того, — пожаловалась она эскулапам. — Болит и кровь сочится. Это ведь не нормально?

Гинекологи глянули, дико усмехнулись и сказали:

— Хе-х. Ничё страшного. Мазью обильно поливайте, и всё пройдёт.

Через три дня страдалица вновь обивала пороги медучреждения.

— Продолжайте лечение. Пихайте мазь глубже, — успокоили медики и сами втёрли в рану очередную порцию «Левомиколя».

Через неделю родившаяся под не той звездой лицезрела свой живот и поняла, что с этим нужно что-то делать. Поскольку в третий раз на одни грабли наступать не хотелось, да и к тому же ковш Большой Медведицы расположился в созвездии Венеры, за квалифицированной помощью Танечка обратилась в другое медзаведение.

Хирург осмотрел рану и тихо ужаснулся. Несмотря на ничуть не изменившееся лицо, это легко читалось по его глазам. Стресс от увиденного напрямую подтвердил вопрос, который задал эскулап.

— Что это??? — он ткнул пальцем в сторону белого, свалявшегося комка лекарственного средства, застрявшего между зияющими краями раны.

— Мазь, — спокойно констатировала Таня и прибила медработника окончательно: — Мне в роддоме подсказали так делать.

— Хорошо, что предупредили, — криво улыбнулся хирург, — А то я уже хотел выковыривать и на биопсию отправлять. Никогда не подумал бы что это — мазь.

В общем, Таня лечилась два месяца. Слава доктору, никаких осложнений больше не приключилось. Ранка зажила, и лишь редкая боль, реагирующая на погоду, напоминала о тяжёлых женских страданиях. Жизнь продолжалась…

…Впрочем, как и наша история. Глупо предполагать, что всё обошлась столь дёшево.

Ведь в роддоме, помимо Тани, находился и её новорожденный ребёнок. Его медики тоже не могли обойти стороной. Так, на второй день появления на Свет малыша роддомовские, следуя стандартам, решили проверить его слух. Взяли америкосский аппарат, долго и упорно снимали аудиограмму, после чего выдали: глухой!

Танечка в шоке, падает в обморок и цепляется за воздух. Перед глазами несчастное детство, специализированная школа и психологическая травма. И, конечно же, раз в год подтверждение инвалидности.

Однако как медикам ничего не стоит убить человека своим заключением, так же им и легко его реанимировать. Аналогичным способом.

— Да вы не волнуйтесь, дамочка, — лилейно прошептала медсестра. — У нас аппарат в половине случаев ошибается. Техника-то импортная, технически сложная, а специалиста, умеющего на ней работать, нет. Оттого и погрешность недюжая.

— А зачем тогда исследовать? — изумлённо задала риторический вопрос Татьяна, но сестра на него неожиданно ответила.

— Положено по стандартам. Национальный проект «Здоровье». Это вам не хухры-мухры.

С этими словами белый халат свернул заморскую технику и удалился прочь, давая пациентке возможность проникнуться силой нашего Здравоохренения и мыслью, что действительно «не хухры-мухры».

Но окончательно в тот вечер Танечку пришла добивать педиатр. Она посмотрела заключение, затем красные, намокшие глаза юной мамы и порадовала:

— Ну, милочка, не нужно так убиваться. У меня вон бабушка с дедушкой глухонемые. И ничё. Прожили всю жизнь…

Успокоила.

Дальше по-любому без комментариев.

Только слёзы ручьём.

Вызов № 79 ОСНОВНОЙ ПОКАЗАТЕЛЬ ПРОФЕССИОНАЛИЗМА

Если у врача ни одного умершего пациента,

то он бездельник!

Второй закон медицины

Для слабонервных читателей сразу спешу заметить, что погрешность аппарата оказалась намного выше, чем заявлялось сотрудниками роддома. Это факт. Ведь Танин сын просыпался даже от несильного шума. Вряд ли он мог улавливать децибелы обонянием. Всё же надо нам пересмотреть имеющиеся стандарты. Надо. Или выучить нормальных специалистов. Первое, разумеется, сделать проще.

Вот заикнулся про стандарты и сразу вспомнил, что наши чинуши из Здравоохренения в вопросе качества помощи стремятся пойти ещё дальше. Они подумывают ввести балльные системы и прочие механические критерии для оценки профессионализма подчинённых им медработников. Но, гоняясь за превалирующим количеством оценочных показателей, все забывают про то, что уже с незапамятных времён существует одно бесспорное мерило истинного профессионализма. И имя этому показателю — процент смертности.

Для тех, кто не в лодке, поясню, что речь идёт о древней хирургической поговорке. Она гласит: «У каждого хорошего хирурга есть своё маленькое кладбище». Ясно-понятно, что у плохого хирурга кладбище гигантское. Однако постепенно сия поговорка распространилась далее владений хирургии, в стан терапии. На сегодняшний день она актуальна и в остальных специальностях.

Поступала в стационар южанка с остеохондрозом. Защемление, люмбалгия, ишиаз, родственники. Всё как положено. Вообще, южные люди, попадая в нашу Северную столицу, с трудом переносят все тяготы и лишения холодного климата. А вследствие и заболевания у них протекают ярче. И болевой синдром в разы крепче, нежели у прочих.

Итак. Поступила, значит, жительница Хачистана к нам, стонет тонким голосом, режет перепонки окружающим. Родственники наперебой горланят:

— Эй, слышь, сдэлай укол какой-ныбудь, а?

Денис, наш бессменный (или бессмертный?) медбрат, бежит и телеграфирует на неврологию: «Приёмник — Юстасу. Срочно заберите больную».

Спустя время хондрозную забирают, и в смотровые возвращается умиротворение.

Однако недолго радовался покой. Вечером в холле замаячила сумасшедшая родственница, которая сразу же напала на Дениса.

— Где мне найти мэдсэстру? Там нашэй Гюзэль плохо.

— Э-э-э. — Диня растерялся и, переместившись поближе к пандусу, предположил: — На отделении, очевидно.

— Нэту её! — приблизилась оппонентка и ударила вторым вопросом: — А врач где?

— Да я-то откуда знаю. Здесь ведь приёмник. Вы поищите их на отделениях, — медбрат уже вышел на улицу, где предался в объятья летнего тёплого вечера. Но сердобольная не отставала от него.

— Это бэзобразие! В восэмь часов нэ найти ни аднаго сотрудника. Что за ужасная болничка. Кошмар! — дама выдохнула и, набрав полные лёгкие воздуха, кончила: — Вот поэтому у вас и кладбищэ большое.

Денис встрепенулся, обернулся и хотел было что-то возразить, но возмущённая уже довольно шустро семенила обратно. Внутрь. В больницу. Прочь от кошмарного и неимоверного кладбища. Старого, послевоенного и мемориального.

Вызов № 80 ПОМОЩНИК

За десять дён одному не справиться,

тут помощник нужен — хомо сапиенс!

Х/ф «Формула любви»

Удивительно, но факт. Погост вблизи медучреждения. И даже каждый сотрудник больницы не единожды размышлял о философском местоположении своей больницы рядом с мемориальным кладбищем и церковью. Мол, полечили, отпели и можно закапывать. Единственная проблема, что в земелюшку рядом с больничкой вот уже почти шестьдесят пять лет никого никогда не подхоранивали. Всё-таки память о жертвах фашизма.

Но не все граждане историю своего города помнили.

И жизнь их за это сурово наказывала.

Наступило лето. На липах, стоящих частоколом между больничкой и кладбищем, активно распевали птички. Листья светились хлорофиллом и чудесно покачивались на ветру. Погода стояла тёплая и приятная. Как раз самая та, чтобы не работать. Но медицина столь просто не отпускала. Больничка продолжала трудоголить несмотря на благоприятные метеоусловия. Как говорится, «не хотите по-хорошему, будем лечить». И мы следовали по стопам Эскулапии и лечили людей, а не болезни. В общем, всё так, как завещал великий Боткин.

В ту смену я батрачил с Денисом. Ввоз тел в приёмник протекал откровенно слабо, впрочем, как и всегда в мои суточные дежурства. Дениска, помня про факт «Орловский на смене — болезни в отпуске», поднялся на хирургическое отделение и напросился постоять четвёртым ассистентом. Спустя три часа, когда все оперативные вмешательства окончились, он спустился вниз и, уставший, плюхнулся на диване. Бурность прошедшей работы отчётливо виднелась на его штанинах. Ровно там, где заканчивался стерильный халат и ниже, отчётливо «красовались» жирные пятна крови.

— Ну, как? — поинтересовался я. — Завалили кого-нибудь?

— Не-е, обошлось, — выдохнул медбрат. — Своё маленькое кладбище я пока не расширил.

В этом месте автор, как лицо непосредственно выполнившее множество оперативных вмешательств (спасибо, Акамедия), хочет пояснить, что мой сарказм относительно завала кого-нибудь всплыл не случайно. Ведь любые операции — это всегда определённый риск для жизни. И всё в основном от наркоза. Представляете, как требуется накачать человека, дабы он спал аки младенец, пока в его кишочках копаются люди в белых халатах? А? Ведь недаром у хирургов даже есть поговорка: «Одна операция — минус десять лет от жизни». Это у пациента, добавляю я. И минус столько же у доктора, если клиент умер. И ещё пять, если всё это попадёт на нашу ЛКК.

Итак, мы сидели на диване и ждали светлого будущего. Денис был в крови, а я — в учебнике по нервным болезням. Всё же моя специальность «семейный доктор», если кто забыл. Да и изучаемая патология в наши дни превалирует. Причём даже у здоровых, казалось бы, людей.

Где-то около семи часов вечера привезли первую и последнюю (всё же со мной даже в среду хорошо дежурить) пациентку. Пенсионерку с язвенной болезнью желудка. Как и полагается, плохо ей сделалось утром, но за помощью она обратилась лишь вечером, когда почти все нормальные специалисты попивали чай у себя дома. Классика жанра, так сказать.

Дениска оформил историю, я быстренько осмотрел и срочно направил на эндоскопию (ФГДС сокращённо), а то был шанс, что и последний хороший специалист (а плохих не бывает, так как это уже не специалист) уйдёт домой. Кабинет эндоскопии работал до восьми.

Здесь опять требуется выполнить отступление. Вот наш народ почему-то свято верит, что любые медицинские услуги он может получить круглосуточно. Он ждёт день, два, три и лишь ближе к ночи решает: хватит. Время вышло. Нужно срочно к медикам. И ведь никто не инструктирует, что, мол, если на третий день само не прошло, звоните! Что-то я ни одного подобной агитации не видел. А происходит именно так. Ждут, ждут и ночью — привет. А затем: пустая больница, вскрытие и плачущие родственники. Полная непривлекательность. Ведь во многие структуры мы обращаемся в рабочие часы. И даже в милицию: если вас кто-то собирается прирезать, вы не будете ждать до вечера, а вдруг рассосётся. Нет. Или, не дай бог, пожар. Никто же не машет рукой: «а, день-два потерплю, может, само пройдёт». Так почему все думают, что со здоровьем может быть как-то по-другому? Если вы ещё не сделали выводы из предыдущих историй, то просто поверьте мне на слово. С болячками всё так, как на пожаре.

А иногда и быстрее.

Но вернёмся к нашей пациентке. Сходила она на ФГДС и быстренько вернулась в приёмник. Я не удивился. Сергей Максимович, наш специалист функциональной диагностики, слыл профессионалом высшей пробы. Однако пенсионерка и сопровождающая её дочь заявили мне сразу.

— От исследования мы отказались.

— Что так?

— У вас там врач пьяный. Мы к такому не пойдём! Это возмутительно.

Про слабость Максимыча я знал. Как в 16:00 нашу больничку покидал почти весь медперсонал, так и из эндоскописта в это же время уходил доктор. При подобном тяжёлом труде оное, впрочем, и не мудрено. Важно лишь одно. Несмотря ни на что, ручки по-прежнему помнили своё дело.

— Разумеется, — начинаю деликатно. — Я с вами согласен, что пить на службе нельзя. Но дело в том, что доктор работает ещё и в детском стационаре. А после месячных и годовалых детишек выполнить процедуру на взрослом он сможет даже с закрытыми глазами.

— Ничего не знаем. Давайте нам другого специалиста.

— Где же я вам его возьму? — приподнимаю брови в небеса. — Кроме того, если уж речь зашла о специалистах. Завтра будет работать другой врач, женщина. Но лично я лучше пойду к нетрезвому Сергею Максимовичу, нежели к ней. Опыт-то не пропьёшь…

Однако больные женщины категорически не соглашались ложиться и настаивали на профессионале.

И тут в голову пришла страшная фраза из кинокомедии «Свадьба в Малиновке»:

— Да хлопцы у нас абсолютно мировые. Форменные звери! Вроде меня.

Дамочки задумались, хоть и до этого казалось, что они о чём-то размышляют. Делать нечего. Пришлось применить панацейную психотерапию. Для сего действа я вывел их на пандус и показал в сторону кладбища.

— Хорошо, — вежливо выдыхаю. — Займусь вашей диагностикой и лечением лично. Как раз пару свободных мест на кладбище завалялось. А то вчера как-то ударно поработали. Заодно и медбрат освободился. Щас быстренько мне поможет. Упакуем всё в лучшем виде.

Больная с дочкой переглянулись. Их светлые взоры упали на погост. Как по заказу, там шли реставрационные работы. Песок, щебень и земля возвышались исполинскими кучами. Поблизости частоколом торчали лопаты, оставленные рабочими. А затем они увидели Дениса в светло-зелёных кровавых штанах. Он вышел воздухом подышать. В общем, пазл довершился.

Пациенты молча отказались от госпитализации и шустренько засеменили прочь. Я практически точно видел, как язва в желудке у пенсионерки съёжилась и начала рубцеваться.

Кто же захочет попадать к таким специалистам?

Вызов № 81 О ПОЖИЛЫХ

В сорок пять баба ягодка опять.

Старинная русская поговорка

В предыдущей главе вновь промелькнул самый частый наш клиент — пенсионер. Человек опытный, усталый и с болячками. Но в данном месте стоит обязательно написать, что не каждого человека, перешагнувшего пенсионный возраст в нашем Царстве (женщины — 55 лет, мужчины — 60), автор так называет. Ведь как есть молодые люди, которые уже получают пенсию (по инвалидности, по выслуге лет и т. д.), так не исчезли и работающие граждане, которые давным-давно миновали вышеуказанный возраст. Именно поэтому пенсионер в нашей повести — это особь с определённым отношением к жизни. Дабы было понятно, кто попадает в данную когорту, приведу синонимы термина «пенсионер». Вы их слышали, да и сами неоднократно употребляли. Это старуха, бабка или даже старый пердун.

Называть подобных людей пожилыми оправдано лишь в некоторой мере. Ведь пожилой — это человек, который пожил столько, что прямо ой сколько. Кто-то и за двадцать лет способен пережить такое, что многим и за сто не давалось. Опять же, людей, перешагнувших стандартный пенсионный возраст, воспринимать как старых тоже нельзя. Ведь неоднократно я говорил своим пациентам, что, мол, по сравнению с галапагосской черепахой, живущей триста лет, вы, батенька, в свои восемьдесят ещё совсем юнец. А бабульке, например: «Вам ещё до дважды ягодки целых десять лет, а вы помирать собрались». Так же можно сказать и про детей. Ведь для сперматозоида с жизненным циклом в двадцать один день пятилетний ребёнок не иначе как Сфинкс, построенный в третьем веке до нашей эры. Такой же древний. Нет. Человека нужно мерить исключительно по возрасту души, а не заглядывая ему в паспорт. Хотя последнее никогда не бывает лишним.

Вызов № 82 НЕ СДЕРЖАЛСЯ

Жизнь дается один раз,

а желающих испортить её — много.

Паспорт. Основной документ личности. Нет паспорта — нет и человека. Странные правила жизни. Правда, здесь прослеживается иная аналогия. Между нами говоря, многие и с гораздо большим количеством документов, ксив и бумажек свой людской облик потеряли навсегда.

Очередное дежурство. Вечер. Иду я по приёмнику и слышу, как в районе грузового лифта раздаются крики. Заинтересовался, присмотрелся, подошёл. Картина точно сценарий: бабулька на каталке, хирурги подле и сумасшедшая родственница вокруг.

— Что за шум? — интересуюсь.

— Да больная поступила с непроходимостью, — здороваются со мной коллеги. — Рентген нужен. А дочка не пускает. Говорит, в текущем году снимки уже три раза делали, поэтому больше она облучать помирающую маму не даст.

Меж тем бабулька корчится на каталке. Боль изнутри напирает. Сразу видно: эта тоже выжидала «положенные» трое суток. А непроходимость — штука однозначно неприятная. С каждой минутой кишечник потихоньку подгнивает. И здесь терзают самые различные чувства, вплоть до ощущения гигантского червя поедающего внутренности.

Вот тут-то и проснулась во мне жалость. Медицинская. Стал я вежливо уговаривать родственницу (мама была не против!), чтобы отпустила она больную на рентген. Доводы приводил, что одно исследование занимает всего пятьдесят процентов суточной нормы. Однако родственница распылялась ещё сильнее и уже начала переходить на личности.

— Да вообще, — крикнула она в запале, — все врачи — убийцы! Да, да, убийцы.

Я уже, кажется, писал, что не терплю, когда под одну гребёнку ровняют.

Слова родственницы больной (или наоборот?) задели меня, и, наклонившись поближе к оппонентке, я почти прошептал:

— Замолчите, пожалуйста, а не то я вас очень сильно ударю.

Тётка хоть и находилась в аффекте, а на метр от каталочки отступила и смелыми заявлениями бросаться перестала.

— Да вы нахал, — спустя минуту вымолвила она.

Пришлось цитировать кинокомедию «Обыкновенное чудо»:

— Да. А кто нынче хорош? Вот я, например, вижу: летит бабочка, головка крошечная, безмозглая, крылышками бяк-бяк-бяк, бяк-бяк-бяк. ну дура-дурой! Воробушек тоже не лучше. Береза тупица, дуб осел, речка кретинка, облака идиоты. Лошади предатели… Везите на рентген.

Казалось, инцидент исчерпан и все могут заняться своими непосредственными обязанностями.

Однако через десять минут в приёмник позвонила лаборант:

— Тут больная от исследования отказывается.

— Бабка, что ли? — удивляюсь я, поскольку у старушки было такое состояние, что она согласилась бы даже что дважды два — пять, лишь бы поскорее помощь оказали.

— Да нет, родственница больная.

Поднимаюсь на рентген. Тихо. Лишь бабулька с дочуркой. Я спокойно подхожу к родственнице и объясняю, что раз пациентка в сознании, то она сама даёт согласие на исследование. А она, как мы видим, не против. Однако дамочка отступать не желает. Тогда я достаю из штанов телефон и предупреждаю:

— Всего один звонок в милицию и запрос прибытия наряда, так как вы препятствуете оказанию медицинской помощи. А это уже статья. До двух лет, между прочим.

После пальчик выбивает «02».

И, о чудо. Родственница отстранилась. Прыг и затихарилась, как ни в чём не бывало. На скамеечку. Дальше как положено. Рентген, операция и повеселевшая бабушка. Всё же недаром непроходимость — это острое состояние.

Вызов № 83 НЕТ ПОКАЗАНИЙ

Кто сказал пациенту: «Пес его знает!»?

М. А. Булгаков. Собачье сердце

Неприятно, конечно, что эмоции взяли вверх надо мной. Пусть и спокойно. Пусть и не орал. Но всё же нельзя ругаться с больными. Нельзя. И дело даже не в эстетике. Ведь все эти споры и распри отвлекают первым делом от основного, чем ценен каждый врач, — диагностики. Ведь в медицине первое дело — это правильный диагноз. Если имеется подобный, то дальше всё уже не столь сложно. А вот диагностика…

Поступил к нам в больничку мужик с животом. С животом не в смысле толстый там или, не приведи бог, беременный, а в смысле с диагнозом «острый живот».

Пришли хирурги. Опросили, собрали подробный анамнез и даже осмотрели. Нигде не болит. Кишки не свистят. И даже ЭКГ настолько в норме, что коллеги поняли это и без меня. В общем, как говорится, показаний для госпитализации нет. Хирург сел писать выписную справку. Мужик, в принципе, и сам рад. Кому же хочется в бесплатной больничке лежать? Тем более, когда ничего не болит. Сидит, никого не трогает, ждёт своего эпикриза.

Но не повезло ему. Как говорится, «не хотите по-хорошему, будем лечить». Мимо смотровой шла лаборантка. Она тоже работала до восьми и уже собиралась уходить. Однако подозрительный запах ацетона (а запах ацетона всегда подозрителен, если вы только маникюром не занимаетесь. — Примеч. авт.) остановил медработницу. Ловким движением руки она схватила мужчинку и взяла у него кровь на глюкозу. Цифры поразили даже санитарку, которая в медицине знала лишь про йодовую сеточку. В общем, у мужчины сахар оказался 28 миллимоль на литр, при норме 3,3–5,5. Сахарный диабет. Впервые. Кто бы мог подумать?

Поэтому я и говорю: диагностика!

Вызов № 84 АНАЛИЗЫ

Что такое?! Почему вы живы, нахал?!

Х/ф «Обыкновенное чудо»

На примере вышеописанного пациента рядовой читатель мог сделать для себя однозначный вывод, что без анализов в XXI веке никуда. И действительно, чё там клиента смотреть: наплюхал исследований, запихал больного в томограф, и диагнозик готов. Может быть, и так. Только изначально-то именно лаборантка заподозрила диабет, и уже для уточнения осталось лишь выполнить подтверждающее исследование. А наугад тыкать пальцем сложно. Один только биохимический анализ — около двухсот показателей. И всё равно без гарантий. Запросто цифры в анализе могут быть повышены, а человек окажется здоров. И это не удивительно. Ведь нормы придумали люди. Взяли толпу, измерили им температуру и сказали: «36,6 наш результат». Что сказать? У меня однокурсник ходил с показателем 37,2 по Цельсию. Всё обследовал. Здоров. Но более страшно, когда случается обратное. Человек болен, а аппаратура жирным шрифтом выдаёт заключение: «В космос!» И доктор, глядя в анализ, звонит на Байконур. На космодроме рады новому человеку, ждут его, а он вдруг кидает всех и направляется в космос прямиком, минуя стартовую площадку, рёв двигателей и обратный отсчёт. Поэтому повторюсь: обязательно смотрите больного глазками, щупайте ручками и слушайте ушками.

Ведь не стоит забывать, что все эти рентгены, ЭКГэшки и прочие исследования называются дополнительными методами. То есть они что-то дополняют. Однако в наше время данные лабораторий и кабинетов функциональной диагностики укрепились в лидерах, став основными. И судьбы пациентов решаются заключениями машин.

В городской больничке № 21 осуществлялся классический ввоз клиентуры. Везли самые разные патологии, отчего специалисты всех мастей были заняты существенно. Хирурги, наравне с терапевтами, разумеется, в лидерах по приёму хворающего населения. Непроходы, аппендициты, холециститы — основные диагнозы поступающих. Но на первом месте стойко держались панкреатиты (воспаление поджелудочной железы). Я как-то летальный журнал полистал и должен вам доложить, что половина людей в нём именно с описываемым диагнозом. И в основном молодежь. От тридцати до сорока лет. А всё она, прозрачненькая водочка. Ну, или похожие на неё жидкости. Как вчера помню рекордсмена журнала учёта летальных случаев. Молодой человек (?) двадцати шести лет. Инсулинопотребный сахарный диабет, на ладан дышащая поджелудочная железа. Такому не то что пить, а нюхать напитки с крепостью кваса можно было раз в месяц. Но человек, видимо, придерживаясь поговорки «Рождённый утонуть, сгореть не может», никак не ограничивал доступ спиртосодержащих ликворов внутрь. Как результат — поступление к нам с уровнем сахара в крови 82 ммоль на литр. Он махом побил предыдущий рекорд на отметке сорок пять (пациент был доставлен в коматозном состоянии). Однако в отличие от подвинутого на второе место предшественника из реанимации рождённый утонуть назад не вышел. Чуда не случилось. Далее по стандартам: каталка, морг и запись в журнале. Родным — ключи, вещички и свидетельство о смерти. Налоговой — потеря драгоценного налогоплательщика. Поэтому панкреатиты наверняка лидирующая патология в хирургии.

Итак, больничка вела приём. Где-то около семи часов вечера (вторая, после двух пополуночи, почитаемая цифра среди больных) привезли дядечку с обострением панкреатита. Дядечка сильно не загибался и от боли не корчился, но по его лицу читалось очевидное: пьёт. Крепко пьёт. В общем, ничего нового. Стандартный анамнез подобных пациентов. Хирурги, понимая, что последние специалисты сейчас уйдут домой, мигом взяли анализы и отправили клиента на УЗИ. После всего коллеги сделали краткую запись и, вручив Михалычу историю, сказали:

— Мы мужчинку домой отправляем. Чиркани осмотр для прокурора.

Товарищ наш взял историю и направился в смотровую. Через минуту он уже сам нагнал хирургов.

— Слушайте, что-то мне дяденька-то не нравится, и здесь, как говорится, ничего личного. — Академик прищурил глаза в подозрении. — Он просто не совсем качественный. Уверены, что нет панкреатита? Может, всё-таки госпитализировать? Тем более анамнез располагающий.

— Да нет там ничего, — смело отмахнулись хирурги. — На ультразвуке чисто. Да и моча с кровью по амилазе спокойны.

Михалыч знал, что повышения уровня фермента поджелудочной железы амилазы — один из достовернейших признаков её патологии. Однако не забывал он и про космос.

— Жалобы могут и отсутствовать, — продолжил диалог товарищ и фразой из фильма «Обыкновенное чудо» добавил: — Когда при нём душили его родную жену, любимую, он стоял возле и уговаривал: «Потерпи, может, обойдётся».

«Любители животов» посмеялись и, воспользовавшись замешательством в разговоре, мгновенно ретировались на своё родимое отделение. Раз — и двенадцать пролётов до хирургии преодолелись быстрее, чем на скоростном лифте (которого, впрочем, всё равно у больнички не было).

Михалыч остался в растерянности. Амилаза у них, видите ли. Ультразвук. А клиент?..

Академик вернулся в смотровую. Пациент сидел тихо и, казалось, радовался, что его сейчас отпустят домой. Мягкий диван, телик и холодное пиво — именно те блага, которые не способно предоставить бесплатное Здравоохренение. Больной находился на низком старте, со справкой в руках и теперь ожидал лишь одного: команды «марш». Но Михалыч отменил «соревнования» и определил пациенту местечко на терапии. Лечение, диетка и утренние анализы. Начмедиха и так не обрадуется, что положили здорового.

Утром начмед Пукина морщила щёки, глядя на УЗИ и амилазу, и, возможно, в дальнейшем бы перешла к порицанию нашего товарища, но спустя два дня панкреатитчик ухудшился. Да столь резко, что сразу в морг, на вскрытие. Лишь здесь уже достовер