загрузка...
Перескочить к меню

Тибетский лабиринт (новая версия) (fb2)

файл не оценён - Тибетский лабиринт (новая версия) (а.с. Орден Башни-2) 1113K, 306с. (скачать fb2) - Константин Геннадьевич Жемер - Олег Алексеевич Крыжановский

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



ТИБЕТСКИЙ ЛАБИРИНТ

«У человека в душе дыра размером с Бога, и каждый заполняет её как может».

Жан-Поль Сартр.

Пролог

21 сентября 1925 г. Малый Тибет. Перевал на пути из города Лех в долину верхнего Инда, несколько километров от монастыря Ламаюру.


Когда-то княжество Ладакх, что на территории Британской Индии, считалось западной провинцией Тибета, но вот уже больше ста лет как его захватили кашмирские раджи. Однако по-прежнему над каждой деревней высятся одинокие монастыри-гомпы – таков и Ламаюру, прозываемый также Юнг-друн, что означает – левостороннее движение, ход навстречу солнцу.

Путь к монастырю труден, но не слишком – паломники и разного рода путешественники в здешних местах – не редкость. Дорога карабкается в горы, змеей извиваясь над пропастью. Оступаясь на гальке, маленькая лохматая лошадка каждым шагом будто чуть сдергивает блестящие горные пики из поднебесья, по крайней мере, так кажется наезднику – молодому человеку в одеждах монгольского ламы. Ловко устроившись в высоком деревянном седле, умелыми движениями он заставляет лошадь неуклонно двигаться вверх. Взгляд монаха безмятежен и устремлён в некую, известную лишь ему одному, точку впереди. И неясно, чем лучше измерить расстояние до той точки – километрами или годами.

На вершине перевала, следуя местному обычаю, путник придерживает коня у сложенных пирамидой камней и невольно засматривается на пейзаж внизу. Кругом желтые, оранжевые хребты и впадины, склоны которых усеяны крупными и мелкими камнями. Свободна лишь тропа, но и на нее порой наползает щебень или скатываются кособокие глыбы. Так выглядит Луна в дивных снах безмятежности, которые, к слову, так давно не посещают путника...

…В Британский Тибет он, агент ОГПУ Яков Блюмкин[1], пришёл с караваном исмаилитов[2], переодевшись дервишем[3]. Увы, английская полиция вскоре раскрыла сей незатейливый маскарад. Яков сам виноват: оказавшись в первом же попавшемся городе, средь белого дня, как был в лохмотьях, решил зайти на почту, чтобы отправить телеграмму в центр. Таким уж уродился: наглым и самоуверенным. Иногда эти два качества подводили Блюмкина, ставя на грань между жизнью и смертью, чаще же выручали из самых, казалось бы, безнадёжных ситуаций. Так случилось и на этот раз: когда мнимого дервиша препроводили в военную контрразведку, он улучил момент и удрал, прихватив солдатское обмундирование да вдобавок пакет с диппочтой на имя британского резидента в Тибете полковника Стюарта. Досадно, конечно, но в пакете не оказалось ничего заслуживающего внимания, зато англичане обозлились не на шутку и отрядили в погоню целый взвод. Яков их понимал: ещё бы, такой щелчок по заносчивому имперскому носу! И не только понимал, но и всячески помогал: затесавшись под видом солдата в отряд преследователей, он даже заслужил похвалу от их командира за то, что по пути нашёл… стоптанную туфлю «беглеца» и, тем самым, придал поискам «верное» направление. Шутку с туфлей он подстроил для того, чтобы не блуждать по горам в одиночку – в компании оно как-то веселей. Да и английский провиант оказался выше всяческих похвал. Кстати о провианте: когда по истечении нескольких дней безуспешной погони командир англичан убедился в бессмысленности затеянного предприятия и решил повернуть назад, Яков под покровом ночи покинул отряд, но провиант прихватил весь без остатка – впереди ещё предстоял долгий путь. Что происходило с незадачливыми британцами дальше, Якова не интересовало – монгольскому монаху, в которого он теперь перевоплотился, во время паломничества не пристало интересоваться чем-либо иным, кроме цели, ради которой предпринято путешествие. Скоро, теперь уже совсем скоро конец пути – вон она, вожделенная цель...

…До деревни – рукой подать. Справа встает абрикосовая роща, а дальше виднеются долговязые тисы. Чуть севернее – склоны гор, словно слоеный пирог: наверное, в древности здесь было озеро. Выше же – только бездонное утреннее небо с сахарной корочкой облаков.

Мелькают мимо глиняные домики, улочки карабкаются на кажущуюся отвесной скалу. Селение ещё спит, закрывшись ставнями от ночного морозца, но солнце уж берёт своё, окрашивая окрестности светлыми лучами. Мало найдется в мире более покойных мест, нежели Гималаи в час рассвета.

Монастырь Ламаюру словно взлетел на громадный утес и посмеивается оттуда – две большие ступы как ямочки на щеках радостно ощерившихся ворот. Видимо в прежние времена в монастырь забирались по спущенной сверху лестнице, а дорогу соорудили совсем недавно. Эта дорога нещадно осыпается под копытцами хрипящей лошадки, вообще-то, приученной к горным тропам.

Из темных ниш по сторонам могучих ворот выступают два гелонга[4] в желтых одеждах. Яков спрыгивает на землю и отвечает на учтивый поклон. Слуха пришельца достигает слабый щелчок, и в дубовых створках будто углем вычерчивается низкий квадрат входа. Кажется, что там, внутри, вместо воздуха вода, во двор монастыря хочется не войти, а нырнуть. Стены и колонны слабо колышутся – почти как от жара, хотя рассвет на такой высоте морозен.

Будто соткавшись из воздушных потоков, перед путником возникает монах в красной хламиде со связкой гремящих ключей, один из которых длиной почти с локоть.

Хранитель ключей указывает путь, и они с Яковом направляются к лестнице, не выходя в светлый квадрат двора.

Монах поворачивается спиной, но перед глазами Блюмкина продолжает стоять плоское морщинистое лицо: широкий нос, приспущенные веки, вместе со складками на лбу рисующие на лице коромысло с двумя тяжелыми ведрами-ушами. Чудной головной убор и торчащие из-под него редкие грязные волосы. Треугольник над губами будто вдавлен в череп пирамидкой китайской печати, а жиденькая бороденка вполне аккуратно пострижена или, скорее, выдергана.

Вдруг откуда-то приходит понимание, что со временем многое выветрится из памяти, возможно, даже позабудется само тибетское путешествие, и только лицо этого старика-ладакца останется с ним до конца жизни.

Поднялись по каменным ступеням, Хранитель ключей отворяет дверь и пропускает гостя вперед.

Яков осматривается, улыбаясь предупредительности монаха. В просторной комнате четверо: самый старый в такой же желтой хламиде, что и гелонги у ворот, сидит в центре; двое, помоложе – в пыльных красных одеждах – застыли по правую руку от старика, по левую же расположился индус в европейском платье. Эти четыре персоны сидят в позе Будды Благословенного, прозываемого также Шакьямуни, Будда современности. А вот пятый, не замеченный ранее, занимает красивый стул с резной спинкой и широкими ножками, выполненными в виде львиных лап. Он сидит в позе Гневного Будды – Майтрейи, Будды будущего. Яков отмечает сей благоприятный знак, ибо именно о будущем должен он повести речь с собравшимися.

– Приветствую тебя, дорогой друг! – по-английски обратился к нему человек, сидящий на стуле.

– Таши делег, – ответил гость по-тибетски и поклонился.

Присутствующие ламы улыбнулись одними глазами, а индус коротко кивнул.

– Надеюсь, хорошо добрался, Яков? – спросил сидящий на стуле. – И кстати, беседовать с тобой стану один я. Прочие будут слушать.

– Как угодно, – сказал Блюмкин и добавил весело: – Спасибо за заботу, дорога оказалась чуть длиннее, чем мне говорили.

– Да, в наше время дороги опасны, – сочувственно заметил лама, – кашмирцы, афганцы в горах; снова грызутся кам и голоки, на границе же – хунхузы и китайские солдаты, что хуже иных разбойников. К чести Ладакха нужно признать: ни один путник не убит буддистом-ладакцем.

– Зато британские власти стараются всеми силами устранить это несоответствие, – резонно возразил Яков. – Но не будем отвлекаться, отцы…

Сказал и замер, не зная, правильное ли подобрал обращение, или же нанёс невольное оскорбление. Но – нет, вроде, сидят так же недвижимо, смотрят перед собой, как будто тебя нет вовсе. Значит, можно продолжать.

– Караванная почта ходит медленно. Ваш благосклонный ответ и разрешение на визит застали меня уже в пути.

– Но почему ты приехал один, Яков?

Блюмкин опустил голову, но тут же взметнул на собеседника дерзкий взгляд:

– Не стану скрывать – в правительстве моей страны нет единства, и я представляю интересы лишь части руководства. Наши политические противники постарались, чтобы этот визит не состоялся, и частично добились успеха – другие члены Братства… э-э… не смогли приехать.

Сидящий на стуле тибетец кивнул.

– Отсутствие единства, понимаю…

– Руководство уполномочило меня передать глубокую признательность за поддержку нашей пролетарской революции, – горячо заговорил Блюмкин. – Сегодня завоевания революции как никогда нуждаются в покровительстве высших сил, в их знании и силе. Скажите же, что я не зря проделал весь этот путь, что увезу с собой вещественное доказательство нашего союза! С покорностью и благодарностью жду доброго слова, …отцы.

Четверо лам совершенно уподобились статуям Будд, ни один мускул не дрожит на их лицах, руки и ноги, что должны бы давно задеревенеть от подобных поз, не двигаются. Абсолютный покой в четырех фигурах.

– Европейцы таких как я в прежние времена звали «темными посвященными», – сказал сидящий на стуле. – Они вкладывали в эти слова нечто большее, чем благодарность или покорность. Истина в том, что я с трудом различаю то, что вы зовете добром и злом. И то, и другое – суть проявление Благословенного, я не могу принять одно, отказавшись от другого. Впрочем…

Взгляд говорящего скользнул по стенам, и Яков посмотрел туда же: в комнате будто открыли окна, и с четырех сторон света подул ветер. Знаменитые буддийские иконы, украшающие глиняные стены, настолько красочны и ярки, что, кажется, будто писали их творцы брахмалока или девалока[7]. Зовутся иконы странно для русского уха – «танки». Сказочная страна в кольце гор смотрит с каждой, хотя на танках чаще принято изображать Будду и бодхисаттв, но тут собраны исключительно изображения грядущего царства.

– Вами движет клеша, – продолжил лама. – Всей вашей цивилизацией повелевают гнев, невежество и вожделение.

Не сумев сдержаться, Яков фыркнул:

– Можно подумать вами управляет какая-то иная сила?

– Отчасти, – кивнул тибетец. – Отчасти иная сила, отчасти клеша. Но мы ведаем, как смирять ее. Мы научились ее смирять! Однако – вернёмся к делу. Знай, что мы не в первый раз обращаемся к вашим правителям, далеко не в первый! Великому Петру передавали послания не единожды, но он отвернулся от Будды, что, кстати, не удивило нас. Ещё раньше Владимир-креститель отказал нашим посредникам. Боюсь, что и сейчас, предложи я вам учение, вы откажетесь.

Лицо Якова не выдавало ни гнева, ни разочарования, но внутри разбушевалось пламя. «Я не уеду домой ни с чем. Попробуй только отказать, мерзкий дикарь, и твоя никчемная жизнь станет тем трофеем, что увезу с собой! Ничего-ничего, дай время, и до этих мест доберётся пожар мировой революции. И тогда не вы нас, а мы вас заставим вступить в нашу веру – на всех караванных стоянках монахам велим читать лекции не про грядущее царство Будды, а про светлое коммунистическое завтра, каковое уж точно ничем не хуже царства Мантрейи».

– Но ты пришел не для того, чтоб услышать отказ! – неожиданно провозгласил назвавшийся Тёмным Посвящённым. – Ты пришел за могуществом или хотя бы за указанием пути к нему!

Яков молча смотрел на ламу, а тот, выдержав короткую паузу, заговорил вновь:

– Есть три пути к истине. Самый долгий – путь знания, чуть короче – путь веры, и самый краткий – путь действия.

Блюмкин ядовито усмехнулся:

– Мудро, и какое это отношение..?

– Западному человеку не пройти первыми двумя, – предупредил вопрос лама. – Нас, собравшихся здесь, называют «тулку», мы снова и снова управляем своими общинами, переступая рождения и смерти, из жизни в жизнь. Перерождаясь, мы накапливаем знания. Монахи проходят путем веры, крестьяне за стенами бредут им же, но много медленнее! Когда гелонги будут спускать Майтрейю с паланкина, эти «дети природы» только постучатся в ворота Шамбалы…

«Шамбала! Вот еще одно слово, что знает западный человек, – усмехнулся про себя Яков. – Это слово не сходит с желтых страниц, перекатывается по столичным салонам и уплывает в провинции дикими сказками об азиатском Авалоне да Китеж-граде. И только немногим избранным известен его истинный смысл».

– Мне вы сулите третий путь, – сказал он вслух, перенимая привычку собеседника отвечать на реплику до того, как она прозвучит.

– Тебе и твоей стране, – помедлив, сказал лама. – Вы дважды отказывались от Будды, но это неважно. Арабы ждут Мунтазара, христиане – Христа, мы же – Майтрейю Будду.

«Ага, а евреи – Машиаха», подумал Яков, но снова промолчал.

– Вам грозит путь действия, – закончил лама почти ласково.

– Не может быть! – выпучив глаза в напускном удивлении, заявил Яков.

– Один архат говаривал: оглянитесь, и покажется пройденное – непроходимым.

– Слишком неопределенно для несущего учение Благословенного, – продолжил кривляться Яков. – Буддизм – это почти наука. И я, право, ожидал от вас почти научных доводов.

– А встретился с мистическими сказками помешанных фанатиков? – в фальшивом ужасе всплеснул руками лама, в свою очередь переняв у гостя привычку кривляться.

– А встретил эзотерические материи, коими благоразумный человек прикрывает получение выгоды, а дурак – собственную глупость! – возразил Яков.

– Хватит! – отрезал лама и дальше заговорил, торжественно чеканя слова:

– Согласно древнему пророчеству некие события должны дать начало эре Шамбалы – времени, которого ждёт вся Азия. Через сто лет после означенных событий следует ожидать прихода Майтрейи. Наши учителя мудрости полагают, что события, о которых идёт речь – ни что иное, как русская революция...

– На пути сюда один китайский амбань требовал у меня российский императорский паспорт, – перебил Яков. – Это я к тому, что в здешних местах о нашей революции мало кто слышал, но, смею надеяться, ещё услышат…

По комнате прокатилось рассветное зарево – это небесное колесо показалось из-за кряжа, будто знаменуя своим приходом зарю грядущей революции.

– Новая эра началась в 1924 году по вашему исчислению, – сказал лама и надолго замолчал.

После его слов солнечные лучи моментально разделили комнату пополам – одна часть сделалась светлой, другая – тёмной. Где-то за стенами раздался детский плач, постепенно перешедший в смех. Закричал як. Заругалась женщина. И все стихло.

Яков молча сидел и ждал продолжения, невольно увлёкшись желанием уловить запах и ритм монастыря. Увы, он не чувствовал ни того, ни другого. Ток жизни, такой ясный за пределами Ламаюру, будто огибал его стены по мощному отвалу, поставленному от весеннего ледохода. А что касается запаха, то он по неясной причине отсутствовал.

– Позволь обратиться к тебе, пришелец? – вдруг заговорил старец в желтой одежде монаха.

Яков, успевший привыкнуть к четырем безмолвным предметам в комнате, ошарашенно кивнул.

– Один страстный человек искал Будду. Двенадцать лет бродил он по свету и ничего не нашел. Наконец разгневался и отрекся. На обратном пути он повстречал инока, трущего конским волосом железный прут…

…Легенда лилась горным потоком: только что речь шла о политике, но как легко в этих стенах перетечь на предмет более возвышенный, чем само небо! Простота пустой комнаты исчезала. И, чем дольше говорил старый лама, тем проще казался мир и сложнее виделся человек. Яков слушал внимательно, с удивлением ощущая как раздражение, гнев и злые помыслы покидают сердце.

– …Инок, трущий железо, твердил как мантру: «Пусть жизни не хватит, но все равно перепилю!» И так это поразило искателя Будды, что остановился он и сказал: «Что мои двенадцать лет против целой жизни? И что есть я сам пред таким упорством?» Тогда явился человеку Будда и сказал: «Двенадцать лет я с тобой, но не замечаешь меня. А порой гонишь и плюешь на меня. Пусть будет испытание: иди на базар, я воссяду на твоем плече».

Яков живо представил всю картину и восхитился мастерству рассказчика. Тот продолжал:

– Пошел человек, зная, что несет Бога, но разбегались люди при виде его. Носы затыкали и закрывали глаза. Кричал человек: «Почему бежите?» И отвечали люди: «От ужаса бежим, что на плече твоем! Всю в язвах смердящую собаку несешь!» Порой, людям не видна истина, сошедшая к ним. Потому знайте четко, чего хотите. Иначе вместо Бога узрите собаку, как уже бывало прежде с твоим народом.

– Он ничего не понял, – объявил монах, сидящий на стуле.

– Он поймет, – провозгласил старый рассказчик и поднялся. – Прощай, пришелец, Востоку и Западу не вечно стоять на своих местах!

В дверях он остановился и, не оборачиваясь, добавил:

– Когда люди вернут себе способность видеть истину, большей части мира это уже не поможет!

Следом за ним вышли двое красных монахов. Индус чуть помедлил, затем Яков удивленно обнаружил его перед собой: пришлось пожать протянутую руку.

«Четыре ламы, – подумал Яков. – Более непохожих друг на друга людей трудно представить. Интересно, а те двое в красных хламидах, что не удостоили меня ни словом, ни рукопожатием – кто они? Монголы? Очень похоже, что так».

Темный Посвященный, что теперь оставался один на один с гостем, пригласил его в соседнюю комнату.

Те же глиняные пол и стены, яркие танки с изображением Шамбалы, обширное окно с отличным видом на долину и множество полок, заставленных тибетскими книгами. Пришелец резонно полагал эти книги целью своего предприятия.

– Что ты слышал о Шамбале? – спросил лама.

– Будущее царство, – немедленно заявил Яков. – Думаю, Шамбала – это и есть само будущее, каким бы оно ни было.

Лама таинственно улыбнулся и сказал:

– Красиво говоришь, но ты прекрасно знаешь, что «будущее» принадлежит сильным! Слабые и скудоумные считают оружием Гневного Бога знание! Пусть считают! Но ведь ты пришел не за знанием, а за могуществом?

Яков не отвечал, он внимательно смотрел на «дикаря», оказавшегося умнее некоторых из советского правительства, что тоже посчитали миссией Якова Блюмкина установление дипломатических отношений с махатмами. В гробу он видал эти отношения, товарищи!

– Можно и так сказать, – наконец проговорил Яков.

– Тогда слушай, – усмехнулся лама и снял с полки одну из книг. – Здесь описан путь. Путь действия. И это же – ключ к вратам Грядущего царства.

Со стен на них смотрели лики Шамбалы, среди нарисованных домов и людей будто проступали любопытные глаза, желающие узнать – что там творится в мире смертных? В суетном кармалоке, единственном мире, жители которого в состоянии выйти из-под закона кармы – ни боги, ни дэвы этого не могут. Муками, болью и сомнениями расплачиваются люди за одну только возможность выйти из колеса сансары – цепи перерождений, прервать круг страданий: так самоубийца единственным движением прерывает ставшую невыносимой жизнь. Движением, мгновенным как вспышка молнии…

На столе – протяни только руку – лежит стопка толстых бумажных листов, сверху и снизу сдавленных деревянными дощечками. Стопка высотой с кувшин, шириной – в ладонь и длиной в три – такое в сумку не спрячешь, к сожалению…

– Я могу взять их? – с трудом сдерживая дрожь в голосе, спросил Яков.

Лама, явно глумясь, пояснил:

– Дорогой друг, те, кто составил этот текст, давно ушли из нашего мира. А те, кто мог бы именовать себя их последователями, при тебе покинули монастырь. Что касается меня, то, если, вернувшись, не застану здесь ни книги, ни русского посланника, не сильно и обеспокоюсь. По крайней мере, погоню отряжать не стану…

Как ушел лама – гость, погрузившись в пыльную древность, и не заметил. Изредка на страницах встречались рисунки, более походящие на чертежи. И, пусть он ни слова не понимал в написанном, но сами листы и замысловатая вязь знаков норовили схватить за руки и утянуть за собой в глубь веков. И, одновременно – в мир будущего.

Часть 1 Москва – Берлин

«…На Гималаях мы знаем совершаемое вами! Вы уничтожили мещанство, ставшее проводником предрассудков. Вы разрушили тюрьму воспитания. Вы закрыли ворота ночных притонов. Вы угадали эволюцию общины.

Знайте! Мы остановили восстание в Индии, когда оно было преждевременным, но теперь признаем своевременность вашего движения и посылаем вам всю нашу помощь. Знайте: многие построения свершатся в 28-36 годах. Привет вам, ищущим общего блага!»

Отрывок из послания Махатм, адресованного Советскому правительству и привезенного Н.К. Рерихом из Тибета в Москву в 1926 году.

Глава 1 Шаги на лестнице

11 апреля 1939 года. Москва.


Раньше это был чердак одного старинного дома на Таганке. Большой добротный чердак – обитель воркующих голубей и нахальных мышей. Но разве справедливо, когда подобные квартиранты вольготно располагаются на обширной территории, в то время как столица задыхается под тяжестью жилищного вопроса? Вот года три назад чердак и перестроили под жильё – вышло целых четыре комнаты с коридором. Одну из комнат профессор Харченко выхлопотал для Германа – мол, тому, как заведующему кафедрой, положена отдельная квартира. Выхлопотал не без помощи своего тогда ещё всесильного покровителя – Глеба Бокия.

Теперь уж нет на свете товарища Бокия – расстрелян в ноябре тридцать седьмого, как писала «Правда», «за предательство и контрреволюционную деятельность». Нет и Александра Васильевича Харченко, который испил ту же горькую чашу годом позже. Только о казни пожилого профессора не сообщали в газетах: просто однажды на лефортовском КПП у тёти Наташи не приняли передачу для мужа – верное свидетельство тому, что адресата больше нет в живых. А немного погодя сгинула и сама тётя Наташа.

Герман остался один в своей мансарде, но это, конечно, ненадолго – скоро придут и за ним. Не нужно обладать большим умом, чтобы, зная собственное прошлое, ошибаться относительно будущего: вначале тиф свел в могилу мать, затем, в девятнадцатом, во время «красного террора» расстреляли отца – дворянина по происхождению и протоиерея по сану. Потом пришла очередь Александра Васильевича и тёти Наташи. Ещё позже по одному забрали всю группу Харченко: Кондилайнена, Песцова, Лилю и остальных эзотериков.

Сам Герман до сих пор на свободе лишь потому, что смалодушничал тогда и уехал в экспедицию на Байкал. Наверное, стоило отказаться: глядишь, не было бы этого тоскливого ожидания, а ещё – не терзала бы кишки мыслишка, что ребята могли решить, будто это он настучал, раз его одного не тронули.

Коллеги по работе тоже прекрасно понимают, что заведующего скоро заберут: чураются как зачумлённого, словно незримая пелена уже отрезала его от мира обычных людей.

«Что ж, жизнь прожита, пусть скорее всё кончится! Нет сил ждать!» – он распечатал пачку «Ленинградских», но закурить не успел – глубоко внизу хлопнула дверь подъезда. На мраморной лестнице послышались уверенные шаги. Две пары ног. Удивительное дело: с недавних пор Герман стал не только прекрасно слышать сквозь стены и двери, но и распознавать шаги большинства соседей. Эти шаги – чужие! Вот они на втором этаже, но не задерживаются, а гулко топают на третий, вот барабанной дробью маршируют на четвёртый и грохочущим набатом врываются на пятый. Дальше мраморная лестница заканчивается и начинается скрипучая деревянная, ведущая к мансардам. Когда двое неизвестных вступают на неё, мир рушится с оглушительным стоном.

Взгляд скользнул по книжным полкам, где молчаливо замерли ряды старых приятелей, с коими так хорошо коротать холостяцкие вечера; задержался у стола, что на своём веку повидал немало жарких научных споров, весёлых пирушек и ночных карточных баталий; мимолётно остановился на постели, неразобранной, несмотря на поздний час, а затем приник к давно угасшему камину – своими руками сложенному предмету особой гордости. В следующий миг весь этот привычный мир рассыпался на тысячи осколков, потому что в дверь властно постучали.

На пороге появились двое в штатском. Тот, что пониже ростом и в мягкой шляпе, спросил:

– Гражданин Крыжановский Герман Иванович?

Спазм сдавил горло, и он лишь утвердительно кивнул.

Руки ночных визитёров одновременно скользнули к внутренним карманам и на свет появились корочки удостоверений цвета венозной крови.

– Вы поедете с нами, на сборы десять минут.

– А обыск? Его что – не будет?

Представители органов молча смотрели в сторону.

Вздохнув, Крыжановский достал из-под кровати уже давно собранный портфель, снял с вешалки пальто, перекинул через руку – эти действия не заняли много времени, остаток же десятиминутной жизни решил никому не дарить, а насладиться каждым отпущенным мгновением. Он прошёл к столу, сел и закурил. Ядрёный табак хорошо продрал горло – Герман глубоко затягивался, стараясь накуриться всласть, чтобы потом долго не хотелось. Прикончив одну папиросу, прикурил от неё другую. Штатские ждали терпеливо и совершенно бесстрастно. Когда арестованный встал из-за стола и направился к выходу, один из них пошёл впереди, а второй задержался и, тихо прикрыв дверь, замкнул процессию.

Подобно утопающему, что хватается за соломинку, Крыжановский цеплялся за остатки рухнувшего мира. С отчаянной болью в сердце он протягивал взгляд к надписям, выцарапанным кем-то на стенах подъезда: «Колька – сука», и к другой: «Не дождался, вернусь в 7».

«Вернусь! Какое прекрасное слово – пожалуй, лучшее из всех существующих. Это ведь счастье, когда есть возможность вернуться!».

Из-за двери квартиры на втором этаже донёсся искажённый репродуктором голос Левитана:

«…нарушив принципы мира и добрососедства, без объявления войны, итальянские войска перешли границу Албании…»

Что там говорилось дальше, Герман так и не узнал, потому что сам перешёл некую границу – за спиной затворилась входная дверь, навсегда отрезав прошлое заодно с надеждой на будущее. Надежда на то, что всё обойдётся, призрачная, едва теплящаяся, доселе присутствовала. А теперь – всё: у самого подъезда ждал «чёрный воронок».

«Это хорошо, что не придётся идти через весь двор, – подумалось Крыжановскому, – перед соседями стыдно».

Пустое! Завтра кумушки всё равно станут судачить полушёпотом, да с оглядкой:

– Слыхали, ночью профессора увезли?

– Это которого же – не с верхнего ли этажа?

– Его самого!

– Скажите-ка! А с виду – такой приличный человек…

– Шпиёны – они все на вид приличные люди, а внутрь заглянешь – черным черно!

Беспроглядная утроба «чёрного воронка» всосала в себя теперь уже бывшего завкафедрой и профессора – и даже не поморщилась – она, утроба, на своём веку повидала людишек куда поприличнее.

Герман сел на низкую деревянную лавку, но чуть не полетел на пол, когда шофёр включил передачу и машина дёрнулась, трогаясь с места.

В крошечное зарешёченное окошко изливает болезненный свет луна, «воронок» плавно покачивается, мимо проплывают дома, а перед внутренним взором Германа Ивановича Крыжановского проносятся картины прожитой жизни. Прожитой, нужно сказать, совершено сумбурно и бессмысленно…

…Покойный профессор Харченко слыл мастаком на разные увлекательные вещи: страстный и неутомимый искатель працивилизаций, исследователь забытых оккультных обрядов и знаток древних мёртвых языков. Где бы он ни появлялся, у окружающих немедленно распалялась тяга к Неведомому. Как-то раз довелось ему читать атеистическую лекцию революционным матросам Петрограда и, лишь только разговор между делом зашёл про поиски мифической Шамбалы, как слушатели немедленно выразили желание отправиться в Тибет и водрузить там знамя мировой революции.

Немудрено, что Герман пошёл на исторический: очень уж хотелось вместе с дядей проникать в тайны веков. Да что там Герман – сам Глеб Бокий, соратник Дзержинского и начальник секретного спецотдела ОГПУ поддался чарам профессора! Этих двоих, совершенно непохожих друг на друга людей, связывала общая работа – будучи специалистом по криптографии и дешифровке, Харченко состоял на службе в органах.

Когда худой и жёлчный Бокий приходил к ним домой, Герман чувствовал себя не в своей тарелке. Как-то чекист заметил такое отношение, подозвал юношу и без обиняков заявил:

– В девятнадцатом я председательствовал в Петроградской ВЧК. Твоего отца, конечно, не помню, но, скорее всего, именно я утвердил ему смертный приговор. Время было такое – или мы их, или они нас. Думаешь, кто настраивал безграмотные массы против революции? Попы и настраивали – Советскую власть объявили сатанинской, а народ уши и развесил… К офицерью не больно-то прислушивались – чуждый класс, а попы – другое дело, их проповедям всяк привык верить, оттого тёмные крестьяне подавались не в Красную Армию, а к белякам да разным бандитам. Так что миндальничать не приходилось – шла гражданская война. Сейчас другие времена, власть пролетариата победила почти во всей стране, поэтому контру мы скоро совсем перестанем расстреливать, а начнём перевоспитывать ударным трудом. Есть у меня одна идея[10].

Бокий не кривил душой, не пытался подсластить пилюлю, а говорил как со взрослым состоявшимся человеком. Больше к этой теме не возвращались, но льда в Германовом сердце стало поменьше.

Тот памятный разговор состоялся в двадцать втором году; тогда же, при содействии ОГПУ, Харченко организовал экспедицию на Кольский полуостров, в Советскую Лапландию, где у священных для лопарей Ловозера и Сейдозера он надеялся отыскать древнюю страну – Гиперборею.

Герман едва дождался летних каникул в университете и устремился вслед за дядей на Мурман. Настичь экспедицию оказалось непросто: Харченко как безумный метался по самым нехоженым и потаённым местам – то пропадал в глухой тайге у какой-то старой шаманки-саами[11], то обследовал пользующиеся у местного населения дурной славой пещеры, то переправлялся на парусной лодке на проклятый остров, названный Роговым, куда с давних пор никто не совался.

Настал момент, когда у Германа совсем не осталось сил продолжать погоню. Припасы закончились, комары и гнус лютовали безмерно. Отощавший и одичавший студент всерьёз подумывал о позорном возвращении к цивилизации, но неожиданно повстречал старого охотника из местных. Узнав суть затруднений парня, тот привёл его в своё стойбище, усадил в чум, велел накормить и сказал:

– Сиди здеся. Учёная люди, которую ищешь, завтра придёт.

Так и вышло: к середине следующего дня в стойбище пожаловала экспедиция Харченко. Удивительно, но дядя не стал интересоваться похождениями племянника, а лишь кратко ответил на приветствие и тут же возбуждённо закричал:

– Гера! Ты что-нибудь слышал о мерячении?

Что тут ответишь? Конечно – нет!

А Александр Васильевич и не ожидал иного ответа – сразу же пустился в разъяснения:

– По-другому это заболевание называется арктической истерией. Им болеют представители северных народов – от Кольского полуострова до Чукотки. Кроме того, нечто подобное наблюдается у жителей Тибета. И вот что поразительно, – сделав паузу, профессор торжествующе глянул на племянника, – несмотря на обширную географию, причину мерячения везде называют одну и ту же: злые колдуны, что живут под землёй, так наказывают тех, кто близко подступился ко входу в их мир.

Про подземных жителей – самая любимая теория Харченко, её он норовил развить при каждом удобном случае, любой факт мог истолковать в пользу своей теории.

Профессор продолжал говорить про мерячение и дальше, только Герман его перестал слышать, потому что внезапно увидел Лилю. Увидел – и сразу же влюбился. А как прикажете не влюбиться, если она – ведьма: позже сама не раз это утверждала. Лиля была на два года старше Германа и уже принадлежала Кольке Песцову. Такой и запомнилась: в цветастой косынке, с задорной улыбкой и Колькиной ручищей, по-хозяйски лежащей на тонкой талии. Эх, в недобрый час её, сотрудницу мурманского краеведческого музея, Харченко с Песцовым сманили в ту экспедицию – через шестнадцать вёсен Лиле пришлось вслед за ними пойти на плаху.

Но тогда, в двадцать втором, все ещё были живы и очень счастливы. Счастливы от любви и от близкого присутствия тайны, ведь скитания по тайге дали весомые результаты. Во-первых, обнаружились древние мегалитические сооружения, чей возраст даже при беглом осмотре явно превышал возраст египетских пирамид. Александр Васильевич считал, что эта находка – не что иное как руины древнейшей на планете обсерватории. Во-вторых, местный фольклор содержал легенду о том, что в незапамятные времена окрестные земли населял народ колдунов – чудь белоглазая. Народ этот зачем-то переселился под землю и живёт там до сих пор. Иногда охотники в глухих таёжных местах находят следы пребывания чужаков. Всякий раз такие следы ведут вглубь непроходимых болот или же в пещеры, где исчезают. Местные жители нисколько не сомневались, что означенные следы принадлежат всё той же чуди. Шаманы в стойбищах категорически запрещали соплеменникам каким-либо образом пытаться наладить общение с подземным народом, заявляя, что, дескать, это их, шаманов, удел – говорить с чудью.

Но иногда запрет нарушался по неосторожности, как это случилось со стариком-охотником, тем самым, что привёл Германа в стойбище. Преследуя подраненного сохатого, Ермолай, так звали охотника, неожиданно провалился под землю, ну и увидел там, чего не следовало. Случилось это пятого дня – с тех пор старого чухонца периодически терзало мерячение. Что это за недуг – Герман узнал в тот же вечер.

Они сидели в чуме, уютно потрескивал огонь в очаге, где варилась уха из кумжи. Вдруг Ермолай начал беспрерывно громко икать. При этом тело его всякий раз изгибалось, глаза закатывались. А потом старик изошёл пеной и давай кататься по земле, да не просто кататься, а биться в некоем подобии танца. Послали за шаманом, тот немедленно прибежал и устроил камлание, буквально присоединившись к одержимому в его причудливом танце. Из-за этого происшествия тот вечер запомнился основательно.

На следующий день Ермолай, как ни в чём не бывало, повёл экспедицию к дыре, в которую провалился. Целый день ехали верхом. На ночь пришлось разбить палатку, а утром старик указал на одиноко стоящую в отдалении скалу: мол, дыра там, но дальше он не пойдёт – здесь с лошадьми останется. Хоть Харченко уже стукнул полтинник, а вперёд он помчался с резвостью отрока – остальные еле поспевали.

По мере приближения к скале делалось как-то не по себе – это все почувствовали, включая неугомонного профессора. Доминируя над окружающим ландшафтом, мрачная серая громада вызывала оторопь, какое-то первобытное чувство боязни неизведанного и недоброго. Шаманы диких племён по всему миру совершенно справедливо на подобные места накладывают табу. Но исследователям двадцатого века плевать на дикие суеверия. Они скоренько отыскали у самого подножья лаз, ведущий под землю, будто огромная скала открыла маленький голодный «ротик». Привязав верёвку к ближайшему дереву и, для проверки несколько раз вжикнув фонариком-жучком, Харченко первым начал спуск. Следом полез Песцов, потом Лиля и последним – Кондилайнен. Он, прежде чем исчезнуть в лазе, бросил Герману:

– Побудь здесь для подстраховки…

И Герман остался. Удивительное дело – сколько лет прошло, но арестовывали участников экспедиции строго в том порядке, в каком они спускались в дыру тогда, в двадцать втором…

…«Воронок» резко подпрыгивает – видно, наехал на колдобину. Это вырывает Крыжановского из власти воспоминаний. Он подхватывается и глядит в окошко.

«Ага, приехали…» Огромное здание народного комиссариата внутренних дел мрачно нависло над Лубянской площадью, чем-то неуловимо напоминая давешнюю скалу в Лапландии. А распахнутые железные ворота – чем не «ротик»? Машина въехала во внутренний двор и остановилась. Почти сразу дверца кузова отворилась, и послышалось «Выходите!».

Его привели к неприметной двери. Проём оказался настолько низким, что, входя, пришлось нагнуться. Внутри тянулся длинный серый коридор-туннель, в конце которого брезжил слабый свет. Вдоль стен выстроились крашеные коричневой краской безликие двери. Герман совершенно не представлял, что его ждёт впереди и как себя вести на предстоящем допросе.

«Признаюсь во всём, чего пожелает следователь, – на всякий случай решил он. – Английский шпион? Пускай будет английский. Японский? Что толку возражать – всё равно нужные показания выбьют силой, как, наверное, выбивали их из Харченко и из остальных. Ведь нужен же был какой-то повод для расстрела. Так что лучше признать сразу, что велят, и не давать повода для избиений».

По мере приближения к концу коридора свет становился ярче. Вблизи он оказался большой прожекторной лампой накаливания, что горела в сетчатом кожухе на лестничной площадке. Ажурные железные ступени винтовой лестницы круто уходили вниз. На них шаги Крыжановского и его поводырей зазвучали с неожиданной торжественностью. Ниже этажом оказался коридор, как две капли воды похожий на предыдущий. Навстречу кого-то вели: между двух конвоиров в фуражках с синими околышами брёл маленький жалкий человечек с согбенными плечами. Руки он почему-то держал в карманах широченных галифе.

«Видно, пуговицы с брюк срезаны, чтобы не мог сбежать», – догадался Герман. И, прежде чем прозвучало холодное: «Стой, лицом к стене!», Крыжановский успел узнать товарища по несчастью. Как же было не узнать, ежели портрет того висел у них на кафедре, в его честь недавно переименовали бывший город Черкесск, и ему же посвятил восторженные стихи славный сын казахского народа акын Джамбул Джабаев. Вне всяких сомнений, в штанах без пуговиц «щеголял» бывший «сталинский нарком» и «любимец народа» Николай Иванович Ежов[12].


Глава 2 Несомненный талант

12 апреля 1939 года. Москва.


Несмотря на глубокую ночь, в подвалах Лубянки никто не спал: огромный, тщательно отлаженный механизм следственной части НКВД перерабатывал поступившее за день сырьё.

Провожатые в штатском сдали Крыжановского на руки конвою, и профессор начал свой тягостный путь под землёй. Вначале его сфотографировали в двух ракурсах, потом завели в следующее помещение и заставили раздеться.

– Рост сто девяносто, вес девяносто, – измеряя Германа со всех сторон, безжизненным голосом оповещал один человек в белом халате и армейских сапогах другого, одетого точно так же. – Овал лица правильный, глаза серые, волосы тёмно-русые, уши среднего размера, прилегают плотно, нос крупный, губы средние, щёки впалые, подбородок квадратный, родимых пятен, татуировок и других особых примет нет…

Дальше следовала комната для допросов – помещение, понятное дело, без окон, с панелями, выкрашенными тёмно-коричневой краской. На стене – плакат, призывающий к бдительности по отношению к проискам врагов народа, под плакатом – несколько стульев, посреди комнаты – стол со следователем, напротив – табуретка, привинченная к полу, на неё и усадили Германа.

Следователь – молодой, сонный, с очень злыми глазами, раскрыл новенькую картонную папку с надписью «Дело» и принялся задавать рутинные вопросы:

– Число, месяц, год рождения?

– 30 мая 1904 года.

– Место рождения?

– Ленинград, бывший Санкт-Петербург.

– Вероисповедание?

– Православный.

– Национальность?

Внезапно допрос оказался прерван появлением двоих, что вошли без стука. Первый – огромный толстяк кавказского вида с густыми чёрными бровями, такими же волосами и щёточкой усов под носом, второй – невысокий, квадратный, с волевым подбородком, залысинами и в круглом пенсне.

Следователь, немедленно вскочил и вытянулся так, будто в мгновение ока умудрился подрасти на несколько сантиметров. Следуя его примеру, Герман тоже поднялся и начал рассматривать новоприбывших. На толстяке красовалась неопрятная серая косоворотка с пятнами пота подмышками, брюки на коленях – «пузырями», ноги обуты в мягкие кавказские сапоги. Его полную противоположность являл собой второй: дорогой мешковатый костюм, сшитые на заказ туфли, белоснежная рубашка и небрежно приспущенный узел галстука. Казалось, этот щеголь собирался на любовное свидание, но перед тем решил на минутку заскочить сюда, в подвал. Щёголь оказался главным – именно он, пройдя к стульям у стены и усевшись, повелительным жестом позволил продолжать допрос.

Следователь занял прежнюю позицию за столом, при этом, помимо увеличения в росте, не преминул продемонстрировать и иные метаморфозы. Он как будто стал старше годами. А куда подевались злость и сонливость? Теперь здесь сидел энергичный, волевой и очень внимательный человек, словно сошедший с пресловутого плаката о бдительности. Только голос остался прежним:

– Национальность?

– Русский.

– Социальное происхождение?

– Из дворян.

– Место работы, должность?

– Заведующий кафедрой истории колониальных и зависимых стран истфака Московского университета.

Тут франтоватый гость решил вмешаться в рутину. Говорил он с лёгким кавказским акцентом:

– Товарищ Крыжановский, вы, ведь – наполовину немец?

Профессора поразило обращение «товарищ» – вроде бы к подследственным принято обращаться по-другому – «гражданин». Что за невероятная оговорка, и что за странный интерес к генеалогии рода Крыжановских? Ладно бы ещё про расстрелянного отца спрашивали, но материны-то немцы здесь при чём? Тем не менее, размышлять не приходилось – щёголь ждал ответа.

– Мать у меня – из обрусевших немцев, урожденная Эльза фон Дерлих, в православии – Ефросинья. Родилась в Порт-Артуре, её отец, мой дед, являлся совладельцем пароходной компании, осуществлявшей морское сообщение между Одессой и Порт-Артуром. Умерла мать в восемнадцатом от тифа.

Ответ совершенно удовлетворил щёголя. Он скрестил руки на груди и торжествующе поглядел на толстяка. Тот дёрнул подбородком, вперил в Германа взгляд глубоко посаженных глаз и глухо проревел:

– И кем вы себя считаете – русским или немцем?

– Конечно, русским! – не задумываясь, заявил Герман. – Разве может быть иначе? Я здесь родился, учился, работал, вместе со всем народом пережил смену эпох, в Германии же никогда не бывал. Нет, я всегда ощущал себя только русским…

…Внезапно пришло понимание, откуда у органов интерес к его корням: не иначе, связь с немецкой разведкой хотят пришить. Что ж, чему быть – того не миновать, можно даже облегчить им работу...

– …Впрочем, благодаря матери, немецким языком я владею в совершенстве, – закончил он.

Действительно, в ответ на это заявление и щёголь и толстяк удовлетворённо закивали головами, но тут же продолжили допытываться дальше:

– Расскажите о своей жизни в последние годы. Чем занимались, с кем вместе работали?

Герман пожал плечами, решив дать следствию ещё одну зацепку:

– Специализируюсь на тибетологии. Работал с Андреем Востриковым[13] в Ленинграде, в тридцать шестом меня пригласили возглавить кафедру здесь, в Москве…

– Кто пригласил? – уточнил толстяк.

– Александр Харченко, бывший декан исторического факультета. Он приходился мне родственником – мужем тётки.

– То есть дядей? – снова уточнил толстяк.

– Да, дядей, – с вызовом ответил Герман, но кавказцы по какой-то причине не посчитали нужным обратить внимание на его тон. Вместо этого, уперев в допрашиваемого пытливый взгляд, щёголь спросил:

– Тибет не является колониальным или зависимым государством, другое дело – соседние страны: Индия – британская колония, Китай – частично завоёван японцами, но ведь вы – не специалист по Индии или Китаю. Тем не менее, вам, тибетологу, дали не совсем профильную кафедру. Почему? Родственные связи или иная причина?

Как правильно ответить? Не станешь же объяснять, что, когда над Андреем Ивановичем Востриковым стали сгущаться тучи неминуемого ареста, Харченко нарочно добился введения у себя на факультете новой кафедры, чтобы забрать Германа из Ленинграда и, тем самым, спасти от ареста.

– Несомненно, Индия и Китай представляют для науки колоссальный интерес, – твёрдо сказал Герман. – Но не они, а маленький Тибет сегодня разжигает аппетиты мировых держав. Именно здесь столкнулись многие интересы – наши, британские, американские, немецкие…

Он нарочно вернулся к немецкой теме – мол, не теряйтесь, граждане следователи, это же первоклассный повод для обвинений в шпионаже, а весь непонятный и бессмысленный разговор порядком надоел, и его пора прекращать. Краем глаза даже заметил, как следователь за столом буквально сделал охотничью стойку: будь его воля, уже кричал бы что-нибудь, вроде: «На кого работаешь, гнида?!». Но у кавказцев на сей счёт имелось иное мнение.

– «Наши, британские, немецкие…», – очень правильно рассуждаете, товарищ профессор, я бы даже сказал – очень зрело рассуждаете, – с неподдельной приязнью в голосе объявил щёголь. Помедлив же, добавил:

– А теперь, расскажите поподробнее о своём дяде.

– С чего прикажете начать? – пожал плечами Герман.

– Пожалуй, начните с Братства Башни, уважаемый, – щёголь вкрадчиво блеснул стёклами пенсне, встал и прошёлся из угла в угол. Затем, с кошачьей грацией приблизился к всё ещё горящему охотничьим азартом следователю, похлопал его по плечу и веско приказал:

– Нечипуренко, пойди, погуляй. Понадобишься – вызову.

Когда за ретивым Нечипуренко закрылась дверь, щёголь обернулся к Крыжановскому и напомнил:

– Братство Башни, уважаемый, или сокращённо ББ!

Профессор почувствовал облегчение – наконец, допрос подошёл к главному и больше не придётся изводить себя уколами умершей, было, надежды: мол, вдруг происходящее – ошибка, и всё закончится хорошо. Нет, хорошо не закончится, ведь членство в упомянутом Братстве стало основным пунктом обвинения по делу Бокия, Харченко и остальных. А чем для них всё закончилось – известно. Ожидая неминуемого ареста, Герман не раз прокручивал в уме варианты того, как сам будет отвечать на подобные обвинения. В том, что таковые рано или поздно последуют, он нисколько не сомневался. И не ошибся.

Рассказывать принялся, как ему представлялось, коротко и по существу, совершенно не подозревая, что самым что ни на есть комичным образом копирует какого-нибудь из своих старательных и прилежных студентов:

– Братство Башни образовалось в тысяча девятьсот двадцать третьем году, когда Александр Васильевич Харченко случайно наткнулся на старые архивы моего отца. В числе прочего, там содержалась столетней давности переписка героя Отечественной войны 1812 года генерала Максима Крыжановского с другом – графом Толстым…

– Это с писателем, который «Войну и мир» написал? – перебил толстяк, удивлённо выпучив глаза.

– Нет, Фёдор Толстой, о котором я веду речь, приходился, если не ошибаюсь, двоюродным дядей великому писателю, – пояснил Герман. – Ну, так вот, в означенной переписке огромное место уделялось некоему Ордену Башни – древней могущественной организации, имевшей отношение к рыцарям-тамплиерам, к Великой французской революции, приходу к власти Наполеона Бонапарта и даже – к нашим тайным обществам декабристов. Более того, Орден Башни ставил перед собой цель – ни много, ни мало – освободить человечество из-под власти Бога и помочь людям обрести собственную судьбу. В переписке Орден именовался не иначе как «гнездо Антихриста». Это гнездо давно уже не существует, причём, к его уничтожению каким-то образом причастны мой предок-генерал и граф Толстой[14]. Так следует из старых писем, каковые изъяли при обыске: очевидно, теперь они приобщены к делу Харченко. Следует сказать, Александр Васильевич всегда верил, что наша нынешняя цивилизация – не первая на Земле, а до неё существовала как минимум ещё одна, весьма высокоразвитая, в числе достижений которой были не только полёты в атмосфере, но и космические путешествия. Та цивилизация не могла исчезнуть бесследно, а раз так, то по планете должны быть разбросаны многочисленные свидетельства её существования. И не только свидетельства, но и знания, намного превосходящие те, что есть у современной науки. Вероятными носителями таких знаний Харченко считал древние тайные общества оккультного толка вроде розенкрейцеров и тамплиеров. Вот почему он ухватился за Орден Башни, случайное обнаружение которого посчитал перстом судьбы. Естественно, мой дядя немедленно задался идеей восстановить Орден, но уже под новым именем – слово «орден» он счёл старомодным…

– А что вы можете показать по поводу сексуальных оргий, которые устраивали члены Братства на даче Глеба Бокия? – грозно спросил толстяк.

Этот вопрос, так же, как и вопрос о Братстве Башни, высказанный ранее, не застал Германа врасплох:

– Я не состоял в Братстве, и ни в чём подобном не участвовал, – твердо сказал он. – Но насколько могу судить, речь идёт о фаллических, и схожих с фаллическими, ритуалах. Такие ритуалы являются неотъемлемой частью любого тайного общества. Они символизируют стремление к свободе, в том числе и к свободе сексуальной. К примеру, в оргиях и гомосексуализме в своё время обвинялись рыцари-тамплиеры, известно также, что оргии практиковались в обществах декабристов…

– Что?!!! – взревел толстяк, брызжа слюной. – Декабристы – гомосексуалисты?!!!

Профессор пожал плечами и не ответил. Он сознательно увёл разговор от первоначального предмета в дебри схоластики[15]. Очень уж не хотелось давать показания относительно собственной сексуальной свободы. А именно – об отношениях с Лилей, которая, будучи замужем за Песцовым, тем не менее, одно время являлась любовницей Германа. Эта связь всегда очень тяготила Крыжановского, выворачивая наизнанку душу, но самостоятельно разорвать её не представлялось возможным – Лиля противилась, заявляя своё обычное: «Я же ведьма, а от ведьмы так просто не уйдёшь». Прекратилось всё лишь тогда, когда Харченко, а вслед за ним и чета Песцовых, перебрались из Ленинграда в Москву. Герман же нарочно остался, ухватившись за предложение Вострикова…

– Дальше можете не продолжать – мы знакомы с материалами по данному делу, – сухо заметил щёголь, который всё это время неспешно прохаживался по допросной, а теперь снова уселся на своё место: чувствовалось, ему тоже не понравилось то, что профессор сказал о декабристах. – Лучше поясните следующее: при всём влиянии, которое на вас имел дядя, как так получилось, что вы оказались единственным из его окружения, отказавшимся вступать в Братство Башни?

– Это из-за воспоминаний, – тихо вздохнув, сказал Герман. – Когда я был ребёнком, отец часто рассказывал на ночь истории о похождениях нашего предка – бравого гвардейца Максима и его боевого товарища Фёдора Толстого, которые едва не вдвоём победили чёрных колдунов из проклятого Ордена. Я часто представлял себя непобедимым фехтовальщиком Максимом, из-за этого даже одно время увлекался фехтованием, воображаемый же Орден ненавидел жгучей ненавистью. В общем, я вырос с этим, и не посчитал возможным изменить идеалам. Пусть идеалам детским, но от того не менее прочным, чем любые другие. К тому же, в память о родителях…

Герман осознавал, что его объяснения звучат совершенно наивно, можно сказать, недопустимо наивно для тридцатипятилетнего профессора и доктора наук, но сказанное представляло собой сущую правду. В этой правде недоставало лишь одной детали – Лили, каковая в Братстве состояла и, несомненно, участвовала во всех ритуалах. Эта, сокрытая от следствия деталь, не менее прочно удерживала Германа от вступления в Братство, нежели приверженность мальчишеским идеалам.

– Понимаю, – мягко сказал щёголь, – и благодарю за откровенность, уважаемый.

– С дядей всё пока ясно, – снова вступил в разговор толстяк. – Теперь перейдём к отцу. Его ведь расстреляли по приговору революционного трибунала, то есть – по приговору Советской власти. Хотелось бы узнать ваше отношение к данному факту.

– Время было такое, гражданин следователь, – бросил Герман давешнюю Бокиевскую фразу, которую, как и прочие ответы, приготовил заранее.

– И всё же! – грозно прошипел толстяк.

– Приговор отцу подписал друг моего дяди и член его Братства Башни Глеб Бокий. Много раз мне хотелось убить этого человека, и возможность такая предоставлялась неоднократно, но что-то останавливало – возможно, не хотелось брать грех на душу. В конце концов, за меня отомстила та самая Советская власть, именем которой вершил свой суд убийца моего отца. Здесь я вижу некую параллель с пресловутым Орденом Башни. Одно поколение моей семьи участвовало в его уничтожении, другое – в восстановлении. Времена меняются, меняются и судьбы поколений…

В ответ на эту тираду Толстяк по-восточному зацокал языком, вероятно, выражая таким манером недоверие к услышанному. Щёголь же в очередной раз удружил Герману, переведя разговор в менее щекотливую плоскость:

– Хорошо, дорогой профессор, оставим Братство Башни. Расскажите теперь о своей работе. И начните со свитков Якова Блюмкина.

Упомянутые свитки на протяжении многих лет служили главным объектом исследований профессора Крыжановского, можно сказать, делом всей его жизни.

И Герман стал рассказывать.

Началась эта история четырнадцать лет назад, в двадцать пятом, когда Бокий и Харченко подготовили экспедицию в Тибет. Пожалуй, правильнее сказать – не подготовили, а выстрадали – чего стоили, к примеру, изнуряющая альпинистская подготовка и изучение тибетского языка – даже вспоминать боязно. Оставалось лишь получить разрешение от наркома иностранных дел Чичерина, но в последний момент всё сорвалось из-за козней Меера Трилиссера[16] – давнего недруга Глеба Бокия. Желая насолить Бокию, Трилиссер убедил Чичерина отказать в проведении заграничной экспедиции, однако, возражений против того, чтобы организовать таковую в пределах СССР не нашлось, и Харченко удалось вначале съездить в Крым, а затем на Алтай. Обе поездки имели одну и ту же цель – поиск следов працивилизаций. Этими новыми изысканиями Александр Васильевич так увлёкся, что на время примирился с невозможностью осуществить давнюю мечту – отправиться в Тибет и отыскать мифическую Шамбалу. Однако подобным образом с неудачей примирились не все – коллега Бокия по работе в ГПУ и один из членов Братства Башни, Яков Блюмкин, заявил, что плевать он хотел на бюрократические препоны и готов двинуться на поиски Шамбалы в одиночку, презрев любые трудности.

Блюмкин слыл личностью по-своему легендарной. Выходец из левых эсеров, человек авантюрного склада, именно он в восемнадцатом году осуществил убийство германского посла графа Мирбаха. Помимо того, Яков имел и иные заслуги перед пролетарской революцией, а также обладал немалыми связями и ещё большими амбициями. Поэты Сергей Есенин, Николай Гумилёв и Осип Мандельштам гордились дружбой с ним, а сам Лев Троцкий причислял этого человека к своему ближнему кругу. Но, как бы там ни было, все знали: Яков – хвастун, каких поискать, соврёт – недорого возьмёт. Поэтому когда он исчез из поля зрения, никто в Братстве не придал этому факту особого значения. Через год Блюмкин вернулся. Вид имел одичалый, но вполне довольный. Изумлённым членам Братства он заявил, что побывал в Тибете, нашёл Шамбалу и даже беседовал с её представителями – потомками древней мудрой цивилизации. В доказательство своих слов Яков предъявил стопку старинных текстов на архаичном тибетском языке, в которых, якобы, содержались некие сакральные знания, в частности – ключ, позволяющий попасть в Шамбалу. Зная Блюмкина, никто бы его тибетской истории верить не стал, кабы не эти свитки, оказавшиеся вполне подлинными.

Блюмкина как отъявленного троцкиста через три года арестовали, при этом не обошлось без погони со стрельбой по улицам Москвы, а чуть позже приговорили к расстрелу. Привезённые же им из Тибета тексты стали для Германа Крыжановского настоящим наваждением. Оказалось, что они не просто написаны на труднодоступном языке, а вдобавок – весьма замысловатым способом зашифрованы. За десять лет титанических усилий учёному удалось расшифровать лишь четверть текста. Тем не менее, это явилось весомым результатом – статья, опубликованная сразу двумя научными журналами, сделала имя Крыжановского весьма известным. Вдобавок, молодёжное издание «Знание-сила» в январе 1937 года поместило весьма хвалебный материал, где результаты Германовой работы именовались не иначе как открытием.

Профессор уже собирался перейти к содержанию расшифрованной части тибетских текстов, но это, очевидно, не интересовало следователей, потому что вопрос толстяка внезапно прервал повествование:

– Не о той ли статье вы говорите, которую потом опубликовали в Германии?

Герман кивнул, хотел пуститься в объяснения, что разрешения на публикацию не давал, следовательно, никак к появлению статьи за границей не причастен, но осёкся, осенённый простой и здравой мыслью: очевидно, эти двое – настоящие гении своего дела. Непостижимо, как легко им удалось подобрать ключик к нему. Без всяких пыток, криков и давления на психику, задавая самые обычные, к слову сказать, весьма умные и точные вопросы, тактично уходя от неприятных для собеседника тем, следователи волшебным образом сумели подвести подоплёку под любое, самое немыслимое, обвинение. Тут тебе, пожалуйста, и отец – махровая контра, и дядя – враг народа, то же самое – Востриков. Добавляем троцкиста Блюмкина, тайное Братство Башни, немецкую разведку и получаем такой «букет», что можно «пришить» организацию Вселенского заговора. А ведь Герман, чёрт возьми, никакой не враг, а обычный гражданин, лояльный к Советской власти и убеждённый патриот своей страны. Более того – предвидя арест, он даже готовился отвечать на вопросы, многие из которых предугадал. Нет, определённо, кавказцы гениальны. Понятно, у них большой опыт работы да и общая удручающая обстановка допроса поспособствовала откровенности арестованного, но только опытом и обстановкой подобный результат не объяснишь – тут нужен великий талант, такой, что, будь эта парочка, к примеру, художниками, наверняка стоила бы в одном ряду с Рафаэлем и Леонардо…

– Хорошо, дорогой профессор, спасибо, что удовлетворили наше любопытство, – вежливо сказал щёголь. – Теперь мы с коллегой можем представиться. Я – Берия, Лаврентий Павлович[17], а это – товарищ Богдан Кобулов[18].


Глава 3 Крючок и червячок

12 апреля 1939 года. Москва.


На побелевшего Германа внимательно смотрели две пары глаз: одна – весьма доброжелательно, вторая – с лёгким недоверием. В свою очередь, профессор не отрывал взгляда от лица товарища Берия.

«Совершенно не похож на фото, что появлялось в газетах. Наверно, из-за сильной ретуши. Но почему же он замолчал? Неужели ждёт, когда я не выдержу напряжения момента и начну истерично каяться в несуществующих преступлениях? Не дождётся! Одно дело – согласиться с надуманными обвинениями под давлением, совсем другое – оболгать себя по собственной воле». С нарастающим раздражением, Герман почувствовал как у него начинает дрожать правое колено.

– Герман Иванович, у вас весьма растерянный вид! – ухмыльнулся Лаврентий Берия. – Но не стану больше напускать туману. Как вы, наверное, догадались, это – никакой не арест, хотя мы постарались обставить дело так, чтобы всё выглядело как арест. Поверьте, причины на то имелись весьма серьёзные.

Нарком сделал небольшую паузу, но её с лихвой хватило, чтобы в сердце Крыжановского, подобно фениксу из пепла, начала возрождаться надежда. Однако он совершенно не разумел сути происходящего. Но, видимо, Берия действительно не намеревался дальше изводить профессора неизвестностью, потому что пустился в объяснения:

– Как вы справедливо заметили, времена меняются. И сейчас действительно настало новое время: Коммунистическая партия, ведомая великим Сталиным, решительно осудила «перегибы» и незаконные методы, практикуемые бывшим руководством НКВД. Повинных в этих преступлениях ждёт суровая кара. Надеюсь, вы узнали человека в коридоре? Мы специально организовали эту встречу, чтобы у вас, Герман Иванович, не осталось сомнений относительно нашей решимости восстановить справедливость и призвать к ответу тех, кто попирает социалистическую законность, какие бы высокие посты они прежде не занимали. Что же касается вашего дяди – выдающегося советского учёного Александра Васильевича Харченко… Да-да, я не оговорился – выдающегося советского учёного, то его светлое имя в скором времени будет реабилитировано, равно как имена тысяч безвинно пострадавших…

– Зачем вы мне всё это говорите? – вырвалось у Германа.

– …Новые времена, профессор, – будто не замечая реплики, продолжал нарком, – затронули не только внутреннюю жизнь советского общества, но и нашу внешнюю политику. В первую очередь, это касается отношений с гитлеровской Германией. Выступая с отчётным докладом на восемнадцатом съезде партии[19], товарищ Сталин полностью развенчал коварные замыслы англо-французских и североамериканских недоброжелателей, намеревающихся стравить нас с Гитлером и заставить советских и немецких рабочих воевать друг против друга. Более того, товарищ Сталин поставил вопрос о построении добрососедских отношений со всеми странами, в том числе и с Германией…

– …И в руководстве Германии нашлись здравомыслящие люди, которые прислушались к словам товарища Сталина, – с гортанным смешком ввернул словечко Кобулов.

– Совершенно верно, прислушались, – в свою очередь усмехнулся Берия, – и вышло с инициативой о налаживании делового, культурного, научного и прочего обмена между нашими странами. В рамках последовавших за тем договорённостей, вчера из Берлина в Москву вышел «Поезд дружбы», в котором находятся деятели культуры, видные учёные, молодёжь и другие представители немецкого народа. В свою очередь, аналогичный поезд, но уже с нашими гражданами, завтра отправляется из Москвы в Берлин. Утром эта новость будет в газетах. В состав советской делегации входите и вы, дорогой профессор.

– Что?! – глупо спросил Герман.

Кавказцы энергично закивали головами:

– Придётся поехать в Германию, товарищ Крыжановский, – ободряюще улыбнулся Берия. – На вашей кандидатуре настояла немецкая сторона.

– Но зачем я им понадобился?

– Да вы что – радио не слушаете? – умилился Берия. – Шестнадцатого апреля в Берлине начинается Международный научный симпозиум, посвящённый проблемам возникновения человечества.

Неподражаемым жестом Лаврентий Павлович поднял вверх указательный палец и закончил:

– Даже я знаю!

– Но ведь там, как я понимаю, нужно будет выступать с докладом…, а я совершенно не готов…, – проблеял Герман, за владение душой которого в этот момент боролись между собой смятение и обескураженность.

Лаврентий Павлович недовольно зацокал языком, как это прежде делал Кобулов, и сказал:

– Профессор, чтобы подготовиться, у вас будет целых два дня в поезде, а тему выступления мы перед выездом обозначим.

– Но документы на выезд? – Герман явно не собирался прекращать являть глубины «профессорской мудрости».

– Документы должны быть уже готовы. По крайней мере, товарищи из НКИДа[20] обещали всё сделать в срок, – засуетился Кобулов. – Товарищ Берия, разрешите, я схожу, позвоню.

– Успеется! – отрезал нарком.

Пока длился этот короткий диалог, Крыжановский сделал глубокий вдох и такой же выдох. Оказалось, что до сей поры грудь его сдавливал какой-то невидимый обруч, не дающий дышать. Теперь «обруч» лопнул, вернув свободу лёгким, те моментально насытили кровь кислородом, живительный газ достиг мозга, и к профессору, наконец, вернулась способность здраво рассуждать.

«Как я раньше не догадался, что происходящее – вовсе не арест, а только проверка. Обыска ведь не проводили, да и обращение «товарищ» вместо «гражданина» говорит о многом... Стоп, но, в таком случае, зачем понадобилось среди ночи гонять «воронок», делать антропометрию, фотографировать со всех сторон, и почему нарком лично тратит своё драгоценное время на обычную проверку? Нет, это не просто проверка, точно, не просто проверка…»

– Позвольте полюбопытствовать, – начал он издалека, – а кто ещё едет?

– Не суть важно, профессор, с попутчиками можно познакомиться во время поездки. Важно другое, – Берия сделал многозначительную паузу, – а именно то, что германскую сторону интересует только ваша кандидатура, и ничья больше.

– Но почему? – вырвалось у Крыжановского.

– Любопытно, да? – осклабился нарком. – Очень хорошо, что вы – человек любопытный. Это качество, знаете ли, нас с вами сближает – ведь мы с товарищем Кобуловым – тоже очень любопытные люди, а потому позволили себе кое-что выяснить… Думаю, немецкие коллеги простят нам этот невинный интерес, ведь когда два государства намереваются установить дружественные отношения, желание узнать о партнёре как можно больше – вполне естественно.

Лаврентий Павлович с достоинством поднялся и, не спеша, стал прохаживаться по комнате.

– Так вот, профессор, вами заинтересовался лично Генрих Гиммлер, – Берия остановился, поглядел на Германа и, видя, что тот совершенно не сведущ в немецких делах, поспешно пояснил, – это мой германский коллега, он занимает примерно такой же пост, как я. Кроме того, товарищ Гиммлер является президентом закрытой научной организации под названием Аненербе. Вижу, и это слово вам ни о чём не говорит, хоть вы и знаете немецкий[21].

Нарком возобновил свой путь по помещению и принялся объяснять дальше:

– Представьте себе, что ваш дядя не приговорён к…э… «первой категории»[22], а остался жив и продолжил те исследования, которыми он занимался – я имею ввиду поиск исчезнувших цивилизаций. И что в помощь ему государство выделило крупный институт с сотнями сотрудников. В этом случае получился бы аналог немецкого Аненербе. Что характерно, означенная организация выросла из маленького оккультного Общества Туле[23] – зеркальной копии Братства Башни вашего дяди. Нам удалось выяснить основную цель Аненербе, которая заключается в поиске следов и научных знаний всё тех же, не раз упомянутых сегодня, древних цивилизаций.

При этих словах Герман заёрзал на табурете, что не укрылось от внимания наркома.

– Понимаю и разделяю вашу заинтересованность, – сказал он ласково, – тем более, что, по нашим данным, поиски немцев имеют то же самое направление, что устремления вашего дяди, а также ваши собственные устремления. В первую очередь, это Тибет, где побывали уже две германские экспедиции…

– Да, товарищ Берия, я слышал об этих экспедициях! – в возбуждении перебил наркома Крыжановский. – О них сообщалось в прессе, правда, очень скупо – вроде бы, там и американцы участвовали…

Столь возмутительная невежливость, казалось, совершенно не уязвила самолюбие главы всесильного ведомства: напротив, Берия явно и недвусмысленно обрадовался тому ажиотажу, который овладел собеседником. Он остановился и, прежде чем продолжить хождение по комнате, важно кивнул Герману.

– Кроме Тибета, есть и другие места, куда обращены взоры немцев. Думаю, названия Кольский полуостров и Сейдозеро для вас имеют не меньшее значение, нежели горячо любимый Тибет, не так ли, профессор? Так вот, месяц назад из Мурманска поступил доклад о нарушении группой неизвестных лиц советско-финской границы. Оперативные меры, принятые по задержанию нарушителей, результата не принесли. Мы полагали, что целью врага является совершение диверсий на объектах Северного флота и организовали поиски в этом направлении. К сожалению, мы ошиблись, потому что через неделю местные охотники сообщили, что видели чужаков совсем в другом месте.

– На Сейдозере?! – догадался Крыжановский.

– Совершенно верно, – подтвердил нарком. – Мы немедленно провели войсковую операцию, прочесали весь район, но никого не обнаружили. Нашли только несколько пустых банок из-под германских консервов, сломанную кирку с клеймом заводов Круппа и многочисленные следы горных ботинок. Сами же нарушители как сквозь землю провалились…

– Вполне может быть, что вы недалеки от истины, – мрачно заметил Герман,- и те люди, кем бы они ни были, действительно провалились под землю.

– Если вы о полости, которая фигурирует в отчётах о вашей экспедиции двадцать второго года, то мы её не нашли, а искали, уж поверьте на слово, очень тщательно.

– Вы не понимаете, – покачал головой Герман и рассказал о своих домыслах касательно загадочно-мистической связи между спуском в лапландскую дыру и последующей судьбой участников экспедиции.

– Ну, какая же тут мистика? – засмеялся Берия. – Эх, профессор, если бы все, связанные с означенным делом, загадки разъяснялись так же просто, то мы с товарищем Кобуловым могли бы позволить себе, наконец, выспаться. Вся мистическая гипотеза разбивается о простой, но непреложный факт: дело в том, что кое-кто из ваших хороших знакомых, скорее всего, жив. Я говорю о Лилии Сокальской.

– Лиля?! – прохрипел Крыжановский. – Где она, в каком лагере?!

– С чего бы ей оказаться в лагере, если её даже не арестовывали? Сокальская долгие годы состояла сексотом[24], специально приставленным нашим ведомством к Глебу Бокию и его знакомым. Предоставленная ею информация послужила основанием для арестов членов Братства Башни.

– Не может быть, чтобы Лиля!!!...

– Нам известно о тех отношениях, которые связывали вас с гражданской Сокальской. От неё, кстати, известно. Так что ваши чувства вполне понятны, но уверяю – Лилия Сокальская дала наводку не только на собственного мужа: не кто иной, как она сама, задолго до того разоблачила тайного троцкиста Блюмкина, с которым состояла в любовной связи.

– Не может быть!!! – как заклинание повторил Герман.

– Очень даже может, – по-своему истолковал возглас профессора нарком и непроизвольным движением поправил узел галстука. – Вы не одиноки в своём заблуждении – многие мужчины убеждены, будто обладают такой неодолимой мужской силой, что способны навеки привязать к себе женщину.

– Где она? – прошептал Герман.

– Этого мы не знаем, – развёл руками Берия. – Неожиданно прошла информация, что Сокальская – двойной агент и, кроме нас, работает на иностранную разведку, скорее всего – английскую. Мы установили слежку, но Сокальская её почувствовала, сумела ускользнуть от наших растяп и – исчезла. Кстати, вас не арестовали вместе с остальными именно из расчёта на то, что Сокальская может пойти на контакт – ведь больше никого из её знакомых не осталось. Всё это время за вами велось наружное наблюдение. Таким образом, своим побегом любовница невольно спасла вам жизнь. Так что, если посчастливится встретиться с Лилией Сокальской, непременно поблагодарите ее и передайте от нас привет. Вот и вся мистика, уважаемый Герман Иванович, вот и вся загадка… Кстати, о загадках: скажите, по какой причине тогда, в двадцать втором, Харченко и остальные не стали обследовать подземную полость до конца, а поспешили подняться на поверхность?

– Виной всему – непреодолимый ужас, который усиливался по мере спуска под землю, – объяснил Герман. – Они ведь не просто «поспешили подняться», а бежали в панике. Видели бы вы их лица! Позже у Кондилайнена проявились симптомы истерии, напоминавшие те, что зачастую наблюдаются у местных жителей…

– Вот так исследователи! – хохотнул Кобулов. – Нечего сказать – хороши!

– Да уж, действительно, – согласился Берия, – немцы в этом плане демонстрируют куда большие дальновидность и решимость, наверное, оттого их усилия не столь бесплодны. По имеющимся данным, сейчас Аненербе в строжайшей тайне готовит очередную экспедицию в Тибет, а в недрах самой организации творится форменная чертовщина и мистика. На этот раз речь идёт о настоящей мистике, профессор. Помнится, вы утверждали, что доисторические цивилизации обладали летательными аппаратами?

– Я лишь предполагал…

– Правильно предполагали, вот, ознакомьтесь, – нарком достал из внутреннего кармана большой кожаный бумажник, а из него – фотографический снимок, который протянул Герману.

Тот разглядел на снимке невероятного вида аппарат, парящий над землёй. Растущие в отдалении деревья казались карликовыми.

– Знакомая штуковина, не так ли? – с улыбкой спросил Берия.

Действительно, Герман знал, что это такое: вимана, легендарная огненная колесница древних, изображение которой не раз встречалось в свитках Блюмкина. Только теперь перед ним был не рисунок, а фотография реально существующего объекта.

– Это снято в Тюрингии, на испытательном аэродроме Люфтваффе[25], – пояснил Берия. – Наши ведущие конструкторы авиационной техники внимательно изучили снимок и вынесли заключение, что, при существующих на сегодняшний день технологиях, создать нечто подобное невозможно. И совершенно точно выяснено, что разработан аппарат не в бюро Мессершмитта или Хейнкеля, а институтом Аненербе…

– То есть организацией, не имеющей никакого отношения к самолётам, зато занимающейся поисками древних знаний! – продолжил мысль наркома поражённый профессор.

– Ах, как у вас загорелись глаза, Герман Иванович, – обрадовался Берия. – А мы с товарищем Кобуловым в последнее время вообще лишились сна из-за всех этих загадок – верите, ночами над ними бьёмся. Но без соответствующей квалификации разве разберёшься? Тут нужно, во-первых, быть очень серьёзным специалистом по древним цивилизациям, а во-вторых, иметь возможность исследовать не фотографии, а, так сказать, непосредственный источник. Впрочем, одного такого специалиста я знаю, к тому же он очень скоро отбывает в Берлин, где сможет приблизиться к означенному источнику.

Берия заговорщицки подмигнул Герману.

– Я?! – встрепенулся профессор.

– Почему нет? Разве вам не хочется проникнуть в тайну? Или, всё же, привычнее, напугавшись до истерики, отступить в последний момент, как тогда, в двадцать втором? – внезапно растерял прежнюю щепетильность нарком.

Герман покраснел от незаслуженной обиды.

– Но я же пробуду в Германии от силы неделю, или сколько там продлится симпозиум, да и кто меня, советского гражданина, допустит к подобным секретам! – он щёлкнул ногтем по фотографии. – Разве, при таких условиях, возможно что-либо выяснить?

– При таких – невозможно, но если изменить условия – тогда в лучшем виде. Что, если так: по окончании симпозиума вы объявите о нежелании возвращаться в СССР и попросите убежища в Рейхе? Биография подходящая, немцы в вас нуждаются, так что отказа не последует. А поскольку специалист вы – узконаправленный, чьи знания применимы лишь в строго определённой области, с высокой долей вероятности можно предположить, что искомой области не миновать.

– Но я же не шпион – вдруг провалюсь?…

– Если попытаетесь играть в шпиона, – поморщился Лаврентий Павлович, – непременно провалитесь. Но мы вам ничего подобного не предлагаем. Оставайтесь учёным, оставайтесь исследователем, при этом проникните в сердце Аненербе и выясните всё, что можно, а потом сообщите нашим людям, которые сами на вас выйдут, когда придёт время.

– А назад… Скажите, как я вернусь назад?

– На этот счёт не беспокойтесь – существуют наработанные каналы. Годами наработанные. В общем, решайте Герман Иванович: дело очень опасное, так что навязывать свое мнение не стану, слово за вами.

Сузив глаза, Крыжановский минуту смотрел на стену. Причудилось, будто краска внезапно пошла меняющимися разноцветными стеклышками, какие бывают в калейдоскопе. И каждое стёклышко являло собой картинку прошлой жизни. Прошлой, а, возможно – и будущей…

– Я согласен, – наконец вымолвил он.

– Вот и хорошо, иного ответа я не ждал, – Берия подошёл и крепко пожал профессору руку. Вслед за ним то же самое проделал широко и белозубо улыбнувшийся Кобулов.

– На этом пока остановимся, сейчас поезжайте, отдохните, детальный инструктаж потом…, кстати, совсем упустил из виду главное, – спохватился нарком, – костюм-то у вас подходящий имеется – такой, чтоб не стыдно было в зарубежной поездке страну представлять?

– Только тот, что на мне, – стесняясь, ответил Герман.

– Ну, ничего, это дело поправимое…, – Лаврентий Павлович подошёл к двери и позвал Нечипуренко. Тот моментально явился и, в ожидании приказаний, принял строевую стойку.

– Проводи товарища Крыжановского к моему автомобилю, шофёр знает, куда везти.

Оставшись вдвоём с Кобуловым, Берия обронил:

– Ох, уж эти учёные – совсем как дети: любят, чтоб с ними посюсюкали, всё разжевали и рассказали интересную сказку.

– Ловко вы, товарищ Берия, провели вербовку, – угодливо ввернул Кобулов, – сразу видно настоящего психолога.

– Я же менгрел! – самодовольно ухмыльнулся Берия. А менгрел – это грузин высшего сорта. Но вернёмся к делу, Богдан. Что думаешь по поводу профессора?

– А что тут думать, нас он ненавидит лютой ненавистью, это видно невооружённым глазом. Наверняка по приезду в Германию переметнётся на сторону врага, как эта его б…ь, Сокальская. Мне кажется, что вся идея очень рискованная…

– Кажется? А мне кажется, что я тебя рановато с Кавказа в Москву забрал! – взорвался нарком. – Сидел бы пока дома да недобитых дашнаков и мусавтистов[26] вылавливал.

– Их там уже совсем не осталось, товарищ Берия, – побледнев и вытянувшись в струнку, если подобный термин применим к его грузной фигуре, гаркнул Кобулов.

– Не осталось, не осталось…, – продолжал лютовать Берия. – Профессионалов, вот кого в органах не осталось – всех этот кровавый педераст[27] Ежов извёл! Ну, да ладно, он за всё ответит сполна, а к тебе мои слова не относятся – следователь ты хороший, вдумчивый, руководитель строгий, да и человек надёжный.

– Спасибо за доверие, товарищ Берия! – просиял Кобулов.

– Смотрю, ты уже стихами заговорил, – засмеялся Лаврентий Павлович. – Поэт, да? Но внешняя разведка – не для тебя, Богдан, потому что внешняя разведка – это не поэзия. Это… математика!!! Думаешь, я не заметил, какие недобрые взгляды профессор бросал, когда речь об отце зашла? Прекрасно видел! Так и на той стороне увидят то же самое. Соответственно, если здесь доверие к Крыжановскому – со знаком «минус», то там – со знаком «плюс» будет. Дальше можно составить очень красивое уравнение… Богдан, ты чего такой кислый стал? Математику не любишь, да? А что тогда любишь?

– Я рыбалку люблю…, – потупился Кобулов.

– Вот как? – притворно удивился нарком. – Что ж, поговорим о рыбалке. Мы с тобой насадили нашего профессора на крючок, привязали тонкую малозаметную, но очень прочную леску. Теперь этого червячка остаётся забросить к немцам…э…в водоём, и можно наслаждаться рыбалкой. Я ничего не забыл? Всё правильно сказал?

– Поплевать на червяка забыли, чтобы красавчик стал и рыбке понравился! – радостно рявкнул Кобулов.

– Точно! – вздёрнул вверх палец нарком. – Этим и займёмся, но позже, а сейчас пойдём, заслушаем доклад о мероприятиях по подготовке операции «Утка»[28]: наверное, товарищи Андрей[29] и Наумов[30] уже заждались.

– Выспаться бы, – мечтательно вздохнул Кобулов.

– Давай-давай, шевелись, на том свете выспишься! – отрезал нарком.


Глава 4 Как правильно подготовить лыжника

12 апреля 1939 года. Ближнее Подмосковье. Охраняемый объект НКВД СССР. Дача Л.П. Берия.


Крыжановский выныривает на поверхность и, отфыркиваясь, словно тюлень, лезет вон из купальни – по-другому эту огромную ванну не назовёшь. Пригожая горничная Зина подаёт ему мягкий восточный халат и бархатным контральто интересуется, где накрыть ужин – в каминном зале или на веранде. Герман выбирает веранду и, в ожидании ужина, раскрывает чёрную с зеленой окантовкой коробку «Герцеговины флор[31]». В животе бурчит, но не от голода, а оттого, что позволил себе съесть подряд четыре яблока из той замечательной корзины с фруктами, что выставлена на столике подле ванной комнаты. Крупные зрелые яблоки, терпкий виноград, фейхоа и абрикосы – невиданная роскошь в апреле.

Когда еще только въезжали на территорию правительственных дач, он почувствовал, что здесь – совсем другой мир, отличный и от того, в котором существуют его мансарда на Таганке и, уж тем более – от того, где подвал на Лубянке. Белоснежный дом располагался среди густого сосняка, у небольшого пруда с фонтаном. Особо же подчеркивал разницу с прежними двумя мирами самый умиротворяющий запах во вселенной – запах хвои, что пришел на смену казематному, бензиновому и всем прочим.

О прибытии гостя обслугу дачи видимо предупредили по телефону: несмотря на ранний час, подогретый завтрак ждал на столе, а папиросы и свежие номера газет – на прикроватной тумбочке в спальне. Водитель наркома сразу же уехал, но часа через полтора вернулся и привёз троих пассажиров, которые на поверку оказались портными.

Старший из троицы – благообразный старичок со старомодными бакенбардами, представившийся Ефимом Израилевичем, сразу приступил к делу. Скинув пиджак, под которым обнаружилась жилетка со множеством карманов, он энергично потёр руки и без обиняков выдал:

– Ну-с, молодой человек, мы вам такой костюмчик построим, что можно сразу в гроб ложиться – всё равно ничего лучше на этом свете носить не придётся.

А дальше высоченный профессор только успевал поворачиваться и вздымать руки – низкорослые портные порхали вокруг него подобно мотылькам у лампочки.

Сняв все мерки, Ефим Израилевич привычно поплевал на пальцы, чтобы избавиться от меловой пудры и уверенно объявил:

– Чтобы вы знали, к вечеру будет готово!

– Скажите, а как быть с верхней одеждой? – помявшись, спросил Герман. – У меня ведь ничего подходящего нет…

– Не извольте беспокоиться, – успокоил портной. – Лаврентий Павлович велел всё привезти, включая обувь и шляпу. Только имею предупредить – вещи, кроме костюма, будут немножко не штучные.

Герман нахмурился, пытаясь сообразить, что за понятие старик вкладывает в слово «штучные», а тот, по-своему истолковав гримасу собеседника, запричитал:

– Ай, молодой человек, дав мне такие мерки, разве ж можно так волноваться? Вы совершенно напрасно волнуетесь, мы так архитщательно подберём каждую вещь, что ни одна собака носу не подточит, чтобы потом иметь голос гавкать на всю Москву, что клиент вышел от старого Линакера не в штучном. Ни одна собака, шоб я так жил!

До обеда Герман спал, а когда горничная вызвала его к столу, в окно увидал приехавшего Берия.

Лаврентий Павлович теперь не производил впечатления щёголя – был он в серо-стальном плаще-реглане и натянутой на уши шляпе, а в руке нёс кожаный потрёпанный портфель – словом, вылитый конторский служащий. Рядом с наркомом вышагивал статный красавец заграничного вида. Выйдя навстречу, Герман обратил внимание, насколько усталый вид имеют приехавшие, и ему тотчас сделалось совестно за собственное невольное сибаритство.

– Герман Иванович, познакомьтесь, это – товарищ Наумов, он займётся вашими инструкциями, – тихо сказал Лаврентий Павлович, пока горничная помогала ему разоблачиться.

Красавец молча кивнул и обозначил губами улыбку, при этом отчётливо стал виден шрам на гладковыбритом подбородке. Шрам выглядел так, что никаких сомнений не оставалось: получен он в боях с врагами Родины[32].

Берия обедать не пожелал, а вместо этого удалился в сопровождении Зины и откуда-то из глубин дачи некоторое время заявлял о себе раскатистым басовитым смехом, к которому иногда присоединялось контральто горничной.

Крыжановский остался за столом наедине с Наумовым. Последний молча орудовал ножом и вилкой, периодически буравя сотрапезника колючим пронизывающим взглядом. Покончив с едой и изящно отерев рот салфеткой, Наумов, наконец, распечатал уста. Голос у него оказался стальным, отчего фразы выходили похожими на гвозди, что вколачивают непосредственно в голову…

…Герман тушит в пепельнице окурок и вольготно устраивается в шезлонге. Наумов сейчас преспокойно отсыпается в соседней комнате, но сказанное им совершенно не желает покидать память Крыжановского, очевидно, вознамерившись поселиться там навсегда...

…Во-первых, профессору пришлось усвоить, что все разговоры – как те, что велись ночью на Лубянке, так и нынешние, составляют гостайну, и за разглашение хотя бы одной фразы автоматически полагается соответствующий приговор, подлежащий исполнению на территории любого государства. Во-вторых, приступив к заданию, следует строжайшим образом выполнять полученные инструкции, иначе итог будет таким же, как при разглашении гостайны, только позаботится об этом уже не советская контрразведка, а немецкая. Радовало одно – инструкции оказались весьма просты, и уклониться от их выполнения представлялось делом весьма мудрёным. Всё, что требовалось – это попросить политического убежища в Германии, а далее плыть по течению и не отказываться от предложений, каковые могут воспоследовать. Особо подчёркивалась недопустимость любой самодеятельности.

– А если немцы мне вообще ничего интересного и секретного не предложат, а просто поставят преподавать в университете? – поинтересовался Герман.

– Очень может быть, – пожал плечами Наумов. – В этом случае вы сможете, на выбор, либо остаться дальше в Германии, став одним из наших агентов-нелегалов, либо… вернуться домой.

Интонация, с которой разведчик произнёс окончание фразы, Крыжановскому отчего-то не понравилась.

– Но это – в случае неудачи, – немедленно поправился Наумов. – Надеяться же следует на иную перспективу, а именно на то, что соответствующее предложение всё-таки последует – ведь не зря же вами так интересуются. Тогда необходимо превратиться в губку и впитать в себя максимальное количество информации. Нас интересует всё: цели организации Аненербе, её задачи, достижения.

– Скажите, товарищ Наумов, а почему нельзя внедрить профессионального, так сказать, шпиона, ведь я со своей неопытностью могу провалить всё дело?

При слове «шпион» Наумов скривился, как от зубной боли, но всё же пояснил:

– Безусловно, у нас есть хорошие агенты, но нет ни одного, который бы хоть немного разбирался во всех этих шамбалах – мандалах. Вас же отрекомендовали как видного эксперта по восточной чертовщине. Кроме того, сложилась уникальная ситуация: немцы сами прислали приглашение – грех не воспользоваться. Следовательно, вам и карты в руки. Оказавшись на той стороне, вы всё время будете находиться под опекой наших людей. В нужный момент к вам подойдут и назовут пароль.

– Какой?

– Это узнаете от товарища Берия. Такие вещи он всегда оговаривает лично.

– Что правда – то правда! – послышался голос Лаврентия Павловича. Нарком стоял в дверном проёме. В точно таком же халате как выдали Герману, он теперь смотрелся не конторщиком, а совсем-таки гоголем и орлом. – Но это подождёт до вечера, а сейчас нам с товарищем Наумовым нужно немного поспать для восстановления остроты ума, так сказать. А вы, уважаемый профессор, наслаждайтесь последним спокойным днём – последним днём на Родине. Поверьте на слово, ТАМ всё это будете вспоминать с ностальгией.

Когда Крыжановский ушёл, Лаврентий Павлович спросил у Наумова:

– Как тебе показался наш червячок?

– Разрешите честно?

– Валяй!

– По мне, так лучше не засылать дилетанта, а, наоборот, выкрасть какого-нибудь фашистского учёного из Аненербе и задать интересующие нас вопросы. Оно вернее выйдет…

– Наум-Наум, – сокрушённо ввздохнул Берия, – скажешь тоже – «выкрасть»! Ты совсем не учитываешь того обстоятельства, что после Кутепова и Миллера[33] подобные действия всё равно как визитная карточка советской разведки. Сам знаешь – в нынешней политической ситуации мы заинтересованы в хороших отношениях с этой сволочью – Гитлером, и никак не имеем права допустить дипломатического скандала. Я уже не говорю про то, что после похищения немцы наверняка примут меры, чтобы минимизировать нам выгоду от полученной таким способом информации. Зато профессор Крыжановский – фактор, не укладывающийся ни в одну схему, а значит…

– …Значит, немцы, которые привыкли мыслить сугубо схематически, «заглотят» нашего «червячка» по самое «не хочу», – запальчиво поддержал Наумов.

– …Молодец, Наумчик, ай, молодец! – обрадовался Лаврентий Павлович, – хорошо соображаешь! А если ещё выспишься – совсем гениальный станешь, почти такой же, как товарищ Берия. А товарищ Берия такой гениальный знаешь почему? Нет? Потому что он – менгрел. Знаешь, что такое менгрел?...

…Герман выходит на застеклённую веранду и садится к столу ужинать. За огромными окнами притих обширный сад. Деревья ещё голые, в надвигающихся сумерках лишь кое-где видны зелёные крапинки раскрывшихся почек, да верба радует мохнатыми «котиками», каковые живо заставляют вспомнить о грядущем празднике Входа Господня в Иерусалим[34] – празднике детства.

«На какое он в этом году выпадает число? Стыдно, сын священника, а ведь запамятовал, как правильно высчитать дату. И предшествующий празднику Великий пост не соблюдал ни разу за последние двадцать лет – со смерти отца».

Между тем надвигающаяся ночь непреклонно вступает в свои права и укрывает сумраком прекрасный уголок дачного Подмосковья. Профессор с сожалением отворачивается от окна и встречается взглядом с Зиной, которая, как и положено вышколенной прислуге, незаметно оказалась в самом необходимом месте в самое необходимое время.

– Давайте, я включу иллюминацию, – предлагает женщина и щёлкает выключателем. Сад немедленно озаряется светом десятков электрических лампочек, которыми, как оказалось, увешаны деревья. И в этом, отвоёванном у тьмы, пространстве становится видна процессия, шествующая по боковой дорожке к дому. То возвращаются Ефим Израилевич Линакер с подручными. Перед собой портные несут вывешенные на «плечиках» вещи, до времени сокрытые холщовыми чехлами. Картина напоминает Первомайскую демонстрацию, когда трудящиеся столь же торжественно идут с воздетыми над головой портретами вождей Советского государства.

Попытку Крыжановского завладеть принесённой одеждой Линакер встретил в высочайшей степени недовольно. Старик по-совиному затряс головой и категорическим отказался снимать чехлы не в присутствии «дорогого Лаврентия Павловича».

– Молодой человек! Как можно? Вы где-нибудь видели, чтобы, когда вводят в строй электростанцию, резали ленточку без начальства и не при стечении народа? Или чтобы пароход спускали на воду украдкой? А театральную премьеру разве станут давать одному зрителю? Нет? Так не морочьте голову, она и так замороченная по самое темечко. Так имейте терпение подождать. Так сядьте и поешьте. Так-таки и мы можем составить вам компанию и что-нибудь скушать, а то с самого утра не имели маковой росинки.

Как тут возразишь? Вскоре четыре человека с аппетитом ужинали, запивая яства солнечной «Хванчкарой». За этим занятием их и застали поднявшиеся с постелей Берия с Наумовым, каковые с охотой присоединились к пирующей компании.

Когда ужин закончился, и пришло время снимать чехлы с одежды, непрестанно балагуривший за столом Ефим Израилевич сделался невероятно серьёзен и даже трагичен. С выражением лица, перенятым не иначе как у самого Чарли Чаплина, старик явил присутствующим темно-серую костюмную пару, чуть светлее – плащ, две рубашки, столько же галстуков и мягкую фетровую шляпу. Тут же он спохватился и закричал:

– А туфли? Лёня, где туфли?

– Ой, мастер, я их в машине забыл, – испуганно захлопал глазами самый молодой из троицы портных, которому, впрочем, на вид стукнуло никак не меньше сорока.

– Лёнечка, что же вы со мной делаете! Если у вас случился склероз, так побежите же в машину и возьмите туфли! – продолжал сокрушаться Линакер.

Комичная эта сцена доставила присутствующим немалое удовольствие. Судя по всему, особенно тронула она Наумова, который, вмиг утеряв прежнюю стальную крепость, засиял глазами и даже, о чудо, проникновенно прижал руку к груди. Правда, быстро опомнился и принял прежний – солидный – вид.

Между тем Линакер подхватил серый костюм и давай патетически трясти им то перед одним, то перед другим зрителями. Что он там раньше говорил про спектакль?…

– Вы посмотрите, это же настоящий «бостон»! Сейчас такой не выпускают даже в Англии – чистый гребенной меринос, высокий номер! Обратите внимание на плетение ткани! Вы думаете, оно из двух нитей?! Ничего подобного, никак не меньше трёх! А окраска?! Это же цвет подлинного благородства! Про пошив я вообще молчу – самая лучшая, самая модная схема! В общем, надевайте молодой человек – ваш выход!

Герман мог бы поклясться, что в глазах старого мастера стоят слёзы. Торопливо забрав чудо-костюм, профессор поспешил к себе в комнату, где с утра сохли на батарее собственноручно выстиранные им трусы и носки. Однако уединиться не вышло – троица портных и не думала оставлять его в покое: Линакер нёс следом галстуки, запыхавшийся Лёня – туфли, а третий, так и оставшийся для Германа безымянным – сорочки. Трусы и носки надеть не помешали, а дальше, впервые с момента достижения шестилетнего возраста, доктора исторических наук и профессора с мировым именем Германа Ивановича Крыжановского принялись одевать посторонние лица. Да какое там – «одевать»! Правильнее сказать – облачать! Потом его вывели из спальни под белы рученьки. Тоном, каким в театре произносят: «кушать подано», Ефим Израилевич крикнул:

– Что я вам говорил?! – и предъявил преображённого Крыжановского Берия и Наумову. Те внимательно и очень серьёзно стали рассматривать подопечного.

– Что я вам говорил? – уже без прежней помпы сказал Линакер, а затем повторил фразу в третий раз – совсем жалобно. Действительно, реакция зрителей оказалась далёкой от восхищения.

– Какой же он теперь профессор? – махнул рукой Наумов. – Это, скорее, боксёр или лыжник. Подобное несоответствие сразу бросится в глаза, а уж тем, кому по долгу службы положено примечать подобные вещи, и подавно…

– Скажите, Герман Иванович, вы очки не носите? – поинтересовался Берия.

– Нет, зрение на все сто, – пожал плечами Крыжановский.

– Ни очков, ни бородки клинышком, зато причёска под полубокс, – развёл руками Берия. – Действительно, спортсмен, а не профессор.

– Но я, собственно, лыжи люблю и вообще спортом увлекаюсь…

– Ой, да что же я! – хлопнул себя по лбу нарком. – Видно, ещё не до конца проснулся. Сейчас всё исправим, только бы нашлась.

Лаврентий Павлович решительным шагом удалился в свою спальню, но вскоре вернулся оттуда с тростью, которую, улыбаясь, вручил Крыжановскому.

– Ну-ка, профессор, не побрезгуйте – вещь антикварная и дорогая.

Герман припомнил походку дяди, который любил ходить с тростью и попытался повторить движения.

– Замечательно! – вскричал Берия. – Что скажешь, Наум?

Вместо ответа Наумов захлопал в ладоши.

Берия поднял вверх палец и значительно произнёс:

– Вот что значит – менгрел!

Трость оказалась подстать костюму – из чёрного дерева, с рукоятью, инкрустированной серебром.

– То, что надо – теперь перед нами респектабельный представитель советской науки, – объявил Лаврентий Павлович, а затем, повернувшись к Линакеру, продолжил, – кстати, Ефим Израилевич, костюм великолепен. Похоже, мастер, вы превзошли самого себя!

Старик сдержанно поклонился, продолжая кривить губы. Так и уехал, видимо, не до конца простив обиду. А Герман подумал, что успех спектакля не всегда зависит исключительно от мастерства театральной труппы. Зачастую успех постановки всецело на совести зрителей.

– Ну-с, профессор, теперь можно вернуться к нашим делам, – напомнил Берия. – У нас осталось два нерешённых вопроса: тема выступления на симпозиуме и пароль. Тему определите сами: так, пожалуй, будет вернее, а насчёт пароля… Как вам такое: подходит к вам некто и спрашивает: «Вы, случайно, не лыжник?»

– А отзыв? – широко улыбнулся Герман.

– Какой ещё отзыв? – возмутился нарком. – Что захотите, то и ответите. Мы, знаете ли, не в бирюльки играем. Пароль нужен для того, чтобы по нему вы смогли опознать нашего человека, а он вас и так опознает – у него будут фотографии в фас и профиль, так что – какой может быть отзыв?! Ай-яй-яй, целый профессор, а простых вещей не понимает!


Глава 5 Пионерская железнодорожная

13 – 15 апреля 1939 года. Москва – Берлин.


Белорусский вокзал кипел. К повседневной суете отправлений-прибытий железнодорожных составов добавилось экстраординарное событие, именуемое Поездом дружбы.

Медный грохот духового оркестра с трудом пробивался сквозь разноголосицу, порождённую огромной толпой, что плотно окружила необычный поезд. Кого там только не было! Молодцеватые герои спорта; представители союзных республик в национальных костюмах; разодетые в пух и прах артисты цирка; музыканты, волокущие футляры с инструментами; вездесущие, создающие невообразимый гам пионеры и, конечно же, масса провожающих. Надо всем этим в воздухе парил небольшой аэростат с подвешенным к нему транспарантом, гласившим: «Да здравствует дружба советских и германских трудящихся!»

Герман с трудом прокладывал себе путь, пытаясь определить местоположение вагона номер четыре, в котором ему уготовили место номер девять. Профессора никто не собирался провожать, поэтому прозвучавший рядом знакомый голос стал совершенной неожиданностью.

– Марк, ну что ты со мной делаешь! Нет, вы где-нибудь видели такого ужасного, упрямого ребёнка? Это же какое-то форменное наказание, а не ребёнок! – возмущался Ефим Израилевич Линакер, пытаясь удержать за руку рвущегося от него мальчишку лет двенадцати. В дополнение к пионерской форме – чёрным брюкам, синей фланелевой курточке, с надетой под неё белой рубашкой, алому галстуку и такого же цвета шапочке-испанке, мальчик имел за плечами объёмный рюкзак, на груди – бинокль, а в свободной руке – белый марлевый сачок для ловли бабочек.

Герман весьма доброжелательно поздоровался с симпатичным старичком и начал неуклюже благодарить за костюм и прочую прекрасную одежду.

– Ай, молодой человек, не надо мне делать конфуз. Или вы полагаете, что я не знаю, как я шью? Чтобы вы знали, я знаю, как я шью! Марк, внучек, прекрати отрывать руку, она нужна дедушке, чтобы драть тебя за уши. Лучше познакомься с дядей, это – целый профессор! Зовут его Герман Иванович Крыжановский.

Юный Марк оглядел Германа с ног до головы, и уверенно заявил:

– Никакой вы не профессор, а шпион!

– Какой ещё шпион?! – опешил Герман.

– А такой, о котором в «Пионерской правде» писали, – авторитетно пояснил Марк. – Украинские пионеры играли в футбол на опушке леса, когда заметили странного старика, пробирающегося в направлении Н-ской воинской части. Ребята проявили бдительность, проследили за дедом и заметили у него пистолет. Об этом они сообщили, куда надо. Оказался не дед, а фашистский шпион.

– А во мне что есть странного? – поинтересовался Крыжановский.

– Много чего! Во-первых, на карточке, которая вставлена в окошко чемодана – инициалы «Л.Б.», что не соответствует вашим. Во-вторых, трость вы почему-то несёте в руке, а не опираетесь на неё при ходьбе. Спрашивается, зачем в таком случае нужна трость? Не для того ли, чтобы походить на профессора, которым вы на самом деле не являетесь?

– О, Марк-Марк, несносный ребёнок! Что ты такое городишь! – возмутился Ефим Израилевич. – И трость, и чемодан профессору вчера при мне подарил один очень хороший и добрый человек!

– Ты сам это видел, дедушка? – прищурился мальчик.

– Вот этими вот глазами!

– Тогда ладно, но всё равно – бдительность лишней не бывает.

– Ох, уж мне эта бдительность, – заохал Ефим Израилевич. – Вы только представьте, что этот мальчик устроил пару месяцев назад! Чтобы вы знали, этот мальчик отказался носить зажим для пионерского галстука, и с тех пор так-таки его не носит.

– Правильно, в символике зажима враги нарочно запрятали профиль Троцкого, букву «З», означающую Зиновьева и фашистскую свастику. У нас в школе никто теперь зажимы не носит[35], – как само собой разумеющееся, объявил Марк.

– А галстук?! Разве не помнишь, как рассматривал его под лупой, пытаясь и там найти свастику? – съехидничал старик.

– С галстуком всё в порядке, но, как я уже говорил, бдительность лишней не бывает, – отрезал внук и внезапным резким движением сумел вырваться от дедушки. В следующий миг мальчик нырнул в толпу и затерялся среди шумного пионерского племени.

– Весьма одарённый ребёнок, – уважительно заявил Герман. – Прямо скажем – не по годам одарённый...

– Что есть – то есть, – с гордостью согласился Линакер. – Но эту бы одарённость да применить в портняжном деле, так нет же! Марк хочет стать не портным, а всенепременно следователем. А кому, спросите вы, я в таком случае передам своё искусство, когда меня не станет? Кто будет обшивать всю Москву? Так я вам скажу, что вся Москва будет ходить-таки голая! Неужели это и будет то светлое будущее, которого добиваются большевики?…

Старик понял, что сболтнул лишнего и испуганно прикрыл рот рукой.

– Да вы ничего такого не сказали, – успокоил Герман, – к тому же, я обострённой бдительностью не страдаю.

– Язык мой – враг мой, – виновато сказал Линакер. – Иногда ляпает то, что я совсем не думаю и даже то, чего я совсем не знаю! А вы – очень порядочный молодой человек, я рад, что мой костюм носит такой порядочный молодой человек! А раз вы такой порядочный молодой человек, то не откажите старику в просьбе – присмотрите в дороге за Марком. Он же мой единственный внук. Сын с невесткой – партийные работники, и наотрез отказываются иметь ещё детей, будто это может помешать их работе! Вот почему я берегу Марка как зеницу ока, но, с другой стороны, он же должен повидать мир. Так как же, я вас спрашиваю, было не уговорить товарища Берия, чтобы мальчика включили в заграничную делегацию? Но там, в Германии, этот их ужасный Гитлер, вы же знаете, как он относится к евреям! Словом, я вас попрошу…

Конечно, Крыжановский не мог отказать славному старичку и с лёгким сердцем согласился выполнить ни к чему не обязывающую и совершенно необременительную просьбу. Где было знать, что пройдёт совсем немного времени, и придётся глубоко пожалеть не только об опрометчивом согласии, но и вообще о том, что перед посадкой в поезд решил подойти к Линакеру и его внуку.

При входе в тамбур четвёртого вагона, кроме обязательной проводницы, обосновалась фигура в штатском. Человек очень внимательно просмотрел документы профессора, после чего посторонился со словами:

– У вас отдельное купе, товарищ.

«Лаврентий Павлович побеспокоился обо всём, – с благодарностью подумал Герман. – Наверняка отдельное купе предоставлено для того, чтобы в дороге ничто не мешало готовить доклад».

Внутри вагона оказалось совсем немного народу – до отправления оставалось ещё с полчаса, оттого пассажиры не спешили занимать места, предпочитая общество провожающих – благо, в таковых недостатка не ощущалось. Герман прошёл в купе, первым делом избавился от карточки с инициалами Лаврентия Берия, затем снял верхнюю одежду, выложил из чемодана нехитрые пожитки, что могли пригодиться в дороге, и вышел в коридор покурить. Происходящее за окном заставило его насторожиться. На перроне, перед входом в четвёртый вагон, выстроился пионерский отряд: при полной экипировке, с горнами и барабаном – примерно человек двадцать. В первой шеренге находился одарённый внук старого Линакера, который занимался тем, что хвастался биноклем соседу слева. Тут в поле зрения появилась дородная, лишённая всякой женственности пионервожатая с пачкой документов, каковые она, очевидно, перед тем показывала человеку в штатском. Голосом, неотличимым от мужского, женщина гаркнула:

– Отряд, внимание! Войдя в вагон, никому места без команды не занимать, всем построиться в коридоре! Справа по одному на вход – бегом марш!

В следующий момент профессор Крыжановский вынужден был поспешно и не без ущерба для чувства собственного достоинства ретироваться в купе, потому что от входа стремительно понеслась орущая и визжащая красногалстучная лавина, каковая в одночасье разрушила карточный домик, выстроенный из чаяний приятного путешествия и надежд на спокойную подготовку доклада. Профессор поспешно задвинул дверь, но это помогло лишь отчасти – из коридора продолжали доноситься шум и гам – очевидно, все пионеры говорили одновременно, и было неясно, кто же в таком случае является слушателем. Казалось, в мире нет такой силы, которая могла бы перебороть столь неудержимый молодой задор, но так лишь казалось, пока не послышался перекрывающий всё паровозный гудок. Вернее, Крыжановский решил, что слышит паровозный гудок, а на самом деле это оказался крик пионервожатой:

– Дети, тихо!!!

Все немедленно замолчали, а женщина продолжила:

– Мы с вами отправляемся в заграничное путешествие, потому прослушайте политинформацию о стране посещения и особенностях поведения на её территории.

Далее пионервожатая очень умело, словно заправский лектор, поведала об истории взаимоотношений Советского Союза и Германии, при этом лишь мельком упомянув о непримиримых антагонизмах, таких как разгром Гитлером немецкой коммунистической партии[36], гражданская война в Испании[37] и оккупация Чехословакии, зато сделала упор на общность взглядов и интересов, а именно на том, что и у СССР, и у Германии один общий враг – империалистические державы, в первую очередь – Англия и Франция. По всему выходило, что лекторшу саму основательно проинструктировали в органах. Когда она закончила говорить, послышался звонкий девичий голос:

– Зоя Павловна! Всё, что вы сейчас рассказали, нам известно. А вот вы, наверное, не знаете, что в нашем сводном отряде собраны лучшие представители московских пионерских дружин. А лучшие – это значит, что политически мы подкованы не хуже вашего и прекрасно осведомлены о современном международном положении, а вы нам рассказываете про какую-то общность интересов. У советского человека не может быть ничего общего с фашистами, рано или поздно, Гитлер всё равно нападёт на СССР и нужно хорошо подготовиться, чтобы дать врагу надёжный отпор, а для этого необходимо время. Советская Родина для того и посылает нас вперёд, чтобы мы выгадали это время, ведь мы пионеры, то есть первопроходцы. А слово «пионер» означает не только первопроходец, но ещё и разведчик. А советский пионер – означает «советский разведчик». Правильно я говорю, ребята?

– Правильно! – прозвучал дружный ответ.

– А потому, – продолжила девочка, – оказавшись на территории вероятного противника, и общаясь с молодчиками из Гитлерюгенда, мы ни словом, ни делом себя не выдадим, а будем наблюдать и искать у фашистов уязвимые места. Правильно я говорю, ребята?

– Правильно! – снова подтвердили пионеры.

Смысл невольно подслушанного разговора поразил Германа. В последнее время, укрывшись от мира в скорлупе обречённости, порождённой ожиданиями скорого ареста, он совершенно выпал из жизни. Это же надо – какоё поколение мальчишек и девчонок растёт! Не всякий студент, обучающийся в университете, способен так рассуждать, и так легко отличать правду от лжи. Новая жизнь и всеобщее доступное образование творят чудеса: пройдёт ещё пара-тройка лет и году этак в сорок первом – сорок втором в вузы хлынет поток молодых гениев, которые в будущем наделают выдающихся открытий, способных преобразить мир. Вот только вызывает опасение то, что вбивают в юные головы взрослые, мягко говоря, не столь одаренные свыше как нынешние замечательные дети, – профессор улыбнулся своим мыслям. – Новая жизнь ведь начинается и для него, старого и чёрствого академического «сухаря». А значит, к чёрту прежнего профессора Германа Крыжановского, и да здравствует советский разведчик Герман Крыжановский! Он подмигнул своему отражению в дверном зеркале и вскинул руку в пионерском салюте. Поезд тронулся. На это событие сводный пионерский отряд вагона номер четыре отреагировал задорной песней:


Мы дети дороги, мы бодры и юны,[38]
Растем мы под песню колес,
И рельсы поют как железные струны,
И песню поет паровоз.

И трубы гудят на веселых разъездах,
И топки пылают всегда.
На юг и на север зимою и летом
По рельсам пойдут поезда!

Они идут дорогой славной,
Страну приветствуя гудком,
А машинист ведет их главный –
Железный сталинский нарком![39]

Поезд с мощным стальным лязгом стал набирать ход. Этот лязг зазвучал и в словах пионерской песни:


Мы дети дороги, и если случится –
Поднимется враг для войны,
Мы ринемся в бой на защиту границы
Прекрасной Советской Страны.

Тогда загудят паровозы тревогу,
И с песней борьбы и труда
Мы выкатим смело на нашу дорогу
Одетые в сталь поезда!

Они пойдут дорогой славной,
Страну приветствуя гудком,
А машинистом будет главным
Железный сталинский нарком!

В течение дня Герман работал над докладом, который озаглавил так: «К вопросу о возможности существования в доисторическое время працивилизации, превосходящей в технологическом отношении существующую». Мысли на бумагу ложились ясно и последовательно. Аргументы нанизывались на ось предположений как сочные куски баранины на шашлычный шампур. За окном проносились поля и перелески, изредка поезд с грохотом выскакивал на ажурный металлический мост. Солдаты войск НКВД, что охраняли мосты, казались единственными человеческими существами на простирающихся вокруг необъятных просторах.

Между делом Герман сходил пообедать в вагон-ресторан, поболтал со знакомым профессором Орловым с археологического факультета, который, как оказалось, едет в соседнем купе, отклонил любезное предложение того же Орлова «расписать пульку» и поспешил вернуться к докладу. Когда поздно вечером поезд медленно въезжал в Минск, основные тезисы были готовы, оставалось лишь перечитать всё на свежую голову и внести окончательные коррективы. Герман размял затекшие мышцы и решил отправиться на вокзал за папиросами, запасы которых «съела» работа над докладом.

Узнав от проводницы, что из-за заправки углём и водой в Минске поезд простоит сорок минут, он надел шляпу, сошёл на перрон и неспешной прогулочной походкой зашагал к зданию вокзала. При этом старательно помахивал тросточкой, стараясь приучить себя правильно пользоваться подарком товарища Берия.

«Дурацкая штуковина, на кой она мне? Тридцать пять лет прожил без этакой палки, так чего же теперь-то? Вон, Орлов – куда меньше моего похож на учёного, но никому ведь в голову не приходит сомневаться в его принадлежности к академическим кругам…, чёрт, ведь он же потешаться станет, когда увидит трость».

Крыжановский раздражённо дёрнул плечом, но вечерний воздух дышал такой приятной свежестью, а лица людей оказались столь приветливыми, что раздражение моментально улетучилось. В ответ на улыбку проходящей мимо незнакомой девушки, он тоже улыбнулся и решил примириться со своей нечаянной спутницей – тростью. Хотелось жить, и этим процессом наслаждаться. Увы, хорошее настроение продолжалось недолго – оказалось, белорусские товарищи приготовили Поезду дружбы торжественную встречу. Здание вокзала украшали красные флаги и длиннющий кумачовый плакат: «Привет участникам советской делегации, убывающей в Германию!» Тут же находилась наспех сколоченная трибуна, справа от которой бодро наяривал ансамбль баянистов, а слева спешили занять места на приставных скамейках многочисленные хористы. Откуда ни возьмись, к Герману подбежали две красавицы в белорусских национальных костюмах и, насильно вручив хлеб-соль, уложенные на красиво вышитом рушнике, повлекли на трибуну. Пришлось произносить речь, в завершение которой хор внезапно грянул:


Цячэ вада ў ярок,
Цячэ вада ў ярок,
Кладачку занясло.
Кладачка тоненька, вада халодненька,
Кладачка тоненька, вада халодненька,
А я малодзенька.

…Папирос он решил купить сразу десять пачек, чтобы в пути ни под каким видом больше не пришлось покидать вагон.

Увы, означенное решение не смогло уберечь Германа от тех испытаний, которые в ознаменование начала новой жизни уготовили ему высшие силы.

По возвращении имела место весьма досадная история. У вагона слонялся без дела мальчишка – тот самый, перед которым Марк утром хвастался биноклем. Лишь только профессор приблизился, мальчишка вложил два пальца в рот, свистнул, что есть мочи, и был таков. Герман вскинул взгляд и успел заметить в окне вагона ещё одну маленькую тень, метнувшуюся по коридору. Марк, кто же ещё! Видимо, приятель свистом предупредил его об опасности. В купе сразу всё стало понятно – листки доклада, что прежде аккуратной стопкой лежали на столе, теперь валялись в беспорядке, а один замок на чемодане оказался расстёгнут. По всему выходило, что будущий следователь постигал здесь науку проведения обысков.

Конечно, Герман кинулся искать негодника, но тот умело спрятался, а расспросы среди пионеров вызвали только совершенно возмутительные смешки. Профессор был вне себя от ярости, лишь работа над докладом позволила позабыть о выходке Марка.

Утром, когда поезд стоял в Варшаве, Марк объявился и, как только закончились пограничные формальности, со своим сачком сошёл на перрон. Крыжановский устремился за ним и настиг у большой клумбы, на которой только-только начали появляться первоцветы. Взяв сачок наизготовку, Марк зорко высматривал добычу.

– Что вы себе позволяете, молодой человек! – тоном, каким, бывало, отчитывал нерадивых студентов, начал профессор.

Не тут то было: наглый ловец бабочек даже не удосужился прервать своё занятие, лишь молча покосился снизу вверх.

– Марк, я с тобой разговариваю! Изволь объяснить – зачем ты рылся в моих вещах?

– А зачем вы исписали кучу листов по-немецки? – процедил мальчик, доставая из сачка, наверное, самую первую в этом году бабочку, отчаянно трепещущую крылышками. – Эта куча листов подозрительно напоминает донесение в фашистский центр.

– Выпусти! – брезгливо сказал Герман. – Выпусти, кому я сказал.

– Ещё чего! – ухмыльнулся Марк. – Вот потренируюсь хорошенечко на вредителях садов и огородов, а вырасту – настоящих вредителей ловить стану!

С этими словами маленькое чудовище снова снизу вверх окинуло взглядом профессора.

Вздохнув, тот слегка хлопнул мальчика по руке, отчего бабочка обрела свободу и унеслась прочь, а в следующий момент в плен угодило уже ухо несносного пионера, которое, кстати, по форме весьма походило на крыло бабочки. Пальцы Германа от природы обладали немалой силой, а сейчас к этой силе добавилась изрядная толика злости, поэтому, сколько Марк не трепыхался, вырваться ему не удалось.

– Дедушка велел мне за тобой присматривать, – объявил Крыжановский. – А если что – нещадно драть за уши! Предпочитаешь, чтобы тебя таким манером на глазах у всего отряда отвели в поезд или лучше за руку?

Конечно, Марк сразу сдался на милость победителя, ибо не существует такого мальчишки, который станет хорохориться, когда взрослый крепко держит его за ухо. Зато внутри вагона, оказавшись на безопасном расстоянии, поганец прошипел:

– Это мы ещё поглядим – кто за кем ловчее присмотрит, так что советую не терять бдительности, гражданин профессор, – Марк потёр пунцовое ухо, – недаром имя у вас фашистское – Герман.

В этот день Крыжановский допоздна играл в преферанс в компании Орлова и его соседа по купе. Благодаря успешному окончанию работы над докладом, но в большей степени благодаря моральной победе, одержанной над юным следователем, профессор постоянно шутил и неизменно выигрывал. А ещё он пил много чая, ведь на свете более нигде нет такого вкусного чая, как тот, что подают в советских поездах.

Под утро выпитое разбудило Германа. Светящийся циферблат наручных часов показывал половину пятого. В состоянии полуяви, профессор силился решить «сложнейшую» задачу: отправиться ли по малой нужде в сортир или же, повернувшись на бок, преспокойно уснуть? Внезапно посторонний звук, отличный от монотонного стука колёс, прогнал остатки сна. Звук повторился, не оставив теперь ни малейших сомнений относительно своей природы: кто-то осторожно пытался открыть дверной замок. Вот раздался щелчок, вот повернулась ручка, вот дверь медленно начала отъезжать в сторону. В проёме, освещённая тусклым светом, идущим из коридора, показалась маленькая нескладная фигурка – короткое тело, длинные руки-ноги, алый галстук, белая рубашка – ну, конечно, это будущий истребитель паразитов и вредителей Марк решил взять реванш за дневное поражение.

– Руки вверх! – зарычал не на шутку взбеленившийся Крыжановский и, намереваясь, как следует оттаскать за уши зарвавшегося сорванца, включил лампу над койкой.

В следующий миг ярость сменилась ужасом, потому что пред ним находился никакой не Марк, а некто, весьма походящий на мальчика фигурой и одеждой, но отнюдь не лицом.

Словно в тумане кажется, что маньяк-учёный из книжки Беляева «Голова профессора Доуэля» отрезал пионеру голову и на её место пришил другую – несуразно большую и взрослую, со сморщенным порочным лицом и злобными маленькими глазками. Кроме того, стало заметным ещё одно малоприятное отличие: вместо сачка для ловли бабочек неизвестный сжимает в руке финский нож. Какая-то часть Германа прекрасно понимает, что кошмарный ночной посетитель – не химера, порожденная перетрудившимся умом, а существо из плоти и крови, но другая часть упорно цепляется за мысль, что всё происходящее – лишь сон. Только сон!

Между тем мнимый Марк, которого окрик профессора заставил невольно отступить в коридор, криво ухмыляется и, выставив перед собой руку с ножом, прыгает в купе. Крыжановский нащупывает трость, стоящую между столом и койкой и, размахнувшись, изо всех сил бьёт напавшего по плечу. Тот, шипя как рассерженный кот, снова отступает в коридор. Фехтуя тростью, словно шпагой, Герман подбирается к двери, чтобы захлопнуть её, но ряженый «пионер» успевает просунуть в щель ногу, а затем, подбрасывает вверх нож и, поймав за лезвие, замахивается для броска.

Дико зарычав, Крыжановский делает выпад, тонкий железный наконечник трости с хлюпаньем входит в глаз противника. Нож с тихим шелестом пролетает мимо и вонзается в линкруст[40], которым отделано купе, а ужасный «ребёнок» безмолвно падает лицом вниз. Из-под его головы медленно вытекает чёрная глянцевая лужа.

Герман, не отрываясь, смотрит на эту лужу, а в голове пионерским барабаном стучит: «Кошмарное лицо мне привиделось спросонья, а на самом деле я убил мальчика! Я убил Марка!»

Словно в подтверждение этой мысли откуда-то издалека доносится громогласный вопль пионервожатой Зои Павловны:

– Убили!!!

Этот крик, словно ор роженицы, сопровождает появление на свет той новой жизни, что уготована теперь Герману Крыжановскому – советскому разведчику.


Глава 6 Мягкое очарование Германии

15 апреля 1939 года. Берлин.


Кабинет в полицейском управлении производит самое гнетуще впечатление. Давно небеленый потолок – в паутине трещин, грязный дощатый пол, тусклые стены, четыре стула и видавший виды письменный стол. Единственное яркое пятно – большой портрет Адольфа Гитлера на стене. Наедине с изображением фюрера и под его ободряющим взглядом Крыжановский просидел уже битый час, куря одну папиросу за другой.

«Чудовище! Детоубийца! – Герман люто ненавидел себя и мечтал лишь о том, чтобы его поскорее расстреляли. И желательно, чтобы расстреляли здесь, в Германии, а не везли назад. – Да, именно расстреляли, а то, не ровен час, посадят в психушку, тогда придётся взять на душу ещё один грех и тихо удавиться…»

Дверь отворилась, на пороге показался молодой полицейский в чёрной форме. Он с опаской покосился на Крыжановского, взял какую-то папку со стола и поспешил выйти.

«Чудовище! Детоубийца!» – Герман обхватил руками плечи и начал в исступлении раскачиваться на стуле.

Таким его и застал вернувшийся хозяин кабинета – толстячок средних лет, судя по внешности, человек весьма весёлый и добродушный.

– Герр профессор, приношу извинения за то, что заставил столько ждать. Я криминалдиректор[41] Гюбнер из полиции защиты[42], Вальтер Гюбнер, если позволите, – скинув плащ и шляпу, толстячок сноровисто повесил их на крючок, после чего уселся за стол. – А ждать пришлось вот почему: сами понимаете, происшествие в поезде заставило нас заняться тщательным наведением различных справок. Признаюсь честно, у меня лично имелись серьёзные сомнения, что вы – именно тот, за кого себя выдаёте, а не… э…простите за грубость, шпион. Ведь это же надо, известный учёный и вдруг, как какой-то рыцарь плаща и кинжала – раз, и наповал. Да ещё кого!

С этими словами Гюбнер схватил со стола карандаш, уколол им воздух и радостно резюмировал:

– Но теперь всё выяснилось, вы – это вы.

– Что с мальчиком? – хрипло спросил Герман.

– Если речь о Марке Линакере, то он мёртв, мертвее не бывает, – с добродушной улыбкой развёл руками криминалдиректор. – Пендлтон перерезал ему горло от уха до уха, а тело спрятал в угольном контейнере. Знаете, в тамбурах есть такие специальные контейнеры, где хранится топливо для титана…

– Позвольте, какой ещё Пендлтон, ведь Марка убил я! – вскричал Герман.

Мгновение Гюбнер непонимающе хлопал глазами, но потом до него дошёл смысл вопроса:

– Да нет же, герр Крыжановский, Линакера убил Пендлтон, не может быть, чтобы вы не разглядели отвратительной рожи этого негодяя, иначе как бы удалось так ловко попасть ему точно в глаз! – Гюбнер во второй раз уколол карандашом воздух.

– Я думал, мне это почудилось спросонья…, ведь тот…убитый, упал лицом вниз, и мне показалось…, – губы профессора шевелились как бы сами собой, а в голове тем временем щебетало жаворонком: «Это не я убил, а тот, другой! Значит, я не сумасшедший! Значит, я не детоубийца, а с моей стороны присутствовала лишь самозащита».

– О, герр Крыжановский, неужели всё время, что мы занимались идентификацией вашей личности, вы сидели здесь и изводили себя угрызениями совести?! – всплеснул пухлыми ладошками полицейский – О, если бы я знал! Хотя мог и догадаться, ведь обратил же ещё внимание на ту странность, что вы не скандалите и не требуете к себе сотрудников советского посольства.

– Всё равно, я убил человека…

– Вы убили чудовище! Урода! – возразил Гюбнер. – Бэзил Пендлтон, или вернее сэр Бэзил Пендлтон служит блестящим подтверждением взглядов учёных-евгеников[43], утверждающих, что браки между близкими родственниками (а у английских аристократов такое принято) ведут к появлению на свет потомства с физическими изъянами, подобными тем, что я сегодня наблюдал в морге у трупа сэра Бэзила. А любое физическое уродство, в свою очередь, порождает уродство нравственное. Но это я так, к слову – наверняка вы у себя, в России, не разделяете теории Ламарка[44].

– Кто такой этот сэр Бэзил, зачем он убил мальчика и почему покушался на мою жизнь? – спросил Герман, ощущая такую же дрожь в коленях как давеча на Лубянке.

– О, сэр Бэзил – одновременно легенда и кошмар разведок всего мира. Самый опасный профессиональный убийца из тех, что держит у себя на службе Интеллидженс сервис[45]. Вернее сказать, являлся таковым. Перевоплощение в детей – его излюбленный приём. Пару лет назад мне довелось беседовать с единственным, кроме вас, – Гюбнер отвесил Крыжановскому почтительный поклон, – человеком, который пережил встречу с означенным монстром. Правда, тот человек вскоре умер в больнице, но перед смертью кое-что успел рассказать. Взрослый вооружённый мужчина, профессионал, он пришёл на…э…важную встречу, будучи в полной уверенности, что готов к неожиданностям, но попался на маскарад врага. И его можно понять: кому придёт в голову опасаться маленькой девчушки, что вприпрыжку бежит по парковой дорожке и прижимает к лицу плюшевого мишку? Теперь, когда Пендлтона нет, многие смогут спокойнее спать по ночам – признаться, я в том числе.

Гюбнер снова почтительно поклонился Крыжановскому.

– Что касается второй половины вопроса, а именно – какую цель преследовал убийца, проникнув в поезд, то точно ответить, увы, не могу. Но одна версия всё же имеется. Предупреждаю сразу – здесь мы вступаем в область догадок и предположений. Вы ведь видный специалист по Тибету, не так ли?

Полицейский дождался от собеседника утвердительного кивка, а затем продолжил:

– Дело в том, что британцы весьма ревниво относятся ко всему, что связано с означенной страной, считая её безраздельно своей. И пресекают любой интерес иностранцев…

– Мне ли не знать! – воскликнул Герман.

– …Следовательно, резонно предположить, что целью Пендлтона являлось ваше устранение, – в грудь профессору уставился карандаш. – А Линакер послужил лишь прикрытием.

– Звучит настолько цинично и бесчеловечно, что я, герр криминалдиректор, не могу согласиться с подобной версией, – покачал головой Крыжановский. – К тому же, прошу прощения, но мотивы убийства совершенно надуманы. Мало ли на свете специалистов по Тибету? Так что же, по-вашему, выходит, англичане задались целью всех их истребить и начали именно с меня? А Марк – какое из него, к чёрту, прикрытие? Хорошо, допустим, убийце для маскировки понадобилась пионерская форма, так не проще ли было, убив мальчика, выбросить тело из поезда?

– В мире профессионалов, к которому принадлежу я, и к которому также принадлежал Пендлтон, не существует слов «цинично» и «бесчеловечно», – дал жёсткую отповедь Гюбнер. – Зато имеют место такие понятия как «почерк» и «стиль». Это означает, что, даже если бы в моём распоряжении не находилось столь весомой улики как труп единственного и неповторимого сэра Бэзила, всё равно бы не возникало сомнений, что в этом деле присутствует именно английский след. Стиль и почерк Интеллидженс сервис не спутаешь ни с чем. Думаю, дело было так…

Гюбнер вынул из потрёпанного кожаного портсигара сигарету, закурил и долго молчал. Когда же заговорил, тон его утратил прежнее добродушие:

– В поезд Пендлтон, скорее всего, подсел на территории Польши. Видимо, изначально на нём уже была детская одежда. Мысль переодеться в юного Линакера, чтобы было проще подобраться к вам, появилась спонтанно, уже после того, как убийца заметил, что вы общаетесь с мальчиком. Вы же не станете отрицать факт такого общения?

– Дедушка Марка попросил меня за ним присмотреть в дороге, – потупившись, буркнул Герман.

– Как вы справедливо заметили, – Гюбнер снова направил карандаш в грудь Герману, – зарезав Линакера, Пендлтон не стал выбрасывать тело под откос, а засунул в контейнер. Спрашивается, почему? А потому, что, сняв с него одежду, обнаружил, что мальчик – еврей.

При этих словах, карандаш, что доселе служил криминалдиректору в целях имитации различных колющих движений, превратился в инструмент режущий, и весьма наглядно продемонстрировал процесс воображаемого обрезания.

– Даже представить страшно! Русский поезд пребывает в Берлин с двумя трупами, один из которых – учёный с мировым именем, а второй – маленький еврей. Последний привлекает наибольшее внимание, поскольку, во-первых, убит ребёнок, а во-вторых, национальность убитого сразу же бросает тень на нас, немцев – ведь мы здесь, как известно, евреев не жалуем. А раз мальчик – наших рук дело, то профессор, естественно, тоже. Это влечёт за собой международный скандал и неминуемое похолодание отношений между Советской Россией и Германией, а англичане остаются в стороне. Таков их стиль – нет бы, «убрать» за собой, тщательно избавиться от улик, как сделали бы мы, немцы. Куда там – надо обязательно подстроить всё так, чтобы подозрение пало на невиновного! Чисто английское убийство!

– Так, может, Пендлтон изначально преследовал цель поссорить Советский Союз и Германию, для того и пытался совершить двойное убийство, а Тибет тут совершенно не при чём? – предположил Герман.

– Э, нет – существует множество более надёжных способов рассорить две страны, здесь же мы имеем дело с неудачной попыткой закамуфлированного устранения. Поверьте, стили разведок различных стран я отличаю столь же безошибочно, как вы, герр профессор, отличите тибетскую письменность от любой другой.

– И у советской разведки есть свой почерк?

– Конечно, как же иначе? Ну, всего не расскажу, сами понимаете – профессиональная тайна, но один маленький секрет, позволяющий определить русского агента, выдать могу, – Гюбнер заговорщицки подмигнул Герману. – Угадайте, какое обстоятельство убедило меня, что вы не из НКВД? Нет-нет, не проверка бумаг, и не свидетельские показания попутчиков – это всё ерунда, это подделывается и подстраивается. А вот то, что вы не поморщились, а проявили безразличие, когда я назвал вас шпионом – совсем не ерунда, это настоящее, не наигранное. Ваши агенты, а их, уж поверьте на слово, я повидал немало, обязательно морщатся при слове «шпион». Они, ведь, считают себя разведчиками, а не шпионами.

– Такая мелочь…

– Мелочи, знаете ли, губят чаще, чем крупные просчёты. Пендлтона тоже сгубила мелочь: он недооценил дилетанта, – Гюбнер в который раз почтительно поклонился Крыжановскому, после чего взглянул на часы. – Ого, сколько я у вас отнял времени своей болтовнёй! Но, герр профессор, прошу не обижаться, болтовню я начал лишь с одной целью – убедить вас впредь проявлять максимальную осторожность. Английская разведка – они, знаете ли, не болтают, они убивают! Они ни с кем не договариваются, а если и заключают договоры, то потом убивают все равно! Эти люди ни за что не оставят своей затеи, уж вы мне поверьте! Не вышло у одного, придёт другой. Даже если моя тибетская версия ошибочна, всё равно существует нечто такое, из-за чего на вас открыт сезон охоты. Гестапо, смею уверить, сделает всё возможное, но… пример Линакера убеждает, что не всегда удаётся надёжно присмотреть за человеком, когда на него положили глаз типы, подобные Пендлтону.

Гюбнер помог Крыжановскому надеть плащ и проводил в коридор. На прощание сказал с завистью:

– Не смею более задерживать – вас ждут.

Тут же Герману стала понятна причина зависти криминалдиректора. «Причина» эта, даром, что скромно сидела в уголке общей комнаты, всё равно умудрялась находиться в центре внимания окружающих. Более того, не вызывало сомнений, что, пока указанная «причина» пребывает здесь, в полиции защиты, агенты международного шпионажа могут чувствовать себя в Берлине совершенно безнаказанно, поскольку ни о какой осмысленной работе полицейских чинов речи идти не может – они попросту будут пялиться в одну точку, позабыв о служебном долге.

Та, что с улыбкой поднялась навстречу Крыжановскому, безусловно, заслуживала подобного внимания. Высокая, стройная с копной светлых волос и лучистыми синими глазами, она, казалось, воплощала в себе саму мечту. Матильда, Фредерика и Амалия в одном лице[46], только почему-то одетая не в старинный кринолин[47], а в современный брючный костюм.

– Герр Крыжановский! Как хорошо, что всё так удачно разъяснилось, – воскликнула девушка-мечта голосом, который вполне мог заставить любого мужчину признать грубоватый, в общем-то, немецкий язык самым мелодичным языком на планете. Говорила она быстро, отчего казалось, будто фразы волнами накатывают одна на другую. – Я – Ева Шмаймюллер, тибетолог, мы с вами коллеги. По поручению организационного комитета симпозиума должна была вас встретить, но, стыдно признаться, опоздала к прибытию поезда. Всего на пятнадцать минут, но и их хватило, чтоб эти полицейские грубияны завладели вами так, что не отнимешь. И моего отца, как назло, нет в Берлине, ато бы я показала этому идиоту Гюбнеру… Даже не знала, что предпринять, но, к счастью, всё закончилось, и вас выпустили. Бедный, бедный герр профессор, представляю, каково вам после того, что случилось! Знаете, когда у меня неприятности, я всегда говорю себе: Ева, сейчас же прекрати думать об этом, не то лицо покроется морщинами, а это самая худшая неприятность из всех возможных. А дальше беру и занимаюсь чем-нибудь отвлечённым и обязательно приятным, а о плохом даже не вспоминаю и, главное, ни с кем не разговариваю о проблемах. Верите, в большинстве случаев – уже на следующий день – мир видится в розовом свете. Попробуйте сами, а то на вас лица нет! А Германия на самом деле более гостеприимная страна, чем может показаться на первый взгляд: надеюсь, у меня получится это доказать.

Герман сглотнул комок в горле, каковой, по ощущениям представлял собой ни что иное, как собравшееся выскочить из груди сердце, и молча кивнул.

– Пойдёмте же, я отвезу вас в гостиницу, – красавица схватила профессора за руку и повлекла прочь столь энергично, что тот едва успел подхватить чемодан. Затхлый полицейский мирок проводил их тягостным многоголосым вздохом.

У крыльца присел, словно зверь перед прыжком, мощный «Хорьх»-кабриолет.

С неповторимым изяществом фройляйн Ева открыла дверцу, заняла водительское место и, лишь только Герман уселся рядом, машина рванула с места так, что пришлось придерживать рукой внезапно возжелавшую полёта шляпу.

Советскую делегацию с Поезда дружбы разместили в «Адлоне» – одном из лучших отелей Берлина. Что касается Германа, то для него оказался зарезервирован номер «люкс», в котором некогда останавливался великий Чарли Чаплин.

Ева Шмаймюллер терпеливо дождалась в гостиной, пока профессор привёл себя в порядок с дороги, а затем принялась, как и обещала, энергично доказывать немецкое гостеприимство – снова крепко схватив Германа за руку, потащила знакомить с достопримечательностями столицы Рейха.

Вначале они купили у уличного торговца птичий корм и покормили голубей возле Бранденбургских ворот, затем, вернувшись к машине, пулей помчались по бульвару Унтер ден Линден. У непривычного к столь стремительной езде Крыжановского аж дух захватило, и он украдкой стиснул пальцами ручку дверцы. Прекрасная же водительница, несясь, очертя голову, успевала ещё рассказывать о стремительно мелькающих вокруг достопримечательностях. Из этого рассказа Герман ничего не запомнил, поскольку мечтал лишь о том, чтобы машина побыстрее остановилась. Когда, наконец, подкатили к величественному зданию Старого музея Фридриха-Вильгельма, как назвала его Ева, Герман вздохнул с облегчением и поспешил покинуть авто.

Фройляйн Шмаймюллер оказалась первоклассным экскурсоводом: она великолепно разбиралась в искусстве, архитектурных стилях и современной моде. Увы, перечисленное никогда не входило в сферу интересов советского гостя, когда же тот попытался перевести разговор на милую его сердцу тибетологию, оказалось, что красавица-немка мало в ней разбирается и ещё меньше ею интересуется. Подобную странность девушка объяснила тем, что она – лишь ассистент на кафедре, да и вообще в Германии данное научное направление не очень-то богато специалистами. Крыжановский был поражён! Нет, он, конечно, знал, что немецкие коллеги звёзд с неба не хватают, но столь плачевное состояние дел – это уж извините!

– А что же профессор Кон? – вспомнил он внезапно, – давно, правда, о нём ничего не слышал, но в начале тридцатых годов специалист был – не из худших.

– Фамилия мне ни о чём не говорит, – покачала головой Ева. – Хотя, пожалуй, говорит…, ведь это еврейская фамилия. А у нас больше нет еврейской науки, только немецкая.

– Понятно! – протянул Герман, с горечью осознавая, что, в отличие от происходящего дома, в Советском Союзе, здесь репрессии против учёных хотя бы имеют пусть самое извращённое, но всё же объяснение.

– Герр профессор, надеюсь, из-за моих слов не создалось впечатление, будто немецкая наука столь же наивна, как ваша неразумная провожатая, – обеспокоено заглянув собеседнику в глаза, спросила девушка. – Позвольте же ей исправить оплошность!

Ева, по своему обыкновению, бесцеремонно схватила Германа за руку и потянула к выходу из музея.

– Мы отправляемся к профессору Эрнсту Шефферу – он не тибетолог, а натуралист, но зато о Тибете знает очень многое, если не всё. О, к тому же Эрнст – просто очаровательный человек.

Герману приходилось читать о том, чьё имя назвала фройляйн Ева. Неустрашимый путешественник, удачливый охотник и блестящий учёный, открывший несколько новых разновидностей фауны, в том числе карликового голубя и голубую овцу, он уже дважды успел побывать в Тибете. Это были те самые экспедиции, о которых говорил товарищ Берия. А то течение, о котором упоминал товарищ Наумов, похоже, несло Германа в совершенно правильном направлении.

Молниеносный «хорьх» не замедлил доставить их к резиденции Шеффера – тот занимал весь второй этаж большого многоквартирного дома.

«Определённо, в Берлине жилищный вопрос стоит менее остро, чем в Москве» – вспомнив свою мансарду, решил Герман.

Натуралист ожидал гостей в охотничьей гостиной – именно так это помещение назвал проводивший их туда слуга. И назвал совершенно справедливо: стены оказались столь плотно увешаны звериными головами, что, пожелай хозяин квартиры поместить там ещё один трофей – ничего бы не вышло.

Внешностью Эрнст Шеффер никак не походил на учёного. Флибустьер с Антильских островов – вот первое, что приходило на ум при взгляде на эти черты, бороду и хищную улыбку. К тому же, профессор-флибустьер оказался человеком молодым – никак не больше тридцати лет от роду. Поспешив навстречу Еве, он, со старомодной галантностью, поцеловал ей руку, Герману же кивнул, щёлкнув при этом каблуками:

– Оберштурмфюрер СС Эрнст Шеффер. Можно просто Эрнст.

– Профессор, доктор исторических наук Герман Крыжановский. Можете и меня звать просто Германом.

– Ева, детка, не могу поверить, что, наконец, вижу в моей берлоге самого Германа Крыжановского.

– Эрнст – давний поклонник ваших взглядов, Герман. Если не возражаете, я отныне тоже буду звать вас по имени, – обезоруживающе улыбнулась Ева.- Это ведь именно Эрнст попросил рейхсфюрера послать вам в Москву приглашение…

– …И теперь с нетерпением предвкушаю занимательную беседу, которой, смею надеяться вы, Герман, удостоите нас с Евой после ужина за стаканчиком бренди.

Через полчаса беседа действительно состоялась. Мужчины сели в кресла у камина, а Ева, поджав под себя ноги, устроилась поодаль на диване. Пока Шеффер раскуривал трубку, Герман заинтересованно рассматривал устилавшую пол шкуру невиданного зверя.

– Это гигантская панда, которая обитает только в одном месте мира – в отрогах Тибета[48], – пояснил немецкий натуралист, разгоняя рукой клубы табачного дыма. – Я – единственный европеец, которому удалось увидеть и добыть столь редкое и опасное существо, у китайцев более известное под именем медведя-кошки. Первый экземпляр я передал в музей, а этот оставил себе. Не правда ли, он великолепен? Стараюсь, знаете ли, украшать своё жилище лучшими трофеями.

– Действительно, ваша квартира вызывает восхищение, – подтвердил Герман.

– Видели бы вы, в каком состоянии она мне досталась от прежнего владельца, – с брезгливой гримасой поморщился Шеффер.

– Я не о том, просто после московской тесноты ваш дом кажется дворцом.

– Так и в Берлине было тесно, пока мы своих евреев не попросили вон. Эта квартира, к примеру, раньше принадлежала директору еврейского банка, который нажил состояние, давая деньги в рост честным немцам, ну, а мне досталась за заслуги перед Рейхом.

– А у нас – наоборот, – криво ухмыльнулся Герман. – До революции, пока не прогнали банкиров, места в городах хватало, а жилищный вопрос встал после.

– Тема скользкая, а потому предлагаю оставить политику – политикам, и выпить за то, что объединяет нас, учёных. За тягу к неведомому!

Бокалы встретились с благородным звоном, и густой бренди медленно понёс огонь вниз по пищеводу.

– Должен признаться, Герман, ваша статья взорвала меня изнутри, – импульсивно вскричал Шеффер, – после неё я перестал быть собой: больше не интересуюсь ни биологией, ни охотой. Шамбала! Вот истинная страсть! Подумать только, ведь дважды ходил рядом…скажите…свитки Блюмкина, ключ к Шамбале… Вы, должно быть, уже сумели их прочесть, ведь с момента опубликования статьи прошло более двух лет?

– Увы, далеко не полностью, – вздохнул Крыжановский, – текст очень сложно поддаётся расшифровке. Я тоже признаюсь вам, Эрнст: указанная сложность наводит на мысль, что авторами свитков являются представители весьма высокоразвитой цивилизации, а не древние примитивные жители Тибета.

– А в чём заключается эта сложность? – подала голос Ева, каковую, как оказалось, всё же интересовало то научное направление, представителем которого она, собственно, являлась. Но интересовало не настолько, чтобы удосужиться прочесть знаменитую статью профессора Крыжановского.

– Дело в том, что текст состоит из двух частей, причём вторую невозможно прочесть, не справившись с первой, – пояснил Герман. – А первая часть представляет собой зашифрованный набор последовательных задач. Вначале решается первая задача, затем вторая, и так далее. Конечная цель задания – не что иное, как построение идеального государства. То есть, идеального по мнению авторов текста. Ну, а после того, как искомое государство построено, во второй части должен открыться ключ к Шамбале. По крайней мере, так обещает начальная фраза текста, которая совершенно не зашифрована.

– Как интересно, – прошептала Ева, непроизвольным грациозным движением поправляя волосы. – И что, сейчас вы у себя в России строите это идеальное государство?

– Нет, Ева, – вмешался Эрнст Шеффер. – Просто Герман сумел смоделировать идеальное государство. Вот почему я так восхищаюсь этим человеком. За вас, мой друг!

Немецкий учёный опорожнил бокал, а Крыжановский смущённо пробурчал:

– Я опирался на труды Макиавелли, Карла Маркса и других учёных…

– Да ладно вам, дружище, какой ещё Карл Маркс?! Признайтесь, что ваша идеальная государственная модель больше всего походит на ту, что реально создал у нас в Германии фюрер немецкой нации Адольф Гитлер!

– Но там же не расовый принцип, а кастовый…, – слегка растерялся Герман. Из неловкого положения его выручила Ева:

– Если вы построили модель государства, значит, выполнили условие первой части и смогли разобрать остальное?

– Нет, не успел, – нахмурился Герман, вспомнив, как несвоевременно изъяли свитки при обыске в кабинете Харченко, – тему закрыли раньше.

– Наверняка снова поли-и-итика! – протянул подвыпивший Шеффер. – Самая большая заноза в заднице у науки.

– Вот так всегда, на самом интересном месте, – надула губки Ева. – Неужели совсем ничего не узнали из того, что во второй части?

– Там много рисунков, чертежей. Один запомнился особо, потому что точь-в-точь повторяет изображение из индийских эпосов. Вимана – колесница богов! – отвечая Еве, Крыжановский внимательно наблюдал за лицом Шеффера. При слове «вимана» тот прищурился, не оставив сомнений в том, что ему определённо знаком этот термин.


Глава 7 Лёд и пламень

16 апреля 1939 г. Берлин.


Незатейливая метода Евы Шмаймюллер по избавлению от жизненных неурядиц в совокупности с выдержанным коньяком Эрнста Шеффера, безусловно, помогли Герману забыться, но лишь на время. Конечно, если бы следующим утром рядом оказались либо Ева, либо коньяк, то очень может быть, что это снова отвлекло бы профессора от тягостных переживаний, но при пробуждении его роскошный гостиничный номер был пуст, а от прекрасного коньяка осталось лишь послевкусие, стойко ассоциирующееся с кошачьими экскрементами.

Естественным образом течение мыслей Крыжановского приняло наименее желаемое направление. Ненадолго задержавшись у бесплодного острова сожалений по поводу гибели несчастного Марка, Герман поплыл дальше и быстро достиг пугающего материка, состоящего из физиономии покойного Пендлтона, а также из двух неприятных вопросов: «За что тот хотел его убить?» и «Какие ещё опасности таит стезя, на которую он вступил, дав согласие работать на НКВД?»

Лиля Сокальская! Вот кто знает все ответы! Впервые за последние годы Герман мечтал увидеть эту женщину. В Москве Берия лишь вскользь упомянул о том, что Лиля – не только сексот НКВД, но, возможно, английская шпионка. Однако то упоминание породило в Германе бурю воспоминаний и поток логических умозаключений, приведших к выводу: в отношении его бывшей любовницы нарком совершенно прав, что косвенно подтвердили и разглагольствования криминалдиректора Гюбнера о почерке и стиле английской разведки.

«Сотворить зло и бросить тень на невиновного – чёрт возьми, как это похоже на Лилю! – зло подумал Крыжановский. – Ничего, ежели британским агентам одного раза окажется мало, пусть приходят снова – встретим, как следует, со всей душою!»

В дверь постучали, но это оказались вовсе не британские агенты, а всего лишь профессор Орлов с предложением вместе позавтракать в гостиничном ресторане, и уже оттуда отправиться на симпозиум.

Герман суетливо засобирался и, бросившись в ванную комнату, наскоро побрился. Бритву возвращать в несессер не стал, а сунул в карман, вспомнив, что его смертоносную защитницу-трость Гюбнер приобщил к вещдокам и вряд ли в обозримом будущем согласится с ней расстаться.

Плотно позавтракав, два профессора взяли таксомотор и устремились к отелю «Кайзерхоф»[49], в конференц-зале которого должен был скоро начаться международный симпозиум. От Евы Шмаймюллер Герман уже знал, что его доклад назначен лишь на следующий день, тем не менее, он горел желанием поскорее погрузиться в волны любимой науки, каковые обещали уж точно унести далеко-далеко от всяческих шпионских страстей.

Прибыв на место, Крыжановский с Орловым зарегистрировались в фойе, проследовали в конференц-зал и, выбрав место в средних рядах, принялись осматриваться по сторонам.

Зал был невелик, зато поражал роскошью убранства: белые мраморные стены, отделанные золотом, красная бархатная обивка кресел и трибуна тёмного дуба с неизменным изображением левосторонней свастики, или Hakenkreuz, как её обычно называют немцы.

Ещё во время вчерашней прогулки с Евой, Герман отметил, что, куда ни глянь – обязательно наткнёшься на один из таких знаков, от обилия которых своеобразный, чуть сумрачный Берлин приобрёл весьма зловещий вид. Может, это оттого, что Hakenkreuz, будучи заключен в белый круг на красном фоне, издали напоминает паука? Удивительная ассоциация – ведь знак сам по себе весьма позитивен, с богатейшим символическим значением. В классическом индо-буддийском культурном пространстве, например, свастику рассматривают как «Печать сердца Будды», а тибетские мистики видят в ней символ движения к совершенству. Причём правосторонняя свастика означает движение к царству духа – Агартхе, а левосторонняя – движение к Шамбале, государству материального могущества…

…Углубившись в размышления на любимую тему, Герман вначале не понял, почему вокруг все начали вскакивать с мест и галдеть. Оказалось, симпозиум удостоили посещением весьма важные фашистские бонзы. По рядам пронеслось: «Гиммлер! Это же сам Генрих Гиммлер!». Герман тоже встал и, вытянув шею, увидел, как по центральному проходу шествуют трое. Впереди важно вышагивал человек в очень богатой, чёрной с серебром, военной форме, но при том с совершенно заурядным лицом, лишённым подбородка. Усики щёточкой в совокупности с круглыми очками придавали внешности владельца вид учёной крысы. Спутники же человека-крысы отличались от него самым разительным образом: справа шёл благообразный старец, а слева – мужчина помоложе, лет сорока пяти, с не по моде длинными светлыми волосами. Чувствовалось, что оба имеют явно аристократичное происхождение, может быть, даже являются родственниками, например, отцом и сыном.

Кто-то с задних рядов крикнул: «Хайль Гитлер!» И несколько десятков голосов подхватили: «Зиг хайль!» Зал крикунов не поддержал, зато, когда председательствующий – импозантный мужчина доверительной наружности – объявил об открытии симпозиума и из громкоговорителей грянул гимн Германии, присутствующим пришлось встать. Крыжановский осознал, что фашисты нагло и беспардонно нарушили правила этикета: ведь, если мероприятие международное, то какой, к чертям, государственный гимн одной страны и какой, к свиньям, «Хайль Гитлер»?

Судя по всему, подобные соображения пришли в голову не ему одному: вокруг возмущённо загудели, а кто-то даже демонстративно сел, не дожидаясь окончания гимна. Кутерьма стихла лишь после того, как на трибуну поднялся Генрих Гиммлер.

– От имени руководства Тысячелетнего Рейха я счастлив приветствовать в вашем лице лучших представителей мировой науки, – усиленный микрофонами голос могущественного фашиста источал желчь. – Народы земли долгое время были отравлены юдо-марксистскими взглядами – узкими, ослабляющими и лишенными души. Недавно созданные дисциплины – такие, как психоанализ и относительность – стали орудиями, направленными против нордического духа. Но я верю, что в ходе данного симпозиума вы сможете отыскать достойное противоядие для защиты будущих поколений от враждебных взглядов. Зарождение человечества! Может ли существовать более важная тема для обсуждения? Не может! Не случайно симпозиум, посвящённый данной теме, проходит в исторических стенах, где зарождалась и ковалась железная мощь национал-социализма!...

Далее Гиммлер перешёл сугубо к политике, совершенно не считаясь с регламентом, и не подозревая, что все его аргументы ничего, собственно, не доказывают, кроме, разве что, гипотезы Эрнста Шеффера о политике как самой большой занозе в заднице у науки. Окончание речи вышло особенно пафосным:

– Адольф Гитлер расчистил путь германской нации, и германская нация сумела вымести из своего дома ложные идеи. Теперь пришла пора каждому зарубежному учёному выбрать, с кем он – с нами или против нас. И я верю, что настоящий симпозиум станет тем добрым знаком, который ознаменует освобождение мировой науки от оков международного иудаизма!

Многие аплодировали. Достаточно многие для чёткого понимания, что среди них не только немцы, но и представители других стран. Осенённый внезапным импульсом, Герман тоже вскочил и захлопал в ладоши. Надо было видеть, какие у Орлова при этом сделались глаза: вначале увеличились до размера пятикопеечных монет, а потом – раз – и сузились, будто обе монеты повернули на «ребро».

«Это он напоследок про донос подумал, который состряпает по возвращении», – догадался Герман и весело подмигнул коллеге.

Тем временем провожаемый овациями Генрих Гиммлер покинул зал – видимо, его ожидали неотложные государственные дела, а трибуной завладел благородный старик, спутник рейхсфюрера.

– Бригаденфюрер СС Карл Вейстхор[50], – так его представил председательствующий.

– Что такое современная официальная наука? – послышался надтреснутый старческий голос Вейстхора. – Сборище ограниченных и самодовольных ослов – вот что такое современная наука! Ослами я называю всех, кто, подобно страусам, засунул голову в песок и не желает видеть очевидных фактов. Особенно фактов, которые противоречат их собственным глупым теориям. О-о, если бы они просто не видели фактов – так нет же, сплотившись вокруг набора несостоятельных бредней, а правильнее сказать – болота, которое сами же величают официальной наукой, они противятся любым новым веяниям, проявляя неслыханную для ослов расторопность, чтобы не допустить торжества истины!

Старик прочистил горло кашлем и продолжил:

– А чего не хватает современной официальной науке? Ей не хватает прихода гениального дилетанта, который навёл бы порядок в головах, подобно тому, как гениальный дилетант Адольф Гитлер навёл порядок в политике. Пока же, увы, науке остаётся лишь уповать на приход такого гения и продолжать тонуть в болоте лжи. Всё – ложь! От начала и до конца! Как официальная наука объясняет возникновение Вселенной? Динамическая эволюционирующая модель[51] – тьфу ты, ну разве это не бред?!

– А как же, по-вашему, появилась Вселенная? – с характерным французским прононсом крикнул кто-то из зала.

– Как? – взвизгнул Вейстхор. – Я скажу, как! В бесконечном космическом вакууме родился гигантский раскалённый объект, во много раз превосходящий размерами наше Солнце. Этот гигант однажды столкнулся со своим антиподом – колоссальной ледяной глыбой, которая, глубоко проникнув в Сверхсолнце, заставила его взорваться. Образовавшиеся осколки и послужили основой нашей Солнечной системы…

– А что же другие звёзды, другие галактики? Они откуда взялись? – снова спросил француз из зала.

– Никаких звёзд и галактик на самом деле не существует – всё сплошное надувательство, фотоснимки подделаны! – пренебрежительно махнул рукой старик. – Звёзды – всего лишь сверкающие куски космического льда, оставшиеся от изначальной ледяной глыбы, а так называемый Млечный путь – видимая часть огромного кольца вокруг Солнечной системы, состоящего из таких осколков. На Земле же борьба льда и огня послужила основным движителем эволюции, породившим наших предков – титанов, которые обрели силу в снегу и во льдах. Их потомки-атланты за тысячелетия создали великую и мудрую цивилизацию, более развитую, чем наша. К сожалению, эта цивилизация погибла в водах Всемирного Потопа. Нашему же поколению она оставила лишь родовую память, вот почему вера в мировой лед – естественное наследие нордического человека. Но эволюция продолжается, грядут времена, когда Луна снизится, начав существенно влиять на земное притяжение, и тогда арийцы вновь обретут свой исполинский рост, вспомнят забытые знания, и будут повелевать миром[52].

Аплодировать оказалось выше Германовых сил, большинство сидящих в зале отнеслись к услышанному так же – лишь жиденькие хлопки стали наградой оратору. Однако это обстоятельство не помешало тому с поистине королевским достоинством спуститься с трибуны и прошествовать на свое место в первом ряду.

В дальнейшем оказалось, что, хоть престарелому бригаденфюреру и не удалось сорвать овации, всё же его выступление вызвало у присутствующих весьма бурную реакцию: все, кто в течение дня выходил терзать трибуну, обязательно высказывались относительно сумасбродных космогонических и эволюционных идей Вейстхора, каковые, собственно говоря, задали тон всей последующей дискуссии. В основном, выступали «ограниченные самодовольные ослы», то есть, представители официальной науки. Кстати, в отношении них старик оказался совершенно прав: сплотив ряды, убелённые сединами мужи предприняли массированное и искусное контрнаступление на «ледяных титанов и атлантов».

Например, один авторитетный учёный – доктор наук и профессор, путём несложных арифметических подсчётов совершенно наглядно доказал, что современной численности народонаселения – в два миллиарда[53] – человечество достигло за шесть тысяч лет, а, с учётом войн, катаклизмов и эпидемий – максимум за семь тысяч. Следовательно, это и есть возраст вида «хомо сапиенс».

Другой – тоже доктор и профессор – с гамлетовским надрывом кричал:

– Должны же быть хоть какие-то артефакты, свидетельствующие о существовании в древности высоких технологий! Но их нет! Ни машин, ни механизмов – сохранились только примитивные орудия. А где жилища атлантов? Если археологи в состоянии обнаружить хижину первобытного человека, сложенную из мамонтовых бивней, а таких хижин найдено великое множество, то уж какого-нибудь величественного небоскрёба точно не пропустили бы?

Это выступление горячо поддержал профессор Орлов, высказавшийся с места.

Ещё один учёный, веско жестикулируя, объяснил, что те места в «Диалогах» Платона, где указывается на существование в древности высокоразвитого государства – Атлантиды, записаны с чужих и не очень правдивых слов. А, поскольку больше никаких источников на сей счёт не существует, то Атлантида – всего лишь миф, который подхватили, и на весь мир растиражировали разного рода псевдоучёные.

Слушая, Герман с горечью думал: «Какая тайная сила действует за кулисами исторической науки, позволяя существовать только двум типам мировоззрения: либо совершенно наивным и несостоятельным идеям, вроде высказанных Вейстхором, либо чёрствому ретроградству его оппонентов, стеной неприятия встречающих любого, кто способен на настоящее открытие. Не так ли случилось с Андреем Шлиманом[54] и с недавно почившим Говардом Картером[55]

Герману тоже не раз доставалось от высоколобых ретроградов, чья ненависть сопровождала всю его научную карьеру, начиная с кандидатской диссертации, каковую, к слову сказать, удалось защитить лишь со второго раза и до последнего времени. Подобного отношения он ожидал и здесь, на Берлинском симпозиуме. Ожидал и готовился преломить копья. Выйдя на следующий день к трибуне, он начал с форменной провокации:

– Что бы ни утверждалось в отношении высокоразвитой допотопной цивилизации, а, всё-таки, она существовала! Я не стану обращаться за доказательствами данной гипотезы к Библии, древнешумерским и прочим письменным источникам – все они, безусловно, известны присутствующим и, без надежды на реабилитацию, признаны мифами. Не стану я также тревожить память отцов-основателей исторической науки – таких как Геродот, Манифон и Платон. Как уже сегодня говорилось, раз их свидетельства противоречат воззрениям присутствующих, значит, свидетельства ложны. А напомню я о фактах, но лишь о тех, которые можно увидеть и даже пощупать. Кажется, кто-то упоминал о небоскрёбах? А что, пирамиды Египта разве не подходят на эту роль? Достаточно взглянуть с близкого расстояния, чтобы осознать: частично пирамиды состоят из массивных каменных блоков, производство которых по силам разве что современной технике, а частично – из более мелких камней, посаженных на глиняный раствор точно так же, как построены менее значительные гробницы – мастабы, что вполне соответствует возможностям древних египтян. Отличные друг от друга техники строительства – совершенная и примитивная – позволяют выдвинуть гипотезу, что Хеопс и другие фараоны IV династии не строили пирамид, а лишь ремонтировали и перестраивали для своих нужд сооружения, доставшиеся им в наследство от более древней высокоразвитой цивилизации. Не стану утверждать, что лично занимался исследованием египетских пирамид – в своих взглядах я основываюсь на результатах работы моего дяди, профессора Александра Харченко, который побывал в Египте ещё в молодости. Зато мне посчастливилось участвовать в открытии и описании древних мегалитов на Кольском полуострове. К сожалению, данные объекты сохранились куда хуже пирамид Гизы – видимо, оттого, что не нашлось желающих заняться ремонтом. Кто их построил, ведь местные жители – лопари – до сих пор находятся на примитивной стадии развития и живут в чумах?

Если к перечисленному добавить рукотворные острова Нан Мадол в Микронезии, пирамиды в Центральной Америке и прочие, встречающиеся повсюду древние «небоскрёбы», то вырисовывается одна и та же картина: в далёком прошлом на Земле существовали какие-то неизвестные строители, чьи достижения значительно превосходили возможности народов, населяющих те места в наше время. Таким образом, налицо ничем не объяснимый повсеместный регресс человечества, что противоречит взглядам официальной науки. Но, стоит лишь допустить возможность существования высокоразвитой цивилизации, уничтоженной планетарным катаклизмом, как всё становится на свои места.

– Скажите, профессор, а кто они были – строители пирамид? – перебили с места.

– Каждый народ зовёт их по-своему, – развёл руками Крыжановский. – Где-то они Титаны, где-то Великаны, Боги или Атланты. Иногда же – просто мудрый древний народ. Кто-то заявляет, что они вознеслись к звёздам, кто-то – что ушли под землю. Но я не верю, что они канули безвозвратно. Почву для неверия мне даёт Тибет – самое высокое место на Земле, куда, возможно, не достали воды Всемирного Потопа. Следовательно, там мог сохраниться нетронутый оазис працивилизации со всеми её чудесами. Что нам известно о культуре Тибета? Первое свидетельство об этой стране относится к очень давним временам. Ещё античные авторы упоминали Тибет как Страну Бод. В древних китайских текстах он именуется Фа. Согласно историческим анналам, выходит, что Тибет существовал всегда, но в течение бесчисленных столетий его культура не менялась – по непонятной причине местные жители отказались от прогресса в нашем понимании этого слова, предпочтя духовное совершенствование. Говорят, что эпоха великих географических открытий давно миновала, а равно – эпоха открытий в зоологии и прочих естественных науках. Для Тибета данное утверждение не подходит. К примеру, совсем недавно присутствующий здесь профессор Шеффер обнаружил там несколько новых разновидностей флоры и фауны. А сколько загадок пока сокрыто от взора европейцев, и главная из них…

– Легендарная Шамбала! – выдохнули сразу несколько слушателей в зале.

– Шамбала вожделенная и вечно ускользающая! – подтвердил Герман. – Много лет назад мне удалось заполучить в свои руки любопытный артефакт – свитки, именуемые «Ключом к Шамбале». С тех пор я не мечтаю ни о чём другом, кроме как войти в ворота, открываемые этим ключом...

Прежде, чем продолжить, профессор посмотрел в зал. Присутствующие, за исключением нескольких «ограниченных самодовольных ослов», что напустили на себя презрительную мину, слушали с неподдельным интересом. Но два человека привлекали особое внимание.

Первый сидел подле мирно уснувшего Вейстхора и пронзал Германа холодным как лёд взглядом прозрачных синих глаз. Это был тот самый длинноволосый и благообразный мужчина, которого Герман принял за сына престарелого апологета «ледяной теории».

Вторая пара глаз, чёрных и жгучих, казалось, готова была спалить Германа дотла. Глаза принадлежали одетой в индийское сари уродливой старухе, что скрючилась в инвалидном кресле. За креслом возвышался мрачный человек в чёрном – родственник, а, может быть, слуга старухи.


Глава 8 Договор с Королём ужаса

20 апреля 1939 года. Берлин.


По окончании своего триумфального доклада, каковой учёное сообщество наградило бурными овациями, Герман с нетерпением стал дожидаться перерыва и, лишь только его объявили, кинулся наводить справки про уродливую старуху и благообразного мужчину – вид этой парочки интересантов давал такой контраст, что Крыжановского разобрало нешуточное любопытство…

Старая карга в сари будто сквозь землю провалилась. Только то и удалось узнать в секретариате, что единственную представительницу Индии на симпозиуме зовут госпожа Шурпанакха.

«Никаких сомнений, это она и есть, более подходящего имени захочешь – не подберёшь! – поразился Герман. – Ведь так в древних индийских сказаниях звали уродливую демоницу-людоедку, которая влюбилась в могучего героя Раму и намеревалась съесть его жену, желая таким способом устранить соперницу. Чёрт, показалось, или взгляд старой карги с глазами, что твои угли, тоже обжигал страстью? Конечно, мысль глупая, бабкин интерес имеет другое объяснение. Индия ведь британский доминион – неужели снова Интеллидженс сервис пожаловал? А что: вначале заявился пионер, теперь, вот, старуха – почерк вполне узнаваемый! Но, помнится, герой Рама велел обрезать злобной Шурпанакхе нос и уши. Отчего, спустя тысячи лет, не повторить урок?!»

Сунув руку в карман и нащупав бритву, профессор хищно огляделся по сторонам. Старой ведьмы не высмотрел, зато легко обнаружил её антипода – длинноволосый человек с ледяными глазами как раз направлялся уверенной походкой в его сторону. Рядом семенил Эрнст Шеффер. И столько почтения было во всей фигуре натуралиста, столько заискивания, что в глазах Германа он навсегда утратил сходство с романтичным флибустьером.

– Блестящий доклад, Герман! – крикнул Шеффер издали. – Гром и молния, дружище, да ты просто разбудил это сонное болото! В кулуарах только о том и говорят, что о русских, которые опередили всех в поисках колыбели человечества. Позволь представить тебе моего духовного учителя, доктора Фрица Гильшера[56] – человека, перед чьим умом преклоняются многие в Рейхе.

Крыжановскому Гильшер руки не протянул – лишь на мгновение в глазах его растаяли льдинки, но тут же снова всё подёрнулось изморозью. Заговорил же духовный учитель вполне дружелюбно. Оказалось, что его интересует не что иное, как свитки Якова Блюмкина. Подробно расспросив о них Германа, Гильшер отвёл его к окну и, как величайшую реликвию, достал из кармана плоский ларец сандалового дерева. Внутри оказалась продолговатая деревянная табличка, испещрённая письменами. Не вызывал сомнений тот факт, что ларец изготовлен специально для хранения таблички. Прежде, чем прикоснуться к ней, Гильшер надел мягкие хлопчатобумажные перчатки, и лишь затем осторожно вынул и поднёс к свету. Герман обомлел, узнав те же письмена, что в свитках Блюмкина.

– Вы можете это прочитать? – с придыханием спросил Гильшер.

– Да, – просто ответил Крыжановский.

– Тогда прочтите, – сверкнув своими необычными глазами, прошептал собеседник.

– «…На Востоке договор с Королём ужаса заставит Солнце обратиться вспять и встать на Западе», – пожал плечами Герман.

– Да…, да…! – обрадовался доктор Гильшер, поспешно пряча табличку обратно в футляр. – Герр Крыжановский, ловко же вы расправились с криптограммой.

– Если учесть, что я потратил на эти игры десять лет, то ничего удивительного, – снова пожал плечами Герман.

Однако вскоре повод для удивления всё же нашёлся, потому что Гильшер неожиданно одарил русского профессора крепким рукопожатием и, широко улыбнувшись, произнёс:

– Чрезвычайно рад нашему знакомству! Чрезвычайно! Думаю, ещё увидимся, а сейчас простите – дела, – с этими словами он развернулся и зашагал прочь.

Эрнст Шеффер задержался на миг, тоже пожал Герману руку и, бросив на прощание несколько слов благодарности, поспешил вслед за духовным учителем.

Несмотря на некоторые странности в поведении учителя и ученика, Герман прекрасно понял суть происходящего: видимо, Шеффер расхвалил его перед этим напыщенным арийским аристократом, и тот решил проверить способности русского учёного на практике. Проверил – и остался доволен.

Впрочем, кое-что выходило за пределы понимания Крыжановского, но выяснилось это только через несколько часов, в гостиничном номере. Дело в том, что фамилия человека с ледяными глазами по непонятной причине вылетела из памяти и не желала припоминаться.

«И ведь не сложная же фамилия…Гитлер…, Гиммлер…, нет, не вспомнить, просто чертовщина какая-то! Прежде на память жаловаться не приходилось, но, видимо, годы берут своё! Ну, да ладно, к чёрту фамилию! Старинная табличка с пророчеством – вот загадка из загадок!».

Герман повторил про себя прочитанное там. От пророчества веяло чем-то безотчётно недобрым, пугающим.

««Король ужаса» – термин понятный. Так в Тибете именуют мифического властителя Шамбалы. В противовес ему придуман Мастер мира – правитель Агарты. Обыкновенная мистика, способная увлечь разве что какую-нибудь из экзальтированных дамочек – любительниц спиритических сеансов. Но человек с ледяными глазами совсем не похож на наивного мистика. Духовный учитель!.. Пожалуй, Эрнст прав, данная характеристика наилучшим образом подходит доктору Фрицу Как-его-там. Нечего сказать – таинственная фигура этот доктор со своей табличкой, – в возбуждении, Герман стал прохаживаться по огромному «люксу». Интуитивно он чувствовал: угроза, исходящая от человека с ледяными глазами превосходит ту, с фотографии, которая не давала спать товарищу Берия. – Ничего, придёт время – обязательно распутаем весь узел! Да, именно так – придёт время!»

Дав себе это обещание, Крыжановский успокоился и принялся продумывать, как обставить просьбу о предоставлении политического убежища в Германии. Собственно, много времени, а равно умственных усилий не потребовалось, вот только оставалось решить, к кому следовало обратиться с означенной просьбой. Герман остановился на кандидатуре Эрнста Шеффера – тот представлялся отзывчивым и доброжелательным человеком и, к тому же – обладал немалыми связями среди высокопоставленных нацистов. Однако высшие силы несколько «скорректировали» сей план…

…Симпозиум заканчивался, время отбытия Поезда дружбы на родину неотвратимо приближалось. Газеты писали о выступлении в Берлинской опере русских музыкантов, о неодолимой силе русских цирковых борцов, а также – о нарождающейся дружбе молодёжных организаций двух стран. Писали и о профессоре Крыжановском. Хорошо писали, называя «большим учёным». Но передовицы посвящались совершенно иной теме: близилось двадцатое апреля – в этот день Адольфу Гитлеру исполнялось пятьдесят лет. Германия встречала юбилей любимого фюрера небывалыми успехами в промышленном и сельскохозяйственном производстве. В частности, сообщалось, что в текущем году рост продукции военного назначения по сравнению с 1933 годом увеличился аж в двадцать два раза. Повсюду вводились в строй новые заводы, крупные архитектурные объекты, автобаны. Одну из магистралей, так называемую «транспортную ось Восток-Запад», открывали 19 апреля, причём, непосредственно вблизи гостиницы «Адлон», по ту сторону Бранденбургских ворот. Таким образом, советские гости могли воочию наблюдать за происходящим.

В то утро Германа Крыжановского разбудили громогласные вопли: «Зиг хайль!». Выйдя на балкон, профессор обнаружил огромную толпу, которая запрудила всё обозримое пространство, оставив свободной лишь узкую полоску Унтер ден Линден. Время от времени необъятное человеческое море начинало волноваться, и тогда, словно пена с гребня волны, срывался очередной нацистский лозунг.

Тут в номер без стука ввалились двое агентов гестапо и потребовали покинуть балкон, а также закрыть все окна – ожидался приезд самого фюрера. Действительно, вскоре показалась быстро приближающаяся вереница автомобилей – толпа взревела от восторга с таким неистовством, что в здании задрожали стёкла. Гитлер сидел на заднем сидении головной машины и, отвечая на приветственные крики, время от времени небрежно выбрасывал вперёд руку.

Однако долго рассматривать фюрера не пришлось – зазвонил телефон, и Крыжановский стремглав бросился поднимать трубку. Дело в том, что в последние два дня столь необходимый Эрнст Шеффер куда-то запропастился. Слуга пояснил, что его хозяин как убыл к герру Гильшеру, так с тех пор не объявлялся. Ева Шмаймюллер тоже словно сквозь землю провалилась. Указанные исчезновения ставили под угрозу весь план Германа – рано утром двадцать первого числа Поезд дружбы отправлялся домой.

Схватив трубку и услыхав знакомый голос Шеффера, Крыжановский от облегчения и радости покрылся мурашками. Натуралист сообщал, что доктор Гильшер приглашает Германа стать его личным гостем на время завтрашних торжеств, посвящённых дню рождения фюрера. Русскому учёному следовало быть готовым к девяти утра.

…Появился Шеффер точно в назначенный срок. Натуралист пришёл пешком – такой выбор «транспорта» он пояснил тем, что центр города запружен толпой, а до Рейхсканцелярии рукой подать – не больше километра по прямой. Означенный километр дался учёным нелегко – пришлось буквально плыть в бурном людском море, но, как бы то ни было, они без потерь достигли своей цели – величественного здания на Вильгельмштрассе, где размещалось высшее руководство фашистской Германии.

Пропуск Шеффера, а равно гостевое приглашение Крыжановского, подписанное лично Гиммлером, не вызвали у охраны ни малейших подозрений, и вскоре два профессора быстрым шагом продвигались по гулким коридорам святая святых Третьего Рейха.

– В одиннадцать – начало парада, – на ходу пояснял Шеффер. – Фюрер вначале объедет войска на автомобиле, а затем вернётся сюда и выйдет на так называемый «исторический» балкон в своём кабинете. Мой духовный учитель всё это время будет находиться рядом с фюрером и не сможет поприветствовать тебя лично, однако он попросил меня выказать всё возможное гостеприимство. Сам же присоединится к нам позже, во время большого юбилейного приёма.

Подойдя к одной из дверей, Шеффер отворил её и пригласил Крыжановского внутрь. За дверью оказался большой роскошный кабинет с огромным окном. Посредине стоял накрытый стол с разнообразными напитками и закуской.

– Отсюда мы увидим парад в лучшем виде, – подмигнул Шеффер. – Но вначале предлагаю тост за Адольфа Гитлера. Фюрер совсем не пьёт, так сделаем же это за него.

Эрнст Шеффер подошёл к столу, наполнил бокалы и протянул один Герману.

– Постой, дружище, я не пью натощак, – возразил тот. – Давай вначале позавтракаем, а то при взгляде на подобное изобилие я исхожу слюной.

– Ну вот, испортил такой замечательный тост, – нарочито гнусавым голосом протянул немец. – Однако, как говорят у вас в России, хозяин – барин.

С этими словами он накинулся на ветчину и быстро начал с ней расправляться.

– Я смотрю, ты тоже сегодня ещё не ел, – усмехнулся Крыжановский.

Ответом ему послужило сосредоточенное жевание.

Глядя на сотрапезника, Герман понимал, что наступил подходящий момент для важного разговора, однако, начинать не спешил. На то имелся свой резон – Шеффер, даже при всех его связях, лишь мелкая сошка. Хватит ли у него возможностей преодолеть бюрократическую стену, каковую, наверняка, воздвигнут местные чиновники из-за боязни неминуемого дипломатического скандала, связанного с предоставлением политического убежища гражданину государства, с которым намереваются улучшить отношения? Кроме того, имелись некоторые сомнения относительно доброй воли Эрнста Шеффера. Ведь тот, с появлением Крыжановского, автоматически терял статус лучшего в Германии специалиста по Тибету со всеми вытекающими последствиями.

Другое дело – доктор Гильшер (теперь эта фамилия прочно удерживалась в памяти). Ему стоит лишь пальцем пошевелить!

В общем, Герман рассудил так: пообщавшись и лучше присмотревшись к Гильшеру, следует либо обратиться к нему лично, либо прибегнуть к протекции Шеффера – благо, последний весь день будет находиться рядом и никуда уже не исчезнет.

– Ну вот, началось! – выглянув в окно, объявил Шеффер.

Действительно, заиграл марш, и автомобиль Адольфа Гитлера в сопровождении небольшого кортежа медленно двинулся вдоль строя солдат. Строю этому, казалось, не будет конца. Солдаты кричали положенное «Хайль Гитлер!», фюрер вскидывал руку, толпа неистово махала флажками. Но вот вождь немецкой нации исчез из виду, а место перед строем занял разодетый в пух и прах военный верхом на лошади. Военный прочистил глотку и заревел что есть мочи:

– Внимание!!!

Конь от рёва испугался, вспрянул, и давай брыкаться, да так неистово, что показалось, будто всадник вот-вот полетит на землю. Но нет – обошлось: видимо, наездник оказался опытный – сумел успокоить скакуна и больше не орал так громко, а команды для выразительности подтверждал жестами.

Открывал парад батальон знаменосцев со штандартами всех воинских частей Вермахта. Затем двинулись маршевые колонны и техника.

Целых пять часов продолжалось действо, в ходе которого были продемонстрированы новейшие образцы военной техники. Завершилось всё пролётом на низкой высоте множества боевых самолётов.

– Немецкий народ подарил фюреру гигантскую мощь, – ликовал Шеффер. – Подарил для того, чтобы фюрер смог показать нашу возросшую мощь всему миру. Версальский позор[57] преодолён – кто теперь сможет позариться на коренные интересы Германии? Кто бросит ей вызов и посягнёт на мирный труд немцев?

Герман смотрел на происходящее иначе. Даже не будучи военным человеком, он прекрасно понимал, что вся эта сила не может и не станет терпеть мирную жизнь. Военной машине обязательно нужна война. Вот только с кем начнет войну Германия?

Шеффер отвернулся от окна. Но недостаточно быстро – Крыжановский успел сменить кислую гримасу на восторженную.

– Прекрасный день, не правда ли, дружище? Смотрю, у тебя тоже поднялось настроение, но поспешим же в сад – прийти на приём позже самого фюрера – совершенно недопустимо! – с этими словами натуралист кинулся к двери.

Фюрер на приёме пока не появлялся, но в саду Рейхсканцелярии всё было готово к чествованию юбиляра. Посреди сада возвышался огромный шатёр, по-видимому, изготовленный из нескольких брезентовых палаток.

– Это изобретение рейхсмаршала Геринга, твоего тёзки, – шепнул Эрнст Герману. – Рейхсмаршал хотел воссоздать жилище древнего германского короля Оттона Великого, но не нашлось достаточного количества шкур.

Стояла прохладная ветреная погода, моросил мелкий дождик, но внутри шатра топились печки – в них гудело радостное пламя. Гостей набралось много – у мужчин мундиры и фраки со снежно-белыми накрахмаленными манишками; у женщин – пышные платья, бриллиантовые отсверки и страусовые перья. В такой компании Герман почувствовал неловкость, несмотря на свой приличный костюм.

– Дипломаты, – пренебрежительно бросил Шеффер. Настоящих личностей среди них найдётся немного. Зато высокомерия – через край: надуются словно индюки, и смотрят на остальное человечество сверху вниз. Мы в Германии таких не жалуем.

Высказавшись столь определённым образом, учёный двинулся по направлению к длинному столу, буквально ломившемуся от яств. При этом действовал столь бесцеремонно, что живо напомнил Герману ледокол «Ермак» из кинохроники. Только от ледокола во все стороны отлетали льдины, а от Шеффера – люди, впрочем, не менее холодные, чем льдины.

Герман последовал за коллегой. Тот достиг стола и обернулся уже с наполненным бокалом в руке.

– Ты мне не дал напиться во время парада, но я твёрдо решил сегодня это сделать. Так что, не взыщи – мы, немцы, народ упрямый.

Тут же содержимое бокала влетело в глотку Шеффера. Одновременно, в шатёр ворвался огромный грузный человек в столь роскошном военном мундире, какового Крыжановскому прежде видеть не доводилось, и громогласно заревел:

– Внимание! Фюрер немецкой нации Адольф Гитлер!

Полог шатра отдёрнулся и вошёл Гитлер. На этот раз Крыжановский хорошо его рассмотрел. Небольшого роста, порывистый, с горящими глазами, под щёточкой усов – оттопыренная нижняя губа. За левым плечом фюрера пристроился доктор Фриц Гильшер, а за ним маячило ещё несколько людей из свиты.

Гости приветствовали немецкого лидера положенными у нацистов выкриками, каковые, несмотря за недолгий срок пребывания в Германии, успели порядком надоесть Герману.

В противоположном углу шатра, где находилась эстрада–времянка, заиграл оркестр. На лице Гитлера застыло недовольное выражение – он кого-то высматривал среди присутствующих.

– Где Ольга? Почему я её не вижу? – заявил он капризно.

Свита пришла в сильное возбуждение, начались поиски. Гильшер со скучающим видом отделился от этой компании.

– Пойдём, Герман, – шепнул Шеффер. – У моего наставника есть к тебе серьёзное дело, но это – сюрприз.

Крыжановского упрашивать не пришлось – течение понесло его к человеку с ледяным взором. Тот явно обрадовался встрече.

«Пока не стану говорить о нежелании возвращаться в СССР, подожду, что он мне предложит», – решил Герман.

Но Гильшер тоже не спешил со своим делом – всё расспрашивал о том, как советскому гостю показался Берлин в сравнении с Москвой, и о прочих малозначимых вещах. Наконец Герман решился, и уже открыл, было, рот, но тут всеобщее внимание привлекла интересная сцена. В шатёр вошла дама, плотно закутанная в тёмный длинный плащ. Вернее, её буквально ввели под руки двое из окружения Гитлера. А сам юбиляр уже спешил навстречу, протягивая руки.

– Ольга! Ну, наконец-то! Я велел не начинать без вас концерт!

– Ах, мой фюрер! Здесь так душно, что я решила выйти проветриться. Но увлеклась, ведь там снаружи готовится нечто захватывающее, – дама, не глядя, скинула плащ на руки угодливых «царедворцев» и осталась в простом белом платье, одного взгляда на которое хватило, чтобы понять: это лучшее платье на нынешнем приёме.

– Ольга Чехова! – С восхищением сказал Гильшер. – Да-да, не удивляйтесь, она, как и вы, из России, племянница писателя Антона Чехова. В её жилах, как и в ваших, течёт арийская кровь. Роскошная женщина… и умная. Вовремя поняла, что у большевиков её ждёт только одно – ГУЛАГ, и решила не возвращаться в Советскую Россию. Теперь она кинозвезда первой величины, любимая актриса Адольфа Гитлера, который учредил для неё специальное звание: «Государственная актриса Третьего Рейха».

Между тем сцена с участием фюрера и его любимой актрисы продолжалась.

– Приношу извинения, если оторвал вас от интересного занятия! – вскричал Гитлер. – Впрочем, в моей власти исправить промах! Давайте вместе смотреть то, что вас так увлекло.

Фюрер лично накинул плащ на плечи дамы, взял её под руку и, совершенно не обращая внимания на гостей и оркестрантов, покинул шатёр. Несколько мгновений присутствующие находились в замешательстве, а затем кто-то мелкий и невзрачный закричал:

– Немцы, чего же вы раздумываете?! Или уже забыли клятву везде и всегда следовать за Адольфом Гитлером?! Немедленно наружу!

– Все следуют за фюрером, а доктор Геббельс везде и всегда следует своему репертуару, – усмехнулся Гильшер.

Гости устремились к выходу, где учинили нешуточную давку. Только иностранные дипломаты невозмутимо ждали возможности покинуть шатёр.

– Посмотрите, герр Крыжановский, – сказал Гильшер, беря собеседника за локоть и кивая на дипломатов, – те двое, что заняты задушевной беседой, это наш министр Риббентроп и советник вашего посольства – его фамилия, кажется, Крупнов. Что они с таким жаром обсуждают? Похоже, Риббентроп сделал Крупнову какое-то интересное предложение… Знаете, у меня тоже есть для вас весьма интересное предложение.

Герман посмотрел в глаза немцу. Там по-прежнему стоял лёд.

– Оставайтесь жить в Германии, герр профессор, – твёрдо сказал Гильшер. – Последуйте примеру Ольги Чеховой. В России вас ждёт неминуемый арест, а дальше, в лучшем случае – лагеря, а в худшем – расстрел. О, я осведомлён о ваших порядках: съездил за границу – значит, шпион. Разве не так? А здесь найдётся интересная работа по специальности и уготовано большое будущее. Кто знает, может, и мечта посетить Тибет, о которой вы говорили на симпозиуме, станет явью.

Крыжановский просто опешил. Где-то в глубине души он надеялся, что будет именно так, но когда тайная надежда оправдалась…

– Я не требую немедленного ответа, – по-своему расценил замешательство собеседника Фриц Гильшер. – Вы – интеллектуал, а значит, привыкли обдумывать важные шаги. Но не тяните, помните – завтра день отъезда. А сейчас предлагаю пройти в сад вслед за фюрером и его гостями.

За то время, пока Герман находился в шатре, сад Рейхсканцелярии разительным образом изменился. Теперь его наполняло множество факелоносцев. Несмотря на промозглую погоду, эти люди были облачены лишь в блестящие доспехи на манер воинов древней Эллады. На груди у них красовались неизменные свастики. Свет факелов, помимо борьбы с надвигающимися сумерками, выполнял ещё одну важную функцию – успешно создавал атмосферу античных мистерий. Видимо, именно такого эффекта добивались организаторы действа, что разворачивалось в саду.

Под звуки фанфар появилась небольшая группа всадниц. Девушки были полностью обнажены, лишь на голове у каждой красовался металлический шлем, а в правой руке – по короткому копью.

«Как они сюда лошадей протащили?» – поразился Герман.

Из-за его левого плеча Гильшер вкрадчиво прошептал:

– Это новая традиция Рейха, пришедшая из Баварии. Называется: «Ночь амазонок»! А вот и их царица, Антиопа. Узнаёте?

Герман ахнул: царицей амазонок была ни кто иная как фройляйн Ева Шмаймюллер. Античный шлем и золотая краска на теле составляли всю её одежду. Девушка восседала на вершине замысловатого сооружения, представляющего собой уступчатую башню-пирамиду, увенчанную рогами. Эту пирамиду, установленную на гигантские носилки, несли шестнадцать темнокожих атлетов со вздувшимися от напряжения мышцами.

– Идеальная женщина, настоящая немка. Обратите внимание на правильность и полноту форм, – продолжал нашептывать из-за Германова плеча Гильшер. – Её отец, генерал Шмаймюллер, - великий человек, гениальный полководец. Наш фюрер утверждает, что у гениев должны рождаться только дочери, ибо сыновьям суждено всю жизнь оставаться в тени великих отцов. Вы согласны с этим утверждением?

– Да! – восхищённо сказал Крыжановский.

– Значит, вам нравится эта женщина?

– Да!

– Если останетесь в Германии, она будет вашей ассистенткой. Согласны?

– Да! – как заведённый повторил Крыжановский. Человек за его левым плечом саркастически улыбнулся.


Глава 9 Пленительные руки советской разведки

23 апреля 1939. Мюнхен.


С одной стороны, все вроде бы вышло как нельзя лучше: вот она, секретная организация Аненербе – теперь Герман сотрудник входящего в неё учебно-исследовательского отдела Центральной Азии и экспедиций, которым руководит Эрнст Шеффер. Но, с другой стороны, из всех секретов здесь, в Мюнхене на Видмемайерштрассе – только пустой письменный стол в кабинете. За вторым столом сидит Ева Шмаймюллер – доктор Гильшер сдержал слово, девушку назначили ассистенткой Германа. Как у любой красивой девушки, у Евы, несомненно, имеется немало секретов, но, увы, не того свойства, чтобы ими интересовалась советская разведка. Если придёт человек с паролем, даже рассказать будет нечего.

Ну, да ладно – начало положено, всё точно так, как инструктировал товарищ Наумов. Остаётся плыть по течению, которое, к слову сказать, имеет весьма верное направление. Немцы ведь сами всё сделали, и остаться предложили, и на следующий день славно расстарались: созвали журналистов, пригласили представителя советского посольства – пришёл временно замещающий посла советник Крупнов, тот самый, что был на приёме у Гитлера – Крыжановскому осталось только выступить с заявлением. Ну, он и выдал в тянущиеся со всех сторон микрофоны: мол, опасаясь незаконных репрессий и протестуя против травли учёных, чьи взгляды не согласуются с ленинским принципом «партийности науки[58]», отказываюсь возвращаться в СССР, и прочая, и прочая.

Надо было видеть, какое лицо сделалось у Крупнова – смотрел он на Германа с лютой ненавистью – дай волю, убил бы, наверное. Покидал советский дипломат пресс-конференцию с поникшей головой, тяжело приволакивая ногу.

Зато немцы буквально осыпали Крыжановского милостями. Лично Гиммлер долго тряс ему руку, говорил слова одобрения и поддержки, а на прощание подарил свою фотографию с автографом[59].

А ещё – приставил для защиты криминалдиректора Гюбнера, ведь теперь жизни профессора-невозвращенца угрожали две самых могущественных в мире разведки – английская и советская. Именно Гюбнер настоял на скорейшем переезде в Мюнхен: так он надеялся сбить со следа врага, да к тому же, в тихой Баварии проще обнаружить чужую агентуру – там каждый новый человек на виду.

Перед отъездом криминалдиректор вернул профессору трость и, помявшись, сказал:

– Очень занятная вещица. Старинная, можно сказать, антикварная, но наконечник совершенно не стёрт. Выходит, тростью не пользовались. И костюм…, как бы это лучше выразиться…, в общем, не такой, как у остальных членов советской делегации. Я ведь видел, как одеты те, в поезде. Честно говоря, создаётся впечатление, будто кто-то сведущий позаботился о вашей внешности. Кто, если не секрет, ведь жены у вас нет?

– Да будет вам, – широко улыбнулся Крыжановский, мысленно хваля себя за извечное обыкновение продумывать варианты ответов на вероятно возможные вопросы. – Кто же позаботится о старом холостяке, кроме него самого? На костюм и трость ушли все сбережения – хотел, знаете ли, в зарубежной поездке выглядеть надлежащим образом… Позвольте, герр Гюбнер, неужели всё то время, пока мы не виделись, вы изводили себя подозрениями? О, если бы я знал!..

– Ловко вы меня поддели, – расхохотался Гюбнер. – Можно сказать, вернули подачу. Каюсь, имел на сей счёт подозрения, но таковы уж издержки нашей профессии, будь она неладна – привык во всём видеть подвох, подозревать всех и вся. Верите, из-за этого даже жена хотела уйти, а потом ничего, свыклась. А детишки, у меня их двое – оба мальчики, давно уже оставили любые попытки обмануть отца – знают, это бесполезно…

Несомненно, Гюбнер намеревался и дальше распространяться о своих семейных отношениях, но тут, на счастье, подкатила фройляйн Ева на «Хорьхе». Герман нырнул в салон автомобиля с такой поспешностью, что, будь криминалдиректор чуть более щепетильным человеком, наверняка счёл бы подобное поведение бестактным. Но, видимо, щепетильность для полицейских чиновников не является столь же неотъемлемым свойством как подозрительность – ничуть не смутившись, Гюбнер продолжал болтать и в машине, с невероятной лёгкостью переходя от одной темы к другой. Ева гнала на немыслимой скорости, но на сей раз Герман был ей за это благодарен. Когда автомобиль покатил по Мюнхенским улицам, Гюбнер вскричал:

– Ну вот, теперь я более-менее спокоен насчёт вашей безопасности, герр профессор. Смею надеяться, сюда не дотянутся длинные руки британской и русской разведок, а дотянутся – мы, гестапо, их живо укоротим. Впрочем, вы и сами – не промах, вон как управились с убийцей Пендлтоном. Проклятые англичане! Жаль, вы не слышали, как их припечатал, выступая по радио, доктор Геббельс. Я хорошо помню его слова: англичане – знатоки искусства прятать свои преступления за фасадом приличия. Так они поступали веками, и это настолько стало частью их натуры, что они сами больше не замечают этой черты. Они действуют с таким благонравным выражением и такой абсолютной серьёзностью, что убеждают даже самих себя, что служат примером политической невинности. Они не признаются себе в своем лицемерии. Никогда один англичанин не подмигнет другому и не скажет: «Но мы понимаем, что имеем в виду». Они не только ведут себя как образец чистоты и непорочности – они себе верят.

Когда «Хорьх» остановился, Герман почувствовал тошноту. Неизвестно, что стало её причиной – манера ли Евы вести машину или манера Гюбнера вести беседу. Пару раз сглотнув, профессор ступил на тротуар и огляделся: они находились у входа в весьма симпатичный трёхэтажный особнячок, приютившийся на тихой уютной улочке.

Внутри особняка уже ждал энергичный Шеффер. Он устроил прибывшим нечто вроде экскурсии по зданию, в котором располагалась руководимая им контора.

– Общество Аненербе создано гением Фридриха Гильшера для изучения ареала, духа, действий и наследия нордических индогерманцев и публикации этих исследований, – лекторским тоном вещал Шеффер. – Проще говоря, целью Аненербе является доказательство происхождения германцев от древних ариев, каковые, в свою очередь, произошли из Атлантиды – мира, существовавшего до Всемирного Потопа. Да-да, Герман, это твоя любимая тема. Скажу более, мы – единственная в мире страна, правительство которой оказывает поддержку научным изысканиям по данной теме. Первоначально руководителем Аненербе стал профессор Герман Вирт. К сожалению, он не оправдал возлагавшихся на него надежд и позволил себе интеллигентские извращения практического духа национал-социализма и отклонения от идеала сильной расы.

– Что за извращения? – поинтересовался Герман.

– А, Вирт во всеуслышание заявил, будто немецкая нация зародилась не где-нибудь, а в болотах Нижней Саксонии, и что изначальной формой правления в германских племенах был матриархат. Фюрер пришёл в ярость, и моему наставнику пришлось отправить Вирта в отставку[60]. Кстати, одна из причин симпатии, которую Гильшер испытывает к тебе, Герман, заключается в том, что ты – тёзка его друга Вирта. Что касается моего отдела, то пусть он и не самый крупный в Аненербе, зато мы занимаемся, пожалуй, самым перспективным научным направлением – тибетским.

– Понимаю, – вздохнул Герман. – На собственной шкуре имел возможность прочувствовать, каково это – изучать Тибет, находясь вдали от него.

– Дай срок, может статься, отсюда, из Мюнхена, до Гималаев рукой подать, – воспылав взором, сказал Шеффер. – Дай срок! Ну, да ладно, что это я всё о работе, давайте прежде разместим вас на квартиры, а там уж займёмся делами.

С квартирами Шеффер не подвёл – расселил всех по соседству от места работы, а насчёт дел соврал, потому что уже на следующее утро исчез без объяснений и прощаний. Герман остался в полнейшей праздности в пустом кабинете и, наверное, заскучал бы, не будь рядом прекрасной ассистентки.

Первейшим развлечением, устроенным Евой для своего новоявленного патрона, стала проверка его арийского происхождения. Девушка отвезла Крыжановского в специализированную лабораторию, где их встретили угрюмые люди в белых халатах, разительно напоминающие своих коллег из подвалов Лубянки, только этих интересовали не рост и вес, а форма черепа. Вдоволь намерившись, они взяли у Германа анализ крови и отпустили восвояси.

– В этой процедуре нет ничего унизительного, мы все через неё прошли, – пояснила Ева. – Форма черепа у вас правильная, а группа крови будет известна завтра.

– И какая же группа крови предпочтительнее? – съязвил Крыжановский.

Ева ответила вполне серьёзно:

– Первая! У истинного арийца может быть только первая группа! Но лучше оставим вопросы крови до завтра, а сегодня предлагаю заняться более приятным делом. Нас ждёт Нимфенбург! Это совершенно невозможно – приехать в Мюнхен и не побывать в Нимфенбурге. Едемте немедленно!

Со свойственной ей решительностью, девушка схватила профессора за руку и повлекла за собой, но на этот раз поездку пришлось отложить. Не успели они усесться в машину, как рядом затормозил мотоцикл. Приехавший на нём Гюбнер поднял на лоб пылезащитные очки и весело крикнул:

– А, вот вы где! От гестапо не спрячешься! Герр Шеффер просил срочно вернуться в отдел.

– Что случилось? – встревожился Крыжановский.

– Не могу знать, – пожал плечами Гюбнер. – Одно скажу: ваш шеф находится в крайне возбуждённом состоянии – настолько возбуждённом, что оно неприлично для чистокровного арийца.

Криминалдиректор оказался совершенно прав – Шеффер буквально обезумел, таким его Герману видеть ещё не доводилось: борода всклокочена, губы трясутся, а глаза лихорадочно блестят.

– Свершилось! Наконец-то! Герман, Ева, поздравляю – мы отправляемся в Тибет! Два дня на сборы, и вылетаем! – оберштумфюрер пустился в пляс. – Целый год я готовил эту экспедицию... Да теперь уже нет смысла скрывать – получена радиограмма с нашего транспорта, на борту которого находятся остальные участники и всё оборудование. Судно бросило якорь на рейде Калькутты. Оттуда мы пойдём в Гималаи. Я ведь обещал, помнишь?

– Но почему ты всё время молчал? – вырвалось у Германа.

– Необходимый уровень секретности! – строго сказал Шеффер. – Тебе ли не знать, на что способны англичане и прочие враги Рейха: одна торпеда, и – прощай мечты о Тибете! Кстати, по той же причине пока не стану говорить ни о цели экспедиции, ни о её маршруте. Эту информацию вы оба узнаете только на месте. Герман, видел бы ты себя сейчас со стороны! Не ожидал подобного поворота? Ничего, свыкайся с новой жизнью – ты теперь в Германии, в стране, где сбываются все мечты!

Начальник отдела явно наслаждался эффектом, который оказала на Крыжановского его новость. Герман действительно испытывал немалое смятение, но объяснялось оно несколько иным образом, нежели понимал Шеффер: стремительное развитие событий исключало возможность контактов с советской разведкой. Выглядело всё так, будто Крыжановский, после заявления о нежелании возвращаться в СССР, просто взял и исчез в неизвестном направлении – чем, кроме предательства можно объяснить подобное поведение?

– Эрнст, надеюсь, ты не станешь требовать, чтоб мы с Германом прервали культурную программу и немедленно поехали покупать палатки и рюкзаки? – капризно спросила Ева. – У нас запланирована экскурсия в Нимфенбург.

– О, женщины! – закатил глаза Шеффер. – Ева, ты хоть понимаешь, насколько серьёзное предприятие нас всех ожидает? Нужно каждое отпущенное мгновение употребить для дела…

– Экскурсия – тоже важное дело! – отрезала Ева, и Герман почувствовал на запястье хватку её мягких тёплых пальцев.

Начальник отдела развёл руками, а девушка, более не обращая на него внимания, повлекла Крыжановского на улицу.

– Без нас всё приготовят, – сказала она, садясь за руль. – И вообще, этот хорёк Гюбнер прав – нет никаких причин для столь бурного выражения эмоций – Тибет никуда не денется, коль скоро мы туда собрались, а вот прекраснейший дворец Нимфенбург можем не увидеть – он в это время года особенно великолепен.

Всю дорогу Герман в пол уха слушал щебечущую фройляйн и пытался придумать способ дать о себе знать советским агентам. Увы, ничего иного, кроме глупой идеи: «Надо оставить такое послание, чтобы немцы его не заметили, зато распознали свои», на ум не приходило.

Между тем, место, куда привезла его Ева, действительно оказалось прекрасным: дворцовый ансамбль с прудами и фонтанами, отдалённо напоминающий родной Петергоф.

Молодая трава и первые весенние цветы придавали Нимфенбургу очарование весны.

– Это барокко, – пояснила Ева. – Вы разбираетесь в архитектурных стилях?

– Не особо, но дворец мне нравится, – сказал Герман.

– Внутри он ещё прекраснее, чем снаружи – всякий раз, попав в Мюнхен, я спешу сюда, где так хорошо думается, так мечтается... Пойдёмте же, я покажу вам «Галерею прелестниц», там собраны изображения самых красивых и самых известных женщин прошлых веков.

Названная галерея оказалась большой светлой комнатой, все стены которой украшали женские портреты. Впрочем, в помещении присутствовали не только портреты – в креслах у одного из окон расположились три роскошных дамы.

– Герман, похоже, я не одинока в своих устремлениях! – радостно вскричала Ева. – Вы не представляете, с кем я вас сейчас познакомлю!

Дамы у окна настолько увлеклись беседой, что не сразу заметили их. До Крыжановского донеслось: «…то вечернее платье из Бергамо в сочетании с серебряными сандалиями просто божественно…»

Глядя на них, Герману вспомнилось пушкинское: «Три девицы под окном пряли поздно вечерком…»

– А, вот вы где! От гестапо не спрячешься! – старательно копируя Гюбнера, вскричала Ева.

Дамы немедленно бросились к ней целоваться.

– Что за тон, милочка, – хохоча, вскричала старшая из троицы, в которой Крыжановский без труда узнал любимую актрису Гитлера Ольгу Чехову. – Где ты поднабралась такой вульгарной солдафонщины, уж, не от своего ли таинственного спутника?

– Прошу прощения, – спохватилась Ева. – Дамы, представляю вам моего нового патрона, профессора Германа Крыжановского. Он только что приехал из России. Герман, это мои лучшие подруги: Ева Браун, Лени Риффеншталь и несравненная Ольга Чехова. Но как так получилось, что мы столь счастливо встретились?

– Это всё Лени, – пояснила Ева Браун. – Она собирается снимать новый фильм и ищет места для натурных съёмок. А мы увязались за компанию.

– И я первым делом поспешила сюда, в любимый всеми нами Нимфенбург, – подтвердила Лени Риффеншталь. – Название для фильма уже есть: «Долина», это будет музыкальная комедия. Кстати, Ева, не желаешь ли снова у меня сниматься?

– Нет, уж, Лени, всякий раз как я иду у тебя на поводу, потом обязательно приходится обнажаться – случай с «Олимпией» ещё ничего, но эту ужасную «Ночь амазонок» я тебе никогда не прощу. К тому же, мы с Германом скоро уезжаем в Тибет, – решительно отказалась Ева Шмаймюллер.

– А фюреру «Ночь амазонок» понравилась, – гордо объявила Ева Браун.

– Ладно, подруги, вижу, вы вполне довольны обществом друг друга! – перебила Ольга Чехова. – А потому позвольте мне воспользоваться моментом и увести у вас мужчину. Сами понимаете, моей русской натуре не терпится пообщаться с соотечественником. Не удивляйтесь, если услышите, как мы с ним поём русские песни.

Обдав Германа ароматом дорогих духов, Ольга подхватила его под руку и повела прочь.

– Я читала о вас в газетах, – сказала актриса, лишь только они вышли в парк. – И очень рада встретить соотечественника и единомышленника. Только вы совсем не похожи на профессора – никогда раньше не встречала учёных с лицами римских патрициев и фигурами атлетов. Спортом увлекаетесь? Скажите, вы случайно не лыжник?

С этими словами «Государственная актриса Третьего Рейха» Ольга Чехова обворожительно улыбнулась сотруднику Аненербе Герману Крыжановскому и подала для поцелуя свою восхитительной формы руку.

…Через несколько часов в окрестностях Мюнхена заработал мощный радиопередатчик. Радистка, работавшая на Ольгу Чехову, слыла виртуозом своего дела и могла выдавать в эфир до трёхсот знаков в минуту. Соответственно передача вышла настолько молниеносной, что осталась совершенно незамеченной для пеленгаторов гестапо. Но, даже перехвати немцы сообщение, прочитать его не смогли бы, ибо «книжный код[61]» расшифровке не поддаётся. На столе наркома внутренних дел СССР текст выглядел следующим образом: «Лыжник вышел на трассу тчк Мерлин[62]»


Часть 2 Тайна Тибета

«Глубокоуважаемый господин король Гитлер, правитель Германии. Да пребудет с Вами здоровье, радость Покоя и Добродетели! Сейчас вы трудитесь над созданием обширного государства на расовой основе. Поэтому прибывший ныне руководитель немецкой экспедиции саиб Шеффер не имел никаких трудностей в пути по Тибету. Примите, Ваша Светлость, король Гитлер, наши заверения в дальнейшей дружбе!

Написано 18 числа первого тибетского месяца, года Земляного зайца (1939)».

Письмо регента Тибета Квотухту, адресованное Адольфу Гитлеру и привезённое Э. Шеффером из Лхасы в Берлин в 1939 году.

Глава 1 Встреча с мистером Голдом

28 апреля 1939 г. Небеса над Бенгалией, Британская Индия.


Полёт длился больше суток. Наплевав на назойливый шум двигателя, Герман несколько раз засыпал и поэтому не мог точно высчитать время, проведённое в воздухе. Посадка в Турции оставила по себе неприятные воспоминания, связанные с болью в ушах и пререканиями с местными властями из-за разницы во взглядах относительно цены на авиационный бензин. После взлёта они с Евой поели консервов и шоколаду, но Герман уже не мог уснуть, сколько не пытался. Весь оставшийся путь он болтал с прекрасной фройляйн о разных глупостях, безошибочно рассудив, что подобным способом время убивается проще всего.

Компактный пассажирский лайнер М20b Вилли Мессершмитта[63] изнутри больше напоминал вагон. Жесткие кресла, обитые кожей, квадратные окошки в обрамлении ламбрекенов и металлические поручни – точь-в-точь как в ленинградском трамвае. Только вот странно, что за окнами проплывают не стальная полоска канала или мост-красавец, а ватные валики облаков. Позже и вовсе – под натруженными крыльями железного москита раскинулся лесной массив, знаменитые бенгальские джунгли, а справа от них в божественном презрении к смертным, забравшимся в эмпиреи, застыл Хугли – приток священной реки Ганг.

Ева коснулась плеча Германа, знаками дав понять, что аэроплан начал снижение, и вот уже подлокотники нещадно сминаются судорожной хваткой, а губы шепчут молитву. Железная машина, мгновение назад казавшаяся приклёпанной к небосводу, резко устремляется к земле подобно падающему с ветки пожухлому листу. Герман силится в окне углядеть посадочную полосу и хорошо, что ему это не удается – с высоты грунтовая дорожка выглядит не толще конского волоса. Мотор трубит, как почитаемый индусами слон счастья – могучий Ганеша, крылья дрожат от усилий. Приземление. Многократное приземление, толчок за толчком сотрясают самолёт, и вот он, наконец, катится по грунтовке, и уже можно перевести дух – полет закончен.

Эрнст Шеффер, такой же уверенный как всегда, вскочил с кресла и подхватил притороченный к спинке рюкзак.

– Выбирайтесь, коллеги, жду вас у машины, – весело сообщил он, даже не удостоверясь, действительно ли их встречают. Уверенный, как всегда.

Самое жаркое время года в дельте Ганга – с марта по май, по крайней мере, так пишут. В справедливости этого утверждения Герман убедился, едва выйдя из салона наружу. С неба джунгли виделись мокрыми от росы, но тропическому солнцу хватило мгновения, чтобы выжечь всякую мысль о влаге и жизни. На взлетной полосе дрожит пыльная стена, брюхо самолета нервно потрескивает и нещадный жар укутывает путешественников шерстяным одеялом зноя. Метрах в десяти вплавлена в грунт странная пародия на автомобиль, которую в здешнем обиходе называют «мотор».

После того, как прибывшие погрузились в «мотор», начальник экспедиции представил им темнолицего человека в европейской одежде:

– Наш проводник и переводчик господин Каранихи. Он некоторое время работал при германской дипломатической миссии и немного выучился языку. Думаю, пользу от его услуг трудно переоценить.

– Саиб, – изогнулся в поклоне индус, головой упершись в боковую дверцу. – Рад снова видеть вас на священной земле. Куда прикажете ехать?

Шеффер на мгновение задумался и объявил:

– Скажи водителю, пусть везет в порт!

Зловеще заскрежетав, «мотор» пустился в путь. В салон, крытый брезентом, немедленно залетела парочка огромных мух и принялась гудеть едва ли не громче двигателя, взрыкивающего на ухабах.

Калькутта предстала немного не такой, как изображено в рекламных проспектах индийского экспресса: зной и удушливый смрад заставляют непривычного к таким вещам европейца желать поскорее добраться до гостиницы или куда он там направлялся. Но не тут-то было – по запруженным улицам машина плетется со скоростью пешехода, вдобавок, встречные шудры[64] норовят заглянуть в салон. Правда, как ни глупо смотрятся пять человек, скрюченных в крохотной кабине, никто из прохожих не смеется. Возможно, сам по себе автомобиль настолько поднимает статус едущего в нем, что…

– Смотрите, там йоги! – радостно воскликнула Ева.

Действительно, по краям улицы юлами-переростками вертятся хатха-йоги[65], то складываясь в какую-то причудливую гимнастическую мозаику, то снова принимая человеческий облик. Рядом с ними – факиры, разинув рот, демонстрируют искусство глотания шпаг или горящих факелов, иные зачаровывают беззубых змей. И на всю улицу кричит зазывала, обещая обезьяньи бои – дешево!

Автомобиль миновал ряд деревянных клеток. В них – не диковинная живность, а ярко одетые женщины.

– Кто это? – снова вскрикнула Ева, но теперь в её голосе звучал ужас.

– Проститутки, – последовал спокойный ответ Каранихи. – Шлюхи. Но пусть несравненная мэм-саиб, чья красота сравнима лишь с обликом божественной коровы, не оскверняет свой взор столь недостойным зрелищем.

– Не правда ли, весьма поэтично сказано, – захохотал Шеффер. – Между тем, сравнение с коровой, которую в Индии почитают священным животным, есть ни что иное как изысканный комплимент.

Каранаихи учтиво и с достоинством поклонился, а Ева недовольно надула губки.

Люди почтительно пропускали автомобиль, который в Европе имел бы весьма непрезентабельный вид, но здесь, на фоне нищеты рабочих кварталов всё же выглядел сущей колесницей богов. Наконец за окном показались европейские дома, и водитель увеличил скорость.

Кварталы вайшьев[66] менее людны и более опрятны. Куда-то пропали назойливые мухи, а задувающий в водительское окно ветер прогнал прежнее зловоние. Из-за зданий, будто кокетничающий старый греховодник, то и дело выглядывает и снова прячется трехвековой Форт-Уильям, день основания которого положил начало Калькутте – самому восточному порту Индии. «Мотор» торжественно въезжает на главную улицу города – отсюда крепость видна в самом выгодном ракурсе.

Открывшийся простор побуждает водителя дать волю престарелому механическому скакуну, и тот, надсадно воя, набирает сумасшедшую скорость, сопровождаемую ужасной тряской.

– Он так водит, словно живет девять жизней! – возмущается Эрнст Шеффер. – Что улыбаешься, Герман?

Тот пояснил:

– Индусы действительно полагают, будто живут много жизней. Не девять, а гораздо больше – вера такая. Ну и, наверное, поэтому не считают необходимым осторожничать за рулем.

И снова по сторонам встают стены низких лачуг, и опять бурлит человеческое море. К счастью, вскоре путешественники достигли конечной цели – въезда в порт.

У проходной – пара сонных английских солдат, которые никак не реагируют на пешеходов, зато задерживают любой транспорт. Из-за этого перед воротами столпилась череда повозок с затесавшимся среди них стареньким грузовиком – очевидно, ровесником века.

– Приехали, – проворчал Шеффер, выбираясь из машины. – Ну, да делать нечего – придётся идти пешком: необходимо проверить, как обстоят дела с нашим экспедиционным оборудованием. Герман, пойдемте, посмотрим.

– Правда, жарьтесь сами, – обрадовалась Ева и тут же приступила к переводчику. – Мистер Каранихи, я хочу есть! Сжальтесь над дамой, подскажите – где поблизости можно перекусить без риска для здоровья? Или это секрет? Вас нужно пытать?

На территории порта плотно жмутся складские ангары, а проулки между ними, как, впрочем, и весь остальной город, заполнены человеческим сбродом. Проходимцы разных мастей снуют взад-вперед, неприятно прощупывая взглядом встречных иностранцев.

Европейские одежды бросились Герману в глаза ещё издали – они как бы отвоевали у толпы местных жителей небольшой островок на ближайшем причале, к которому с одной стороны привалилась чёрная китовая туша большого парохода. Шеффер припустил туда чуть ли не бегом, и Герману тоже пришлось ускорить шаг. Из-под его ног, рыча, как собака, взвилась и лениво плюхнулась в море толстая чайка. При этом над маслянистой водной поверхностью поднялся рой насекомых.

Среди группы европейцев возвышалась громадная фигура в летней военной форме и с коротко остриженными белёсыми волосами. Увидав приближающегося Шеффера, гигант двинулся навстречу – железные набойки солдатских сапог загрохотали по деревянному настилу. В двух шагах от руководителя экспедиции он остановился, щёлкнул каблуками и дёрнул подбородком.

– Оберштурмфюрер, – голос исполина, неожиданно женственный, совершенно не вязался с внушительной внешностью.

– Рад видеть вас в добром здравии, гауптшарфюрер[67]! – ответил Шеффер, – Герман, это Сигрид Унгефух, личный поверенный доктора Гильшера! Прошу любить и жаловать!

Мужчины обменялись рукопожатиями. Обладая недюжинным ростом, Крыжановский привык смотреть на окружающих сверху вниз, но сейчас, рядом с этим оперным кастратом, почувствовал себя пигмеем. Унгефух не понравился с первой секунды, внушив некую безотчётную неприязнь. Видимо, у Гильшерова поверенного Крыжановский тоже вызвал недобрые чувства.

– В последней радиограмме говорилось, что к экспедиции присоединился один русский. Это – вы? – спросил гауптшарфюрер, разглядывая Германа своими маленькими мутными глазками.

– В Берлине герр Крыжановский прошёл проверку на расовую принадлежность и признан чистокровным арийцем, – вмешался Шеффер. – Так что можете расслабиться, Сигрид, здесь нет русских, а в радиограмме, скорее всего, допущена неточность.

– Доктор Гильшер никогда не допускает неточностей, – процедил Унгефух и, прекратив сверлить Крыжановского взглядом, принялся докладывать Шефферу о морском путешествии и доставке груза.

Герман отошёл в сторону, но до него ещё некоторое время доносился удаляющийся разговор офицеров.

– Герр оберштурмфюрер, что вы привезли для нас? – покончив с докладом, спросил Унгефух.

– Новости не очень радуют, – мрачно сказал Шеффер. – Интеллиджентс Сервис каким-то образом проведал о нашей экспедиции. Уверен, теперь местные власти получили указание вставлять нам палки в колёса. Придётся искать обходные пути…

– У вас есть инструкции? – перебил Унгефух.

– Есть-есть…, – поспешно ответил Шеффер.

– Например? – снова перебил Унгефух старшего офицера.

– Речь идёт о моих инструкциях, гауптшарфюрер, – в словах Шеффера зазвенел металл, и Унгефуху не осталось ничего другого, как только молча щёлкнуть каблуками.

«Это чудовище – весьма неприятный довесок к тому содействию, которое Гильшер оказал экспедиции, – тоскливо подумал Герман. – С ним нужно держать ухо востро».

Между тем, выгрузка шла полным ходом – вереница босых индусов неутомимо сновала по узким деревянным трапам, перетаскивая на пристань тюки и ящики.

– Неужели всё это имущество принадлежит нашей экспедиции, – поинтересовался Герман у возвратившегося Шеффера, который успел уже пообщаться с теми европейцами, что безучастно сгрудились на причале.

– Ну, что ты, дружище, нашего здесь – малая толика. Остальное – для германской дипломатической миссии. Унгефух расставил участников экспедиции на палубе для надзора за грузчиками, иначе можно многого недосчитаться. Так что знакомство с коллегами придётся отложить.

– А это кто? – кивнул Герман на тех, с кем только что говорил Шеффер.

– Дипломаты. Они трудиться не станут, – усмехнулся Шеффер. – Вот что, нам с гауптшарфюрером сейчас предстоит важный визит к давнему знакомому, мистеру Голду, но милосердие не позволяет оставить тебя на попечение этих прощелыг с дипломатическими паспортами, так что отправляйся с нами.

Шеффер подмигнул Герману, выпятил грудь колесом и гаркнул на Унгефуха:

– Гауптшарфюрер, следуйте за мной! Мотор ждёт за воротами.

Видимо, подобное обращение наилучшим образом устраивало гиганта, потому что он безмолвно и усердно зашагал вслед за порывистым начальником экспедиции.

К неудовольствию Шеффера, у автомобиля их встретил один Каранихи – Ева Шмаймюллер отсутствовала. Из слов проводника следовало, что, после очередного произнесённого им комплимента, мэм-саиб отослала его, а сама отправилась в квартал, где располагались закусочные. Герман, которому совершенно не улыбалось находиться в обществе Унгефуха, с радостью вызвался дожидаться девушку. Каранихи подробно объяснил, как добраться до германской дипломатической миссии и, вскоре профессор остался один посреди чужого многоликого города.

Некоторое время он терпеливо сносил мучительный зной, скрыться от которого не представлялось ни малейшей возможности без того, чтобы не удалиться от портовой проходной – места, куда должна была прийти Ева. Вскоре к страданиям от беспощадных солнечных лучей добавилось и мучительное беспокойство за девушку, каковой давно уже следовало вернуться. Герман не знал, как поступить – ждать ли дальше или отправляться на поиски. Наконец, выбрал второе. Но прежде решил заскочить куда-нибудь утолить жажду.

«Чай и специи» – эта вывеска на бенгальском словно магнит притянула к себе профессора, заставив нырнуть в спасительную прохладу чайной, потревожив при этом занавеску из бус, заменявшую входную дверь. Чай здесь, действительно, подавали – прекрасный чай со льдом, но главным предназначением заведения, несомненно, являлись специи – те, что курились в трубках неподвижно застывших посетителей, наполняя помещение ни с чем не сравнимым сладковатым ароматом.

«Опиумная курильня», – опешил Крыжановский, но выбирать не приходилось и, разлепив пересохшие губы, он бросил сновавшему внутри китайцу понятное всем слово: «drink». Китаец молча поклонился и исчез где-то в чреве курильни, а Герман, желая выяснить, не появилась ли Ева, вышел наружу. Увы, прекрасной фройляйн в пределах видимости не оказалось, зато, когда Крыжановский вернулся внутрь, к нему немедленно подступил неприметный незнакомец в песочного цвета чесучовой[68] тройке и соломенной шляпе.

– Мистер Крыжановский, вам привет от мисс Лили, – заговорил он скороговоркой по-английски, а затем добавил по слогам, – Ли-ля.

Герман отшатнулся, невольно делая шаг назад, но незнакомец решил предупредить возможное нежелание профессора продолжать беседу, для чего расстегнул пиджак и явил торчащую из наплечной кобуры хорошо узнаваемую рукоятку «люггера-парабеллума»[69].

– У меня к вам дело, пройдёмте в кабинет, чтобы никто не помешал.

Кабинет оказался уютной комнаткой с желтыми низкими тахтами и таким же низким лакированным столиком. Свисающие с потолка красные бумажные фонарики давали рассеянный мягкий свет.

Устроившись на тахте, незнакомец небрежно скинул шляпу и указал профессору место напротив себя. Из-за ширмы неслышно выплыл китаец и водрузил на стол две трубки с опием, а также вожделенный стакан ледяного чая. Герман немедленно осушил его и знаком потребовал повторить.

– Голд, Ричи Голд, – представился собеседник, потянувшись за трубкой. – Думаю, вы уже догадались, к какому ведомству я принадлежу?

– Конечно, догадался, вы – из английской разведки, – процедил профессор. – Но отчего-то стесняетесь вслух в этом признаться. Не от того ли, что ваше ведомство есть ни что иное, как сборище убийц и предателей?

Мистер Голд явно не ожидал подобного ответа – трубка, которую он после глубокой затяжки вынул изо рта, немедленно, оказалась вновь зажатой зубами. Посидев так мгновение и, видимо собравшись с мыслями, англичанин жёлчно спросил:

– Зачем же столь грубо и безосновательно?

– Как это безосновательно, если из двоих ваших коллег, с которыми свела судьба, один оказался профессиональным убийцей, а вторая…, вторая – циничной предательницей. Да и сами вы только что угрожали пистолетом безоружному человеку.

Англичанин снова затянулся и сквозь дым улыбнулся одними губами.

– Видно, вы новичок в разведке.

– Да я вообще не принадлежу к разведке, – профессор брезгливо отодвинул от себя дымящуюся трубку.

– Бросьте, – прошипел Голд. – Не считайте нас идиотами, если вас не завербовали русские, то немцы точно не преминули это сделать. Да и вся ваша экспедиция – не что иное, как разведывательная операция ведомства Гиммлера. Так что вы по уши увязли в наших делах.

Герман демонстративно пожал плечами. Англичанин намеревался ещё что-то добавить, но осёкся, потому что в кабинете появился китаец с чаем.

– Чего вы от меня хотите? – спросил Герман, когда китаец ушёл.

Голд наклонился вперёд, вперился в собеседника начавшими соловеть глазами и объявил:

– Мы хотим предложить сотрудничество, мистер Крыжановский. Встаньте на нашу сторону – уверяю, жалеть не придётся. Наоборот, если не встанете, то пожалеете, – Голд как бы невзначай, коснулся рукояти пистолета. – Для начала расскажите об истинной цели экспедиции.

– Кто приказал Пендлтону меня убить, вы или Лиля? – вместо ответа поинтересовался Герман, в голове которого набатом грохотали слова криминалдиректора Гюбнера:

«Английская разведка! Английская разведка, они не болтают, они убивают! Они ни с кем не договариваются, а если и заключают договоры, то потом убивают все равно!»

Трубка немедленно прыгнула в рот англичанину.

– Трагическая ошибка, виновные уже понесли заслуженное наказание, – скороговоркой проговорил он после краткого раздумья. – Мы не знали…

– Чего? – воодушевился Крыжановский.

Голд, даром что профессиональный разведчик, в этот момент сделался похож на человека, что сболтнул лишнего. Видимо, над ним незаметно брал власть опий.

– …Того, в каких отношениях вы состоите с мисс Лили, – нашёлся британец после очередного размышления с трубкой в зубах.

– Правда?

– Конечно. Уверяю, теперь всё иначе, чем прежде – нам, британцам, знаете ли, не чужды такие эмоции как сентиментальность и сочувствие, более того, с недавнего времени стала невыносимой сама мысль, что вполне симпатичному русскому профессору может быть причинено зло на чужбине – будь то Германия или Индия.

– То есть, вы хотите сказать, что настали другие времена?

– Совершенно верно, другие времена, вы подобрали очень точное выражение, – обрадовался мистер Голд.

– Так вот вам ещё более точное выражение, – Герман наклонился вперёд и раздельно произнёс по-русски: – Пошёл на х…!

Очевидно, британец вполне понимал родной язык собеседника, потому что не выразил недоумения относительно сказанного, а, по своему обыкновению, поспешил отправить в рот трубку.

Именно этого и добивался Крыжановский. Резким движением он послал вперёд руку и мистер Голд неожиданным для себя образом уподобился факиру-универсалу, потому что проглоченная им невзначай курительная принадлежность вполне сошла бы по размеру за короткую шпагу, а по наличию огня и дыма – за факел. Хоть сейчас бросай прежнее ремесло, раз всё равно в нём ничего не смыслишь, и выходи на улицу зарабатывать фокусами.

Страшно хрипя, незадачливый агент повалился на спину и задёргался в конвульсиях, на пунцовом лице захлопали исходящие слезами глаза.

Герман оттолкнул потянувшуюся, было, к кобуре бессильную руку британца, и отнял «парабеллум». Секунду поразмыслил, что делать с трофеем, затем сунул в карман – пригодится на случай ещё одной встречи с английской разведкой. В следующий момент пара мелких монет звякнула о лакированную столешницу, и вот уже, выпуская Крыжановского наружу, в зной, на входе взметнулись бусы – совсем как та чайка с пристани, что умела брехать по-собачьи.

«Цель экспедиции ему подавай! Я и сам бы её хотел знать!»

Еву Шмаймюллер он увидал сразу, как только покинул нутро «Чая и специй». Девушка как раз усаживалась в повозку рикши – очевидно, вернувшись и не обнаружив коллег, она собиралась отправиться в дипмиссию самостоятельно.

Худосочный рикша жалобно крякнул, когда его экипаж принял в себя ещё одного пассажира, но делать нечего – побежал вперёд как миленький.

– Представляете, я заблудилась в узких улочках, что так похожи одна на другую. Даже пожалела, что выгнала этого несносного переводчика, – жаловалась Ева. – Но почему все меня бросили, почему не стали искать?

– Я так рад вас видеть, – счастливо улыбнулся Герман, – всё время ждал, волновался, уже хотел отправляться на поиски, лишь забежал утолить жажду.

– Правда? – спросила Ева с такой интонацией, что Герман сразу стал ещё счастливее, чем прежде.

Девушка продолжила щебетать, а он держал её за руку и думал о своём. Мысли то разбегались в разные стороны, то чехардой наскакивали одна на другую: «А ведь дядя был прав, когда отмечал мою невероятную способность учиться новому. И это касается не только овладения языками, науками или видами спорта, но и такой штуки как профессия разведчика. Кто бы мог подумать, что, дважды вступив в единоборство с опытными вооружёнными противниками, удастся выйти победителем?! Один раз ещё можно объяснить случайностью, но два…, нет, к чёрту все разведки мира, взять да и влюбиться безумно в эту красавицу, что сидит так близко. Интересно, если сейчас поцеловать – оттолкнёт или ответит…, а если ответит, так что же – попытаться перетянуть её на свою сторону или самому переметнуться к немцам? Да уж, как же, на свою сторону, знать бы точно, где она – своя сторона…»

– Герман, да вы меня совершенно не слушаете, – Ева возмущённо отняла руку и отвернулась. К счастью, долго служить объектом неудовольствия красавицы Крыжановскому не пришлось – рикша скоренько доставил их к дому, над дверью которого красовался красный флаг со свастикой.

Позже, при помощи несметного количества извинений и обещаний стать более внимательным, Герману удалось вернуть себе расположение фройляйн. К этому времени как раз возвратились Шеффер с Унгефухом.

– Как я понимаю, господа, вам так и не удалось повидаться с мистером Голдом? – высокомерно осведомился профессор.

– Почему не удалось? – глупо спросил Унгефух.

– А что, неужели он явился на встречу? – разозлился профессор.

Оберштурмфюрер и гауптшарфюрер переглянулись.

– Помилуй, Герман, похоже, у тебя солнечный удар, – обеспокоено сказал начальник экспедиции.

– Нет никакого мистера Голда. – добавил Унгефух.

– Как нет, а кого же тогда…

Но Шеффер перебил его.

– Мы так называем анонимную ячейку в банке Британской Корпорации, доступную тому, кто знает кодовое число.


Глава 2 Не повод для беспокойства

30 апреля 1939 года. Железнодорожная станция Силигури на границе Бенгалии и Сиккима.


Наконец-то позади тягостный путь к Силигури – южному форпосту Гималаев. Под конец даже пыхтение старенького грузовичка «Фрамо», переделанного для перевозки пассажиров, сделалось веселее. Всю дорогу пришлось молчать: тряска и громыхание запихивали слова назад в глотку, а в деревянное днище колотился гравий, словно демон дороги напоминал о недополученной жертве. И верно, европейцы не умилостивили ни собственных, ни чужих покровителей путешественников. Разве что господин Каранихи совершил странные манипуляции со своим сундучком, представляющим нечто вроде дорожных алтарей кротких пасторов с Дикого Запада.

Приехали! Вывалившийся из кабины Шеффер оказался немедленно взят в кольцо толпой носильщиков-шудр, каковые принялись наперебой предлагать помощь в погрузке имущества, да так рьяно, что с места не сдвинешься. Однако идущий следом за начальником экспедиции Унгефух без труда расчистил путь. Понукаемые его окриками, потные меднокожие индусы в считанные мгновения приобрели почти немецкое послушание: большая часть убралась с глаз, а оставшиеся, подхватив из кузова грузовика тюки и ящики, вереницей потянулись к замершему на путях составу, а над их головами, словно бичом, щёлкало неестественно тонкоголосое:

– Link, link[70]!

Вслед за имуществом, кузов покинули остальные члены экспедиции: вначале люди Унгефуха – Эдмонд, Фриц, Карл и Вилли, затем Беггер-антрополог и Краузе-кинооператор. С первыми четырьмя Герман едва успел познакомиться и вряд ли мог чётко распознать, кто из них кто, зато с двумя последними очень даже обстоятельно побеседовал вчера за обедом в дипмиссии. Эрнст Краузе – типичный сын бюргера: рыхлое короткое тело и маленькая голова с лысиной, почти постоянно скрытой под несуразным пробковым шлемом с намалёванными на нём рунами СС, невыразительное лицо, глаза сидят глубоко, а когда Краузе смеется, они почти закрываются. При всем этом оператор весьма резво бегает и вряд ли станет в пути обузой. И он – веселый.

Что касается Бруно Беггера, то тут четкого отношения у Германа не сложилось. Белобрысый, лицо неприятное, да еще недельная щетина, совсем не красящая его, особенно в сравнении с аккуратными усиками и бородкой Краузе. Ростом Беггер почти с Германа, но худосочен и слабосилен. Кажется, вынослив, в меру глуп, насколько может быть глупым ученый. И он – зануда.

Герман осторожно пошевелился – жаль будить Еву, что доверчиво прикорнула на его плече, но делать нечего – поезд ждать не станет. На мгновение решимость отступает – девушка столь беззащитно прекрасна, что хочется остановить движение солнца по небу только ради того, чтобы дать ей ещё пару мгновений сна. Рядом с ней любой мужчина, будь он хоть дикарь, хоть доктор наук, невольно ощутит себя рыцарем-защитником. Вдруг Ева вздрагивает – легко, коротко, словно гибкая веточка от дуновения ветерка. Молясь Господу, чтоб прекрасная ассистентка не проснулась, ученый тихонько целует её в лоб, после чего осторожно будит и помогает выбраться из кузова.

Только на твёрдой земле Герман позволил себе с кряком потянуться.

– Благословенно нынешнее утро, весна пришла к порогу Гималаев! – крикнул он радостно и направился к Шефферу, что разговаривал с Унгефухом у самого локомотива.

– Как чувствует себя фройляйн Шмаймюллер? – процедил Унгефух.

Герман невольно вздрогнул – раздражающий голос полоснул по нервам. Да и взгляд эсесовца слишком сильно напомнил пронзительные ледяные глаза его патрона – доктора Гильшера.

– Вполне хорошо, гауптшарфюрер, – вернув самообладание, сказал Герман. – Фройляйн спала.

Унгефух кивнул и отвернулся, будто и не было злой заинтересованности, и взгляда не было. Раньше Крыжановский совершенно не обращал внимания на подобные вещи – мало ли кто как на тебя смотрит, и кто как относится. Нынче всё иначе – английские ли «друзья» постарались, советский ли культ бдительности, или немецкие призывы к осторожности, а вернее всего – все перечисленное в комплексе, но Герман теперь стал другим человеком. Он постоянно ловил себя на мысли, что всё больше и больше уподобляется злосчастному Марку Линакеру – каждый шаг, каждое слово окружающих встречает с подозрением, обращает внимание на такие мелочи, которых ранее в упор не замечал и испытывает неосознанное желание за всеми следить. А ещё, ко всему прочему, появилась «милая» привычка постоянно держать руки в карманах, так, чтобы правой ладонью ощущать костяную ручку опасной бритвы, а левой – рифлёную рукоятку «парабеллума». Все ли разведчики испытывают подобное или это только игры его чувственной натуры – Герман не знал, зато не вызывало сомнений, что означенные игры, чёрт возьми, заставляют кровь быстрее бежать по жилам, да и новым человеком он нравился себе куда больше, чем прежним.

Профессор-разведчик оглянулся на красавицу-ассистентку и расплылся в улыбке, совершенно не подозревая, что улыбка эта очень не понравилась наблюдавшему за ним Эрнсту Шефферу, каковой счёл её оскалом вожака обезьяньей стаи. Кому-кому, а учёному-натуралисту доподлинно известно, что вожак в стае может быть только один.

Поезд дал гудок, торопя с посадкой. Сразу за локомотивом – три вагона, под крышу забитые индусами низших каст, вроде тех, что затаскивали на платформу оборудование. Сама платформа в конце состава, а между ней и общими вагонами зажат вполне пристойного вида купейник. К нему-то и направилась экспедиция. Отдельных купе хватило всем – без европейцев вагон шел бы порожним.

Тронулись. Облаченный в тяжелые доспехи рыцарский конь-паровоз потянул громыхающий состав в гору. Однообразный галечный пейзаж время от времени сменяется островками джунглей и невысокими взгорьями. Подъём достаточно пологий для того, чтобы железная дорога карабкалась в Гималаи незаметно для путешественников. На крохотных станциях, где поезду не предписано останавливаться, в вагоны на ходу сноровисто запрыгивают редкие как доисторические реликты пассажиры. Но вот поезд достигает большой станции и тормозит.

Увы, покоем эта остановка не одарила – через некоторое время донеслась громкая ругань. Крыжановский вышел на шум. Любопытная картина открылась профессору: проводник-индус, ожесточенно жестикулируя, пытается отогнать от вагона лысого старика со скверной бородкой и слезящимися глазами, в котором легко угадывается монах-буддист, но одежда монаха слишком грязна даже для бродяги. Крыжановский закурил и окликнул проводника. Тот немедленно взмолился:

– Почтенный саиб, помогите прогнать этого человека, он не желает меня слушать! У него нет билета, но саиб Дранат…

«Начальник поезда, наверное…», – отметил Герман на всякий случай.

– …саиб Дранат разрешил пустить, а он не желает идти в общий вагон, вбив себе в голову, что здесь едут его «коллеги»!

– Коллеги? – удивленно рыкнул Шеффер, выросший из-за спины Крыжановского. – Так кто же ты такой, старик?

– Я – агпа, – сказал монах.

– Он – агпа, – со вздохом подтвердил проводник, будто это всё разъясняло.

На вопрошающий взгляд руководителя экспедиции Герман отвечать не спешил.

– Может статься, и впрямь – коллега, – пробормотал он задумчиво, и Эрнст сейчас же решил:

– Пустите старика!

Проводник посторонился, и монах неспешно поднялся в тамбур. Крыжановский проводил его подозрительным взглядом и, вернувшись в купе, некоторое время безучастно наблюдал в окно, как медленно сдвинулись с места, а затем пропали неказистые строения – отойдя от станции, поезд стал набирать ход.

Проплывающий мимо ландшафт никоим образом не свидетельствует о близости Гималаев: в нескольких километрах от путей титанической лестницей распластались ровные ряды чайных плантаций; чуть дальше, на гребне холма, змеятся чахлые деревца. Все это тонет в пыльной дымке. Но вдруг над пригорком на единственное мгновение вспыхивает белоснежный горный пик. И тут же гаснет.

– Каждый раз по приезду сюда приходится отвыкать от цивилизованной жизни, – объявил внезапно появившийся в дверях Шеффер. – Представляю, что сделали бы в Германии с начальником поезда, допусти тот отставание от графика хотя бы на десять минут. А здесь подобное – в порядке вещей: лишь четверть пути проехали, а уже задерживаемся на три десятка минут. Да и вообще, возвращаясь в Азию, думаешь: вот, я знаю многое о здешних местах, но всё время оказывается, что ничего не знаю. К примеру, этот наш загадочный «коллега» – агпа, или как там его? Я дважды побывал в Тибете, но ни про каких агп слышать не доводилось. Кстати, я для того и зашёл, чтобы спросить – не желаешь ли проведать почтенного старца? Для развлечения в дороге, так сказать – может, услышим что-нибудь интересное.

…Искать пришлось недолго – в вагоне оставалось свободным лишь последнее купе, что у нужника. Именно оттуда доносился тихий заунывный бубнеж. Перед мысленным взором Крыжановского возникла картина смиренного старца, творящего благодарственную молитву за посланных ему добросердечных европейцев. Реальность оказалась проще. Старый монах сидел на койке у окна, жевал какую-то ветку, подобно тому, как европейцы обычно жуют мундштуки своих папирос, и упражнялся в горловом пении. Выходило из рук вон, но это, пожалуй, волновало бродягу меньше всего на свете.

– Почему я вступился за тебя, старик? – спросил Шеффер на дурном тибетском, однако монах понял и ощерился:

– Видно, кушо[71] знает цену сединам. Но вы пришли спрашивать не об этом. Спрашивайте. Агпа ответит, если сможет.

– Ты скажешь, наконец, что означает это проклятое слово – агпа? – спросил Шеффер у Крыжановского.

– Каста заклинателей, вроде магов. Путешествуют по миру, предлагая за плату свои услуги.

Ученые разглядывали старика, он платил им тем же.

– Когда один военачальник решил обрезать волосы Брахмы…

…Крыжановский на миг озадачился, но быстро сообразил, что имел в виду монах…

– …решил вычерпать воды Брахмапутры[72], то вскоре обнаружил – как ни старайся, а большая часть утекает сквозь пальцы.

– К чему это он? – спросил Шеффер.

– Торопит, – пояснил Герман по-немецки.

– Ну что ж, – пробормотал Шеффер и плюхнулся на койку напротив старика. – Дорога длинная, я не прочь послушать какую-нибудь из тех замечательных тибетских сказок, которыми меня уже не раз развлекали местные аборигены. Правда, я их все позабыл напрочь.

Германа же сказки не интересовали. Вновь приобретённая подозрительность заставляла обратить внимание на одно совпадение, незамеченное другими.

– Скажи, уважаемый агпа, а давно ли ты знаком с саибом Дранатом?

– Никогда не слышал такого имени.

– Это тот, кто разрешил тебе путешествовать без билета. С каких пор у незнакомых людей, к тому же принадлежащих к разным религиям, принято оказывать друг другу столь значимые благодеяния?

– Вы тоже не поскупились, а я ведь даже не просил о благодеянии, – пожал плечами агпа.

– Значит, саиба Драната ты всё же попросил? Каким, интересно, способом? – продолжил допытываться Крыжановский.

Ответом ему было заунывное горловое пение.

– Поезд простоял на станции лишних полчаса, и не тронулся с места, пока старик не поднялся в вагон, – перешёл Герман на немецкий.

– Бьюсь об заклад, ты заподозрил бродягу в способности к внушению, – рассмеялся Шеффер. – Ну, этим меня не удивить, подобных сказок я наслушался сверх всякой меры. Помню одну историю про то, как Таши-лама…, извиняюсь, как Панчен-лама[73] гостил у амбаня, и там его попросили продемонстрировать искусство внушения…

– Погоди-ка, Эрнст, давай лучше узнаем у нашего «коллеги», что ему известно о внушении.

«Коллеге» явно кое-что было известно о сути вопроса.

– Можно сделать, как вы просите, – заявил он охотно. – Только заклинать столь высокообразованных господ очень трудно. Вот если бы вы приказали принести постный ужин, благодарность моя стала бы безмерна, а возможности почти безграничны.

Улыбка монаха не внушала доверия, а в речи явно присутствовала какая-то двусмысленность. Нести ужин, однако, распорядились – интересно же.

Вскоре выяснилось, старик действительно кое-что умеет: горка коричневого жареного риса дематериализовалась с принесённого проводником блюда буквально мгновенно. Что до заклинания мыслей, то…

…В дверях показался господин Каранихи и спросил:

– Саибы, я пришёл засвидетельствовать почтение знатному учёному гостю: подскажите, где я могу найти этого мудрого человека. – Взгляд переводчика мазнул по монаху, будто не замечая.

– Это ты про него, что ли, про агпу? – спросил Шеффер.

– Не знаю, о ком вы говорите, я пришёл засвидетельствовать…

– Так вот же твой учёный гость! – рявкнул Шеффер, показывая на бродягу.

Каранихи непонимающе захлопал глазами:

– Саиб пошутил, но я по недомыслию не могу понять его шутки – там никого нет!

Шеффер с Крыжановским не успели изумиться, потому что в дверной проем втиснулась рельефная фигура Сигрида Унгефуха, облаченного в армейские штаны и майку.

– Проснулся и не могу понять, что меня разбудило. Оберштурмфюрер, вы не звали меня? – спросил эсесовец, обводя взглядом купе. И также скользнул по старику, словно не замечая.

– Позвольте, да неужто и вы тоже не видите этого…мудрого человека?! – вскричал Шеффер.

Старик мурлыкнул сыто и с глаз Унгефуха и Каранихи спала пелена – вдруг на койке у самого окна, на европейский манер закинув ногу на ногу, материализовался бродячий монах.

– Мудрый человек, говорите? Хм, да он просто оборванец, – хмыкнул Унгефух и с достоинством удалился. Переводчик, напротив, остался стоять столбом, таращась на старика.

– Эрнст, – сказал Герман удовлетворенно. – Ты нуждался в подтверждении ментального воздействия? Пожалуйста, в лучшем виде.

Шеффер не возражал – он лишь потрясённо качал головой.

– Мы даже не достигли Тибета, но уже столкнулись с чудом. То ли ещё ждёт впереди… – сказал Крыжановский мечтательно.

– Лично мне не по себе стало, как только представил, что старик может и меня как этих двоих..., – буркнул Шеффер зло. – Поражаюсь, что тебе удаётся сохранять спокойствие и бодрость духа. Настоящий нордический темперамент. Куда там подевался гауптшарфюрер, что сомневался в твоём арийском происхождении – пусть бы полюбовался…

– Спасибо за добрые слова, Эрнст, но тут дело не в арийском темпераменте – просто мне кое-что известно о буддийских монахах. Уверяю, эта братия – мирная и неопасная.

– Объяснись! А то, стыдно сказать, не я тебя, а ты меня постоянно просвещаешь относительно местных нравов и обычаев.

Глубоко вдохнув, Герман приступил:

– Буддийское учение разделяет человечество на две части: нан-па, «расположенные внутри», то есть, собственно, буддисты и чи-па, «расположенные снаружи», то есть – не буддисты. Однако сами буддисты еще членятся на две подгруппы. Первая – это миряне, обязанные исполнять лишь пять заветов Будды: не убивать, не красть, не развратничать, не лгать и не пьянствовать; вторая подгруппа – это послушники и монахи. Для монахов, живущих в монастырях, обязательны все девять заветов Будды, добавляющие к запретам трапезу в неположенное время, участие в таких развлечениях как танцы, песни и театральные представления, также им нельзя пользоваться украшениями и косметикой. Ну, а для полного счастья запрещено спать на высоком или просторном ложе, да принимать от мирян золото и серебро.[74] Другое дело – нищенствующие, бродяжничающие монахи. Как любое духовное лицо на Востоке, они пользуются у населения огромным уважением, но несут несколько иное бремя, нежели их монастырские собратья. Бродячие монахи плохо следуют основным заветам Будды, зато свято блюдут собственные обеты – обеты, данные перед лицом Благословенного, один на один.

– Из этого никоим образом не следует, что наш агпа не может нам навредить. Может, он, как раз-таки, и не давал подобного обета, – возразил Шеффер.

– В том-то и дело, – торжествующе продолжил Крыжановский, – известно сколько угодно случаев, когда странствующие монахи предавались самому безобразному разгулу и разврату, но ни одного случая, когда бы они проявили агрессию. Силу, правда, применяли, но только в целях самозащиты.

– Ценная информация, спасибо, что успокоил, – поблагодарил Шеффер, но тут же встрепенулся: – То есть, ты хочешь сказать, что этот…м-м…учёный человек, возможно, возвращается из Калькутты, где предавался непотребству с прокаженными девками в звериных клетках? То-то, гляжу – вид у него довольный как у сытого кота.

Герман рассмеялся:

– Возможно, хотя и маловероятно.

Старик же во время разговора улыбался и кивал головой, будто понимал немецкий язык.

– Быть может, уважаемый агпа соизволит сказать, как он относится к Далай-ламе? – спросил вдруг Шеффер по-тибетски.

– Зачем это тебе? – изумился Крыжановский.

– Надо, – упрямо отрезал начальник экспедиции.

Ответ монаха, однако, для Шеффера оказался непонятен:

– Что он сказал?

– Гхм, – кашлянул Герман. – Ну, ругает он Владыку Тибета. Да так ругает, словно личную обиду простить не может.

– Вот как?! – удивился немец. – Очередной тибетский сюрприз: я был твёрдо уверен, что буддисты относятся к Далай-ламе как к воплощению Будды.

– Воплощению Бодхисаттвы, – автоматически поправил Герман, недоуменно почесав подбородок.

– За что ты не любишь Далай-ламу? – снова спросил Шеффер.

Монах выслушал вопрос и рассмеялся. Европейцы стоически перенесли приступ веселья старца.

– Ты ведь не буддист, старик?! – мрачно сказал Крыжановский.

– Бодхи? – переспросил монах. – Ой, вряд ли. Тот, кто видел Будду, не верит в него.

Чуть подумал и досказал:

– А кто знает истину, не верит никому. Будде в том числе. Говорит ли вам что-либо название Бон-по?

Герману это слово сказало всё, как ни странно, Шеффер тоже не стал переспрашивать.

Религия Бон, более древняя, чем буддизм! Черная вера, отрицающая личность Будды, но принимающая грядущего мессию Майтрейю. Они совершают те же обряды, что и буддисты, но наоборот. Молитвенные колеса вертятся в обратную сторону, так же свершаются хождения в храме. Кроме того, Бон изображает свастику так же, как нацисты – катящёйся навстречу солнцу.

– Зачем ты поехал с нами, агпа? – медленно и твёрдо произнёс Герман.

– С этого вопроса надо было начинать!

Шеффер сладко потянулся, не вставая:

– Так в чем дело? Еще не поздно…

– Поздно, – улыбнулся агпа. – Ход замедляется, чувствуете? Это моя станция.

Герман кивнул, прекрасно понимая, что монах сел в их вагон неспроста, а ради какой-то конкретной цели. И цель его, судя по всему, достигнута. Допытываться дальше не имело никакого смысла, равно как и пытаться тем или иным способом удержать агпу-гипнотизёра.

Ученые разошлись, не прощаясь – оба «переваривали» случившееся. Когда и каким образом купе покинул Каранихи, они не заметили.

Крыжановский отправился к себе и долго, молча курил, задаваясь вопросами, которые пока не имели ответов. Наконец, признав усилия бесплодными, профессор поднялся. В коридоре его тотчас же окликнули.

– Герман, как от вас папиросами несет! Шучу-шучу, я уже почти привыкла, но ворчу по привычке, – появление Евы моментально убило в голове Крыжановского все посторонние мысли, заставив думать только о ней одной, и ни о чём более. Но, поскольку человеческое лицо не в состоянии менять выражение, поспевая за мыслями в голове, Ева успела всё заметить:

– Снова вас что-то тревожит? Герман, неужели вы так никогда и не научитесь просто наслаждаться жизнью? Наверное, мужчины потому и живут меньше женщин, что непрестанно заняты поисками поводов для беспокойства. Причём там, где их просто нет!


Глава 3 То, что объединяет всех европейцев

1 мая 1939 года. Бенгалия. Город Дарджилинг, 2134 м над уровнем моря.


Пейзаж за окном, порядком утомившись, встал. Ветер треплет кроны кривых хилых деревцев, заставляя их ходить вверх-вниз, словно грудь запыхавшейся дворняги. Дарджилинг встречает путешественников примолкшей во мраке вокзальной площадью. За зданием вокзала виднеются безликие глинобитные строения, тянущиеся в ночь – они будто пытаются вскарабкаться на Крышу Мира. И снова при выгрузке суетятся юркие шудры, гудящей мошкарой увиваясь вокруг европейцев.

Герман с Евой удалились в сторонку, предоставив разбираться с багажом команде Унгефуха, да Краузе с Беггером. Подошел Шеффер, громко сетуя на опоздание поезда, из-за которого теперь придётся блуждать в потёмках. Впрочем, долго блуждать не пришлось – через площадь располагалась вполне приличная гостиница «Элгин», построенная, как заявила Ева, в викторианском стиле. Там и заночевали.

Утром Герман проснулся в прекрасном расположении духа и выглянул в окно – открывшийся прекрасный вид лишь поспособствовал хорошему настроению.

«Да здравствует Первое мая – Международный день солидарности трудящихся! – мысленно возликовал профессор. – Да здравствует дружба между народами! Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Выйдя в коридор, он заглянул к Шефферу.

– Замечательное утро, оберштурмфюрер! – крикнул в закрытую дверь ванной, откуда доносились всплески и пофыркивание.

В ответ фырканье чуть усилилось, а Герман двинулся дальше по коридору.

– Доброе утро, герр Краузе! Приветствую, герр Беггер! О, гауптшарфюрер, куда это вы направляетесь спозаранку? Этим утром ваша серая рубашка смотрится почти голубой! Практически голубой!

Оставляя, таким образом, позади недоуменных спутников, Крыжановский добрался до комнаты прекрасной фройляйн. На осторожный стук Ева открыла дверь сразу.

– Я знал, что вы уже не спите. В такое утро невозможно долго спать, – сказал Крыжановский.

В ответ она улыбнулась, и утро стало ещё безоблачнее.

«Какой из меня, к чёрту, разведчик, – глядя на девушку, подумал Герман. – Дилетант, как правильно заметил криминалдиректор Гюбнер. Хватит уже врать самому себе, пора признаться – ведь влюбился как последний мальчишка. Ева, похоже, тоже увлечена. И что прикажете делать с этой нежданной любовью? Отдаться на волю чувств, а в результате и самому погореть, и девушку за собой потянуть? Или, может, посмотреть на вещи с холодным цинизмом – воспользоваться подарком судьбы и превратить прекрасную, наивную, доверчивую Еву в свою игрушку? Нет, тысячу раз нет – всё что угодно, только не это!»

– Неужели так заметно?! – по-своему отреагировала на взгляд Германа красавица и мгновенно прикрыла пальцем крошечный прыщик над верхней губой. – Я и сама чувствую, как кожа на лице становится грубой, будто подошва сапог Унгефуха. А всё проклятая смена климата и жёсткая индийская вода. Что же теперь делать?...

Казалось, девушка вот-вот заплачет. Герман же поклялся впредь следить за своей мимикой, иначе рискует в один прекрасный момент нарваться на более опытного физиогномиста, способного точнее распознавать тайный ход мыслей собеседника.

– Как настроение у прекраснейшей женщины Азии? – лучезарно улыбаясь, спросил подошедший Краузе, чем ещё больше расстроил Еву.

– Я – чистокровная немка, – отрезала девушка и отправилась совершать утреннюю прогулку. Холодный кивок не оставил у мужчин сомнений: в их сопровождении не нуждаются.

– С праздником тебя, товарищ Крыжановский! – огорошил вывернувший из-за угла Шеффер. – Как говорят в России: кто праздничку рад – тот до свету пьян! Шучу! Ты трезв, дружище, следовательно, нет повода сомневаться в результатах проверки твоей расовой полноценности.

– Не только в России и Германии празднуют этот день, – буркнул Краузе, – но и в Испании тоже. У почитателей корриды сегодня – Праздник всех цветов: молодые люди дарят их своим избранницам! Если не ошибаюсь, подобный обычай существует и на Сицилии. Ну, да ладно, не знаю, как вы, господа, а я решил пройтись перед завтраком.

Шеффер с Крыжановским пожелали присоединиться к коллеге, и вся троица отправилась совершать моцион.

Утро действительно выдалось чудесным, однако его изрядно портил по-поросячьи визгливый голос Унгефуха, громко считающий по-немецки. Оказалось, что он, а также Фриц, Карл, Эдмонд и Вилли с неподдельным усердием делают утреннюю физическую зарядку. Белёсые рыбьи тела обнажённых до пояса эсесовцев дёргались в каком-то подобии религиозного экстаза, что производило весьма отталкивающее впечатление.

– Надеюсь, на завтрак нам не подадут рыбу? – заметил Герман.

Краузе неопределённо передёрнул плечами, зато Шеффер отлично понял шутку и ухмыльнулся:

– Очень может быть, что как раз рыбу и подадут – бенгальцы её очень любят. Впрочем, сейчас узнаем – если не ошибаюсь, это удар гонга, созывающий к завтраку.

Действительно, в прозрачном горном воздухе повис чистый мелодичный звук.

К радости Крыжановского, рыбы в гостиничном меню не оказалось – все блюда представляли собой смесь риса, фасоли, гороха и пряностей. Названия зависели лишь от пропорций названных ингредиентов.

Господин Каранихи охотно объяснил причину подобного кулинарного постоянства:

– Таким способом хозяин гостиницы выказывает гостям особое уважение, потчуя их исключительно пищей браминов[75].

– Мы – арийцы, а значит, в расовом отношении стоим выше каких-то там индусов, поклоняющихся коровам! – подал голос Сигрид Унгефух. – Пусть они сами, подобно коровам, едят траву. А мне нужна человеческая пища, и священная говядина подошла бы в самый раз!

С этими словами гауптшарфюрер возмущённо оттолкнул от себя тарелку.

– Не порите ерунды, Унгефух! – возразил Крыжановский. – Мы с вами находимся в исторической области расселения древних ариев. Собственно, само слово «арий» перешло в немецкий язык как раз из санскрита[76]. Более того, научно доказано, что три высшие индийские касты, а именно брамины, кшатрии[77] и вайшьи принадлежат именно к арийской расе. О, смотрю, вы так побагровели, что вот-вот выйдете из себя. Честно говоря, меня удивляет подобная невыдержанность у человека, считающего себя арийцем.

В какой-то момент Унгефух попытался вскочить на ноги, но последняя фраза Германа буквально пригвоздила его к месту. Бросив обеспокоенный взгляд туда, где сидели Карл, Эдмонд, Фриц и Вилли – мол, как подчинённые восприняли его унижение – гауптшарфюрер перевёл взгляд на обидчика и попытался затеять «игру в гляделки». Тщетно! Герман и не посмотрел в его сторону – изящным жестом, перенятым в той – прошлой – жизни у товарища Наумова, он отёр рот салфеткой, небрежно бросил её на тарелку, после чего встал из-за стола и вышел вон.

– Полагаю, завтрак можно считать оконченным! – повелительным тоном объявил Шеффер. – Пора перейти к делам, через четверть часа жду всех у себя.

Эти слова удачно разрядили обстановку, что подтверждало репутацию Эрнста Шеффера как безупречного руководителя экспедиции, а равно и репутацию назначившего его на этот пост доктора Гильшера как человека, который никогда не ошибается в людях.

В скором времени все участники экспедиции, обступив стол с разложенной на нём дорожной картой, горячо обсуждали предстоящий путь, полагая самой насущной задачей проложить маршрут таким образом, чтобы минимизировать контакты с британскими властями, от каковых, вне всякого сомнения, следовало ожидать каких угодно гадостей. Иллюзий на сей счёт ни у кого не возникало – ещё в Калькутте Герман весьма красочно расписал инцидент с мистером Голдом, имевший место в опиумной курильне.

– Первым делом нужно озаботиться транспортом, – рубил воздух ладонью Шеффер. – На яках все равно придется идти, но чем позже на них пересядем, тем лучше. Где взять автомобиль?

– На станции! – подсказал один из эсесовцев – кажется, это был Вилли.

Шеффер скривился.

– На рынке – ведь как-то же они привозят товары?! – предложил Бруно Беггер.

Та же реакция.

– Чайные плантации! – вскричал Крыжановский.

И, уже собравшееся в презрительную гримасу лицо оберштурмфюрера разгладилось.

– Умница, Герман! – возликовал он. – У меня чётко отложилось в памяти, что всё здешнее чайное дело находится в руках какой-то семьи – то ли англичан, то ли французов, не помню. Вот у них-то наверняка найдется грузовик.

Отправляться на поиски грузовика решили вдвоём – Шеффер и Крыжановский, у остальных не доставало знания языков, да и опыта вести переговоры.

На сонно завозившемся с утра рынке вызнали у местного населения про хозяина чайных плантаций. Тот жил рядом с почтовой станцией, в трёх кварталах от базара. Не откладывая в долгий ящик, начальник экспедиции в свойственной ему стремительной манере припустил вверх по склону, без слов побуждая следовать за собой.

Вот и старательно описанный доброхотами дом чайного владетеля – роскошный колониальный особняк с двумя каменными львами у входа, между которыми на крыльце обосновался чумазый мальчонка, в одиночестве игравший в камешки – высоко подбрасывал их вверх и ловко ловил.

– Саиб Дауни, к вам гости! – крикнул мальчишка, едва завидев незнакомцев. Затем перепрыгнул через деревянные перила и стремглав кинулся прочь со двора.

Переглянувшись, Шеффер с Крыжановским вошли в затененный прямоугольник двери и оказались в большом помещении с белёными стенами. Крышу держала толстая колонна, увешанная гирляндами трав и цветов. Из обстановки первым делом бросались в глаза резная этажерка тёмного дерева, несколько полок с книгами да портрет какого-то усача на стене.

Впрочем, присутствует ещё одна деталь: в правой – затемнённой – половине комнаты в глубоком кресле-качалке сидит хозяин дома – человек средних лет с уставшим лицом и длинными кистями рук. Остальную часть тела скрывает цветастая тряпка.

Завидев пришедших, человек потянулся к столику у ног, щелкнул переключателем. В газовой горелке под блестящим крохотным чайником хрюкнуло пламя. Приметные вытянутые ладони подхватили со столика песочные часы, ловко перевернули и поставили на место.

– Меня зовут Питер Дауни, – заговорил человек по-английски. – Но, скорее всего, вы и так знаете это имя – назвать его мог любой житель городка, да и малолетний Махавир только что ко мне обращался. А кто вы, господа?

Шеффер отрекомендовался сам и представил спутника.

– Очень приятно, чем обязан столь раннему визиту? – продолжил хозяин дома, поведя рукой в сторону длинной и низкой лавки у стены.

– Дружественный визит европейцев, оказавшихся далеко от родины! – усаживаясь, пояснил Шеффер.

– Да будет вам, джентльмены, – засмеялся Дауни. – Какая в наше время может быть дружба у Германии с Англией?! Предлагаю опустить положенные случаю любезности – мы ведь не в Европе, и перейти непосредственно к делу, ради которого пришли.

В комнату вошла индианка в бордовом сари, неся поднос с чашками и десертами. В воздухе повис чудесный запах восточных сладостей.

– Грузовик, мистер Дауни, нам нужен один из тех грузовиков, что вы используете на плантации, – без обиняков заявил Шеффер. – Мы хорошо заплатим.

Хозяин дома удивлённо вздёрнул брови – он, конечно, сам предложил прямой разговор, но к тому, что немецкая прямота настолько отлична от английской, оказался явно не готов.

Вместо ответа англичанин снял чайник с огня с чопорнейшей миной – из разряда тех, что умеют напускать на себя лишь выходцы с Альбиона.

– Не откажите в удовольствии…

Чай был разлит по чашкам. Герман отметил, что посуда, салфетки и даже чехольчик для чайника подобраны в тон – всё белое с синим.

– Наш чай подают в первом классе «Куин Мэри» – этим можно гордиться, не правда ли?

– О, конечно! – воскликнул Шеффер. – Шикарный лайнер, мне доводилось добираться на нем до Нью-Йорка. На борт, кстати говоря, я садился в Британии, в Саутгемптоне. Великолепный круиз, вероятно, лучший из тех, что выпали на мою долю.

Англичанин подался вперед.

– И как вам показался чай, – заметно волнуясь, спросил он. – Вы помните… Вы случайно не помните?…

– О, конечно! – повторно вскричал Шеффер. – Словно вчера сошел на берег! Отличнейший, отменный вкус!

На лице Эрнста Шеффера явственно проступили красные пятна, и Герман отчётливо понял – руководитель экспедиции попросту врёт как сивый мерин – не был он ни в каком круизе на «Куин Мэри», и чая с плантации Дауни прежде не пивал. Но что такое – маленькая ложь в сравнении с той великой мечтой, ради которой затеяна их экспедиция!

– Однако тот чай был совершенно иного свойства, – между тем, деланно изумился Шеффер. Как оказалось, он попал «в яблочко».

– Вы совершенно правы, – обрадовался плантатор. – Вы пьёте раннюю флешь, а на «Куин Мэри» поставляется осенняя флешь[78].

Далее чайный плантатор пустился в долгие рассуждения о качестве чаев, способах их хранения и прочее, и прочее. Говорил он столь проникновенно, что к концу монолога напиток в чашке уже казался Герману не чаем, а драгоценным расплавленным рубином.

Наконец гостеприимный хозяин дошёл до кульминации и вскричал:

– Что есть чай?!

– Напиток жизни! – искренне провозгласил молчавший доселе Герман, которому вспомнился совсем другой чай, пусть не столь изысканный, как этот, зато действительно однажды сохранивший ему жизнь – тот чай, что разбудил в поезде, аккурат перед ночным визитом сэра Бэзила Пэндлтона.

– Да-да, именно так, напиток жизни! – радостно подхватил симпатичный соотечественник кошмарного убийцы. – Мы, британцы, иногда шутим: «Англию проще представить без королевы, чем без чая», но того, что и в Германии встречаются столь тонкие ценители нашего национального напитка, честно говоря, не ожидал. Потому очень рад знакомству, джентльмены, очень рад! Знаете, пожалуй, я дам вам грузовик. Время белых людей в этой стране подходит к концу. Чёрная языческая орда просыпается, и я боюсь, как бы не пришлось сворачивать отцовское предприятие.

Дауни уважительно поклонился портрету на стене и продолжил:

– Так оставим же вражду правительствам – они находятся далеко и плохо разбираются в делах колоний. А я скажу так: в этих диких местах белые люди просто обязаны держаться друг друга и помогать во всём, иначе чёрная орда сметёт нас как горная лавина.

Британец вздохнул:

– Не хотите ли еще чаю, джентльмены?

Чашки наполнились и снова опустели, после чего хозяин дома перешёл к делам.

– Итак, мне необходимо знать, сколько вас, куда направляетесь и каков багаж. Полагаю, вы не станете секретничать – ведь должен же я подобрать подходящую машину и снабдить её необходимым количеством бензина?

Секретничать действительно не имело смысла, даже если Дауни работает на английскую разведку. Ведь ещё по прошлым экспедициям Шеффер усвоил опыт: Интеллидженс сервис обладает достаточно совершенной системой слежения, чтобы на большей части восточных территорий Британской империи не упускать чужаков из поля зрения. А в местах, куда англичане не в силах дотянуться, и куда, собственно, направляется экспедиция, грузовик уже будет без надобности – он там и метра не проедет.

Вот почему Дауни получил всю интересующую его информацию. Цену же за наём грузовика чайный плантатор запросил божескую.

Расстались практически друзьями, при полном взаимном удовлетворении, и только после торжественного обещания Шеффера на обратном пути вновь заглянуть к Дауни. Провожая гостей, радушный хозяин вышел на крыльцо и долго махал им вслед рукой.

Когда вышли со двора, Эрнст Шеффер толкнул Германа локтем, подмигнул и с нескрываемым удовольствием заявил:

– Заметил, как я обвёл вокруг пальца эту чопорную британскую свинью?! Хочешь – верь, хочешь – нет, но мне никогда прежде не доводилось ступать на борт их ржавого корыта «Куин Мэри», и чай я не люблю – предпочитаю кофе. А ты тоже хорош, это же надо – «напиток жизни»! Вот оно – превосходство германского ума!

Дождавшись, когда немецкие визитёры скроются из виду, мистер Дауни вернулся в дом и поднял трубку телефона. Набрав номер и поздоровавшись с собеседником, он сказал:

– Только представьте, насколько тупы эти швабские свиньи! Не придумали ничего лучше, как заявиться ко мне в дом. Что? Нет, это не шутка! Эрнст Шеффер и этот ваш Герман только что были у меня и выпрашивали грузовик. Что? Конечно, дал, а они на радостях выложили всю необходимую информацию. Да-да, знаю: экспедиция держит путь на Самаду. Что? Я же говорю – тупые швабские свиньи! Понял! Всё понял, шофёр получит соответствующие инструкции…

Трубка легла на рычаг, при этом телефон противно звякнул. Лицо Питера Дауни лучилось нескрываемым удовольствием.


Глава 4 Помощь Обезьяньего Бога

2 мая 1939 года. Королевство Сикким. Поворот на Нату-ла, 52 км от города Гангток. Пограничная застава английских колониальных войск.


Случается, мысли произвольно вертятся в голове, не находя точки опоры. В этот момент человек не может не то что перевернуть Землю, но и спуститься на нее без ущерба для невольного страдальца – туловища.

Бруно Беггер вывалился из кузова красиво. Со смачным шлепком и воспоследовавшим злым гудением идущего на посадку Мессершмидта. Английские солдаты обидно захохотали.

Вилли помог антропологу подняться. Взгляды на солдат оба кидали самые недружелюбные.

Из кабины грузовика выпорхнула Ева. Фройляйн Шмаймюллер крутанулась на месте, придирчиво наморщив лобик, оправила штанины комбинезона, точно складки шелкового платьица. Мельком глянула вокруг и улыбнулась.

Солдаты встретили её появление восхищённым, но совершенно неприличным свистом. Впрочем, подошедший английский офицер со знаками различия капитана поспешил исправить впечатление от манер его соотечественников, пригласив путешественников на неизменную чашку чая.

Крыжановский со всеми не пошёл – остался маячить у дверей строения, так как в последнее время совершенно пресытился как чаепитиями, так и обществом британцев.

«Что-то слишком гладко проходит наше предприятие, – думал профессор. – Без эксцессов проходит. Если позабыть о мёртвом Пендлтоне и вполне пока живом Голде, можно бы и успокоиться, и даже поверить в английскую приветливость».

Чьё-то осторожное прикосновение вернуло профессора на землю, изрядно возвышенную в сравнении с низинной Европой, но все равно безмерно далекую от синих небес. Причиной беспокойства оказался господин Каранихи. Индус в задумчивости рассматривал лицо профессора, причем на этот раз не прятал глаз в заискивающем поклоне, как это он обычно делал ранее.

– Вы знаете, что такое медитация, ученейший из виденных мною европейцев? – задал вопрос Каранихи, а Герман усмехнулся: ловкач ни на йоту не умалил достоинства индийских и тибетских ученых – только европейских.

Крыжановский ответил утвердительно.

– Тогда вы знаете, что медитацией может зваться всё, что угодно. Например, когда вы выбираете фрукт на базаре – вы медитируете. Или когда слушаете музыку. Просто тогда вы не ухόдите далеко. Но лучше всего для медитации – смотреть на горные вершины…

Из здания поста, не прерывая разговора, появились Шеффер и английский капитан.

Каранихи вздохнул:

– Жаль, что саибы не смогут сполна насладиться видами Гималаев…

– Как это – не смогут? – машинально спросил Герман. – А куда же мы едем?

– В начале весны над «Стеной Азии» встает туман, – пояснил Каранихи. – Да такой, что не спадает до середины осени. Китайцы в эту пору зовут Гималаи «Облачное море».

– Красиво, – сказала подошедшая Ева. – Восточные души, ах, как тонко вы чувствуете!

Тем временем беседа руководителя немецкой экспедиции с британским офицером начала приобретать эмоциональный характер – в воздух взметнулись руки, энергичной жестикуляцией электризуя воздух.

– Может, вы еще отправите нарочного к вице-королю? – громко воскликнул по-английски Шеффер.

– А что? – невозмутимо ответил капитан. – Прекрасная мысль, лорд Линлитгоу как никто другой разбирается в международной обстановке.

– Но, послушайте, – взмолился Шеффер. – Это научная экспедиция, и мы все сугубо гражданские лица, не представляющие угрозы интересам Великобритании.

– Вот как? – англичанин с сомнением покосился на Сигрида Унгефуха, который в этот самый момент появился на пороге. – Дайте подумать.

Капитан вёл себя вполне естественно для обычного пограничного чиновника. На секунду у слушающего диалог Германа даже возникло ощущение, что экспедиции каким-то образом удалось выскользнуть из-под плотной опеки Интеллидженс сервис, но он тут же отогнал эту мысль как наивную.

– Решим так, – окончил размышлять офицер. – Поскольку вы – лица гражданские, значит, нуждаетесь в защите – горы, знаете ли, представляют определённую опасность – а потому с вами пойдёт джамадар[79].

Шеффер облегчённо вздохнул и согласился – видимо, посчитал приставного шпика малой ценой за позволение продолжать путь.

Джамадар оказался темнолицым человеком средних лет с серьгой в ухе, вооружённым длинной винтовкой «ли-энфилд». Он без всякой охоты воспринял поручение начальника, но, делать нечего – кряхтя, полез в кузов.

Шеффер собрался последовать примеру индуса и уже прыгнул на борт, собираясь подтянуться и влезть, но снизу позвала Ева:

– Эрнст, сядьте в кабину, я хочу в кузов, оттуда можно лучше любоваться прославленными Гималаями: кажется, они, вопреки заверениям господина Каранихи, сегодня прекрасны.

Ева, не воспользовавшись протянутыми мужскими руками, взлетела в кузов. Шеффер хлопнул дверью кабины, и грузовик покатил прочь.

Скоро дорога стала ужасной: машина, словно живая, рычала на ухабах и испуганно вскрикивала, повисая одним колесом над пропастью. Естественно, перечисленное отнюдь не прибавляло скорости и потому от экспедиции не отставало привязавшееся у британского поста стадо бородатых обезьян. Глядя на них, Герман вспомнил, что тибетцы, задолго до сэра Чарльза Дарвина, приметили сходство человека и приматов и полагают, будто сами они произошли от союза богини и обезьяны, при этом, правда, европейцев считают родственниками птиц. Справедливо. По крайней мере, глядя на распахнутые долины позади, Крыжановский чувствует себя гордым повелителем небес – орлом. А дорога ведет их все выше и выше.

Чернолицый джамадар вытягивает руку вперед и кричит – Нату-ла!

Впрочем, и без него видно, как теряется меж далекими вершинами узкая грунтовая дорога. Скалы вокруг монументальны. При взгляде на них представляются глубокие корни, иззмеившие земные недра. В громоздких силуэтах гор проступают образы древних скандинавских героев. Местная природа настраивает на эпичность.

Каранихи, с его тонкой восточной натурой, пустился в долгий интересный сказ о здешних богах. Слушают даже эсесовцы.

Словно стараясь лишить путников радости, сопровождающий индус-полицейский повернул к ним раздраженную физиономию и заворчал.

– Что говорит наш цыган? – поинтересовался Краузе.

Каранихи не стал переводить, сделав вид, что не слышит, продолжил увлекательное повествование.

– Джамадар говорит, что тридцать лет назад тут проходили англичане, – вздохнув, сказал Герман. – Зашли в Тибет, вволю пограбили, понасиловали и вернулись.

– А зачем? – глупо спросил Краузе, даже Беггер хмыкнул.

Герман пожал плечами, но ничего не ответил. Новая история Тибета, так уж вышло, кроме того, что мало его занимала, ещё была крайне путана и туманна. И Китай, и царская Россия, и Англия – все они в свое время прощупывали на прочность Тибет – отсталую высокогорную страну с бессильной почвой и бедными недрами.

За автомобилем по-прежнему неотступно следовала стайка несуразных обезьян. Фройляйн Ева развлекалась тем, что кидала им из собственного рюкзака сухари. Рядом возмущался Бруно Беггер, уговаривая девушку не растрачивать зря припасы и не привлекать надоедливых животных. Из его причитаний следовало, что германская антропология отрицает эволюционную гипотезу Дарвина. В качестве основного аргумента учёный приводил утверждение Адольфа Гитлера о том, что немцы происходят не от обезьян, а сразу от древних греков. Фройляйн, впрочем, нисколько не прислушивалась к столь весомым доводам, а продолжала скармливать животным высушенный хлеб. Более того, когда собственный запас кончился, она обратилась за дополнительной порцией к Крыжановскому.

– Ну вот, – грустно сказал Каранихи. – Теперь они будут идти за нами до самого перевала, а ночью начнут мерзнуть, но не успеют вернуться, и…

– Мы возьмем их в кузов, дорогой господин Каранихи! – сообщила Ева, самозабвенно продолжая уничтожать провиант.

– Всеблагая Кали наделила мем-саиб божественным откровением, не иначе! – поразился переводчик.

Ева весело посмотрела на него и продолжила занятие.

Индус представлял собой забавное зрелище – судя по всему, он предался размышлениям. Нахмуренные брови и сжатые губы, слившиеся по цвету с бронзовым лицом, выдавали движение мысли.

– Саибы знают, что, кроме обезьян, в Гималаях живёт множество других диких племен[80]?

Саибы знали, правда, не все. Краузе и Беггер заинтересовались, а Унгефух со товарищи слишком увлеклись собственными разговорами, чтоб расслышать вопрос.

– О, господин Каранихи, расскажите, кто здесь живет? – возликовала Ева, разом выкинув обезьянам последние сухари. – Это чрезвычайно интересно и познавательно! Мы ведь вступаем в места, мало затронутые цивилизацией.

– Ева, прошу вас надеть тёплую куртку, – вмешался Крыжановский. – Холодает. Я же обещаю добавить что-нибудь от себя к славным историям господина Каранихи.

Прекрасная ассистентка не возражала, но не преминула заметить, что куртка ее полнит.

– Красивейшая лилия священной рощи Нидху, что прославлена юным Шри Кришной, совершенно права, – торжественно возвестил Каранихи и тут же в очередной раз поплатился за цветистость речи.

– Ах, вот как! – вскричала Ева, и многих трудов стоило проводнику объяснить, что имел он в виду замечание фройляйн о диких нравах, а не полнящую ее куртку, которая совсем и не полнит мем-саиб, напротив. Если бы эта куртка была на Солнце, когда демон Раху задумал его пожрать, то означенный демон отказался бы от сей неблагодарной затеи, дабы не лишать мир превосходнейшей…

В общем, увещевания Каранихи умилостивили фройляйн Шмаймюллер и увлекательный сказ плавно потек из уст проводника, пожирая время пути как злой Раху дивное Солнце. Переводчик рассказывал про племена бхил и сонтхалы, что обитают в средней Индии и про тибетские племена с их братскими клятвами и кровной враждой.

– …Но эти племена, называющие себя «свирепыми псами» и разъезжающие на лошадях без седел, живут на северо-востоке отсюда, их мы встретить не должны, – заверил Каранихи. – Пусть мем-саиб не беспокоится.

Надвигались сумерки. Открытое пространство кончилось, начались неглубокие ущелья, жадно заглатывающие и неохотно выпускающие грузовик с экспедицией. Автомобиль перемалывал колесами гальку, вилял задом как портовая шлюха, огибая частые завалы.

– В окрестностях нет враждебного населения, – гнул своё Каранихи. – Лакри и хамалы промышляют собирательством как и тысячи лет назад, а бадмаши – охотой.

– Охотой, говорите, – заговорил Бруно Беггер. – А откуда же они берут пули и порох?

– Ну, во-первых, не такая уж тут глушь, как могли решить ученейшие мужи, – отвечал Каранихи, – а во-вторых, бадмаши не нуждаются ни в порохе, ни в пулях. Во всем Сиккиме до сих пор ружьям предпочитают лук со стрелами.

– Это же глупость! – вознегодовал Беггер.

– Дикари! – хрюкнул Унгефух радостно, словно всю жизнь мечтал в этом убедиться.

Молчавший доселе джамадар заговорил. Прежде он просто бурчал себе под нос, теперь же явно намеревался затеять беседу.

– О, стрела лучше пули! – сказал индус на сумасшедшем английском. – Стрела кричит в полете, а пуля – при вылете!

Взвыл ветер над головами.

Что-то такое было в словах меднокожего человека, что-то стрельнувшее в сознании молнией родовой памяти и напомнившее людям времена, затерянные в глубине веков, когда верхом блаженства был горячий ужин и сон за надежными стенами пещеры.

Когда тьма пришла в горы, Шеффер решил дальше не ехать, а сделать привал. Не медля, он подошёл к джамадару и, не делая секрета, предложил отстать от экспедиции за определенное вознаграждение.

– Не могу, саиб, прости, саиб, правда, не могу, – заверил индус, переняв манеру говорить у господина Каранихи. – Если прознает хавалдар, не станет мне больше жизни. Придется ехать в другой город и запрягаться в джампан[81]. А знает ли саиб, что у меня старуха-мать, жена с двумя девчонками и бхаи-ласкар[82], подаривший чужой Королеве две своих ноги – всё это везти в другой город, саиб?

Оберштурмфюрер поморщился с досады, но настаивать не стал. Лишь только сели ужинать, осмелевшие и обнаглевшие друзья фройляйн Евы – бородатые обезьяны – пошли на приступ. Путешественникам пришлось не на шутку воевать с дикими тварями, что подкрадывались со спины и норовили утащить кусок пожирнее. Господину Каранихи везло меньше всех: на его территории отряд противника трижды одерживал верх, и в результате переводчик лишился большей части ужина.

Всю ночь Унгефух, Карл, Фриц, Вилли, Эдмонд и джамадар по очереди несли караул. Лишь только рассвело, двинулись в дорогу. Навстречу потянулась гряда серебряных пиков. Люди молчали. Обезьяны-бородачи неотступно брели следом, причем, торопиться им не приходилось – дорога становилась все хуже и хуже, грузовик еле полз.

Внезапно Еве пришла в голову новая проказа. Она подскочила, сорвала с головы джамадара полицейскую фуражку и надела её на слабо упирающегося Бруно Беггера. Унгефух и его люди покатились со смеху. Каранихи смотрел сочувствующе, а владелец головного убора проявил редкостное хладнокровие – он просто отвернулся и уставился на дорогу.

Из-за поворота выплыло крохотное глинобитное строение, по всем признакам никогда не служившее жильём человеку – его попросту бросили, недостроив. Неподалёку замерла троица местных жителей – видимо, их привлёк шум мотора.

– Бадмаши, живущие на скалах, – сказал Каранихи негромко. – Говорят, к их селениям нет троп. Но что они делают тут, внизу?

Чумазые бадмаши провожали грузовик внимательными взглядами. Взглядами жуткими, будто оценивающими, сколько можно выручить за имущество экспедиции на базаре в Гангтоке. По крайней мере, так показалось Герману.

– К ним нет троп, – продолжал Каранихи. – Потому что им самим тропы не нужны, а чужакам наверху не рады. Пусть саибы расчехлят оружие.

– Вот те на! – заблеял Беггер. – Ты же говорил, здешние племена хоть и дики, но не агрессивны.

– Не агрессивны, – кивнул проводник. – И европейцы не агрессивны. И тигры не агрессивны. И Шива, великий разрушитель, не питает к разрушаемому зла. Достаньте оружие, саибы.

Карл, Эдмонд и Фриц положили на колени пистолеты-пулеметы Бергмана, а Вилли спешно завозился с похожим на хобот слона ручным пулемётом МГ-34. Унгефух раскрыл кобуру с «вальтером». Незаметно и Герман опустил руку в карман пиджака, нащупывая трофейный «парабеллум».

В повисшей тишине финальная фраза господина Каранихи прозвучала особенно зловеще:

– Говорят, бадмаши умеют ходить по отвесным скалам…

Краем глаза Крыжановский заметил, как в кабине Шеффер «прилип» к боковому стеклу.

Устав плестись позади, стали забегать вперед молодые рыжие обезьянки. Они останавливались по бокам машины и, будто копируя европейцев, с комичной подозрительностью рассматривали троицу дикарей. Между тем, три человека начали оживленную дискуссию – они что-то вырывали друг у друга из рук и ругались. Наконец самый рослый каменными тычками убедил двух прочих и завладел оспариваемой вещью.

У недостроенного здания дорога перестала быть таковой – она могла именоваться как угодно, но только не дорогой. Ничего больше не роднило ее с древними римскими трактами или автобанами Рейха, потому что на них не встретить россыпей булыжников размером с голову яка. Справа пропасть, а слева хижина с подозрительными аборигенами – грузовик начал останавливаться.

В руках рослого бадмаши что-то блеснуло; Крыжановский узнал зажигалку, но не успел удивиться наличию сего артефакта у дикаря – нечто более важное привлекло внимание профессора: бадмаши зажигал фитиль динамитной шашки.

Время разлилось по горам жарящимся салом. Будто в кинопроекторе с заедающей плёнкой, Герман видит, как задымил фитиль, как смертоносная штука летит под колеса грузовика… И, как следующие от поста англичан бородатые обезьяны молниеносно бросаются к динамитной шашке и, выдирая из лап друг у друга, несутся к хижине. Быстро определив, что добыча несъедобна, они гневно швыряют её под ноги обманщикам-бадмаши.

– Гони, сукин сын! – орёт в кабине Шеффер. Грузовик, сильно дёрнувшись, горной антилопой несётся вперёд. Двигатель ревёт так, будто сейчас вырвется из-под капота и покатится по дороге.

Позади тяжело ухает взрыв, породив с десяток оползней.

– Хануман идёт! – тонко кричит господин Каранихи. – Мем-саиб призвала на помощь самого Ханумана[83]!

– Хануман! – вторит темнолицый джамадар.

Автомобиль невредимым пролетает поворот, при этом одно колесо загребает воздух над пропастью. Увы, радость джамадара преждевременна – впереди взрывается ещё одна шашка, и гигантские каменные глыбы скатываются на дорогу, перекрывая её. Ловушка, поставленная по всем правилам горной войны захлопнулась, не оставив сомнений: экспедицию ждали. Не нужно быть великим тактиком, дабы понять, что должно происходить дальше. Еще Ганнибал запирал врагов в ущелье и скидывал им на головы валуны. Только в веке двадцатом сверху следует ожидать не камней, а металла.

– Дакайт! – вопит джамадар, вставая во весь рост. Тут же в его правом боку лопается здоровый кровяной пузырь, и индус с воплем валится на капот не успевшего остановиться грузовика. Отдалённый звук выстрела, а равно и предсмертный крик тонут в пронзительном взвизге тормозов.

Из кабины доносится короткая возня, а вслед за ней сухой пистолетный выстрел, не оставивший сомнений относительно участи шофёра вероломного мистера Дауни. Появившийся вслед за тем Эрнст Шеффер с «вальтером» в руке более не похож ни на пирата-романтика, ни на учёного-натуралиста, ни на заискивающего ученика доктора Гильшера. Теперь это только оберштурмфюрер СС – представитель воинственной германской нации.

– Вон из машины! – коротко командует он. – Унгефух, винтовку!

Гауптшарфюрер бросает Шефферу «маузер» и следом выталкивает из кузова замешкавшихся Беггера и Краузе.

Грузовик стоит, накренившись – левый борт высоко задран. Герман подхватывает Еву на руки, прыгает на землю и укрывается за бортом, позади них зияет пропасть. Рядом сваливается и приседает шумно дышащий господин Каранихи.

Сверху ударяет град стрел. Крыжановский сначала не верит глазам, но, оказывается, это действительно стрелы. Прав был господин Каранихи – местным жителям порох и пули в диковинку.

– Это не англичане! – кричит Герман. – Это местные!

– Как бы не так! – отзывается Шеффер, остервенело дергая затвор винтовки. – Просто британский лев постарел и оттого разлюбил биться лицом к лицу. В наше время этот лев осторожничает, посылая на смерть своих прислужников. Оно нам на руку – не сомневаюсь, что дикарям надавали оружия на дивизию, а они по дурости пуляют стрелками! Унгефух, чего вы там возитесь?!

Могучий эсесовец поднимается в полный рост. В руках – отнятый у подчинённого МГ-34. Хобот пулемёта задирается вверх и начинает поливать огнём склоны. На лице Унгефуха расплывается счастливая улыбка. Рядом встают Эдмонд, Карл, Фриц и Вилли. Их пистолеты-пулемёты великолепно аккомпанируют пению МГ-34.

– Уходим! Все к завалу! – кричит Шеффер.

Беггера, Краузе и Каранихи подгонять не нужно – троица, пригнувшись, бросается к каменному завалу и исчезает за ним. Герман на секунду останавливается, чтобы подхватить винтовку убитого джамадара и, крепко держа за руку Еву, бежит вслед за остальными.

Шеффер и эсесовцы, отстреливаясь, медленно отступают. Вскоре все участники экспедиции оказываются укрытыми за валунами.

– Внимание! Сейчас могут полететь динамитные шашки. Обезьяны показали нам, как с ними обращаться – хватаем и отбрасываем подальше. Всем понятно? – Эрнст Шеффер обводит коллег испытывающим взглядом, словно выискивая неспособных к освоению обезьяньей науки. Однако наверху всё тихо, бадмаши явно не спешат атаковать.

Немного переведя дух, Герман осмотрелся по сторонам и пришёл к неутешительному выводу: экспедиции деваться некуда – впереди и сзади хорошо простреливаемая тропа, справа – пропасть, а слева скала с притаившимся на вершине коварным врагом. Но зато рядом нуждающаяся в защите красавица и в руках оружие, значит, нет права на отчаяние. Он осмотрел винтовку, вынул обойму – все десять патронов оказались на месте – и стал разглядывать склоны через прицел.

Профессору вспомнилось, с каким раздражением он некогда воспринимал учения по гражданской обороне, когда их всей кафедрой вывозили на стрельбище ОСОАВИАХИМа[84]. Полученные навыки оказались как нельзя кстати. «Ворошиловским стрелком», правда, стать не довелось, но первичные навыки обращения со стрелковым оружием имеются.

Сверху ударяют многочисленные выстрелы. Герман и остальные стреляют в ответ. Неизвестно, удаётся ли поразить врага, но в их собственных рядах – снова потери: Вилли ранен – его левая штанина окрасилась багряным, еще одна пуля, по-видимому, попала в бок. Приглядываться некогда, Герман продолжает вести огонь. А вот и ожидаемый динамит – к счастью, шашка падает вдалеке от их укрытия. Взрыв порождает массу летящих каменных осколков, но никого не ранит. Вторая шашка падает точнее…, молодец, Краузе, не растерялся, выбросил смертоносный брусок в пропасть.

Уши словно заложены ватой, но сквозь глухоту доносятся гневные английские окрики.

– Все-таки, хозяева здесь, – рычит Шеффер. – Подлый язык! Худший на свете! Ничего, придёт время, заставим их учить немецкий!

– Зато англичане – истинные джентльмены, – рассудительно заявляет Ева. – Никогда не бранятся, а прежде чем убить, обязательно напоят вас чаем.

Герман не успевает поразиться выдержанности и чувству юмора девушки, проявленным в столь драматический момент, так как краем глаза замечает динамитную шашку, шлепнувшуюся прямо у ног Унгефуха. Тот самозабвенно строчит из пулемёта, ничего вокруг себя не видя, и не слыша.

Рука Крыжановского отбрасывает шашку раньше, чем появилась мысль сделать это. Взрыв гремит глубоко внизу, порождая многократное эхо. Оглянувшись, Герман ловит на себе странный взгляд Шеффера. «А ведь он также успевал, как и я! – промелькнула в гудящей голове поразительной отчётливости мысль. – Он тоже мог отбросить эту треклятую штуковину, но не шевельнулся!»

Гауптшарфюрер Унгефух смотрит на профессора – в светлых глазах ни капли благодарности, ни грана дружелюбия, только обычный холод.

«Вот он, настоящий ледяной титан старого Вилигута», – усмехается про себя Герман.

Пулемёт Унгефуха умолкает – закончилась лента.

С противной стороны также прекратилась стрельба, вместо неё послышались крики ужаса, а затем, словно созревшие плоды с дерева, вниз посыпались бадмаши – около двух десятков.

«Кто их так? – поразился Герман. – У нас в этих местах союзников нет, разве что – славные обезьяны-бородачи призвали на помощь своего мифического повелителя Ханумана!»

На вершине скалы появилась и безмолвно застыла маленькая фигурка.

– Приветствуем вас, саиб агпа! – радостно закричал господин Каранихи. – И благодарим за излившийся на нас живительный дождь.

С этими словами индус указал на валяющиеся у подножья изломанные тела мёртвых бадмаши.


Глава 5 Пирамиды Тибета

5 мая 1939 г. Тибет, горная дорога в 315 км от Лхасы. 3908 м над уровнем моря.


С вершины скалы по еле заметной тропке спустился агпа. Спустился не один, а в обществе десятка таких же, как сам, неопрятных монахов. Оружия ни у кого из них видно не было.

– Поверить не могу, – прошептал Шеффер. – Не иначе сами боги внушили тогда, в поезде, мысль приветить этого монаха.

– Да уж, нам встретился весьма непростой человек, – также шепотом ответил Герман. – Посмотри, ведь эти ребята расправились с бадмаши без помощи оружия – голыми руками или колдовством.

Агпа остановился перед Шеффером и насмешливо спросил:

– Желают ли европейские «коллеги» в качестве уплаты за проезд в одном с ними вагоне, принять трупы врагов?

Руководитель экспедиции поспешил рассыпаться в благодарностях, насколько позволяло знание языка.

– Почтенный агпа, – обратился к монаху Крыжановский. – Что сталось с теми европейцами, которые натравили на нас местных жителей?

– Два человека. Они пожелали уйти, и мы не стали мешать, – спокойно ответил монах. – Как я уже говорил, заклинать европейцев – дело трудное.

«Всё-таки, колдовство, – тоскливо подумал Крыжановсий. – Хорошо, что он на нашей стороне, а не наоборот».

– Хорошо, – удовлетворённо кивнул головой монах. – Но осталось вернуть последнюю часть долга и предложить моим «коллегам» пищу, как они сами в поезде предложили пищу нуждающемуся в ней незнакомому человеку. Здесь, неподалеку, деревня, в которой живут друзья, они обрадуются гостям.

– В машине наше оборудование, – забеспокоился Шеффер. – Его нельзя оставить…

– Не нужно переживать – мои люди посторожат, пока вы не вернётесь с вьючными животными, – с этими словами монах обернулся к своим молчаливым спутникам и отдал нужные распоряжения.

«Похоже, Эрнст безоговорочно доверяет монаху, – подумалось Герману. – Не слишком ли он беспечен? Впрочем, кто его убеждал в доброжелательности и неагрессивности тибетских монахов? Я и убеждал. Так-то оно так, но этот агпа – представитель бон-по, что должно насторожить любого».

Профессор поочерёдно оглядел участников экспедиции: настороженность читалась только на лице господина Каранихи, остальные выглядели совершенно расслабленно. А Унгефух даже не озадачился тем, чтобы зарядить в пулемёт новую ленту. Отчасти понять гауптшарфюрера можно – он занят перевязкой раненного Вилли, но ведь опытный же солдат!

Остающиеся подле оборудования монахи одолжили европейцам своих мулов, каковых привели сверху, и экспедиция отправилась вслед за агпой, указующим путь. Вот только куда?

– Куда, собственно, мы приехали? – через час пути этот вопрос прозвучал из уст Бруно Беггера.

– Здесь живут друзья, – повторил прежнее утверждение агпа, остановив мула. – Бадмаши и прочие племена боятся появляться в окрестностях.

Деревенские дома прилепились к окружающим скалам будто ласточкины гнёзда. Хорошо ещё, что жители позаботились об удобстве, выложив на скальных склонах каменные лестницы.

Вышедший поприветствовать пришельцев староста деревни показался мало похожим на азиата. Вытянутое лицо с тонкими губами и близко посаженными глазами явно принадлежало представителю европеоидной расы. Да и волосы не походили на те, что характерны для монголоидов, к примеру, китайцев. Такая шевелюра скорее подошла бы индусу или испанскому баску. К несчастью для тибетца, то же самое заметил и доктор Беггер. Через Каранихи антрополог стал добиваться у старосты разрешения измерить его черепную коробку, а то и сделать слепок. Тибетец вежливо, но решительно отказался, тогда Бруно Беггер стал просить, чтобы ему предоставили возможность измерить черепа других жителей деревни. Но и в этом ему отказали. Антрополог как-то сразу успокоился – у Крыжановского создалось впечатление, что тот даже рад отказу, мол, не хотите, не надо, мне же меньше работы.

Экспедиции выделили просторный дом на краю деревни, у самой реки, прозываемой местными Нанг. Над домом горбилась глиняная стена монастыря, храмовая треугольная башенка скребла близкие небеса. На открытой площадке у самого верха прохаживался монах в длинных пурпурных одеждах с большой деревянной доской на плече. В руке монах держал толстую короткую палку с намотанной на конце тряпкой.

Доска с палкой оказались музыкальным инструментом или чем-то вроде того.

Звуки ударов, отозвавшись эхом в скалах, взлетели в вышину – сиди монах в оркестровой яме, Крыжановский сказал бы, что играют крещендо[85]. Только кто же возьмёт такого в оркестр, если с этой странной доской он заглушил бы всех музыкантов? Гомонящие вдалеке птицы замолкли, притих мычащий в деревне як. Только мерный возрастающий гул несся над горами. Члены экспедиции встали, обратив взоры на «музыкального» монаха.

Агпа остановился на пороге гостевого дома, недовольно буркнул что-то и уже громче сказал:

– Это созыв на диспуты! Если «коллеги» желают поглядеть на них, я могу отвести туда, но позже – сейчас вам греют воду в бадьях.

Первой купальню, что размещалась в отдельной выгородке, естественно, оккупировала фройляйн Шмаймюллер. Остальные принялись обживать дом.

Крыжановского же волновало иное. Но не ставшие уже обыденными игры разведок, замешенные на тотальной бдительности, а почти позабытые из прошлой жизни мечты о сказочном Тибете. Здесь, в богом забытой горной деревушке, пришло отчётливое осознание: сбылось то, к чему всю жизнь столь неистово стремился Александр Васильевич Харченко, и до чего так и не смог дотянуться всей своей жизнью! В дороге думалось о другом, потом была горячка боя, а сейчас, когда монах ударил в деревянный гонг – взяло и пришло: вот он, Тибет!

«Пожалуй, на время следует взять тайм-аут у профессии разведчика и отдаться любимой тибетологии», – решил Герман и настойчиво придержал за рукав агпу-заклинателя:

– Уважаемый, когда можно послушать диспут?

– Чтобы достигнуть вершины пирамиды, путь следует начинать с подножья, – глубокомысленно изрёк монах. – Вначале купальня, затем обед, а тогда уже диспут.

За обедом Герман не оставлял агпу вниманием, с его помощью восполняя пробелы в своём знании доктрины бон.

На стол подали местные яства. Растерянный Бруно Беггер потыкал в тарелку вилкой, извлеченной из складного ножа. На блюде перед антропологом высилась мучная пирамида высотой чуть больше дециметра.

– Это торма, – поспешил с разъяснениями Каранихи. – Пусть уважаемый саиб ест и ничего не боится. Это ритуальное кушанье, саиб-агпа обещал проводить нас в монастырь на диспуты, вероятно, поэтому…

Беггер гукнул, погрузил вилку в бок пирамидки.

– Было дело, меня угощали тормой в форме груди юной апсары[86], – пробормотал Кранихи. – А в форме треугольника, я думал, для изгнания духов…

Беггер, успевший отъесть бок пирамиды, на миг замер, но видно голод превозмог опасение насчёт злых духов, потому он махнул вилкой и насадил на неё кусок теста больше прежнего.

– Радуюсь, что у глубокоуважаемого саиба, не страдающего плохим аппетитом, торма не красного цвета, – продолжил мучить антрополога Каранихи.

– Цвет страсти, – вслух подумал Крыжановский. – Красная торма – нечто вроде приворотного зелья?

– Саиб прав, – довольно кивнул переводчик. – Я счастлив, видя, что глаза мудрого человека не ослеплены мельканием сансары.[87]

Тарелки с мучными пирамидами стояли перед каждым, но ел пока один антрополог.

«Приступим», – подумал Герман, отломил от пирамиды вершину и отправил в рот.

Все последовали примеру, и складные вилки застучали по блюдам. Каранихи ел ячменную кашу, прозываемую местными тсампой, отговорившись то ли праздником, то ли обетом, ибо пирамидки оказались начинены мясом. Меж тем Герман озадачился, откуда местные берут мясо, ведь им запрещается забивать животных, а случайные смерти – штука редкая. На мясо же никто не жалуется – сочное, молодое. Странно…

– Герр Шеффер, – покончив с едой, поднялся Краузе. – Думаю, самое время начать киносъёмку. В дороге расчехлять камеры ради пейзажей я не стал, но сейчас вы не будете против, если..?

– Больше того, – вытирая губы батистовым платком, сказал Шеффер. – Я попрошу дать и мне камеру. Будем снимать с нескольких ракурсов. Это будет первый в мире фильм о таинственном Тибете, посему его должно сработать с наилучшим качеством. С нашим немецким качеством…

…После обеда, выполняя обещание, агпа повёл путешественников в монастырь. Пошли не все: Беггер объявил, что у него больной желудок, Унгефух, с оставшимися на ногах Эдмондом, Фрицем и Вилли, отправились к грузовику за оборудованием, а Вилли, естественно, никуда идти не мог. На ритуалы бон пошли Шеффер, Краузе, Крыжановский, Ева и господин Каранихи.

Войдя в ворота монастыря, агпа молча указал в глубину двора, а сам уселся под высокой аркой, придвинул к себе стоявший рядом жестяной таз и перестал обращать внимание на гостей. Монах потянулся к мешочку на поясе и извлёк глиняный ком. Узловатые пальцы неспешно отщипнули толику и принялись мять, превращая глину в маленькую пирамидку. Пирамидка упала в таз, тут же монах вылепил новую, но лишь для того, чтобы она последовала за первой. Герман знал, что такими пирамидками обычно устилают пещеру, где отшельник собирается долгое время медитировать. Долгое время – это несколько лет. Так говорят…

Монах начал издавать горловые звуки и закатил глаза.

– Всё, его больше нет в нашем мире, – насмешливо сказал Шеффер и, громко топая, двинулся вперёд.

Несмотря на сжимающие монастырь скалы, двор оказался широк. В дальнем его конце на расшитой блестящими нитками подушке восседал старый монах в свободных одеждах и шапке, похожей на треснувший арбуз. От него слева и справа расположились по три монаха – глаза прикрыты, руки покойно лежат на коленях. Спиной к вошедшим, в прославленной позе «лотоса», сидел последний монах в балахоне цвета крови. Таким образом, сидящие образовывали окружность, в центре которой стоял молодой гелонг с почтительно склонённой головой и рассказывал собранию:

– …Долгие годы просвещенный Миларепа[88], по указу своего учителя Марпы, без посторонней помощи строил каменный дом и затем разрушал его, и снова строил – бесконечное число раз...

Каранихи стал вполголоса переводить.

– Также и мы, – продолжал молодой монах. – Собираем из битых кирпичей истину бон.

– Ты ошибаешься, – сказал громко сидящий спиной к европейцам. – Истина бон пришла в мир раньше иных истин. Все человеческие эмоции и поступки подобны хижине Миларепы. Да и сами люди. Они собирают истину из того, что есть под рукой. Потому я, Чётим, надзиратель, решаю – ты, ученик ошибся. И за ошибку понесёшь наказание.

«Похоже, диспут окончен, – с досадой подумал Герман. – Не иначе агпа специально так подстроил, чтобы мы ничего не услышали. Но каков хитрец! Ему бы с другим подобным хитрецом – товарищем Берия подискутировать, интересно бы глянуть – кто кого?»

– Согласны ли учителя? – меж тем вещал назвавшийся Чётимом.

Семь лам медленно закивали.

– Ученик!

Тот поднял голову и кивнул.

Двое монахов увели гелонга в черную глазницу храма.

– Куда его? – вырвалось у Германа.

Оказалось, господин Каранихи знает ответ:

– В библиотеку, во всяком случае, такова традиция. Ученик, проигравший диспут, уходит в библиотеку, где ему предстоит провести ночь за изучением предмета спора.

«Повезло юнцу, проиграй он спор тому же некстати помянутому товарищу Берия, наказание вышло бы несколько строже», – усмехнулся про себя Герман.

Оставшиеся шесть лам намеревались с достоинством удалиться, но не тут то было – дорогу им заступил широко улыбающийся Эрнст Шеффер. Своей позой и тем тоном, которым обратился к уважаемым учителям, он поразительным образом напомнил Фридриха Гильшера: высокомерие и властность с небольшой примесью вкрадчивости. Даже помощь переводчика не потребовалась – начальник экспедиции легко и непринуждённо убедил лам позировать перед камерами. Герман только изумленно открыл рот, в очередной раз поражаясь, насколько разным может быть этот человек. Дальнейшее вообще не поддавалось объяснению: Шеффер взялся распоряжаться как хозяин, то и дело раздражённо покрикивая на монахов, лишь только те делали что-то неверно. Из дверей монастыря выходили ещё монахи, но и они слушались пришельца, которого видели впервые. А Шеффер хотел одного – заснять на плёнку какой-нибудь из мистических ритуалов – неважно, какой, лишь бы оказался зрелищным.

На глаза Герману попался монах, что объявлял «приговор» гелонгу, проигравшему диспут. Как он себя назвал? Чётим, надзиратель. Внимательные черные глаза, сморщенные, будто от обезвоживания, губы, нечесаная копна волос против блестящих бритых голов гелонгов либо длинных кос деревенских жителей.

Чётим заметил взгляд Германа и высунул язык. Далеко не сразу в голове Крыжановского всплыло воспоминание, что таким образом тибетцы отгоняют злых духов. Хотя, глядя на забавную рожу монаха и помятуя, как, иронизируя, развлекался их знакомый агпа, Герман сильно засомневался, что европейский смысл жеста незнаком Чётиму. Но тот, как оказалось, не шутил – тибетцы собирались показать европейцам ритуал изгнания злых духов.

Идея гостям понравилась, особенно фройляйн Еве, каковая еле сдерживалась, чтобы не захлопать в ладоши.

Герман состроил зверскую физиономию и наклонился к девушке:

– Говорят, чтобы повелевать духами, заклинатель заглядывает внутрь себя и извлекает на свет всё злое и порочное, что совершал сам и что видел в мире, в том числе мысли и поступки других людей. В сознании мага они превращаются в демонов-гег и, по воле заклинателя, кидаются на злого духа, словно охотничьи собаки на медведя, и изгоняют его.

– Откуда изгоняют? – спросила Ева.

Герман пожал плечами.

– Отовсюду. Из мира. Мы на Востоке, а здесь ритуал экзорцизма отличен от привычного нам.

Между тем, монахи облачились в принесенные ритуальные костюмы, Шеффер же взялся за Краузе:

– М-да! Оператор ты или выхлопной пшик яка? Делай своё дело, а то я начинаю жалеть, что зачислил тебя в состав экспедиции!

В ответ Краузе молча застрекотал кинокамерой.

– Воистину, – хмыкнул оберштурмфюрер, тоже потянувшись к сумке с кинокамерой.

Ритуал производил впечатление. Герман жадно ловил каждое движение, каждую гримасу монахов-актеров, стараясь постигнуть смысл происходящего, и тут же растолковывал постигнутое любознательной Еве. Девушка крепко держала профессора за руку и ловила каждое его слово.

– Просвещенный лама в поисках истины удалился от людей, – нашёптывал в прекрасное ушко Крыжановский. – И вот сидит он в пещере-келье на крупной гальке без подстилки, не сходя с места, вместо сна медитирует, а вместо еды – читает манускрипты. Однажды идёт мимо старая и очень мудрая женщина, решившая наведаться в пещеру к ламе. Тот, находясь в состоянии медитации, никак не реагирует на появление старухи, а она, воспользовавшись ситуацией, начинает всячески издеваться над медитирующим мудрецом: плюёт ему на голову, пачкает нечистотами одежду и творит прочие мерзости. Лама же никак на это не реагирует. И только в тот момент, когда старуха крадёт очень древний и ценный манускрипт, лама не выдерживает, вскакивает, но в пещере кроме него никого – бабка исчезла, потому что то была дакиня – дух гор, демоница, берегущая знания, схороненные в земле.

Толкуя увиденное, Герман внезапно почувствовал, как сильней забилось сердце – вспомнилась виденная на симпозиуме в Берлине госпожа Шурпанакха, которая точно так же исчезла, несмотря на преклонный возраст и очевидную немощь. Вспомнилась и древняя табличка доктора Гильшера, которую он, Герман, тогда читал.

Представление меж тем шло своим чередом. Герман продолжал комментировать увиденное:

– Понял лама, что это дакиня обернулась старухой, а ещё понял, что не видать ему более ни манускрипта, ни покоя. Не исполнил лама обета, не достиг просветления, читая пыльный свиток. Не достигнет впредь, ибо потерял веру в истинность записанного в манускрипте. Решил лама отыскать злокозненную дакиню и пошел по свету. Долго бродил, пока не застала его как-то в пути ночь. Пришлось заночевать на кладбище. Тогда-то и явилась ему дакиня – вышла из разверстой могилы. Сказала, где искать просветления, и снова исчезла, посмеявшись над ламой. Тот, понятное дело, попытался схватить глумливицу, но не смог. Лама не пошел, куда велели, а двинулся прежним путём, надеясь, всё же, отыскать и поймать дакиню. Долго шел – через долины и перевалы, знойные пески и обледенелые вершины. Пережил лама сто восемь оползней и столько же камнепадов и пришел к тростниковой хижине, где жила глумливая демоница. Не вышла встречать его хозяйка. Вошел лама в хижину, но попал во дворец, подобный дворцу всесильного раджи. Кидались на просвещенного ламу ожившие чучела чудищ, нападала охрана, состоящая из мертвецов. Но прошел лама. И нашел в тронном зале дакиню, сидящую на кресле из слоновьих бивней. Только была она теперь не уродливой старухой, а прекрасной обнажённой девой. Дева посулила ламе просветление и познание Истины. Посулила богатства земные и роскошную жизнь в раю Амитабхи. Не польстился лама, а изнасиловал и убил дакиню. Так мудрый лама обрел просветление. И для этого не понадобился ему древний манускрипт.

Представление окончилось, в монастырской тиши жужжали моторчики кинокамер. Ева смотрела с ужасом. Герман пожал плечами и пояснил:

– Воззрения последователей религии Бон всегда пугают непосвящённых.

– И что, жители деревни, все эти монахи…, наш милый агпа…, все они исповедуют такую ужасную религию?!

Герман кивнул, но тут же поспешил заверить, что девушке нисколько не угрожает участь несчастной дакини. Профессор не обманывал – он действительно был в том уверен. Полностью обосновать уверенность, конечно, не мог, но видел ясно – не стали бы бонцы унижаться перед теми, кого собираются убить. А они унижались.

– Все не так! Концовка смазана! – кричал Шеффер. – Ты, в шапке, иди сюда! А ты, в юбке, ляг там! Не двигайся! Так и лежи! Эй, ты, сапожная набойка, ровнее лежи! Ещё раз покажите финальную сцену с изнасилованием…

Начальник экспедиции говорил по-немецки, но при этом настолько выразительно жестикулировал, что тибетцы его прекрасно понимали.

Крыжановский подошёл к Чётиму, отвесил почтительный поклон и попросил объяснить смысл ритуала.

– Что ты хочешь узнать?

У внушительного вида монаха оказался чудной голос, да и речь звучала столь же необычно. И агпа, и Каранихи предваряли фразы обращением «господин» или «коллега» и фразы строили как можно витиеватее. Этот же лама, будто нарочно, игнорировал обе условности – почти как европеец.

Герман спросил, почему лама из спектакля разъярился на дакиню. Ведь он искал истину, и не имел права являть миру человеческие эмоции.

– Да, ярость не истинна, но если это природное свойство, то оно несет просветление.

– Зачем нужно такое просветление?

Чётим помолчал недолго, но все же ответил:

– Торма из человеческого мяса противоречит истине, но если это служит самоосвобождению, то становится благом.

И еще:

– Треугольная жертвенная яма не истинна, но если человек имеет знание о бесконечности бытия, она – благо.

Герман не успел спросить, что за яма, лама пояснил раньше:

– Яма, в которой сожгли тело язвительной дакини. Ритуалы бон зачастую ошибочны по форме и потому не истинны, но если они служат смущению поклонников ложных доктрин, то это – благо.

Герман испугался, как бы не покраснеть то ли от гнева, то ли от стыда и, поклонившись, двинулся прочь. Через несколько шагов пришлось бороться с желанием оглянуться – явственно представилось, как Чётим смотрит вслед, высунув язык.

А агпа-заклинатель по-прежнему сидел под каменной аркой у ворот. Подсохшие глиняные пирамидки заполняли тазик до верха, и в настоящий момент заклинатель металлической ступкой толок их, перемалывая часовой труд в труху. Совсем как древний поэт-Миларепа.


Глава 6 Глаза-изумруды, внушающие страх

12 мая 1939 г. На подступах к Лхасе, столице Тибета; 3650 м над уровнем моря.


Покидая деревню «друзей», Герман нисколько не сомневался: на пути к Лхасе экспедиция больше не встретит неожиданностей. Такую уверенность давало присутствие чудесного агпы, который выразил желание сопровождать европейских «коллег». Что же касается мотивов маленького монаха, то тут оставалось лишь развести руками – лишь круглый дурак станет верить заверениям про отплату за дармовой проезд до Дарджилинга или про благодарность за постный ужин. Однако, некий интерес в немецкой экспедиции у бонца имелся, и интерес, судя по всему, немалый. Не найдя объяснения, Крыжановский махнул на означенную загадку рукой и отдался на волю событийных течений, тем более, что в последнее время таковые неизменно выносили туда, где имелась твёрдая почва.

Как и ожидалось, предместий столицы Тибета достигли быстро. Головной як определенно сознавал важность возложенной на него миссии: вышагивал гордо, с достоинством, как и полагается знаменосцу – притороченное к боку зверюги красное знамя висело вретищем, слабое колыхание воздуха лишь изредка разворачивало полотнище и являло знак вечности – черную свастику в белом круге. Жаль, настоящего ветра нет, а то картина вышла бы вовсе замечательная.

Караван растянулся метров на сорок. Ева, единственная женщина в экспедиции, пятые сутки в седле, но не жалуется. Глядя на нее, помалкивает притомившийся Беггер, да и Краузе молчит, хоть позеленел от усталости и не отличает дня от ночи.

Счастье, что до цели – рукой подать.

Поклажей нагружены костлявые мулы, европейцы на лошадях предусмотрительно не едут гуськом, а парами окружают груз. Безлюдные места давно кончились, навстречу то и дело попадаются пешие и конные путники: последних, впрочем, мало – обычно это чиновники или ламы. Но вот показалась совсем странная процессия.

– Тибетские войска!

Усугублять впечатление излишне, комментарий Каранихи пропал втуне – европейцы непостижимым образом догадались, что перед ними – вооруженные силы государства Бод, как называют свою страну тибетцы. Тибетские лошадки – само по себе довольно забавное зрелище: коротконогие, не крупнее ирландского волкодава, с морды до копыт они покрыты маслянистой от грязи, свалявшейся шерстью. Когда же на этих «скакунов» взгромождаются грозного вида, но худосочного сложения солдаты, облаченные в мешковатую одежду, с допотопными ружьями и сумами за плечами – картина совершенно неправдоподобна. О чем тут же заявил вслух Краузе, поспешно доставая кинокамеру.

– Местные жители не очень-то жалуют армию, – прокомментировал Каранихи. – Солдаты реквизируют у населения всё, что потребуется, даже лошадей…

«Реквизиторы» встали в двадцати шагах перед караваном, вперед выдвинулся всадник, внешне ничем не отличающийся от прочих.

Герман ожидал, что переговоры проведёт агпа, но тот и не думал ни о чём подобном – сидел в седле с неприступным видом и занимался весьма важным делом – грыз деревянную палочку.

Навстречу солдатам, позвав с собой переводчика, поспешил Шеффер. Для пущей значимости, руководитель экспедиции ещё издали начал потрясать кипой бумаг с печатями.

«Неужели за тем невысоким взгорьем лежит город Богов – Лхаса? – подумал Герман. – Может ли произойти такое, что вскоре я вступлю под сень Поталы – таинственного дворца Далай-ламы, запретного для европейцев? Или выйдет иначе: а ну, как местное потешное войско завернёт экспедицию назад? Вот будет номер!»

– Поздравляю нас, господа! – отвлек от размышлений крик Шеффера. – Доблестные тибетские воины берутся сопровождать нас в столицу. Чему мы безгранично рады, не правда ли?

Ответили господа нестройно, но с великим облегчением. Вскоре столица Тибета неспешно и важно выдвинулась из-за поворота. Сверкающие золотые купола, похожие на свернувшихся клубком змей, лоснились от холодного солнца – подходило время полудня. Где-то вдалеке запел металлический гонг и, словно подчиняясь этому сигналу, налетевший порыв ветра полностью развернул знамя Третьего Рейха. Чёрный паук в белом круге удовлетворённо расправил лапы над Гималаями.

Крыжановский продвинулся поближе к яку-знаменосцу и следующему за ним Эрнсту Шефферу.

– Интересно, кто сейчас правит во дворце? Всё ещё Панчен-лама или тибетцы уже отыскали приемника почившему Далай-ламе XIII – как-никак с момента его смерти минуло почти шесть лет?..

Шеффер не ответил, зато слышавший вопрос агпа гаденько захихикал:

– Да-да, Панчен-лама очень хотел править Тибетом, так хотел, что, несмотря на трусость, даже решил покинуть свою нору и вернуться, но… мечта осталась лишь мечтой – чуть больше года назад, возвращаясь из десятилетнего изгнания, Панчен-лама скончался на границе Тибета. В Лхасе сейчас распоряжается регент, а ламы тем временем пытаются отыскать новое воплощение Далай-ламы. Только бесполезное это занятие: Тринадцатый Далай-лама – последний в истории Тибета.

Завершив тираду, агпа вновь принялся с неприступным видом грызть палочку.

– О чём это он? – спросила подъехавшая Ева.

– Предание о последнем Далай-ламе, – пояснил Герман. – Сомнительное сочинение, содержащее пророчество, будто тринадцатый Далай-лама – последний властитель Страны-в-кольце-гор, а сама страна после его смерти должна прекратить своё существование.

Все посмотрели на агпу, и тот, довольный вниманием, приосанился в седле, оглядел всех грозно и издевательским стариковским голосом загнусавил:

– Нашу страну окружат предатели – скоро! Изменники окажутся среди нас! Победоносные Отец и Сын[89] сокрушены и пропадут без следа! Потеряны земли и власть наших Лакхангов[90] и монахи распяты у скитов наших учителей! Устройство государства, измысленное Тремя Владыками Дхармы, сгинуло в водах невежества. Собственность тибетцев – высоких и низких – отобрана, а людей не осталось – кругом одни рабы. Все живые существа влачат нескончаемые дни страданий. Так вижу я! И так будет!

Далее монах заговорил уже собственным голосом:

– Вот что сказал Далай-лама перед тем как уйти в Бардо. Разве есть мудрость в его словах? Должен был напутствовать, а он взялся устрашать своих последователей. А пугать следовало врагов! Но не волнуйтесь – нынешний правитель Тибета примет вас. Это Радэнский настоятель, вызванный из монастыря в Лхасу. Его зовут Квотухту, живет он в раю Авалокитешвары…

Герман не сразу сообразил, что дворец Далай-ламы назван в честь оного рая.

– …Да, он обязательно примет вас. Но для начала рекомендую купить расположение придворных. Это всего лишь люди… Так вышло, что исполняющий в этих местах обязанности бога временно отсутствует. Запомните: регенту – дорогие подарки, а его людям – золото и мелкие побрякушки. Сейчас я отведу вас к дому одного моего друга, после чего на время уйду. Когда в том появится надобность, мы снова встретимся.

Подумал и кивнул.

– Обязательно встретимся.

Дом друга являл собой феодальный замок в миниатюре. Обнесенная каменной, выше человеческого роста, оградой усадьба могла запросто выдержать долговременную осаду. За громоздкими деревянными воротами, в тяжелой арке с пилястрами, ржали кони и курились травы: запахи того и другого смешивались в довольно специфичный аромат. Слуги провели гостей в предназначенные для них покои. Крыжановский осмотрел комнату – всё точно так, как в дневниках средневековых путешественников, ничего не изменилось. Время на этом краю света встало. Яркий карниз под потолком, широкое незастекленное окно, низкая дверь. Устланный цветными кошмами песочный пол. В рисунке орнаментов повторяется свастика. Справа от окна толстая короткая колонна из дерева. На ней, словно икона, стоит танка с изображением грядущего будды – Майтрейи. Даже удивительно, что до сих пор так редко попадалось это лицо – ведь грядущая за смертью тринадцатого Далай-ламы эра, согласно преданиям, принадлежит именно Майтрейи – Гневному Будде.

Разобравшись с поклажей, профессор вышел в коридор и, пройдя немного, оказался в настоящей оружейной зале небольших размеров но, тем не менее, завораживающей. Там он надолго задержался у стен с пиками и клинками причудливых форм. Сильнее прочего, внимание приковал посох со стальным набалдашником, выполненным в форме головы змеи, чьи блестящие изумрудные глаза, казалось, провожают всякого входящего до самого порога.

За оружейной светлел небольшой внутренний двор с чередой дверей, ведущих в хозяйственные и жилые помещения. Туда, во двор, в ожидании хозяина стекались европейские гости. Вслед за Германом появились Фриц и Вилли, неся за ручки один из тех ящиков, что составляли багаж экспедиции.

– Итак, подарки, – деловито изрёк Шеффер. – Думаю, доставать их самое время. Гауптшарфюрер, распакуйте, если вас не затруднит.

Сигрид Унгефух потянулся к висящему на поясе кинжалу в богатых кожаных ножнах и обнажил клинок. Герману бросилась в глаза гравировка на тусклом металле: "In herzlicher Kameradschaft, H. Himmler[91]". Несколькими ловкими движениями эсэсовец вскрыл ящик и принялся извлекать из него завёрнутые в бумагу предметы.

– Сделаем так, – начал рассуждать Шеффер. – Вначале отберём самые значимые подарки для главы государства, а затем выясним, скольких его приближённых следует одарить, и разделим на это количество остальное барахло…

– Не следует забывать, что приближённые тоже разделяются по рангам, – вставил Краузе.

– Согласен, – кивнул Шеффер. – Думаю, наиглавнейшему лизоблюду мы подарим часы с кукушкой. Вещь большая, красивая, с громким боем, а кукушка там похожа не на птицу, а на дракона, но это потом, вначале – дары регенту…

Тем временем Унгефух освободил от бумаги большой рыцарский меч. Он не имел каких-либо украшений из благородных металлов или драгоценных камней, но любому, даже совершенно не разбирающемуся в оружии человеку, сразу становилось ясно: меч уникален. Извлечённый из ножен, он заиграл полированной сталью и тихо зазвенел в разреженном горном воздухе.

– Шикарно! – выдохнул оберштурмфюрер и, даже далекий от таких вещей Бруно Беггер уважительно крякнул. – Именно то, что надо!

К мечу начальник экспедиции добавил портативный радиоприёмник «Телефункен», пистолет «Вальтер», инкрустированный серебром и живописный портрет Адольфа Гитлера. Это для Квотухту. В пользу его чиновников пошли уже упомянутые часы с кукушкой, несколько карманных часов, музыкальная шкатулка с крутящейся балериной, большая охапка бус искусственного жемчуга и, конечно, несколько десятков золотых монет.

Хозяина феодального замка, в котором остановилась экспедиция, звали господин Калзан. Это оказался весьма упитанный человек лет пятидесяти, богато одетый и доброжелательный, только пахло от него не очень хорошо. Но на это никто особо не обращал внимания, поскольку господин Калзан оказал весьма существенную помощь в распределении подарков. По совету Германа, гостеприимного феодала-вонючку одарили кинжалом, похожим на тот, что был у Унгефуха, только без гравировки. Господин Калган покраснел от удовольствия, а когда Унгефух взял у него дарёный кинжал и легко разрубил им на две части большую серебряную монету, в умилении закудахтал как курица. Естественно, кинжал занял почётное место в оружейной зале, рядом со змеиным посохом.

До обеда профессор Крыжановский предавался «высокоучёной» беседе со своей прекрасной ассистенткой, при этом последняя отчего-то часто и заливисто смеялась.

От травяных палочек у алтаря вьётся сладкий дымок. На улице щебечет неугомонная птаха. Из окна можно рассмотреть крышу противоположного крыла усадьбы. Герману хорошо, он всеми силами старается задержать время, не дать ему нестись туда, где неизбежно ожидает тугой узел, связанный из противоречий, коими изобилует новая жизнь. Он с нежностью глянул на Еву. Одна его часть понимает: девушка ужасно устала с дороги, нужно проводить её до комнаты и оставить в покое, зато вторая – эгоистичная – половина нашёптывает другое: много ли ещё осталось впереди таких безмятежно счастливых моментов, как этот? Может, и не будет их вовсе, ведь таинственная цель экспедиции уже где-то рядом, и от этого сердце давит тревога. Но, всё же силы прервать разговор находятся, Ева смотрит с удивлением, а он, не поднимая глаз от пола, доводит девушку до комнаты и, пожелав приятного сна, спешит прочь...

У самого сна – ни в одном глазу! «Пожалуй, есть смысл прогуляться», – рассудил Герман здраво и, отодвинув тяжёлую створку ворот, вышел на улицы тибетской столицы.

Потала! Величественный дворец виден отовсюду в городе. Задрав голову, Герман как завороженный пошёл к нему, но вскоре споткнулся обо что-то и с трудом сохранил равновесие. Оказалось, что прямо посреди улицы расположился школьный класс, а споткнулся профессор об одного из учеников. Дети сидели парами на земле, поджав под себя ноги, и усердно писали что-то острыми палочками на табличках из влажной глины. Лицом к детям, в позе «лотос», с закрытыми глазами застыл учитель – монах в настолько драной одежонке, что агпа в сравнении с ним выглядел сущим денди с Бонд-стрит. Мальчик, ненароком ушибленный Германом, жалобно пискнул, личико его поплыло – вот-вот разразится плачем. Недолго думая, Герман сунул руку во внутренний карман и выудил блокнот, каковой таскал с собой на случай, если вдруг приспичит начать вести путевой дневник. Но до настоящего времени блокнот остался девственно чистым, а значит, как нельзя лучше подошёл для подарка мальчугану, с лица которого вмиг слетело плаксивое выражение.

«Вещица никчемная, но какая ей досталась величественная судьба – осушить слезу ребёнка!» – усмехнулся Герман.

Увы, блокнот увидали остальные дети. Учёба тут же была забыта, все повскакивали с мест и кинулись к щедрому чужеземцу, протягивая руки. При этом галдели так, что вывели из состояния медитации почтенного учителя. Тот немедленно добыл откуда-то палку и, что есть сил, принялся колотить ею по каменистой почве, призывая класс к порядку. Ну, чем не школьный учитель с указкой?! Дети, нехотя, угомонились, однако цепная реакция, вызванная актом дарения блокнота, и не думала прекращаться: откуда ни возьмись, набежали нищие, подобные алчным чайкам, и давай крикливо требовать милостыню. Герман в отчаянии зашарил по карманам, но ничего кроме «парабеллума», там не оказалось. Пришлось срочно ретироваться назад, к воротам замка. Поняв, что ничего не получат, нищие отстали, но одна старуха с большим горбом и кривой ногой упорно тащилась за неосмотрительным дарителем и при этом заунывно причитала. Когда до спасительных ворот замка Герману оставалось несколько шагов, нищенка неожиданно прекратила выть и сказала по-русски:

– Ну, здравствуй, Гера!

«Лилька! Ведьма! Сука!» – буря негодования, поднявшаяся в душе Крыжановского, выплеснулась наружу не громогласным рёвом, а сухим щелчком взведённого в кармане пистолета.

– О, гляжу, ты решил вернуть вещицу, отнятую у несчастного Ричи Голда, – нищенка протянула вперёд руку.

Но Герман не обратил на неё внимания, собственные же руки по-прежнему держал в карманах. Зло растягивая слова, он процедил:

– Хорошо выглядишь, дорогая!

– Не паясничай, я себе цену знаю, а весь маскарад нужен для защиты – признай во мне тибетцы английскую шпионку, проживу недолго – нас местные ненавидят больше, чем китайцев. Так что можешь перестать гонять шары в карманах, достаточно просто позвать прохожих, и мне конец.

Да, это действительно была Лилия Сокальская с её несравненной манерой держаться и выдающейся способностью воздействовать на сильную половину человечества.

– Как тебя зовут по-настоящему? – спросил Герман. – А то, знаешь ли, человечество до сих пор не выработало нарицательного имени для обозначения женской особи Иуды Искариота, и у тебя есть шанс восполнить пробел.

– Лили - Лайза - Ленор Беллоу, – не реагируя на тон вопроса, ответила женщина. – Так меня назвали при рождении. Во время службы в Интеллидженс сервис добавились имена Лили Сэнфорд и Лили Сен-Клер. Если твоё любопытство удовлетворено достаточно, давай уйдём с людного места, а то на нас начали обращать внимание, и это меня нервирует.

– Что, так сильно хочется доделать работу Пендлтона?

– Если бы хотелось, ты давно был бы мёртв! Я пришла поговорить…

– Да не знаю я цели экспедиции, не знаю! – перебил Герман. – Шеффер хранит её в секрете…

– Я и так в курсе, что немцы держат тебя за болвана, – в свою очередь перебила Лилия. – И сейчас, как дура, рискую жизнью, чтобы кое-что тебе пояснить, а не для того, чтобы спрашивать. Пошли за угол!

С этими словами «нищенка» развернулась и, весьма натурально подволакивая ногу, заковыляла вдоль забора, которым был обнесён замок господина Калзана. Герман двинулся следом. Зайдя за угол, Лили Беллоу, как она себя назвала, выпрямилась. У неё были ярко-зелёные глаза. Разве можно забыть их? Глаза-изумрудины старой гремучей змеи. Невозможное сочетание! Давно прожитое и давно решенное вдруг раскрылось кровоточащей раной.

– Иуда Искариот предал своего учителя и свою веру, Герман! – гневно сказала женщина. – Ты, удрав в Германию и отрекшись от великого учителя Сталина и от большевизма, больше моего похож на Иуду. Для меня же чекисты Блюмкин, Бокий и Харченко никогда не являлись своими. И большевизм – не моя вера, ведь я – офицер английской разведки, которого внедрили в гнездо мракобесов… За два дня до появления экспедиции Харченко в Мурманске я поступила на работу в краеведческий музей и, если бы не выполнила задание, не уничтожила Братство Башни, сейчас у Сталина была бы организация, подобная немецкой Аненербе… Страшно даже подумать! Не смотри так – Харченко кормился с рук убийцы твоего отца, и при каждом удобном случае лизал эти руки…

– А твой муж Николай, а тётя Наташа?! – остановил Герман скороговорку, напоминающую одновременно и обличительную речь, и исповедь.

– Брак с Николаем был вынужденным – для того, чтобы войти в Братство. Ты знаешь, я этого человека никогда не любила, но такова специфика профессии. А Наталья – не мой грех, на её счёт НКВД расстарался… Не смей меня осуждать, слышишь, не смей! Если на то пошло, я должна была и тебя ликвидировать, но не смогла! За это меня отстранили, а взамен послали Пендлтона. Но после его неудачи меня спешно вернули на службу…

– И ты отправила ко мне этого придурка Голда, а потом устроила засаду в горах?

– Ты очень грубо обошёлся с Ричи, у него теперь голос как у сифилитика…

– Что не мешает тебе с ним спать! – зная натуру собеседницы, уверенно предположил Герман.

– Да-а-а, ты сильно изменился, стал совсем другим..., каким-то твёрдым.

– Зато ты во всём прежняя, никаких перемен с тобой не сделалось, – отрезал Герман. – Одного не пойму – что тебе от меня надо? Вернее, не тебе, а твоим хозяевам? Я ведь просто учёный, который воспользовался предложением Эрнста Шеффера осуществить давнюю мечту – побывать в Тибете.

– Вопрос не в том, что от тебя надо нам, – вздохнула англичанка, а в том, что надо немцам! Не задумывался, на кой они тебя таскают с собой по горам, обихаживают со всех сторон, приставили эту бледную трепонему[92]…, ты, кстати, её уже того, или ещё миндальничаешь по своему обыкновению?

– Прости, Лиля, я был с тобой не очень вежлив – забыл поинтересоваться здоровьем, но поскольку ты уже второй раз упоминаешь одну и ту же болезнь, начинаю волноваться. Позволь, я исправлю оплошность и спрошу – как ты себя чувствуешь?

– Действительно ты стал другим! Прежний Герман слыл тихоней…, выходит не ты её, а она тебя окрутила, сучка! Но это всё лирика, это всё потом, а сейчас речь о другом: немецкая прагматичность вошла в поговорку, следовательно, с тобой возятся не просто так. Не удивлюсь, если узнаю, что и тебя волнует причина такой обходительности немцев. Ведь так?

Герман кивнул.

– Всё дело в твоей ненаглядной Шамбале. Это никакой не миф, и где-то в горах есть вход туда. Мы, британцы, давно об этом знаем, но пока не смогли ни на сантиметр приблизиться, всё время что-то мешает. К сожалению, прежние ошибки ослабили наше влияние в Тибете настолько, что теперь, сам видишь, приходится появляться здесь не иначе как в маскарадных костюмах. Немцы пока ошибок не сделали, и складывается такое впечатление, что им не только не мешают, а, наоборот, благоволят какие-то высшие силы. Не возьму в толк, как швабы умудрились наладить контакт с «зелёными»…

– Какими ещё «зелёными»? – вырвалось у профессора.

– Даже этого не знаешь, тибетолог хренов? – изумилась собеседница. – Святая простота, да ты просто находка для разведчика. И я ведь докладывала руководству, что тебя нужно вербовать, а не ликвидировать, так нет же… Тупые ослы! Вот немцы и воспользовались случаем!

– Ты упоминала каких-то «зелёных», – напомнил Герман.

– Я о тех монахах, которые неожиданно напали на нас в горах и вызволили вашу проклятую экспедицию из ловушки. Они очень не любят, когда их называют «зелёными», а сами себя предпочитают никак не называть. Это такая ветвь религии бон, отколовшаяся от неё в давние времена. Веками они держались в тени, так что ничего удивительного нет в том, что ты о них нигде не читал. Сейчас, когда Тибетом правит регент, «зелёные» активизировались и смогли получить в стране преобладающее влияние. Но не стану отвлекаться, «Зелёные» сговорились с нацистами и, объединив усилия, стремятся проникнуть в Шамбалу. А ты у них вроде ключа – не ошибусь, если предположу, что всё дело в расшифровке свитков Блюмкина – они ведь так и назывались – «Ключ к Шамбале». Это то, что касается немецкого интереса. Теперь перейду к интересу британскому. Ни за что и ни при каких обстоятельствах мы не допустим, чтобы нацисты достигли цели. Экспедиция Эрнста Шеффера будет ликвидирована сразу после того, как укажет нам место, где располагается вход. Тебя решено пощадить… Не скрою, именно я убедила руководство принять такое решение, сославшись на то, что «Ключ к Шамбале» нам самим не помешает. В общем, считай это обычной вербовкой. Я не требую немедленного ответа, но он мне понадобится при следующей встрече. С советской Россией ты порвал, с нацистами тебя ничего не связывает, если не считать этой белой сучки, а я предлагаю тебе безбедную жизнь в свободной и прекрасной стране, возвращение дворянства, отнятого большевиками и осуществление заветной мечты о Шамбале. А, кроме того, себя. В общем, решай и будь осторожен – опасайся проклятого монаха, который всё время увивается вокруг.

Сказав так, Лили - Лайза - Ленор Беллоу снова сгорбилась и, хромая, двинулась прочь, громко бубня и причитая. Герман остался стоять у ворот – в сердце змеёй вползал страх. Не за себя – за Еву. Уж слишком хорошо изучена ведьмина натура бывшей любовницы, чтобы иметь все основания бояться. Но также он знал и собственную натуру – знал, что не сможет сейчас выстрелить в удаляющуюся сгорбленную спину.


Глава 7 Воля Квотухту

15-16 мая 1939 года. Лхаса.


Лишь спустя три дня пришел ответ от Владыки Тибета – хоть господин Калзан уверял, будто то есть проявление чрезвычайного расположения, Шеффер негодовал. Его, офицера могучего Рейха и ученого с мировым именем, заставили ждать – неслыханно!

Назначалась аудиенция на обед того же дня, потому, не затягивая в долгий ящик, экспедиция собралась. По городу двигались скоро. Улицы, свободные от пешеходов, довели до подножья горы, на вершине которой располагалась Потала. Далее предстоял утомительный подъем по крутым лестничным маршам. Взглянув вверх, Крыжановский рассудил, что в пути не избежать жалоб и причитаний Беггера с Краузе, но ошибся – оба немца шли безропотно и споро.

На солнце лоснились покрытые известью стены. Приходилось щуриться, либо совсем не глядеть по сторонам – только под ноги. Последнее желательнее, дабы не навернуться с кручи.

Почти на самом верху ожидал тибетец весьма внушительного вида в монашеском одеянии. Его приветствие оказалось длительным и витиеватым, но запыхавшиеся европейцы приняли задержку, дающую отдохновение, с радостью. Впрочем, как пояснил отдышавшийся Каранихи, сие не столько приветствие, сколь ободрение перед встречей с богочеловеком. Такова традиция.

Герман лишь покачал головой – на каждом шагу ему встречались малоизвестные ритуалы и традиции. Это обстоятельство заставляло признать, что, несмотря на весь свой вес в учёном сообществе, он ничего не знает о Тибете. Или почти ничего.

Тем не менее, монах с задачей справился, экспедиция более чем ободренная, проследовала под своды дворца. Гостей повели через лабиринт невысоких узких ходов – совершенно тёмных, наполненных странными запахами. Немцы цепочкой двигались за монахом, не решаясь отстать хоть на шаг. Все молчали, лишь Шеффер коротко и нелицеприятно выразился в адрес придворных холуёв, посмевших вести их не парадным, а чёрным ходом.

Герман крепко сжимал ладонь Евы, безотчётно страшась выпустить эту руку и навсегда потерять любимую в царящей вокруг темноте. Справа и слева оставались помещения неясного хозяйственного назначения. Наконец, когда перестали различаться даже стороны света, монах вывел их в неожиданно раздавшийся коридор и медленно отворил тяжелые двери с бронзовыми щеколдами.

Зал оказался не особо велик, но и не мал.

На возвышении стояло аккуратное кресло из красного дерева с прямыми формами и начисто лишенное лишних линий. У человека, занимавшего кресло, ни в одежде, ни в лице также не было ненужных изгибов. Прямой лоб и ровный стальной взгляд, рот ниткой натянут от скулы до скулы. Ироничная улыбка перетекает с глаз на губы и обратно. Не вызывало сомнений, что это и есть регент Квотухту. Рядом в почтительных позах застыло с десяток царедворцев.

– В горестные времена встречаем драгоценных гостей, – владыка Тибета с достоинством склонил голову, приветствуя вошедших. – Со всех сторон моей стране грозят враги. Не правда ли, Хусангце?

Вопрос предназначался тощему человеку по правое плечо от правителя – одежда человека смутно напоминала «форму» тибетской армии, только попышнее и поопрятнее.

– Генерал как никто иной владеет ситуацией в регионе, – продолжил регент. Если нашим драгоценным гостям понадобится…

Шеффер коротко поклонился и через Каранихи поблагодарил Квотухту за оказанную честь, а также поинтересовался – пришлись ли ему по душе преподнесённые подарки?

Теперь слова благодарности последовали с тибетской стороны, что, в свою очередь, вызвало вежливые и почтительные излияния Шеффера, после которых обмен любезностями стал совершеннейшим образом походить на колебательные движения маятника. Казалось, скучная эта процедура будет продолжаться до грядущего пришествия Майтрейи, но вдруг регент резко остановил словесный маятник, заявив:

– Многоуважаемый друг мой, что касается установления доверительных отношений между нашими государствами, то мы сегодня передадим послание к вашему королю, господину Гитлеру. Верно, Хусангце?

Военачальник церемонно поклонился и передал руководителю немецкой экспедиции кожаный футляр со свитком.

Эрнст Шеффер торжественно поднял футляр над головой и провозгласил:

– Владыка Тибета мудр, ибо, заключая союз с великим Гитлером, он может рассчитывать на поддержку самого могучего государства в мире – тысячелетнего Рейха. Мощь Рейха надёжно защитит наших друзей от любых врагов.

Когда Каранихи перевёл эти слова, Квотухту благосклонно закивал, а генерал Хусангце даже издал звук, походящий на довольное мурлыкание. Квотухту глянул на военачальника и, улыбнувшись, выдал длинную тираду. Каранихи перевёл:

– Генерал Хусангце большой поклонник Германии. У вас в стране есть замечательный человек, его имя Хонлетокхорбек. Знали бы вы, с каким уважением Хусангце отзывался об этом человеке!

Шеффер наморщил лоб, пытаясь понять, что это за Хонлетокхорбек, о котором зашла речь. Помог гауптшарфюрер Унгефух.

– Депутат фон Леттов-Форбек! – выкрикнул он пискляво. – В прошлом генерал-майор! Командующий германскими колониальными войсками в Восточной Африке! Герой мировой войны! Истинный ариец и рыцарь[93]!

И таким счастьем лучилась физиономия эсесовца, что ни у кого не хватило духу каким-либо способом указать ему на нарушение этикета. Что касается Хусангце, то тот явно обрадовался, найдя в лице Унгефуха единомышленника.

– Полагаю, господа, вы удовлетворите интерес генерала Хусангце, поведав последние новости из жизни господина Хонлетокхорбека, а в ответ генерал окажет содействие той миссии, с которой вы прибыли. Любое содействие! Такова моя воля! – с этими словами регент Тибета Квотухту отвернулся от членов немецкой экспедиции, давая понять, что аудиенция окончена.

Герман про себя усмехнулся: «Тому, кто даже временно замещает божественное существо, не пристало покидать пьедестал, иначе подданные преклоняться перестанут. Но за сонмом условностей – всеми этими подарками, трёхдневным ожиданием, чёрным ходом и прочими проявлениями высокомерия, несомненно, скрывается явная заинтересованность в союзе с Германией, а ещё скрывается…Да что там темнить, если всё прекрасно видно: скрывается страх и, судя по всему, страх немалый. Кого боится Квотухту, если нормальной реакцией на приход немцев должно было стать облегчение? Гитлер должен представляться регенту весьма сильным союзником в борьбе против британцев и китайцев – давних врагов Тибета».

Следуя за генералом Хусангце, участники экспедиции покинули тронный зал и, пройдя по коридору, оказались в небольшом, но, по здешним меркам, роскошном кабинете с огромными незастеклёнными окнами. Усадив гостей на низкие, обитые войлоком топчаны, Хусангце впервые распечатал уста. Оказалось, генерал прекрасно говорит по-английски:

– Господа! Как вы, несомненно, заметили, властитель Тибета выказал вам величайшую степень благосклонности и уважения.

Услыхав эти слова, Шеффер хмыкнул и переступил с ноги на ногу. Тибетский же военачальник продолжал:

– Однако требования этикета не позволили властителю Тибета проявить большее уважение. Это поручено сделать мне в неформальной обстановке и уединённом месте.

Хусангце церемонно поклонился поочерёдно каждому европейцу и закончил:

– Вам стоит только пожелать, и всё будет исполнено. Настолько, насколько хватит возможностей Тибетского государства.

Генерал снова стал кланяться каждому из гостей и не заметил, как коварно блеснули глаза Эрнста Шеффера, когда тот заявлял:

– Весьма своевременное предложение, генерал! Весьма своевременное! Ибо подданные вашего повелителя всю дорогу препятствовали нашей научной работе. Не поверите, даже сниматься на киноплёнку не хотели – их приходилось заставлять чуть ли не силой. Что касается антропологических исследований, то здесь нас встречал полный и категоричный отказ. Сегодня сложилось положение, когда под угрозой оказалась главная цель нашей экспедиции.

Хусангце втянул голову в плечи и извиняющимся тоном произнёс:

– Если саиб Шеффер будет настолько любезен, что просветит меня относительно той великой цели, о которой идёт речь, то я сделаю всё возможное для исправления положения. Клянусь честью!

– Замечательно, генерал, иного ответа я не ожидал, – обрадовался Шеффер. – А потому охотно открою вам нашу цель. Дело в том, что моё государство – тысячелетний Рейх – строится на расовой основе. Принцип прост: представители высшей расы, арийцы – повелевают, а низшие расы исполняют. Это означает, что великий король Адольф Гитлер никогда не предложит свою дружбу низшей расе. Временные союзы ради выгоды Рейха возможны, но дружба – никогда, только господство! К примеру, в основе нашей нерушимой дружбы с Японией лежит строго научный вывод немецких антропологов: японцы есть арийцы жёлтой расы. По дороге в столицу Тибета мы всеми силами пытались провести необходимые измерения черепов жителей Тибета и сравнить их с эталонными показателями японцев, но…

Эрнст Шеффер картинно развёл руками.

– О-о, – облегчённо вскричал Хусангце. – Это легко можно исправить: я немедленно прикажу прислать к вам роту солдат для измерений…

– Нет-нет, – покачал головой Шеффер. – Простые солдаты – материал некачественный, мало ли с кем смешивали кровь их предки. Что, если результаты исследований покажут неарийское происхождение подопытных? Ведь Адольф Гитлер станет судить по этим результатам обо всех тибетцах, включая повелителя Квотухту.

– О-о, – теперь в выкрике Хусангце звучала неподдельная тревога. – Но как же быть?

– Выход есть! – дружески похлопал его по плечу Шеффер. – Выход всегда есть. Там, в тронном зале, я заметил десятерых высших сановников – государственных мужей, чьи одухотворённые лица, несомненно, носят печать арийского происхождения… Нет-нет, властителя Квотухту беспокоить не нужно, достаточно его приближённых, ну и…вам самому тоже не следует отказываться, генерал. Вы ведь человек образованный и не испытываете предубеждения перед наукой, не так ли? К тому же, это честь – пройти проверку на расовую принадлежность. Поверьте, каждый из нас в своё время её прошёл. Может, вы не слышали, но у нас в Германии мужчина и женщина, прежде чем вступить в брак, проходят такую проверку: Рейху не нужны неполноценные дети…

– Хорошо, – вздохнул Хусангце. – Завтра с утра…

– Никаких завтра! – жёстко пресёк его Шеффер. – Мой учёный коллега Бруно Беггер нарочно захватил с собой всё необходимое, не так ли, Бруно?

В ответ антрополог встряхнул в руке саквояж. Послышался звон стеклянных банок.

– Что представляет собой проверка? – покорно спросил Хусангце.

– Ничего особенного. Герр Беггер измерит ваш череп, затем нанесёт вам на лицо гипс, и, пока он будет застывать, герр Унгефух развлечёт вас рассказом о военных приключениях герра фон Леттов-Форбека. После этого вы приведёте к герру Беггеру поочерёдно ваших коллег.

– Солдат тоже не мешало бы, и женщин…, – добавил Беггер.

– Солдат и женщин! – согласился Шеффер.

– Пусть будет так – солдат и женщин! – повторил Хусангце и подставил голову подступившему вплотную Беггеру.

Через некоторое время голова военачальника, предварительно измеренная со всех сторон, стала представлять собой бесформенную белую массу. Краузе стрекотал кинокамерой, а Унгефух, устроившись рядом с несчастным полководцем, увлечённо травил военные байки про то, как генерал фон Леттов и его доблестные аскери[94] громили войска Антанты на просторах африканского континента. При этом эсесовец то и дело тоненько выкрикивал фразы примерно такого содержания: «Великий человек! Настоящий рыцарь!»

Когда с лица Хусангце осторожно сняли застывшую гипсовую маску, генерал тяжело вздохнул и изрёк:

– Саиб Шеффер, могу я попросить назад тот свиток, что передал вам раньше. Клянусь, завтра же я его верну.

– Пожалуйста, но зачем?

– Я хочу внести в текст некоторые изменения. После нашей беседы и последующей процедуры мне показалось, что в тексте высказано недостаточно почтения к господину королю Гитлеру, а также ничего не сказано о той помощи, которую тибетцы оказали вашей великой цели.

Глядя на Хусангце, Герман подумал, что вряд ли полученный гипсовый слепок представляет собой лицо uricus fortunatus – арийское счастливое, ибо полководец точно не выказывал ни малейшей радости. Зато на губах Эрнста Шеффера при передаче свитка блуждала знаменитая улыбка пирата с Антильских островов.

Эта же самая улыбка оказалась на лице руководителя экспедиции, когда он на следующее утро зашёл в комнату Германа в доме господина Калзана.

– Вот, собираюсь прогуляться в Поталу. Не желаешь ли составить мне компанию?

– Не темни, Эрнст! – глядя в глаза руководителю экспедиции, попросил Крыжановский.

– Пойдём, в дороге поговорим, – антильскую улыбку с лица Шеффера словно сдуло холодным арктическим вихрем. – Только ты и я!

Всю дорогу Шеффер молчал, но, подойдя к подножью дворцовой лестницы, резко обернулся и обронил:

– Пришло время посвятить тебя в истинную цель нашей экспедиции, Герман. Ты – человек неглупый и должен понимать, что я взял тебя в Тибет не ради прогулки. Ценю твою тактичность, ведь в дороге я не слышал докучливых вопросов. Сейчас пришло время ответов.

Шеффер двинулся вверх по лестнице, но при этом продолжал говорить:

– Ты того не можешь знать, но после нашего отъезда все немецкие газеты вышли со статьями, будто мы отправились в Тибет проверять местных жителей на арийское происхождение. А ещё – искать арийских пчёл, овец и других нордических животных. Сам понимаешь – это только дезинформация, необходимая для того, чтобы сбить с толку англичан и других врагов Рейха.

– Полная чушь, англичане не купились, о чём свидетельствует моя встреча в Калькутте с мистером Голдом, – заметил Крыжановский.

– Мы, собственно, и добивались, – Шеффер с шумом выдохнул воздух и остановился перевести дух, – чтобы англичане сочли пчелино-арийскую версию чушью, глупостью, грубо сработанной фальшивкой. Следишь за мыслью? Ведь, когда противник считает тебя дураком, он невольно недооценивает тебя. Значит, стоит лишь подсунуть следом за глупой и наивной ложью ложь хитрую и умелую, как она будет принята за правду. Такова человеческая психология.

Шеффер ухмыльнулся и продолжил:

– С сегодняшнего дня при содействии тибетской армии нами развёрнута бурная деятельность по замеру черепов, снятию гипсовых слепков и тому подобным штукам. Беггеру дано указание добиться того, чтоб жители Лхасы боялись показаться на улице, так как могут быть схвачены солдатами и подвергнуты гипсованию. Но одновременно пущен тихий слушок, что Германия договаривается с Квотухту о больших поставках оружия и об установлении радиосвязи между Лхасой и Берлином. Надеюсь, эта дезинформация дойдёт до британцев, ведь наверняка у них в городе имеются уши. Искренне надеюсь!

– А на самом деле, зачем мы здесь? – спросил Герман.

– Скоро узнаешь, – загадочно подмигнул Шеффер и, повернувшись спиной к собеседнику, продолжил подъём.

Теперь настала очередь Германа ухмыляться. После недавнего разговора с бывшей возлюбленной для ухмылки имелись все основания. Лили Беллоу, как она себя теперь называла, оказалась права – Шеффер всю дорогу держал его, Германа, за дурака. Что ж, пусть продолжает заниматься тем же – насчёт недооценки противника только что сказано было правильно? А Герман поглядит, кто, в конечном счёте, возьмёт верх: он сам, англичане или немцы.

С этими мыслями он последовал за руководителем экспедиции.

Хусангце, встречавший гостей наверху, открыл парадные ворота. Подобная перемена в отношении к ним не укрылась от Шеффера, добавив ему веселья и без того нешуточного. В тронном зале также произошло невиданное: Квотухту поднялся с кресла, подошел к Шефферу и пожал ему руку. Дальнейшим событиям Герман вообще отказывался верить: владыка Тибета лично повёл европейцев в глубь священного дворца Поталы. Хусангце остался в тронном зале.

Путь, как и вчера, лежал через тёмные, лишённые окон помещения, но запахи теперь не были столь непривычны – то были запахи готовящейся пищи. Действительно, вскоре путь привёл на кухню.

Перед глазами предстали огромные чаны, от которых поднимался пряный дымок. Трое смеющихся тибетцев – два гелонга в красных балахонах и повар в мирской одежде – не обратили на проходящих никакого внимания. Их заливистый смех какое-то время сопровождал «делегацию».

– Когда семья велика и неуживчива, приходится держать родственников в разных концах дома, – нарушил молчание Квотухту, остановившись перед большой дверью. – Но с каждым днём делать это становится труднее. Страна переживает не лучшие времена, многие вспоминают старые пророчества и не верят в перерождение далай-ламы. Моя власть шатка – в любой момент может появиться претендент на трон и начать смущать умы. Сами тибетцы к такому не склонны, но враги из-за границы могут воспользоваться моментом и попытаться двинуть во власть своего ставленника. Я делаю это ради Тибета!

Квотухту напрягся и с усилием отворил тяжёлые дверные створки.

– О чём это он? – спросил у Германа недопонявший сказанного Шеффер.

Профессор, как мог, объяснил. От регента не укрылся смысл диалога европейцев.

– Я очень нуждаюсь в таких союзниках как зелёные братья и великий король Гитлер. Знаете, как говорят в Индии: если сердится Шива, учитель может умиротворить его, но если гневается учитель... Мне нужен учитель за моим левым плечом. Вот почему я делаю это.

– Что – «ЭТО»? – нехорошо прищурился Шеффер.

– У всех нас есть учителя! – спокойно ответил регент. – Они бывают лучше, хуже. Бывают совсем хорошие, и совсем худые. Только ученикам знать того не дано. Тебе велят, ты исполняешь или уходишь.

Взяв из тёмной ниши вязанку факелов, регент зажёг один от длинной каминной спички и осветил пространство за дверью – вниз вели каменные ступени.

– Вы не уйдете, – сказал он, поглядев на европейцев. – За вами мощь! И пришли вы за еще большей силой! Я пожертвую этой силой ради столь необходимого союза. Что ж, идемте!

«Прямо-таки, на удивление абсурдная сценка, – подумал Герман, спускаясь по ступенькам вслед за Квотухту. – Абсурдная, но интригующая».

Ступени долго не кончались.

«Так они попали в легендарные подземелья Лхасы, – мысленно продекламировал Герман. – И много их ждало впереди странного и удивительного…».

Однако пока ничего странного не наблюдалось. Первый зал, который встретился на пути сразу по завершении спуска, оказался богато украшенным церемониальным помещением.

Под капителью курилось дымком отверстие, замаскированное под огромную, в два обхвата, голову зеленого дракона. От десятка колонн вдоль стен тянулись к голове шелковые ленты, раскрашенные в цвета радуги. За первым залом последовал еще почти десяток похожих, а регент вел их все дальше и дальше.

Ни на миг профессор не забывал, что находится в Тибете – стране его мечты. Но мысль об этом ощущалась не остро, а как-то отстранённо. Гораздо сильнее волновала таинственная цель Эрнста Шеффера, каковая, очевидно, находилась впереди. И эта цель волновала Германа совсем не как учёного, но как разведчика.

Квотухту нарочно громко топал. И Герман не мог сообразить – зачем? Чтобы предупредить ожидающих впереди, или чтобы заглушить шаги идущих следом?

Тьма, раздвигаемая ничтожным светом факела, разверзлась, когда вошли в зал Учителей, по стенам которого горели сотни масляных светильников.

Вдоль стен, на десятки метров впереди, подобрав под себя ноги, сидели ламы в балахонах разных цветов. Были здесь желтые и красные ламы, коричневые и чёрные, но ни одного зелёного. Свет от факелов на стенах играл на блестящих поверхностях золотых масок, коими прикрывались лица всех сидящих.

– Откуда столько мертвецов? – понизив голос до шепота, спросил Шеффер.

– Считается, что они живые, Эрнст, – ответил Крыжановский. – О том есть множество письменных свидетельств. Это – состояние длительной медитации, которая может продолжаться как угодно долго. Главное, чтобы с телом ничего не случилось, пока хозяин отсутствует.

Квотухту подвел их к человеку, замершему в невообразимой позе – сидя на подогнутых пальцах левой ноги. Регент поклонился и грустно произнёс:

– Времена меняются, Учитель. Сегодня древняя сила не может защитить нашу страну. Я должен поменять древнюю силу на новую, ту, что стоит за теми людьми, которых я привёл с собой.

Герман разглядывал неподвижную фигуру.

На человеке – ярко-красная рубаха, на коленях лежит прямоугольный кусок ткани с широкой каймой, который называется панкеб. На груди – костяные бусы, выполненные в форме танцующих божеств. В узор одежды мягко вплетены скалящиеся черепа и языки пламени. Сквозь прорези в золотой маске смотрят остекленевшие глаза. Черная шляпа – шанаг – делает ламу похожим на летучую мышь.

– Нам сюда! – пригласил Квотухту.

– Кто это был? – спросил Крыжановский.

– О многих тут ты слышал, о ком-то читал. Только что нам имена? – ответил Квотухту. – Не нужно вопросов, идти осталось недалеко.

Вскоре регент привёл их в большой зал со стенами, крашенными бронзовой краской, и объявил:

– Мы на месте.

В центре зала находилась сидячая статуя. Изваяние походило на человека, даже походило сверх меры. Но то был не человек.

– Кто это? – спросил Шеффер. – Или по-прежнему никаких имён?

– Это Шуддходана[95]! – вместо регента ответил Крыжановский. – Отец Будды.

– Да, это Шуддходана! – подтвердил Квотухту.

– Ну, что ж! Полагаю, это то, ради чего мы пришли? – Эрнст Шеффер указал на лежащую у ног статуи пыльную стопку продолговатых листов, снизу и сверху придавленную деревянными пластинами переплёта.

Книга как две капли воды походила на ту, что привёз когда-то из Тибета Яков Блюмкин.

Квотухту нагнулся, взял книгу и передал Шефферу.

«Путь в Шамбалу», – прочитал Герман.

Да, дружище, – весело объявил Эрнст Шеффер. – Я иду в Шамбалу. Это и есть главная цель экспедиции. Полагаю, ты не откажешься составить мне компанию?


Глава 8 Легенда об экспедиции Эрнста Шеффера

16 мая – 12 июня 1939 года. Лхаса.


Обретённая книга заставила Крыжановского буквально прирасти к столу в доме господина Калзана. Теперь, в отличие от прочих участников «немецкого десанта», профессор выходил из комнаты буквально лишь для приёма пищи и по нужде. Про прогулки и говорить нечего. Какие могут быть моционы, когда на столе, рядом с исписанными блокнотными листами, словно птицы перед полётом, замерли страницы легендарного тибетского трактата!

Общался учёный в основном с Евой – лишь она одна могла отвлечь от работы. Девушка приходила каждый день точно в семь вечера и развлекала Германа рассказами о новых чудачествах разошедшегося от вседозволенности Бруно Беггера, об осадном положении, в котором оказались жители столицы, ибо антрополог, обмерив, наверное, всю тибетскую армию, теперь «охотился» за черепами гражданского населения. Горожане опасались появляться на улице. Беггера и помогающих ему эсэсовцев прозвали шидэ – вредными духами. Видно, зря бонцы кормили Беггера тормой – изгнать из неистового учёного злых духов не вышло.

Смеясь, Крыжановский назначил прекрасную фройляйн Шмаймюллер «глазами и ушами науки». Ева приняла игру, торжественно поклявшись обходить Лхасу по маршруту, проложенному для нее Германом, и каждый вечер отчитываться об осмотренных достопримечательностях.

Тем не менее, даже слушая восхищенные охи и ахи Евы о сакральных местах вроде монастыря Дрепунг, где жили правители Тибета до возведения Агван Лобсаном[96] дворца Поталы, даже внимая восторженным речам о Красном дворце с усыпальницами восьми Далай-лам и двадцатиметровой статуей пятого Владыки Тибета, Крыжановский мысленно оставался со старинным пергаментом – задача слишком увлекла его. Если виденный Евой Тибет являл лишь бледную тень прекрасного мира с золотыми драконами и кровной враждой могущественных кланов, то «Путь в Шамбалу» был живым Тибетом – Страной-в-кольце-гор, которую еще не коснулся тлен современности, и которой ей снова предстояло стать на Закате времен. Писавший книгу если и не бывал в той стране, то доподлинно знал, что найдет в царстве Силы.

– Герман?

Увлекшись разбором текста, учёный прозевал момент, когда Ева обратилась к нему с вопросом о том, как продвигается работа над текстом.

В который раз девушка выслушивала от профессора извинения за невнимательность, и в который раз дулась. Вот только в глазах красавицы резвились бесенята, и на следующий день она опять являлась с «докладом». Все повторялось – будто в колесе Сансары.

– Ключ к шифру подбирать нужды нет, – отвечал Герман. – Чуть подкорректировать тот, что я использовал со свитками Блюмкина. Тут другая тонкость: читающий обязан глубоко вникать в смысл текста, ибо многие понятия имеют двоякое…, да что там двоякое – пять, шесть разных прочтений! Если ошибёшься, дашь неверную трактовку – всё, считай, пошёл в неверном направлении, которое обязательно заведёт в тупик. Вот смотри…

Герман зашелестел страницами, пытаясь отыскать для подтверждения своих слов какой-нибудь пример попроще, чтобы был доступен пониманию собеседницы.

– …Ага, нашёл! Помнишь то представление, которое показали нам тибетцы в горной деревне – про мудреца и глумливую дакиню? Здесь, в книге, про это тоже написано.

– Ужасно! – скривилась Ева. – Дикари, допускающие насилие над женщиной!

– Это лишь одна из трактовок, и притом – совершенно тупиковая. Но, если вернуться к отправной точке и взглянуть иначе…

Ева презрительно хмыкнула.

…То получим иной путь, – невозмутимо продолжил мысль Герман, – в качестве первого шага следует определить, что это было – забавный спектакль или действо, исполненное сакрального смысла. Взять нашего уважаемого Эрнста – как человек несведущий, он сразу определил для себя, что видит спектакль, пляски дикарей. Прочитал бы то же самое в книге – посчитал за миф, за бабушкины сказки. Таким образом, твоя реакция – тупиковая, поскольку она эмоциональна, а реакция Шеффера тупиковая, поскольку невежественная. Другое дело, если за дело возьмётся мудрец, ведь и книга, и боннские ритуалы рассчитаны на человека мудрого. А таковой сразу поймёт, что перед ним вопиющее несоответствие, нуждающееся в правильном осмыслении…

Герман остановился и потёр переносицу, но Ева немедленно вынудила его продолжить, спросив с изрядной долей скепсиса:

– И в чём же несоответствие?

– Противником дакини во всей этой истории выступал мудрый лама. Подчёркиваю, мудрый! Почему же мудрость не помогла достигнуть успеха? Напомню, его цель состояла в овладении знаниями, а не телом и жизнью дакини!

– Хорош мудрец!

– Верно, лама ошибся. Давай попробуем разобраться, где именно.

Ева наморщила носик.

– Он слишком сильно поддался гневу, – сказала она, подумав. – И не пожелал договориться с дакиней, когда представилась возможность.

– То есть, сам себе закрыл путь к цели. Если бы он поступил иначе, мог бы продолжить путь, – подтвердил Герман. – Вот в чём верное решение. И это – лишь одна из самых простых задачек в книге, а чем дальше, тем загадок больше, и тем они сложнее.

Ева пристально посмотрела на профессора и спросила:

– А что в конце?

– Шамбала, – улыбнулся Герман. – По крайней мере, я очень на это надеюсь.

В этот день, как и в предыдущий, он снова лёг спать далеко за полночь с красными глазами от тусклого свечного света и с пятнами чернил на руках. На самой границе сна и яви перед глазами проплывал образ Евы, и появлялось ощущение, что он чего-то не досказал сегодня. Обещал обязательно сказать завтра и провалился в забытье. Чтобы на следующий день все повторилось.

Эрнст Шеффер захаживал к Герману чаще Евы – по два-три раза за день. В остальное же время руководил работами по установлению радиосвязи с Берлином. В поведении оберштурмфюрера появилась нервная резкость и крайняя нетерпеливость. Он подолгу докучал Крыжановскому нудными и дилетантскими расспросами и постоянно торопил, будто не замечая, что учёный и без того трудится, не покладая рук.

Герман действительно торопился, хотя и понимал, что своей работой помогает враждебной ему и его стране фашистской Германии достичь Шамбалы. Московское руководство, конечно, не придавало данной теме большого значения – не зря же товарищ Кабулов в разговоре на Лубянке бросил пренебрежительное «шамбала-мандала». Но Крыжановский полностью отдавал себе отчёт в происходящем, а потому принял решение не говорить немцам о встрече на улицах Лхасы с Лили Беллоу в образе нищенки и высказанных ею угрозах, зато в решающий момент неизбежного противостояния между британцами и немцами использовать любую подвернувшуюся возможность в интересах СССР. На том его совесть разведчика успокоилась и позволила всецело отдаться увлекательному занятию расшифровки. Шамбала! Тайна и древность! Может ли существовать на свете что-либо более захватывающее? Приобретенная личность разведчика уснула на время.

В день успешной установки на одной из горных вершин вблизи Лхасы мачты ретранслятора на лице Шеффера появилась зубастая улыбка пирата, которая ещё сильнее расцвела, когда удалось связаться с Берлином, и в наушниках зазвучал едва слышный, но весьма характерный голос куратора Аненербе Генриха Гиммлера.

Рейхсфюрер в выспренних выражениях поздравил экспедицию с успехом, объявил, что Тысячелетний Рейх стоит на пороге великих и славных свершений, после чего передал микрофон уважаемому доктору Фридриху Гильшеру. Тот долго беседовал с Шеффером наедине, по окончании разговора с лица последнего исчезла улыбка, а её место заняло выражение озабоченности. Руководитель экспедиции стал ещё больше наседать на Германа, то требуя, то умоляя работать быстрее.

Теперь Крыжановский перестал появляться и в столовой. Видя такое дело, гостеприимный господин Калзан самолично взялся готовить для учёного саиба. Радушный хозяин варил наваристую тсампу или крупные пельмени-момо и вручал Еве. Кормить с ложечки профессора пока нужды не возникало, но в дальнейшем… Отстранённо перемалывая пищу челюстями, Герман заглядывался на тонкие ладошки фройляйн. Это тоже скоро стало почти традицией – ладошки милой фройляйн и еда хозяина поместья. Когда однажды выдался какой-то праздничный день и Калзан выгнал с кухни обеих жен, его стряпню испробовали все европейцы. После этого события Сигрид Унгефух объявил, что тоже готов принять участие в расшифровке тибетских каракулей, чтобы и его, подобно Крыжановскому, каждый день потчевали подобными яствами.

В один из дней начальник экспедиции Эрнст Шеффер также принёс Герману блюдо собственного приготовления.

– Пей, – сказал он, протягивая профессору рог, наполненный мутной красной жидкостью.

Герман, думая, что там вино, машинально глотнул, но тут же поперхнулся и принялся отплёвываться.

– Что это за гадость? – застонал он, борясь с приступом рвоты.

– Кровь орла – истинный арийский напиток, – невозмутимо ответствовал Шеффер. – Придаёт человеку зоркость и мудрость – как раз то, в чём ты сейчас нуждаешься. Я специально добыл двух могучих грифов! Кстати, оба, можно сказать, звёзды кинематографа. Мы тут сняли на плёнку замечательный обряд местных похорон… Да ты, наверное, с этим ритуалом знаком: тело покойного выставляется на открытом месте, чтобы его склевали птицы. Наша парочка грифов отличилась особо – видимо, сильно проголодалась…

Герман в ответ лишь застонал.

– Что, не по вкусу? – язвительно спросил Шеффер. – Давай сюда.

Он схватил рог, осушил до дна и, утерев бороду, пообещал:

– Сегодня не настаиваю, но с завтрашнего дня, если не покончишь с текстом, прикажу Унгефуху насильно тебя поить…, не надо возмущённых взглядов – этого требуют интересы Рейха. Ладно, ладно, пошутил я. Пойми, дружище, нет больше сил ждать, да и начальство наседает так, что не вздохнёшь…

Когда Шеффер ушёл, Герман некоторое время пребывал в раздражении по поводу выходки начальника экспедиции, а потом махнул рукой и продолжил работу. К следующему утру он не закончил, зато к обеду второго дня вышел из комнаты. Вид учёный имел опустошённый и безрадостный.

По крыше пронзительно колотил дождь, издалека доносилось слабое рычание: то мелководная Ки-чу[97], набрав силы, норовила выйти из берегов и затопить бедняцкие кварталы. В закрытые ставнями окна периодически бухали тяжелые порывы ветра.

– Какое сегодня число? Эрнст, какое сегодня число?! – спросил Герман.

Поднявшийся навстречу Шеффер ответил медленно:

– Одиннадцатое июня, – и язвительно добавил. – Что-то случилось? Куда-то опаздываешь?

– Поздно!!! – Крыжановский опустился на тахту. – Слишком поздно!

Шеффер бросил внимательный взгляд на присутствующего при этой сцене господина Каранихи, и пригласил Крыжановского на веранду, открытую порывам ветра и косым струям дождя.

– Рассказывай…

– Поверь, Эрнст, я спешил как мог. Если хочешь знать, не будь десятилетней кропотливой работы над тем – первым – трактатом, этот вообще расшифровать не удалось бы. Подозреваю, никто другой…

– Да ты не оправдывайся, толком говори! – взволнованно потребовал Шеффер.

– Там море условий и условностей, но это ерунда, главное – 22 июня войти в некий тайный лабиринт и пройти его до окончания того же дня. Дата взята не с потолка…

Шеффер снова перебил:

– Солнцестояние, я в курсе – знаком с солярным календарём.

– Вот именно, в книге этот день зовется Началом Чёрного солнцеворота.

– Не вижу повода для волнений, – Шеффер пожал плечами, затем пристально поглядел на Германа и махнул рукой:

– А, теперь уже можно сознаться, где находится вход в лабиринт, мне известно. До «дня Икс» точно достигнем места…

– Ты бы дослушал до конца, а затем делал выводы – есть повод волноваться или нет, – на этот раз пришёл черёд Крыжановского перебить собеседника. – До того, как лезть в лабиринт, нужно ещё кое-что сделать, а именно – в определённой последовательности посетить восемь монастырей, которые находятся в разных концах Тибета, и в каждом провести определённый ритуал, что позволит получить ключевые данные, без которых Лабиринт не пройти. Теперь, видишь, к сроку никак не поспеть – придётся ждать следующего года, а до того побывать в монастырях.

Эрнст Шеффер издал смешок.

– Думаешь, я не учёл временной фактор? Ошибаешься, дружище: надеюсь, ты не забыл: я ведь третий раз в здешних местах! А вот попытка пройти лабиринт будет только вторая…

Шеффер посмотрел на Германа и, удовлетворившись произведённым впечатлением, спросил:

– Ты про профессора Кона слышал?

Крыжановский кивнул, и Шеффер продолжил.

– Этот Кон сумел расшифровать древние деревянные таблички рода Вилиготис. Помнишь, мой духовный наставник показывал тебе одну из них? Там есть месторасположение лабиринта.

– Где сейчас профессор Кон? – зло спросил Герман.

– Теоретически, – ухмыльнулся Шеффер, – уважаемый профессор блуждает где-то посреди лабиринта, а практически – давно уже умер от голода, ведь прошло более двух лет, как он туда вошёл. Ну, да тебе самому скоро представится возможность пролить свет на судьбу этого замечательного иудея, который так мечтал обрести арийство, что рискнул поставить на карту собственную жизнь.

– Полагаешь, я соглашусь? – всё так же зло поинтересовался Герман.

– А разве нет? – нарочито удивился Шеффер. – У Кона и десятой доли твоих сведений не было. О существовании обоих трактатов, которые ты расшифровал, он знал лишь понаслышке, точного порядка следования ритуалов не ведал, но всё равно вошёл в лабиринт. А тебе и карты в руки – неужели остановишься, когда Шамбала так близка? Не поверю!

– Стоп, а тебе откуда известно про монастыри и про ритуалы?

– От коллег нашего уважаемого агпы. Про трактаты о Шамбале я тоже от них узнал ещё до появления твоей статьи в журнале. Открою секрет: я с этими ребятами подружился в прошлой экспедиции, правда, тогда были другие люди, это сейчас агпу прислали. Эх, молод я тогда был, нетерпелив, не понимал, что надо тщательно готовиться, прежде чем начать действовать, вот и послал Кона наобум…, кстати, тебе точно удалось выяснить правильную последовательность?

Герман ответил утвердительно, а затем добавил:

– Но в данном случае, как я сказал, тщательная подготовка дала обратный эффект – мы упустили момент, теперь ждать больше года.

– А вот и нет, – хитро улыбнулся Шеффер. – Как думаешь, зачем мне понадобилось, чуть ли не на собственном горбу, тащить на гору вон ту штуковину?

Он указал туда, где на вершине горы возвышалась мачта ретранслятора с намокшим и оттого обвисшим германским флагом на самом верху, и пояснил:

– Нам не потребуется поочерёдно посещать монастыри, всё сделаем одним разом: отправим на места людей, снабжённых радиопередатчиками, и нужные данные будут у тебя в «час Икс». Ну что, убедил? Да ты не сомневайся, я бы вместе с тобой пошёл в лабиринт, если бы можно было вдвоём.

«Двум людям действительно нельзя, так написано, – думал тем временем Герман. – Эрнсту об этом агпа, несомненно, сказал. Ритуалы в монастырях, конечно, его монахи проведут – небось, специально обучены для этого дела. Надо же, как всё продумано – до мелочей! Интересно, кто позаботился – Эрнст или его учитель Гильшер? Гильшер, конечно, Шеффер – организатор, энергии у него – хоть отбавляй, зато умом не блещет. Иначе бы догадался, что англичанам давно известна его истинная цель и не устраивал бы глупых представлений. Но нет же – и Беггера с гипсом понукает, и Краузе с камерой. Вон, Ева рассказывала, в городе все радостно говорят про великого короля Гитлера, который даст тибетской армии оружие. Так что немецкая машина дезинформации работает на всю катушку. Увы, вхолостую».

– Пойдём, покажу кое-что, – подмигнул Крыжановскому начальник экспедиции.

Он привёл учёного в одну из дальних комнат, каковая оказалась оборудованной в радиорубку. За аппаратурой, нацепив наушники, устроился герр Краузе. Напротив, у стены, находилось странное устройство, отдалённо напоминающее велосипед, только без колёс. Устройство оседлал один из слуг господина Калзана, и усердно накручивал педали.

– Это что ещё за механизм? – удивлённо воскликнул Герман.

– Детище компании «Сименс», педальная динамо-машина – незаменимая вещь в путешествии! – с гордостью объявил руководитель экспедиции. – Вырабатывает энергию для зарядки аккумуляторов…

«Похоже, это она и есть – машина дезинформации, – усмехнулся про себя Герман. – Не гипс для Беггера и не плёнки для Краузе, а куча разной радиоаппаратуры – вот что находилось в тех многочисленных запечатанных ящиках, которые мы пёрли через все Гималаи и которые с немыслимым рвением защищал Сигрид Унгефух».

Краузе заметил вошедших, вскочил, отчего с головы его слетели наушники, и бодро отрапортовал:

– Оберштурмфюрер! Наш друг сообщает, что к утру он и его люди будут здесь. С собой они везут Вилли, который совершенно выздоровел и готов к дальнейшей службе.

– Своевременно! – обрадовался Шеффер. – А ты, Герман, боялся не успеть: смотри, сама Судьба нам благоволит. Передай, пусть поторопятся, мы выступаем сразу, как только дождёмся их прибытия.

Последнее указание относилось уже к Краузе, который незамедлительно бросился его выполнять.

– Ты не представляешь, как мне надоело сидеть без серьёзного дела, – объявил Шеффер, лишь только они с Крыжановским покинули радиорубку. – Будь проклята Лхаса, будь проклят этот дом с дикими рожами его обитателей! Но ничего – теперь задержке конец, завтра же в путь! Плевать на дождь и ветер – пусть хоть все земные стихии ополчатся – безразлично, мы выступаем в Шамбалу! Но, пойдём же, я горю нетерпением узнать всё, что тебе удалось выжать из той книги.

Вскоре, затворившись в комнате начальника экспедиции, учёные склонились над картой Тибета. Разложив свои записи, Крыжановский принялся объяснять:

– Итак, ритуалы следует проводить в строгой последовательности. Первым идёт монастырь Ганден. Вот он, на карте, в полусотне километров от Лхасы. Далее следует самый первый из появившихся в Тибете буддистских монастырей – Самье-Гомпа, это тоже недалеко от столицы, потом Пелкор-Чёде в Гьянтсе, Ташилумпо в Шигатсе, затем снова возвращаемся к Лхасе, в десяти километрах от которой находится монастырь Сэра, после этого следуем в долину верхнего Инда, там Ламаюру, и, наконец, возвращаемся в столичный храмовый комплекс Поталы. Места, где сейчас стоят монастыри, как ты понимаешь, выбраны их строителями неслучайно – эти места никогда не пустовали. Не могу сказать, что именно находилось там в незапамятные времена, но средневековые геоманты[98] отождествляли весь Тибет с телом огромной демоницы-дакини. К примеру, считается, что Потала стоит там, где у дакини сердце, а монастырь Джоканг – где влагалище. На том месте раньше находилось озеро, но царь Сонгцен Гампо велел озеро осушить и построить монастырь.

– Понимаю, – задумчиво произнёс Шеффер. – Нечто похожее говорил Кон, однако, у него не было последовательности, действовал он, как на ум взбрело. Но кое-что я не могу взять в толк – ни тогда этого не понимал, ни сейчас – каким образом ритуалы могут помочь при прохождении лабиринта.

– В числе факторов, которые затрудняют прохождение лабиринта, наиболее серьёзным является наличие так называемых узлов, – начал объяснять Герман.- Узел – это место, где сходятся несколько ответвлений. Идя наобум, достаточно один раз ошибиться с выбором пути и, считай, никогда не найдёшь выхода. Совершив ритуал, мы получим ответ, как сориентироваться в том или ином узле. В книге записано, что узлов – восемь, столько же, сколько монастырей.

– Да, пожалуй, лучше сам лезь в проклятый лабиринт, лучше сам! – нарочито ужаснулся Шеффер. – Ладно, сегодня ты сделал большое дело, иди, выспись, завтра в путь.

Наутро Герман проснулся поздно и обнаружил, что весь внутренний двор феодального замка Калзана кишит людьми. То прибыл агпа и привёл с собой не менее пяти десятков монахов – таких же неопрятных, как сам. У каждого из монахов имелась при себе длинная дорожная палка и котомка для путешествий.

Участники экспедиции, включая присоединившегося к ним Вилли, завтракали внизу, в общей комнате. Германа встретили приветственными криками, а когда Шеффер взялся аплодировать, все, включая Унгефуха, дружно поддержали это начинание.

Во время завтрака Шеффер поглощал пищу нервно, большими кусками, и всё время говорил. То отдавал указания, то разъяснял и без того понятные вещи – в общем, терзался жаждой деятельности.

– Мы по-прежнему должны соблюдать скрытность. На карту поставлено слишком многое: Германия и фюрер не простят, если мы совершим ошибку сейчас, когда цель так близка, – данную параноидальную идею он повторял на разные лады.

Очевидно, именно эта идея легла в основу плана дальнейших действий. Шеффер уже заявил руководству Тибета, будто экспедиция возвращается в Германию. В честь убытия гостей, регент Квотухту обещал устроить военный парад. Покинув столицу Тибета, Шеффер собирался затаиться в укромном месте среди гор. А, выждав время и удостоверившись в отсутствии вокруг подозрительной деятельности, начать выполнять дальнейшую миссию. Беггеру и Краузе надлежало тайно вернуться в Лхасу, где в доме Калзана осталась полностью оборудованная радиорубка. Вместе с названной парочкой, в город возвращалось с десяток монахов – для проведения ритуалов в Потале и окрестных монастырях Ганден, Самье-Гомпа и Сэра. В свою очередь, Карл, Вилли, Фриц и Эдмонд, также в сопровождении монахов, направлялись в дальние монастыри, указанные в списке Германа. Эти группы снабжались портативными рациями чемоданного типа с достаточным количеством аккумуляторов. Что касается самого Шеффера, а так же Крыжановского, Евы и Унгефуха, то им предстояло то, что Шеффер пока держал в секрете. Для защиты с ними отправлялся и маленький агпа с двумя десятками приверженцев.


Глава 9 Страна Камней

13 – 22 июня 1939 года. Тибет.


Регент Квотухту на прощание одарил европейцев лошадьми из личных конюшен – дарёные лошади выглядели, несомненно, опрятнее виденных в здешних местах прежде, но, всё же, размерами и статью никак не тянули на королевских скакунов. Долговязым Крыжановскому и Унгефуху во время езды приходилось поджимать ноги.

Стоило экспедиции и сопровождающим её монахам покинуть Лхасу, как, откуда ни возьмись, появилась собака и пристала как репей. Бежит себе рядом с лошадью Германа, да, знай, помахивает хвостиком.

Шерсть у приблудного пса белая, без единого пятнышка, только грязная и свалявшаяся; тело крепкое, а глаза хитрющие, будто у цыгана, что торгует лошадьми. На шее – ярко-красный тряпичный ошейник.

Унгефух в раздражении попытался отогнать непрошеного спутника – пёс отбежал подальше, поджав хвост, но оставить путешественников в покое и не подумал. Тогда Унгефух дёрнул из кобуры «вальтер», но тут уж Ева возмутилась, да так, что эсесовцу самому пришлось ретироваться, поджав хвост.

– Гауптшарфюрер, вы, видимо, забыли, что живые игрушки фройляйн имеют обыкновение спасать нам жизнь, вспомните обезьян! – бросил Крыжановский.

Унгефух в ответ ухмыльнулся, но промолчал. Эта улыбка Герману не понравилась, хотя, может, он её неверно истолковал, ведь лицо Унгефуха никогда не отличалось доброжелательностью. Зато в ином профессор точно ошибся: пёс не пожелал становиться игрушкой Евы. Та его и вяленым ячьим мясом приманивала, и звала разными ласковыми прозвищами – не идёт на контакт – и всё тут. А к Герману, хоть тот и не просил, привязался так, словно это его некогда потерянный, а теперь вновь обретённый хозяин. Не успел профессор подивиться столь странному поведению животного, как рядом возник Каранихи и заговорщицким тоном заявил:

– Красный ошейник, саиб, вы видите красный ошейник? Это не простой знак – так помечают собак, совершивших кору[99] вокруг священной горы Кайлас, на вершине которой обитает Шива. Существуют специальные люди, которые кормят собаках с красным ошейником и заботятся о них.

– Что за странный обычай? – удивилась слышавшая разговор Ева.

– Да будет известно прекрасной мем-саиб, чей вопрос проникнут неземной мудростью, что так поступать повелел сам Гоцангпа – первый, кому удалось совершить кору вокруг Кайласа. Когда на этом пути Гоцангпа пытался отыскать проход через запретный перевал Дролма-ла, ему повстречалась дакиня-хранительница перевала. Гоцангпа сумел умилостивить дакиню, и она дала ему в провожатые волка. Волк провёл ищущего пути Гоцангпу через запретное место, после чего превратился в камень. Тот камень, именуемый Дролма-до, и сейчас находится там, на запретном перевале. Саибы, знайте – собака, совершившая кору, не станет без причины приставать к незнакомому человеку, а потому не гоните от себя благородное животное, ибо нет на свете лучшего спутника для тех, кто ищет путь.

Каранихи осёкся, увидев, что с ними вот-вот поравняется агпа, и тут же, отчего-то сменив тон, бросил:

– Какой хороший и умный пёс! Он помнит себя человеком – смотрите, как трезво глядит! Прямо в глаза!

– Имя ему, что ли, дать? – сказал Герман задумчиво.

Ева захлопала в ладоши, а Каранихи предложил:

– Пусть собаку зовут Гуй.

– Как?! – в один голос воскликнули Герман с Евой.

– Гуй – это мертвый человек, который не хочет умирать и бродит по земле в поисках семьи или друзей…

Фройляйн ойкнула.

– Да, Ева, согласен, ужасное имя, – сказал Герман. – Но раз пёс привязался именно ко мне, я и должен придумать, как его будут звать. Для Снежка он недостаточно бел – шерсть цвета неочищенного сахара. Решено: нарекаю умника Сахарком.

Когда агпа чинно проехал мимо, Каранихи не посчитал нужным продолжать разговор и, пришпорив лошадку, устремился вперёд.

Герман с Евой переглянулись, и девушка сказала:

– Мне кажется, вокруг происходит какой-то ужасающий, вселенский обман. Обманывают все – Эрнст с его раздражающей секретностью, тибетский монах, и даже невежественный болван Унгефух пытается плести козни. А Каранихи! Ты посмотри, ведь у этого человека лицо игрока в покер – совершенно непроницаемое.

Слова девушки тяжким камнем легли на сердце Крыжановскому. Он ведь, о, будь неладны эти шпионские игры, обманывал тоже!

«Одно знаю точно: Лильке я Еву на съедение не отдам – убью ли гадину, или сам сдохну – неважно, но её не отдам».

Он завертел головой по сторонам, пытаясь обнаружить англичан – ведь Лилия грозилась не выпускать экспедицию из виду, но вокруг всё выглядело спокойно и безмятежно. Утро выдалось удивительно тихим и светлым, и намёка на вчерашний ливень не осталось – небо чистое и глубокое, а окружающие скалы, если и промокли насквозь, показывать не станут – не тот характер.

«Чего это я встревожился, какие к свиньям англичане, – вдруг напустился на себя Герман. – Да боннские монахи их ещё издали учуют, у этих ребят бдительность похлеще, чем у советской контрразведки. Так что, Герман Иванович, проклятая расшифровка, похоже, тебе последние мозги выела. Спокойнее следует быть, и хладнокровнее, товарищ Крыжановский, как-никак – истинный ариец».

Между тем, монахи вели немцев всё глубже и глубже в горы. Наконец достигли небольшого и уединённого плато, откуда великолепно просматривалась местность. Шеффер велел ставить палатки.

– Зачем это? – удивился Крыжановский.

– Ночью отправим гонцов в монастыри, а самим, возможно, придётся застрять здесь ещё на день-другой, – разъяснил своё решение начальник экспедиции. – Я должен удостовериться, что нас никто не преследует – слишком многое поставлено на карту. Германия и фюрер…

Далее Шеффер взялся излагать прежнюю идею, однако в новой, изрядно расширенной редакции. Герман его не слушал, а пережёвывал собственную умственную жвачку – кто, в конце концов, возьмёт верх в битве за Шамбалу: Аненербе, Интеллидженс сервис или НКВД в его собственном лице?

Вдруг послышался взволнованный голос Краузе:

– Предлагаю перед расставанием сфотографироваться для истории! Быть может, когда-нибудь этот снимок займёт почётное место в самом грандиозном музее Рейха. А озаглавят его так: «Отважные покорители тайн Древнего Тибета»

– Покорители тайн?! – рассмеялся Шеффер. – Хорошо сказано, дружище! Я не возражаю.

Идея понравилась всем, кроме Евы, которая фотографироваться отказалась наотрез, заявив, что перенесённые в пути лишения дурно сказались на её внешности, и она не желает сохранять для истории это досадное обстоятельство.

– Тогда, фройляйн, осмелюсь попросить, чтобы вы заменили меня за аппаратом, – обрадовался Краузе. – Я хоть и зарос бородой, но она меня совсем не портит.

Мужская часть экспедиции, не сговариваясь, принялась теребить себя за подбородки. Оказалось, один Герман сохранил верность бритве, остальные демонстрировали различную степень бородатости. Впрочем, все очень быстро пришли к решению, что для истории сие совершенно неважно, и отказываться от фотографирования никто не стал.

В съёмке также пригласили принять участие тибетского друга агпу и незаменимого переводчика Каранихи. Пёс Сахарок, который ни на шаг не отходил от Германа, попал в кадр незваным.

К вечеру многолюдный лагерь экспедиции на горном плато опустел наполовину. Ушёл злой дух и гонитель мирных тибетцев – антрополог Беггер. Ушёл занятный и доброжелательный Краузе, успевший напоследок рассказать Герману о своей великой мечте – из отснятых материалов смонтировать фильм и назвать его «Тайны Тибета»[100]. За ними последовал странный господин Каранихи, которому приказали состоять переводчиком при парочке учёных-радистов – видимо, Шеффер, не до конца доверяя индусу, не желал брать его к лабиринту. Ушла четвёрка нелюдимых и сдержанных на эмоции солдат Унгефуха, чьи имена Герман продолжал путать до самого расставания. Ушла большая часть бонских монахов, чей вид и поведение скорее напоминали воинов, нежели священнослужителей. Остальные путешественники ещё три дня оставались на месте – сидели тихо, еду готовили на спиртовках, ибо Шеффер категорически запретил разводить костры. Оставшиеся монахи вообще не испытывали нужды в огне, питались исключительно ячменными сухарями, запивая их ячменным же пивом. Днём большая часть бонцев пропадала в горах – монахи вели патрулирование местности. Прирождённый охотник Эрнст Шеффер прекрасно изучил повадки зверей и умел таиться.

Вынужденная передышка привнесла в жизнь Германа и Евы счастье – здесь, в высокогорном палаточном лагере между ними произошло то, что отодвинуло на второй план все остальные помыслы. Обоих буквально бросило навстречу друг другу, как это иногда бывает, когда наполнявшая душу страсть перельётся через край. Три ночи подряд Ева украдкой приходила в палатку Крыжановского. Три ночи счастья! Последнюю, впрочем, у влюблённых частично отнял Шеффер, который ввалился около четырёх утра и объявил, что пора сниматься. Больше он ничего не сказал, хотя картину увидал избыточно красноречивую.

В путь двинулись ещё до рассвета. В горах дороги не бывают прямыми – петлять приходилось изрядно, но, сверяясь с компасом, Шеффер упрямо придерживался северного направления. На третьи сутки стало так холодно, что пришлось надевать зимнюю одежду.

К вечеру Шеффер получил по радио сообщение от Краузе о том, что ритуал в первом по списку монастыре Ганден прошёл успешно, и дал следующую информацию: «В первом узле иди из Сэра в Джоканг». Герман тщательно записал эту фразу в блокнот, а утром добавил к ней ещё одну: «Во втором узле иди из Джоканга в Поталу».

Весь следующий день ушёл на преодоление гигантских размеров глетчера. «Страны камней», как назвал эту распростёршуюся внизу уединённую долину Шеффер, достигли на закате дня двадцать первого июня.

Солнце стекало с небосвода, расплываясь желтым маревом над горизонтом. Снежные вершины впереди походили на маяки в море. Дул несильный ветер, в клочья разрывая редкие перистые облака.

– Профессор Кон утверждал, что здесь в это время года всегда светит солнце и не бывает облачности, – сказал Герману Шеффер. – Старик придавал данному обстоятельству очень большое значение. Не знаешь – почему?

Герман недоуменно пожал плечами. Панорамный вид на долину отчего-то напомнил ему британское мегалитическое сооружение Стоунхендж, которым так гордятся соотечественники Лили Беллоу. Расположение горных кряжей «Страны камней» подозрительно напоминало концентрические круги.

«Нет, не может быть, чтобы это было творением рук человеческих», – подумал он отстранённо.

Звук камнепада надменно прошествовал вдалеке от тропы, по которой начала спускаться экспедиция. Впереди каравана, гордо завязав хвост в «бублик», бежал Сахарок, будто и вправду указывал путь к потаённым местам.

– Поразительно неприветливые горы, – прошептала Ева, зябко кутаясь в меховую куртку. – Плохое место: такое впечатление, что создано оно не для людей.

– Похоже, ты права – люди здесь редкие гости, – согласился Герман. – И гости незваные.

Осторожно пробираясь меж гладкими, словно отшлифованными, скалами, всадники непрестанно вертят головами, словно ждут чего-то недоброго. Кристаллический сланец отливает на солнце бронзой. На вершине одной из скал виднеются руины древней крепости. Сколько веков прошло с тех пор, как её покинули обитатели? Пять, десять? А может, она здесь с начала времён? Ниже, в толще горы, прорыто множество пещер. В них и было решено заночевать. Идея принадлежала агпе, который уверил «коллег» в совершенной безопасности подобного ночлега.

В пещере оказался очень низкий потолок, на стенах нарос слой копоти толщиной в палец, а на полу валялись кости животных. Но зато они с Евой остались наедине. Плевать, какое им уготовано будущее – главное то, что здесь и сейчас…

«Стоп, прежде, чем идти вперёд, нужно покончить с прошлым!» – Герман слегка отстранился от любимой и с трудом выдавил из себя:

– Ева, ты должна знать, есть одна моя знакомая ещё с Москвы, оказавшаяся английской шпионкой. Никто не причинил мне столько зла, сколько эта женщина…

Он говорил долго, не поднимая глаз. Говорил обо всём, начиная с экспедиции в Лапландию и заканчивая встречей в Лхасе. Лишь об одном умолчал – о своей причастности к советской разведке. Зато о грозящей Еве опасности произнёс настоящую речь с должной степенью трагизма и патетики.

Ева не перебила ни разу, а когда Герман закончил, ласково провела рукой по его лбу и сказала:

– Твоё лицо всё время застилало облачко. Я гадала, что это такое, теперь знаю. Спасибо, что рассказал, а то я уже начала задумываться…, а обо мне не стоит беспокоиться, я умею за себя постоять. Ладно, хватит об этом, помни о морщинах.

– Как я могу не беспокоиться? Легко сказать…

– Неужели мы не найдём занятие интереснее беспокойства? Иди ко мне…

Вот такое вот милое и беззаботное существо, в чьих глазах немудрено утонуть даже такому крупному мужчине как профессор Герман Иванович Крыжановский со всеми его заботами и тревогами.

Увы, окончательно утонуть не позволили! У входа послышалось громкое топанье и голос руководителя экспедиции:

– Тук-тук-тук!

В следующий момент в пещере появился и сам Эрнст Шеффер.

– Получены все оставшиеся сообщения, – объявил он весело, передавая Герману записку, а затем добавил:

– Вы бы костёр зажгли, здесь можно. Пещера, костёр, рядом любимая женщина, а завтра – встреча с мечтой. Герман, ты счастливый человек!

– Может – с мечтой, а может – со смертью, как знать, – криво усмехнулся Крыжановский.

– Да будет тебе, все пути и так ведут к смерти! И даже если твой путь завершится в день Начала Чёрного солнцеворота, люди скажут: «Какая прекрасная смерть, он погиб, преследуя мечту!» Я желал бы себе подобной смерти. Выше голову, дружище! Выше голову!

Выдав столь бравурную тираду, охотник и пират вздёрнул вверх бороду и покинул приют влюблённых. А последние, вняв совету руководителя, отправились собирать топливо для костра.

Выйдя наружу, Герман вскинул голову и залюбовался видом вышних сфер. Вечерняя заря уже угасла. Небо являло взору сочные оттенки синего и чёрного цветов, из-за чего разительно напоминало бархатную подушку для хранения драгоценностей. И драгоценность на небесной подушке присутствовала – то встала над горизонтом первая – невероятно яркая – звезда.

Все влюблённые обожают звёздное небо, ведь грандиозность его так соответствует происходящему в душе…, но, когда в десятке шагов пыхтят и фыркают дурно пахнущие животные, которых развьючили на ночь, когда галдят монахи, затеявшие какую-то азартную игру вроде карт, то высокопарные, граничащие с откровением мысли не рождаются в душе.

Как выяснилось, хвороста и иного горючего материала в округе удручающе мало, поэтому профессор и его прекрасная ассистентка поспешили вернуться в пещеру, ибо знали иной – лучший – способ согреться.

Наутро Шеффер объявил, что к обеду рассчитывает достигнуть конечной цели экспедиции. Всеми овладело предельное нетерпение: завтрак и последовавшие сразу за ним сборы прошли незамеченными – время, до того удерживаемое чьей-то твердой рукой, вдруг понеслось вскачь, будто истеричная лошадка, напуганная внезапным выстрелом.

Путь оказался недолгим. Гигантский многотонный силуэт кромлеха вырос перед путешественниками столь неожиданно, что возникло впечатление, будто он не стоял здесь веками, а секунду назад свалился с небес. Дальше открывалась небольшая долина, посреди которой стояла пирамида. Хотя, может, и не пирамида вовсе, а, всё-таки, естественное образование, схожее по форме с пирамидой? Выглядело оно так, словно великан взял в руки молоток с долотом и обтесал монолитную скалу.

Ева ахнула, но Герман особо не удивился – нечто подобное он видел в двадцать втором году на Кольском полуострове. Там тоже было не разобрать – природа ли потрудилась или чей то разум… Нет, пожалуй, этот объект не оставляет места для домыслов: природа тут совершенно ни при чём – сторона, обращённая к солнцу, отшлифована как зеркало.

– Кто… кто построил это? – ошарашено пробормотал Крыжановский.

– Эти строители оставили нам больше, чем ты думаешь, – громко и возвышенно провозгласил оказавшийся поблизости агпа. – Горы и пустыни оставили они нам! Сахара в Африке и Шамо[101] в Азии – следы их битв. У всех народов мира есть легенды о страшной и опустошительной войне, случившейся в незапамятные времена. Доктрина бон хранит забытые имена тех, кто сражался в той войне. Дэваты-боги и Даитья-великаны… По земле раскиданы хранилища их знаний и власти: одни укрыты от непосвященных, другие, напротив – у всех на виду. Мы стоим перед одним из таких хранилищ.

– А где вход? – спросил Герман.

– Он появится на закате, и будет оставаться открытым всю ночь, – ответил монах.

– Поверь, Герман, это похоже на чудо! – воскликнул Шеффер. – Незабываемое зрелище!

Крыжановский задумчиво окинул взглядом громаду пирамиды.

– Понимаю, почему профессора Кона волновал вопрос облаков над этим местом, – сказал он задумчиво.

– И почему же? – поинтересовался Шеффер.

– Вход откроется, когда солнце в достаточной степени нагреет зеркальную грань пирамиды. Безоблачное небо, плюс самый длинный день в году, иначе чуда не будет.

– Вон как? – разочарованно протянул Шеффер, но тут же воспрял духом и резюмировал: – Развенчанное чудо – жалкая вещь, не правда ли?

Ему никто не ответил, поскольку внимание присутствующих отвлёк объявившийся внезапно молодой монах. Частое дыхание и покрасневшее лицо свидетельствовало о том, что монах долго бежал, а выпученные и встревоженные глаза не оставляли сомнений в важности сообщения, принесённого их обладателем.

– Английские солдаты появились у спуска в «Страну камней»! – монах так жестикулировал, что его понял даже Унгефух.

Герман вздрогнул, а Шеффер застонал и в отчаянии принялся дёргать себя за бороду.

– Как они нас обнаружили?!

– Не нужно так беспокоиться, – прозвучал спокойный и, как всегда чуть насмешливый, голос маленького агпы. – Я со своими людьми увлеку солдат в горы и там убью. Лошадей и вьючных яков мы прихватим с собой, чтобы они не привлекали внимание врагов. Вам же лучше затаиться до заката.

Слова маленького монаха пронизала такая уверенность, что Шеффер оставил бороду в покое. Агпа слегка поклонился и собрался уходить.

– Один вопрос, почтеннейший, – остановил Крыжановский монаха.

Тот обернулся и стал молча ждать.

– Почему вы и ваши последователи сами не пробовали пройти лабиринт?

– Две вещи тому причиной, – медленно и раздельно ответил агпа. – Во-первых, нельзя нарушать правила. Если хочешь нарушать правила, будь готов к тому, что другие поступят так же. А, кроме того, правильный лабиринт пройти невозможно – на Востоке это знают все, но люди Запада ничего знать не хотят.

Лицо монаха озарила кроткая улыбка, и он ушёл, не оборачиваясь.

– Герман, не вздумай сейчас заявить, что ты отказываешься! – завизжал Шеффер, с ненавистью глядя вслед маленькой фигуре в потрёпанной одежде. – Надо же, всю дорогу оказывал неоценимые услуги и вдруг в самый ответственный момент устроить такое!

– Тебе же сказали, не нужно беспокоиться! – сказал Герман. – Среди прочих достоинств у этого человека неплохо развита способность разбираться в людях. Он прекрасно осведомлён, что я не отступлю. Теперь уже не отступлю.

– Но какого дьявола он так сказал? – не унимался Шеффер.

– Может, не хотел лгать – ложь портит карму.

– Всю дорогу скрытничал, а тут разоткровенничался. С чего бы? – свой вопрос руководитель экспедиции завершил экспрессивным щёлчком пальцев.

– Видишь ли, одни и те же вещи у бонцев принято объяснять по-разному разным людям в зависимости от степени их понимания. В точности как у масонов! Впрочем, как в любой тайной организации, хоть на Востоке, хоть на Западе, – пояснил свою точку зрения Крыжановский. – Но хватит об этом, где должен открыться вход?

Шеффер повёл Германа вокруг пирамиды и остановился у северной грани. Здесь циклопическое сооружение совершенно не напоминало творение рук человеческих. Скала как скала – вокруг ещё несколько таких же, правда, все они повыше и вершины укрыты снегом. Кроме того, оказалось, что скала-пирамида стоит в десятке метров от края, если не обрыва, то весьма крутого склона.

Крыжановский поглядел вниз и поёжился.

Раскинув в сторону руки, Шеффер прижался грудью к холодному камню мегалитического сооружения и объявил:

– Вход откроется где-то здесь. Поразительно – ни щёлки, ни трещинки… А ты, Герман, оказывается, крепче, чем кажешься. Надо же, услыхав зловещее карканье монаха, и бровью не повёл.

– Кто же останавливается в шаге от мечты? – вздохнул Крыжановский.- Да и выбор как таковой отсутствует – нетрудно догадаться, что произойдёт, если откажусь – ведь я нужен Германии исключительно ради лабиринта, не так ли?

– Давай лучше о том, что тебя ожидает, если наша экспедиция увенчается успехом. Слава, почёт, красивейшая из женщин Рейха…

Герман глянул на небо и перебил:

– Закат уже скоро, так что давай без дураков. Скажи, что я найду на том конце лабиринта? Не сомневаюсь, и ты, и твой замечательный учитель Гильшер знаете ответ. Более того, судя по затраченным на экспедицию колоссальным средствам и усилиям, речь идет не о мифическом или гипотетическом, а о вполне материальном объекте. Заметь, до сих пор я проявлял нордическую выдержку и не докучал вопросами, но, похоже, пришло время узнать правду.

– Вот как? Оказывается, мудрые тибетские книги не сказали самого главного? – оскалился Шеффер. – Признаться, я не удивлён. В этой проклятой стране всегда так – ничего конкретного, сплошные иносказания и недомолвки. Это так, к слову, чтобы подчеркнуть разницу между восточным словоблудием и нашей немецкой прямотой. Мог бы не спрашивать, я и сам уже собирался сказать.

Руководитель экспедиции поднял с земли камешек, размахнулся и зашвырнул его как можно дальше. После этого произнёс:

– Там крипта, а в ней один-единственный предмет. Но не очередной мудрый трактат, а именно предмет. Ты должен принести его мне.

– Всего-то? – разочарованно переспросил Герман. – Что за предмет, как выглядит?

– В табличках Карла Вилигута он описан как круг из блестящего металла, довольно тяжёлый.

– И что это такое?

– Принесёшь – скажу! – не терпящим возражений тоном объявил Шеффер. – Как видишь, я ничего не скрываю, но говорю только тогда, когда в этом появляется необходимость. А до той поры вопрос исчерпан. Не смотри осуждающе, с удовольствием поменялся бы с тобой ролями, если бы умел, как ты, мастерски разгадывать головоломки. Потому тебе лезть в лабиринт, а мне – томиться от безделья, изводя себя неизвестностью.

– Бездельем томиться не придётся. Пока я буду добывать твой предмет, ты позаботься о том, чтобы защитить мою Еву. От всего защитить – будь то английские солдаты или враждебные стихии. Выйдя из пирамиды, я первым делом должен увидеть живую и невредимую Еву. Повторяю – не тебя, с алчно протянутой рукой, а Еву, иначе найду способ решить головоломку так, чтобы ты никогда не получил свою железяку.

– Откуда столь странная тревога? – удивился Шеффер. – Что может угрожать нашей прекрасной фройляйн? С англичанами разберутся наши друзья-монахи, а иных оснований для беспокойства не вижу. Но условия принимаю. Предмет в обмен на женщину – настоящая мужская сделка, с тобой интересно иметь дело. Иди и не оглядывайся, мы с Евой встретим тебя по возвращении. А сейчас поцелуй её напоследок и – вперёд, скоро откроется вход.

Герман так и сделал, а затем подхватил загодя приготовленный рюкзак и поспешил на северную сторону.

Где-то далеко прозвучал одинокий выстрел. А может, лишь показалось, что далеко – в горах звук распространяется по-другому. Крыжановский вздрогнул и оглянулся. Ева стояла у самого подножья пирамиды, а Унгефух установил пулемёт на сошки и взял на прицел кромлех, стоящий при входе в долину. Несколько мгновений Германа терзали противоречивые чувства, но он сумел овладеть собой и поспешил вслед за Шеффером, завернувшим уже за угол.

Вход в пирамиду открылся через четверть часа. Всё произошло совершенно бесшумно – незыблемая скала внезапно ощерилась чёрным голодным ртом.

– Есть! – страстно воскликнул Шефер, хватая Германа за плечо. – Когда ты войдёшь, я заблокирую камнем запорную плиту, чтобы не могла закрыться. В прошлый раз я сделал то же самое, а потом ждал три дня, но профессор Кон так и не вернулся. Тогда я убрал камень и ушёл, но все эти годы извожу себя мыслью, что слишком поспешил. Герман, я буду ждать неделю, запомни, неделю!

Крыжановский не ответил. Проверив электрический фонарик, он вошёл в лабиринт. Пёс Сахарок без раздумий бросился следом.


Глава 10 То, что ждёт в конце пути

22 июня 1939 года. Тибет. Мегалитический комплекс в «Стране камней».


В своём трактате «Путь в Шамбалу» безымянные авторы рассмотрели несколько вариантов правильного лабиринта, каждый из которых имел собственную, отличную от других, систему прохождения. Тот лабиринт, по которому шёл сейчас Герман, именовался «Мост гигантов». Выяснилось это из следующего обстоятельства: стоило лишь войти и завернуть за угол, как тут же обнаружился первый узел с шестью ответвлениями. Был бы это, скажем, «Суп хаоса», тогда узлу следовало появиться гораздо позже, и ответвлений иметь не шесть, а всего четыре. Хорошо, что это не «Суп хаоса», ибо тот – самый коварный из всех.

– Ну-ка, мальчик, – по-русски обратился Герман к Сахарку. – Что ты обо всем этом думаешь?

Пёс преданно взглянул на хозяина, подступил к стене и невозмутимо задрал лапу.

Крыжановский хмыкнул, потер лоб и, обнаружив, что настроение заметно улучшилось, принялся за записи. При этом уходящий в неведомое темный коридор бархатным эхом начал повторять за профессором считалку: «Из Сэра в Джоканг, из Джоканга в Ганден…Что же, ошибки быть не может, искомое ответвление – третье, если считать по часовой стрелке!»

Сделав выбор, Герман решительно двинулся вперёд. Луч света вырвал из темноты начертанную мелом на стене стрелку, перечёркнутую косой линией. Поведя фонариком, профессор обнаружил точно такие же перечёркнутые отметины у каждого из ходов, даже у того, по которому он только что пришёл.

«Похоже, несчастный Кон бродил у самого выхода, но так и не нашёл его».

От такого открытия сделалось не по себе, а веселья изрядно поубавилось. Тотчас вспомнилась история, слышанная давно, ещё во время учёбы в университете, будто бы при строительстве пирамиды Хеопса нескольких рабов оставили внутри, чтобы они завалили массивными каменными блоками единственный коридор, по которому могли бы в будущем проникнуть грабители. Рабы сделали всё, как велено, при этом осознавая, что и себя хоронят заживо…

Пересилив малодушие, Герман выудил из кармана мелок и, решительно стерев чужую стрелку, нанёс на её место букву «Г».

Меловые стрелки и дальше попадались во множестве, а поскольку наносили их совершенно хаотично, не вызывало сомнений, что тот, кто это сделал, явно потерял ориентацию и заблудился. Всякий раз, выбрав путь, Крыжановский убирал одну из стрелок и ставил заглавную букву своего имени.

У одной из развилок, он наткнулся на более вещественные следы предшественника, нежели меловые метки: в пыльном углу лежал расколоченный фонарь, судя по обломкам, разбитый отнюдь не нечаянно, рядом расшнурованный рюкзак, а в нём толстая амбарная книга, куда обычно записывают приходы-расходы.

Хозяина пожитков поблизости не оказалось, но сомневаться не приходилось: рано или поздно встречи с тем не избежать.

«Интересно, почему он так грубо обошёлся с фонарём? Обозлился, что батарейки кончились раньше срока, или швырнул в кого-то?» – грустно подумал Герман, беря в руки амбарную книгу. Та, как и следовало ожидать, представляла собой дневник путешественника. На титульном листе значилось имя владельца «доктор Христофор Кон». Герман мельком полистал страницы. Судя по всему, доктор Кон много времени потратил на изучение всего, что связано с лабиринтами. Герман прочёл кусок текста: «От фаюмского лабиринта, бывшего, по всей вероятности, пантеоном египетских богов, до нашего времени дошли только жалкие развалины, по которым нельзя составить даже представления о нём и, хотя в 1843 г. немецкая экспедиция под руководством архитектора Эрбкама эти развалины исследовала, полученные результаты, изложенные позже Лепсиусом, добавили лишь крохи к тому, что уже было известно о лабиринте Аменемха III благодаря сочинениям писателей древности». Некоторые заметки имели сугубо прикладное значение и относились к способам прохождения лабиринтов: «Входя в ветвь или покидая её, сделайте отметку на стене или на полу. Дойдя до нового узла, сверните на любую ветвь. Если вы зашли в тупик, вернитесь к предыдущему узлу. Если вы двигаетесь по новому пути и встречаете старый узел (в этом месте метки должны быть, по меньшей мере, на двух ветвях), возвратитесь к тому узлу, через который вы только что прошли. Если вы находитесь на пути, по которому уже проходили, сверните на новую ветвь». Последняя запись гласила: «Жизнь – это лабиринт, кривой, неверный лабиринт, который я прошёл до конца. Правильный лабиринт пройти невозможно». И дальше: «Я ошибся, полагая, что можно обмануть древних строителей, заблокировав входной камень. Здесь, внутри, есть другие тайные двери, которые открываются и закрываются одновременно с первой, ведущей наружу. Сейчас они закрыты, и я обречён блуждать во тьме вечно. Интересно, сколько на самом деле длится вечность?»

Крыжановский встревожено глянул на наручные часы – рассвет ещё не скоро, но лучше продолжить путь, а записи Христофора Кона можно и потом почитать, при дневном свете…

Подхватив книгу, Герман двинулся дальше.

«Пять узлов, только пять из восьми удалось пройти, а кажется, что прошло много дней. Неудивительно, что Кон проиграл – как можно было соваться сюда без точной схемы прохождения узлов, прописанной в трактате «Путь к Шамбале»? Стоп! А насколько она точна, эта схема? Что, если кто-нибудь из монахов ошибся при проведении ритуала? Одна единственная ошибка – и всё!!!»

Профессор замер от ужаса, потребовалось большое усилие воли, чтобы сдвинуться с места, но он сделал это – вначале нетвёрдо, а затем всё увереннее зашагал дальше.

Рвущийся вперед Сахарок пританцовывал, будто молодой конь, которому хозяин до времени не позволяет показать, на что тот способен.

– Что, брат, не терпится? – спросил профессор, ни на толику не ускоряя шага. – Эрнсту вот тоже не терпится, и англичанам тоже. Потому они все остались там, снаружи, а мы с тобой тут, и не имеем права дать маху. Эх, ты, живая душа! Что бы я без тебя делал один в этом каменном мешке!

Коридор сделал резкий поворот и вывел к предпоследней, седьмой развилке, но для профессора Христофора Кона она оказалась последней – на полу лежали высохшие кости.

Свет неожиданно померк перед глазами, хорошо Сахарок ободряюще ткнулся холодным носом в руку, что не позволило Герману впасть в панику.

– Тьфу ты, пропасть, батарейки кончились! – выдохнул он, нервно нашаривая в кармане рюкзака запасные аккумуляторы.

Когда электрический свет вернулся в мрачные чертоги пирамиды, Герман осмотрел останки. Похоже, Кон не стал дожидаться голодной смерти, а перерезал себе вены. На такую мысль наталкивал лежащий рядом нож с заржавленным лезвием. Не удержавшись, Герман снова открыл дневник профессора. Оказалось, фразой про вечность записи в нём не кончаются. На последних страницах имелся плохо различимый текст – видно, что писали уже впотьмах:

«Рыжая собака снова здесь, из темноты на меня смотрят её горящие желтым огнём глаза. Она пришла за мной и ждёт. Неужели не может подождать за гранью мира живых? Она торопит...»

Профессор посмотрел на Сахарка и совершенно серьёзно спросил:

– Не чувствуешь запаха рыжей собаки? Кажется, такая здесь бегала. Я вот, например, знаю одну рыжую суку по кличке Лилька – всю жизнь за мной бегает, не удивлюсь, если и сюда притащится.

С приближением к восьмому узлу Германом всё больше и больше овладевало прежнее беспокойство:

«Одна ошибка, всего одна ошибка! И не важно, кто допустил её – монах ли при проведении ритуала, или я сам, выбрав не тот коридор – конец один. Бритва при мне, убить себя духу хватит… Хуже то, что прежде придётся лишить жизни ещё и этого славного пса!»

– Зачем ты за мной увязался, мальчик?! Ладно, я дурак, гоняющийся за химерой, но ты-то! А ещё говорят – собаки умные!

Пёс в ответ вильнул хвостом.

Оставив позади последний узел, Крыжановский свернул за угол и остановился. Сердце колотило в набат.

«Что самое страшное в лабиринте?! Не мёртвые кости, не встреча с призрачной рыжей собакой и даже не эта, давящая со всех сторон, каменная громада. Самое страшное – это в конце пути обнаружить начертанную собственной рукой букву, с которой начинается твоё имя. И с которой, также, может начаться хождение по кругу».

Он с шумом выпустил воздух и на нетвёрдых ногах двинулся дальше.

К великой радости, буквы впереди не оказалось – коридор просто оканчивался тупиком – стеной.

«Без паники, дорогой товарищ! – скомандовал себе Герман. – Времени ещё вагон, вполне хватит на обратный путь. Но вначале нужно попробовать разобраться с этой милой стенкой. Интересно, почему в трактате ничего не сказано про стенки, в которые приходится упираться лбом?!».

Герман внимательно начал изучать каменную поверхность. Внимание его привлёк орнамент. В общем-то, подобные узоры встречались в лабиринте повсюду, но этот ведь находятся в особом месте – в конце пути. Рисунки показались профессору смутно знакомыми…

Сахарок явно не желал мириться с бездействием и всячески мешал – скулил, тявкал и скрёб лапой штанину хозяина. Профессору это надоело, и он грозно рявкнул:

– Умри!

Умный пёс немедленно подчинился, упал на спину, раскинул в сторону лапы и вывалил язык!

И тут Германа осенило:

«Смерть! Ну, конечно! То, что ждёт в конце всех путей! А вот и знак смерти – цветок лотоса. И остальные символы ясны… Бардо Тодол – тибетская книга мёртвых, в которой самым подробным образом расписан процесс перехода в иной мир через преодоление… стены! Спокойно, нужно вспомнить правильный порядок… Начнём с рождения – это и есть первое бардо[102]»

Герман резко надавил на выпуклое изображение колоса злака – каменный рисунок поддался нажиму и ушёл в стену.

«Второе бардо – это наши сновидения, вот так…»

Изображение летящей пчелы повторило участь предыдущего символа.

«Третье, – профессор облизнул пересохшие губы. – Третье – это бодрствование, которое мы называем жизнью».

Ладонь касается вырезанного в камне древесного листа.

«Медитацию изображают в виде открытой ладони. Затем на очереди смерть».

Остался последний символ. Герман смотрит на него в недоумении: за смертью должна следовать дхармата, посмертное существование, во время которого человек познаёт Вселенную, но знак дхарматы – глаз, а здесь изображена черепаха.

«Вот незадача! – Крыжановский прикасается к черепахе, но сразу надавить решимости не хватает. – А, была-ни-была, где наша не пропадала, попытка – не пытка, понадеемся на авось, и как там ещё принято говорить в таких случаях…»

Рука, дрогнув, утапливает рисунок. Последствия не заставляют себя долго ждать – вся стена медленно уходит в сторону, открывая постамент, на котором, как и предрекал Эрнст Шеффер, лежит один единственный предмет.

Крыжановский отчасти лукавил, заявляя Шефферу, будто не знает, что именно хранит лабиринт. В расшифрованном трактате значилось ясно – там находится Вселенная. Герман взял её в руки. Обычная мандала – испещрённый рисунками металлический диск, размером с суповую тарелку. Мир на ладони, смешно право!

– Всё, Сахарок, пошли – я снова хочу увидеть настоящий – живой – мир, а не этот, игрушечный!

Буквы «Г», ставшие теперь желанными путеводными знаками, исправно вывели Германа на свет божий. И мир сразу явил множество цветов и контрастов.

Стоило высунуть наружу нос, как стало ясно: Лили Беллоу выполнила обещание – англичане настигли экспедицию Эрнста Шеффера, но самое интересное Герман пропустил. Основной бой, по всей видимости, кипел по ту сторону пирамиды, здесь же он уже подходит к концу. Никто не стреляет, стороны сражаются врукопашную. Стальные штыки британских солдат против деревянных палок-гьянбу бонских монахов. Дерево явно берёт верх над сталью: вокруг валяется с десяток трупов в форме цвета хаки, и всего один – в сером монашеском облачении. Шеффер с Унгефухом отбиваются плечом к плечу, но Герману пока не до них, он ищет глазами свою любимую, а когда находит, из горла вырывается звериный рык. Ева в беде! Лили Беллоу схватилась с ней не на жизнь, а на смерть, и в руке рыжей суки стилет, который вот-вот пронзит белокурую красавицу!

Не помня себя от ярости, Крыжановский выхватывает пистолет и открывает стрельбу. Тщетно – ни одна из восьми пуль даже не задевает Лили. Страшно крича, он срывается с места, но сразу понимает, что уже не успеть… Стилет занесён для последнего удара, но что это, откуда не возьмись, появляется белая молния и, ударив в английскую шпионку, сбивает её с ног. Верный Сахарок оказался эффективнее пуль. С визгом и рычанием белый кобель и рыжая сука скатываются по склону, а Ева, живая и невредимая, стоит на коленях, хватая ртом воздух – похоже, ещё не скоро прижёт в себя после схватки. Облегчённо вздохнув, Герман идёт к ней, но на пути вырастает Эрнст Шеффер.

– Предмет в обмен на женщину – таков, помнится, был уговор!

Герман без сожалений расстаётся с рюкзаком, но добраться до Евы не суждено – путь снова преграждают: гауптшарфюрер Сигрид Унгефух направил на Германа пистолет и тоненько хихикнул.

– Кажется, вы выпустили все пули, профессор? Заметьте, лавина так и не сошла, хотя все заходило ходуном. Дуракам везет.

– С дороги! – мрачно потребовал Крыжановский.

– Увы, ваша дорога кончается здесь. На этот счёт мне даны совершенно определённые инструкции.

Удар был подлым! Уклониться не вышло – кулак Унгефуха впечатался ровно под ребра – профессор согнулся пополам и ничего не смог поделать, когда небо и земля, обнявшись, завертелись вокруг. Скатившись на дно пропасти, он упал в глубокий снег. Здесь тоже лежали убитые, в одном из них Герман тотчас признал своего калькуттского знакомца – мистера Голда, чьи широко распахнутые глаза смотрели издевательски приветливо.

Герман поднял голову и увидел на краю обрыва Унгефуха, который целился в него из пистолета.

– Что вы делаете! Вспомните, ведь я спас вам жизнь, когда отбросил гранату?! – крикнул профессор.

– Вы как-то позволили себе сомневаться, в моей нордической выдержке? Так вот, истинному арийцу чувство благодарности чуждо так же, как и гнев, – со смехом ответил эсесовец, продолжая целиться.

Рефлекторно Герман прикрылся телом Голда. Унгефуха это рассмешило ещё больше, он направил ствол вверх и принялся палить в воздух. Горы ответили грозным эхом. Выпустив всю обойму, Унгефух крикнул:

– Быстрее, обрштурмфюрер, сейчас здесь будет лавина. Берите женщину, а русского, после того как станет не нужен, доктор Гильшер приказал устранить.

– Знаю! – едва слышно донёсся сквозь приближающийся гул ответ Шеффера.

Лавина, накрывшая Германа, показалась ему точь-в-точь такого же цвета, как верный Сахарок, спасший милую Еву от рыжей суки.


Часть 3 Память крови

«Существуют два основных полюса – Крист и Локи, представленные Белым и Черным Солнцем. Но они не вечные антагонисты, ибо как меняются положением эти светила, так и Крист нисходит в Темный мир, а Локи освобождается и восходит к Свету, становясь Кристом. Крист же становится Черным Солнцем, принимая искушения материального мира и искупляя их. Сии противоположные начала уравновешивает Бафомет[103]».

Догматы Ирминизма

Глава 1 Явление Белокурой Бестии

24 июня 1939 года. Тибет.


Как же замечательно, когда не нужно дышать! Уходит боль, уходит страх! Дух, более не скованный никчемной плотью, взмывает ввысь, прямо к свету! И парит в небесах, земным стихиям неподвластный. Внизу проплывают Гималаи – ослепительно белые, искрящиеся хребты и пики, но тут нечего задерживаться, надо лететь дальше – туда, где брошенная московская мансарда, где покрытые пылью корешки книг, и ещё дальше – где среди питерских улочек прошло детство. Вот она, маленькая квартирка приходского священника: теперь там проживают сразу две семьи – множество совершенно незнакомых людей. И как только втиснулись? А вон и церквушка отцова прихода – теперь на ней ни крестов, ни колоколов, зато есть вывеска, на которой большими буквами написано: «СТОЛОВАЯ» и буквами поменьше: «Кировский райпотребсоюз».

Да, мало осталось от прошлого, невероятно мало: какие-то обрывки фраз и трогательных воспоминаний... Поди ж ты, первая детская мысль о боге в памяти всплыла! Откуда она пришла, эта пустяковина, ведь ни разу в жизни не вспоминалась?! Сколько ему было тогда? Года четыре, не больше. Однажды мать не дала отчего-то шоколадного зайца. Нельзя, говорит, боженька не велит кушать шоколад во время поста. Вот он и подумал: что же это за боженька такой несправедливый, если ребёнку не даёт есть зайца, зато взрослым вино пить – всегда пожалуйста, да сколько душа пожелает?! Когда он с обидой в голосе спросил об этом, как же они все смеялись над его первым в жизни размышлением на духовные темы! Но ещё больше смеялись в другой раз, когда он, сидя на горшке, предался уже не возвышенным, а плотским размышлениям и глубокомысленно изрёк: мама, почему, когда я начинаю думать о красивых девочках, моя писька делается такая большая-пребольшая, что в горшке не помещается?» Взрослые в это время играли в лото. Услыхав же вопрос…, в общем, игра в тот вечер больше не возобновлялась – говорили только о нём и о его словах.

Два совершенно позабытых воспоминания, но именно с них начиналась осмысленная жизнь учёного и разведчика Германа Ивановича Крыжановского. Ими же и заканчивалась. Почему так? Да потому, что в тридцатипятилетнем промежутке так и не нашлось исчерпывающих ответов на те два детских вопроса – ни с богом не пришёл в согласие, ни с противоположным полом. А ведь уже начало приходить понимание духовных истин, да и любовь только-только проснулась… Поздно, истина с любовью так и остались несбыточными мечтами, ничего не осталось в этом мире. Ничего! А раз так, то и жалеть не о чем – это ведь так замечательно, когда можно не дышать…

Но прежде, чем лопается струна, связующая с навек покидаемым миром, чья-то сердитая и непреклонная воля останавливает рвущуюся вверх мятежную душу:

– Куда собрался, вредитель?! Столько бед натворил, и теперь наутёк?! Да уж, мельчает человеческая порода! С каждым поколением кровь в жилах всё жиже и жиже делается! Максимушку ядром в грудь приложило – и ничего, выдюжил, а этого снежком припорошило, и он уже сдаётся. А ну, дыши, гад! Дыши, кому говорю!!!

Голос в голове жжёт адским огнём. Жжёт так, что плавится лёд, сковавший члены. И нет сил ослушаться – приходится повиноваться… Он делает вдох, и лёгкие натыкаются на острые концы изломанных рёбер, придавленных сверху холодной снежной махиной. Но голос жжёт сильнее боли и принуждает сделать ещё один вдох, а потом ещё один, и ещё… Что там говорил осмеянный официальной наукой старик Вилигут? Жизнь зародилась в противоборстве льда и огня? Так это и есть истина: вот же он, всепожирающий огонь, горит внутри, а снаружи царит вечный холод. Откуда-то издалека пришло странное, чужое воспоминание: в пещере – сложенный из камней очаг, в нём еле теплится искра пламени, вокруг жмутся друг к дружке испуганные человеческие существа, а к стенам пещеры вплотную подступает километровая толща глетчера.

Но снаружи – не только лёд, там есть кто-то живой. Его тяжёлое дыхание слышится всё ближе и ближе, из пасти исходит лютый смрад, с зубов капает слюна…, и вдруг тёплый влажный язык облизывает Герману всё лицо. При этом существо радостно скулит и повизгивает.

Издалека доносится голос, но не тот жгучий и властный, как тот, что прежде звучал в голове, а самый мелодичный на свете, тот, что принадлежит прекраснейшей из женщин по имени Ева:

– Что там такое, Сахарок? Неужели нашёл? Действительно нашёл! Молодец, мальчик, какой же ты молодец! Все сюда, он здесь! Заклинаю, скорее!

Страшная тяжесть спадает с груди, тьма и холод отступают и в лицо, что есть мочи, бьёт ослепительный солнечный луч. Герман чувствует, как его тянут за шиворот вверх. Он хочет крикнуть во всё горло, как кричит младенец, покидая утробу матери, но не может этого сделать. Даже глаза открыть не в силах. Всё, на что способен – это только дышать, потому что так приказал голос.

Кто-то навис сверху, заслонив солнце…, нет, это не Сахарок – запах совершенно другой, очень приятный, но почему тогда слюна капает как у Сахарка? Ах, это не слюна – слёзы. Как же хочется открыть глаза и узнать – чьи они, эти слёзы, но ничего не выходит. Даже как-то странно: вывеску «СТОЛОВАЯ», которая за тысячи километров отсюда, разглядеть сумел, а то, что рядом, у самого носа – никак. Может, это Ева над ним плачет? Хорошо, если так…

…Пришёл в себя он много позже и в другом месте. Первой мыслью было: «Жив!» Всё случившееся помнилось до мельчайших подробностей, только понималось оно теперь иначе, чем когда лежал под снежной лавиной. Там он умирал, причём умирал в абсолютном соответствии с тибетской традицией – пребывая в полном сознании[104]. Сейчас бы уже блуждал по какому-нибудь из уровней посмертного бардо, если бы не позвал назад голос.

Герман открыл глаза и обнаружил, что лежит на низкой лежанке в комнате, типичной для жилища тибетцев: в оконных рамах вместо стёкол – полупрозрачная бумага, вдоль стен – лавки, на стенах – ковры, в углу – каменная печь. У изголовья, поджав под себя ноги, сидела Ева. Девушка не плакала – наоборот, поймав его взгляд, даже улыбнулась. Мягкая прохладная ладонь легла на лоб профессора.

– Ну, вот ты ко мне и вернулся! – сказала Ева.

– И долго отсутствовал? – хрипло спросил Герман.

– Со вчерашнего дня.

– Думал, прошло больше времени. Странно, почему нет боли?

– Это всё местная тибетская медицина – не поверишь, чем тебя пользовали! Мазь на основе желчи и жира Йети – меня уверили, что от неё переломы срастаются прямо на глазах. Лежи, лежи, я фигурально выразилась!

Попытавшись приподнять верхнюю часть туловища, Герман глухо застонал от острой боли в груди. Оказывается, боль никуда не уходила, а просто притаилась на время.

– И где они берут столь чудодейственные ингредиенты? – спросил он, бессильно откинувшись на спину. – Ведь религия запрещает жителям Тибета отнимать жизни у живых.

– Хозяин дома, в котором мы сейчас находимся, специализируется на поиске замёрзших трупов Йети и последующей их разделке, – ответила девушка. – Кстати, сейчас он как раз занят молитвой – выпрашивает прощение у мёртвого Снежного человека.

– А что остальные члены нашей экспедиции? – спохватился Герман. – Прежде всего, меня интересует эта сволочь – Унгефух?

– Экспедиция уже на обратном пути в Германию, Унгефух с ними. Получив то, что хотел, Эрнст без промедления свернул лагерь и отбыл, – Ева снова положила ладонь на лоб Крыжановскому. – Оно и к лучшему…

– Но ты осталась! – превозмогая боль, Герман поднял руку и положил ладонь поверх Евиной.

– Я люблю тебя! – просто сказала девушка. – И поэтому ни на минуту не сомневалась, что сумею вырвать у смерти. Даже когда истекли четыре часа, то есть, максимальный срок, после которого удавалось извлекать людей из-под лавин живыми. Правда, мне помогли…

– Кто?! – быстро спросил Крыжановский.

– Главным образом – Сахарок, он первый тебя учуял.

Из-под Германовой лежанки донеслось мерное постукивание.

«Это же собачий хвост стучит по полу, – подумал профессор с благодарным умилением. – Надо же, пёс выжил после падения в обнимку с Лили. А сейчас услыхал разбойник своё имя и давай хвостом наяривать!».

– Ева, мне так много нужно тебе рассказать, – после короткой паузы проронил Крыжановский. – Ты ведь ничего не знаешь о человеке, которого полюбила...

– Знаю достаточно, чтобы не сомневаться в собственных чувствах…

– Нет, не знаешь! – перебил Герман, снова пытаясь приподняться.

Ева удержала его порыв, а затем, прямо взглянув в глаза, сказала:

– Наверное, ты хочешь признаться, что являешься агентом НКВД, ведь так? Не волнуйся, я не собираюсь тебя выдавать, ведь мою подругу Ольгу не выдала. Более того, специально устроила так, чтобы вы встретились в Нимфенбурге – ты тогда так расстроился из-за невозможности связаться со своими, что я просто не могла не помочь. Но шпионские игры – сущий пустяк в сравнении с чувствами! Любовь куда важнее! А в твоей любви ко мне я не сомневаюсь! Помнишь, гостиницу в Дарджилинге, где ты впервые осознал, что любишь меня?..

– Но откуда ты узнала?!..

– Это длинная история, Герман, – вздохнула Ева. – И, похоже, без неё нам не обойтись. Но прежде, чем я начну, дай обещание больше не делать резких движений.

– Ну, если длинная, то не мешало бы папироску, а то сама понимаешь – второй день без табака.

Герман не рассчитывал, что девушка уважит его просьбу, но, к счастью, та не стала прекословить воле больного и вскоре струйка синеватого табачного дымка поднималась к потолку, завиваясь в причудливые и витиеватые узоры. Но ещё причудливее было повествование наивной белокурой красавицы Евы Шмаймюллер.

– Всё началось в августе тысяча девятьсот восемнадцатого года, когда в венском кафе собралась группа неисправимых романтиков, увлекающихся оккультизмом, – начала девушка. – То были самозваный барон Рудольф фон Зебботендорф, политик Карл Хаусхофер, прелат Жерно, лётчик Лотар Вайс и медиум Мария Орсич из Загреба. Все ранее состояли членами различных тайных обществ масонского толка. Целью венской встречи являлось – ни много, ни мало – возрождение древнего Ордена Тамплиеров, о котором ты, наверное, наслышан. Орден они действительно создали, но назвали по-своему – Общество Туле, в честь легендарной земли Туле, о которой сообщал греческий географ Пифей и упоминал Вергилий в «Энеиде». Другое название той земли – Гиперборея.

Герман внимал, затаив дыхание. Он и представить себе не мог, что некогда упомянутое Лаврентием Берия фашистское тайное общество настолько похоже на близкое ему Братство Башни. Прямо какие-то близнецы!

Между тем, Ева продолжала:

– Первоначально Общество Туле занималось изучением мистических аспектов древнегерманской истории – мифы, легенды, предания и прочая невинная чепуха. В те годы многие немцы увлекались такими вещами, находя в прежнем величии Германии духовное убежище от позора, вызванного поражением в Мировой войне. Вступил в общество и мой отец, Конрад Шмаймюллер – тогда он был ещё молодым амбициозным офицером в звании майора. Развитию идей Общества Туле в немалой степени поспособствовали уже известный тебе Карл-Мария Вилигут, а также Герман Вирт, чью фамилию, если помнишь, как-то в беседе упоминал Эрнст Шеффер. Вилигут – это последний представитель невероятно древнего рода королей-чернокнижников, проклятого в средние века Католической Церковью. Наш Вилигут утверждает, будто обладает так называемой родовой памятью или иначе – памятью крови, то есть может по собственному желанию вызывать воспоминания любого из своих бесчисленных предков и, таким образом, получать представление об исторических событиях тысячелетней давности. Именно он первым задался целью создать новую религию, которая бы стала противоположностью христианству и со временем смогла бы его заменить. Эта религия получила наименование Ирминизм.

– Слышал я бредовые космогонические идеи Вилигута насчёт вечного льда, – вырвалось у Германа.

– О нет, – возразила Ева. – Тут сложнее: Ирминизм – весьма проработанная теософская система, вобравшая в себя дохристианские верования германцев, тайные знания тамплиеров, а также взгляды многих выдающихся мыслителей, среди которых Кант, Ницше и другие. Ну, да ладно, чтобы не утомлять тебя, не стану углубляться в религиозные дебри, а лучше перейду к рассказу о себе. Профессор Герман Вирт – вот та фигура, благодаря которой я появилась на свет.

– Постой, ничего не понимаю, у тебя что – было два отца?! – изумился Герман.

– Слушай дальше и не перебивай, – строго осекла Ева. – Вирт считал, что в обществе древних арийцев главенствующая роль принадлежала не мужчине, а женщине. В далёком прошлом женщины были одного роста с мужчинами, их природная конституция предполагала узкие бёдра и широкие плечи, кроме того, они превосходили мужчин в умственном отношении и составляли всё жреческое сословие нордических племён. На основе этого Вирт утверждал, что нынешнее униженное положение женщины в обществе явилось следствием того, что в какой-то момент истории мужчины-арийцы стали брать себе жён из народов, относящихся к низшим расам. То были уже другие женщины – низкорослые, с широкими бёдрами и смуглой кожей, откровенно глупые, но зато от матерей впитавшие привычку терпеть побои и унижения. Конечно, с Германом Виртом многие не соглашались и спорили до хрипоты. Тогда, для доказательства своих взглядов, профессор Вирт задумал лонгитюдный[105] евгенический эксперимент, то есть решил воссоздать настоящую арийскую женщину – Weisse Frau. К эксперименту он привлёк двух идеальных арийцев, которых подобрал с величайшей тщательностью – моих отца и мать.

– Значит, ты и есть эта самая Weisse Frau? – вскричал Герман и, забыв об обещании не шевелиться, попытался повыше поднять голову. – Совершенное тело, совершенный ум, теперь понятно… А я тут лежу и удивляюсь, это что ж получается, я полюбил милую, но…, как бы помягче сказать…, немного поверхностную девушку, и вдруг такие метаморфозы, Белокурая бестия[106]. Ну, ты и артистка!…

Говорил он вполне шутливо и доброжелательно, но тон замечания остался не воспринятым собеседницей. Ева грустно покачала головой и сказала:

– Вот и ты, Герман, вот и ты! На протяжении всей жизни именно так ко мне и относились окружающие: от умной Евы шарахались в сторону, боялись, будто ведьмы, зато глупую и наивную Еву просто обожали. Никакая я не Белокурая бестия, а просто белая ворона! Помню, в детстве мальчишки стали подбивать идти на реку. Я прекрасно знала, что там купаться нельзя, что течение слишком сильное для ребёнка, что водовороты… Стала убеждать и просить остальных не лезть в воду, но кто станет слушаться девчонку – меня грубо высмеяли, довели до слёз и пошли купаться. Один мальчик, Курт, утонул. После этого в случившемся обвинили не того, кто подбивал на купание, а меня. Не дети обвинили, взрослые. Мол, если ты умнее других, почему не удержала, почему никому не сказала, что мальчишки пошли купаться! Это – самый яркий пример, но в моей жизни были и другие, подтверждающие мысль вашего русского писателя Грибоедова: от ума одно горе. Глупцов на свете куда больше чем умных, глупцы правят бал и всегда, подчёркиваю, всегда в собственных бедах, проистекающих от внутренней дурости, винят не себя, а других – тех, кто умнее. Они даже формулу соответствующую придумали: раз ты умнее – с тебя и спрос. С возрастом я научилась скрывать свою сущность, постаралась быть как все и жизнь стала проще. Я и перед тобой притворялась, потому что боялась поверить… Пойми, я ведь всю жизнь одна…

– Ева, прости, если ранил тебя неосторожным словом, – неуклюже попытался оправдаться Герман. – Решил пошутить, но, видно, я – совершеннейший дурак и есть, раз шучу такими вещами. А если без шуток, то у нас с тобой поразительно похожие судьбы. Там, в Советском Союзе, я, как и ты здесь, тоже рос в окружении высокопоставленных членов тайного общества – Братства Башни. Не поверишь, но люди, входящие в то Братство, считали себя наследниками Тамплиеров.

– Ничего удивительного, подавляющее большинство тайных обществ, где бы они ни находились, заявляют себя преемниками Ордена Тамплиеров, – от слов Германа Ева явно воспрянула духом. – Но вернёмся к моей истории. Мать умерла при родах, отец относился ко мне не то, чтобы совсем без любви или с безразличием, нет – просто, будучи человеком военным, он всё время пропадал на службе и мало принимал во мне участия, своим солдатам уделяя куда больше внимания, чем дочери. Моим воспитанием и обучением занимался Герман Вирт. История, философия, психология, точные науки, литература, этика, тайные оккультные знания – вот неполный перечень дисциплин, которые я штудировала. Кстати, курс физиогномики[107] там тоже присутствовал, вот откуда я умею понимать тайные мысли людей, и откуда узнала о твоей любви. Вирт хотел в один прекрасный момент объявить коллегам: смотрите, перед вами – Высшее Существо, Сверхчеловек… Белокурая бестия, как ты справедливо заметил. Я хорошо помню день, когда меня представили Внутреннему Кругу – мне тогда было всего десять лет. Помню потому, что именно в тот день появился Фридрих Гильшер. В Обществе Туле уже насчитывалось более двухсот человек, но Внутренний Круг, так называемая Ложа Света, состояла из двенадцати членов.

– Ева, но это же какая-то пародия на Евангелие получается,- заметил Герман. – Только с точностью до наоборот: вначале ученики образовали «тёплую компанию», а уж потом пришёл «духовный учитель».

– Всё так и есть, – подтвердила рассказчица. – Весь ирминизм – это… нет, даже не пародия, а зеркальное отражение христианства. А если ещё учесть, что Гильшер оказался просто каким-то дьяволом во плоти, то картина выходит устрашающая. Поверь, Герман, мне действительно страшно, но не за себя, а за Германию, и… за весь остальной мир.

Крыжановский хотел сказать что-нибудь успокаивающее – одну из тех вещей, с помощью которых мужчины испокон веку успешно прогоняют страх и тревогу из мнительных женских головок, но осёкся, осознав, что рядом с ним – Высшее существо, обладающее незаурядным умом, превосходящим его собственный, профессорский. А ещё отчётливо вспомнился парад на день рождения Гитлера – синхронный топот тысяч сапог, лязг танковых гусениц и рёв авиационных моторов.

Ева, проследив за выражением лица Германа, грустно вздохнула и продолжила:

– Обычно любой замкнутый коллектив плохо встречает чужаков, особенно тех, что лезут со своим уставом. В Ложу Света входили весьма незаурядные люди – дружные и давно знакомые друг с другом, но противостоять Гильшеру они не смогли – тот посшибал учёных мужей, словно катящийся шар сшибает кегли. Не всех, и не сразу. Вначале он использовал существующие во Внутреннем Круге противоречия для натравливания одних членов на других, а когда Ложа Света раскололась на две враждующие группировки и каждая из них стала нуждаться в сторонниках, Гильшер присоединился к сильнейшей, где лидировали Карл Вилигут и Герман Вирт.

– Понимаю, принцип «Разделяй и властвуй», – сказал Герман. – Но как же учёные мужи не раскусили уловки?

– О, Гильшер действовал более изобретательно, чем тебе представляется, – начала пояснять Ева. – Разделив людей, он не стал стремиться к личной власти, а позволил себе только давать советы, и больше ничего. Удивительно, но советы этого человека, стоило им последовать, всегда приводили к успеху. Эти советы помогли Вирту и Вилигуту полностью избавиться от противоборствующей группировки, моему отцу помогли сделать блестящую карьеру в армии, а Адольфу Гитлеру – карьеру в политике. В те годы будущий фюрер Германии был просто неприкаянным молодым человеком, сильно контуженным на фронте.

– Но откуда к столь ничтожной личности как Гитлер пришёл столь ошеломляющий успех?…

– Это всё Гильшер. Он никогда и никому не рассказывал о своей прежней жизни, – вздохнула Ева. – Но именно туда, в его прошлое, тянутся весьма обширные связи с сильными мира сего, причём именно всего мира, а не только Германии. А потому самые невероятные и фантастические идеи Общества Туле как по мановению волшебной палочки получали поддержку политиков и «денежных мешков». За это Гильшер требовал сущей безделицы – следовать его советам и требованиям. И Гитлер до сих пор неизменно им следует. А вот Герман Вирт в какой-то момент попытался противиться и поплатился – Гильшер отстранил его от руководства, причём не собственными руками, а руками Гитлера. С Вилигутом вышло ещё трагичнее: вначале Гильшер всячески подмазывался к старику, объявил себя его учеником. Вилигут души не чаял в Гильшере, видел в нём продолжателя своего дела, чуть ли не сына, а потом ученик просто оттеснил учителя, заняв место пророка и первосвященника новой религии – Ирминизма.

– А что же другие члены Общества Туле, почему они безропотно взирали на такое? – возмутился Герман.

– Выгодно это, потому и взирали. Вот типичный пример такой выгоды: вздумалось изобретателю-самоучке Виктору Шаубергеру создать летательный аппарат на принципах, противоречащих всем законам физики, как тут же под его безумный проект Гильшер нашёл деньги. Шёл тысяча девятьсот тридцать первый год, подавляющая часть населения Германии тогда недоедала, но деньги всё равно нашлись. Через семь лет Шаубергер-таки создал нечто вроде летающего волчка. Я сама видела его в действии. Конечно, с точки зрения термодинамики прототип совершенно не представляет интереса – и в Германии, и в Англии уже есть более удачные двигатели – газотурбины, хотя, должна признаться, идея Шаубергера с самоотклонением вихревого потока посредством Кориолисовой силы весьма остроумна. Кстати, Гильшер нашёл «волчку» прекрасное применение – передал гестапо. Те создали вокруг никчемной штуковины легенду, будто это сверхоружие, и теперь на неё ловят иностранных шпионов.

При этих словах Герман не удержался и глупо хихикнул. Девушке хватило одного взгляда, чтобы понять причину такого веселья. Закинув назад голову, она в свою очередь громко захохотала.

– Представляешь, на эту утку уже клюнул британский агент, – сквозь смех сказала Ева, – такое впечатление, что бедняга не знал историю про Братца Кролика, Братца Лиса и смоляное чучелко[108]. Уф, полегчало! Недаром говорят, что смех – лучшее лекарство: веришь, до сих пор сидела как на иголках, не могла в себя прийти… Ведь я чуть тебя не потеряла, – девушка наклонилась к Герману и нежно поцеловала в лоб. – Кстати, должна признаться, по замыслу Гильшера я ведь тоже вроде смоляного чучелка, только не для англичан, а для тебя.

– В отличие от английских коллег, я прекрасно знаком с этой сказкой, – усмехнулся Крыжановский. – Помнится, Братец Кролик прекрасно управился не только с чучелком, но и с самим Братцем Лисом. Это так, к слову, а что касается твоего рассказа, одного не пойму – зачем Гильшеру понадобилось малоизвестное и не обладающее какой-либо силой Общество Туле? Ведь в нём собрались сущие маргиналы: бароны-самозванцы, медиумы, безумные изобретатели и этот…, контуженный? На кой Гильшер поднял их всех из грязи, дав в руки власть и деньги?

– На самом деле, Герман, ты задал очень трудный вопрос. Не только трудный, но и страшный. Правдивый ответ, возможно, прозвучит нелепо, – Ева прикрыла глаза и стала тереть виски, собираясь с мыслями. Внезапно скрипнула входная дверь, девушка вскинула глаза и облегчённо воскликнула: – Вот кто может дать нам все ответы!

Прежде, чем Крыжановский успел повернуть голову к двери, послышалось:

– Гляжу, ошиблась я! Выдюжил, мурш[109], не помер, значится кровь в жилах не жидкая, а прежняя – горячая. Оно и понятно, богатырского роду-племени как-никак.

Сказано было по-русски, за исключением непонятного «мурш». А голос оказался знакомый, жгучий – тот, что слышался под лавиной и который вернул, почитай, с того света.


Глава 2 Два возраста глумливой дакини

24 июня 1939 года. Тибет.


Обладательницей примечательного голоса оказалась ни кто иная, как приснопамятная госпожа Шурпанакха, которую Герман лишь мельком видал на симпозиуме в Берлине, зато вспоминал с тех пор неоднократно. Особенно въелись в память глаза – чёрные, жгучие – под стать голосу. Увы, внешность старухи подкачала: скрюченное тело, тёмная, в многочисленных пятнах, морщинистая кожа, узловатые пальцы, стискивающие кривую клюку. Право, жизнь человеческая слишком коротка, чтобы успеть так состариться. Рядом со старухой застыла фигура господина Каранихи.

Бабка, между тем, продолжала разглагольствовать:

– Думала, при смерти человек, в бреду мечется. Иду-поспешаю, мази-отвары несу, вдруг, чу-у, из окна мужеский хохот: га-га-га, а следом девчоночий: хи-хи-хи. Правильно люди говорят: любовь – лучшее средство от всяческой хвори. Поинтересуюсь, что тебя так рассмешило, ракло[110], чай, с переломанными рученьками-ноженьками не шибко на смех разбирать должно?

Герман поглядел на Еву – та успокаивающе улыбнулась, мол, старухе вполне можно доверять.

– Спасибо вам, матушка, – сказал профессор благодарно. – За лечение спасибо и за участие, но в особенности – за то, что дышу! А смеялись мы над тем как немцы, русские и англичане пытаются водить друг друга за нос, а в результате сами оказываются в дураках.

– Смотри, какой вежливый выискался, – крякнула бабка. – Только учти, за то, что дышать заставила, благодарить не надо – долг на тебе! А кто пока в дураках сидит – это бабушка надвое сказала. Знаешь сказ про смех без причины? Раз по дурости навредил, придётся уж расстараться и исправить содеянное. Ты – человек учёный, профессор, небось, слышал про закон кармы? То-то же! Кто просил Узелок развязывать?

– Какой такой узелок, матушка? – подивился Герман.

– Правильный такой Узелок, дило[111]! Его иначе ещё лабиринтом называют, – старуха стукнула об пол клюкой. – А я, старая, тоже хороша: привыкла к мысли, что узелок испокон веку развязать никому не удавалось – мечами рубили, это да, а головой – ни в жисть, вот и поплатилась, переиграл меня проклятый Антихрист и Крокодил!

– Матушка, вы говорите загадками, я не совсем понимаю…

– Беда в том, что Крокодил в тебе не ошибся, а я так всякий раз ошибаюсь, – вместо ответа зло буркнула старуха. – Вот и нынче – думала, вежливый, а ты пожилому человеку даже присесть не предложил, или не заметил какие у меня ноги больные?

Герман спохватился, дёрнулся на лежанке, но изломанное тело так взорвалась болью, что вместо извинений из уст вырвался лишь глухой стон.

– То-то же, – злорадно ощерилась Шурпанакха. – Думал, раз у самого нигде не болит, значится, и о других думать не след? Одним словом – дило, дурак, хоть и профессор!

– Герман, ещё раз шевельнёшься, и я тебя привяжу к лежанке, – пообещала Ева.

А вредная старуха, поддерживаемая под локоть безмолвным господином Каранихи, медленно и с усилием дотащилась до лавки, кряхтя, опустилась на неё, расправила тёмные свои одежды, длинным, отвратительным языком облизала губы и давай бубнить под нос:

– Только такой неприкаянный и мог Узелок распутать: между миров он застрял, между жизнью и смертью побывал, между добром и злом потерялся, между богом и чёртом толком не выбрал! Ни то, ни сё, Дурак[112], одним словом или Джокер, по-современному! Порядочный игрок на такую фигуру ставку делать не станет, нипочём не станет, порядочному игроку сия фигура – лишь помеха. Ну, да ладно, вражьей силе сослужил службу – значится, и мне послужит исправно.

Герман жадно слушал, но, сколько ни пытался, смысл бабкиных слов уразуметь так и не смог. А старая карга, видимо, убедив саму себя в чём-то одной ей ведомом, удовлетворённо высморкалась в неожиданно чистый платок и объявила:

– Вот теперь можешь спрашивать. Всё скажу – ничего не утаю, да наставлю как надо. Видит бог, тяжёлое дело предстоит – Черепаху назад воротить, это тебе не в картишки перекинуться на десяток щелбанов. Спрашивай, не стесняйся!

Возможно, стоило начать расспросы с того, о чём говорила перед приходом Шурпанакхи Ева, тем более, что под Антихристом старуха, конечно, понимала не кого иного, как Гильшера. Но Герман ведь был профессором и доктором наук, следовательно, обладал правильной методологией извлечения знаний из окружающего мира. А потому начал с простого:

– Позвольте поинтересоваться – кто вы, матушка, как вас звать-величать и откуда русский язык знаете? Согласитесь, не самый распространённый в данной местности язык…

– Когда-то давно звали меня Еленой, – ответствовала старуха. – Правда, уж позабыла, когда слышала это имя. Еленочка, так он меня называл! Да, Еленочка! А нынче прозываюсь Шурпанакхой. Только в матушки я тебе совсем не гожусь, ракло, не тот возраст, а ведь в прежние времена слыла писаной красавицей, не хуже твоей Евы. Он из-за меня совсем голову потерял, в самое пекло полез Антихриста воевать…

– Кто – он, ма…э-э-э, госпожа Елена?

– Предок твой, – вздохнула старуха. – Максимушка. Любил меня крепко, да я предпочла не счастье человеческое, а высшее знание…

– Бабушка Елена, позвольте мне вас так называть – сколько же вам лет? – изумился Герман. – Ведь Максим Крыжановский – современник Кутузова и Наполеона.

– Бабушка, говоришь? – хихикнула старуха. – А что, вполне могла бы быть бабушкой твоей бабушке, так что называй смело, от меня не убудет. А век мой долгий, как полтораста лет стукнуло, так перестала считать. Оно ни к чему уже – годы считать. Всё одно не помру, пока партия не сыграна или пока преемник не явится.

Германа бросило в пот, кровь забурлила в жилах, откуда-то нахлынуло воспоминание: закрыв собой женщину, он стоит с саблей в руке, против него – сама Смерть. А женщина – эта самая цыганка Елена, только молодая и невероятно красивая! Стоп, ведь то не его, Германа, воспоминание… Хотя, вне всяких сомнений, событие подлинное, имевшее место в действительности, в далёкой действительности… Дежа вю! Своя-чужая память, как у Вилигута!

Елена, пристально понаблюдав за Крыжановским, повернулась к Еве и сказала по-немецки:

– Смотри, не повторяй чужих ошибок. Если на одной чаше весов будет лежать Любовь, а на другой чаше – весь мир, выбери Любовь, не ошибёшься.

– Не ошибусь! – твёрдо пообещала Ева.

Престарелая красавица, погрозив ей пальцем, сварливо произнесла:

– Но помни наш уговор, девочка, твоим он станет только когда Черепаху вернёт, а до тех пор он – мой!

Герман терпеливо дождался, когда старуха снова обратит на него внимание, и напомнил о той части вопроса, что пока осталась без ответа:

– Кто вы, бабушка Елена, человек или тоже Высшее существо?

– Человек, ракло, человек. А что касается Высших сил, твоя правда – я в услужении у них состою, только никогда за свой долгий век никаких высших сил не видала и даже не разговаривала с ними. Нас, таких, называют Носителями. Наверно за то, что несём тяжкое бремя защиты человечества от него самого… На симпозиуме ты очень красиво говорил про прежнее человечество – то, которое было до Потопа. А что с ним стало, знаешь? В Святых книгах всё написано, да нынче никто уже мудрых книг не читает, все своим скудным умом желают жить, словно дети, норовящие вырваться из-под родительской опеки и поскорее набить шишек! Но на то есть мы, Носители: где соломки постелим, где камешек острый уберём…

– То есть, занимаетесь тем, что скрываете от людей истинное знание? – констатировал Герман, вспомнив, сколько раз сетовал на существование некой непонятной и злонамеренной силы, препятствующей научному поиску в определённых направлениях. Несомненно, сейчас перед ним находилась именно та самая сила – глумливая дакиня, которую так ненавидели агпа и его приспешники.

– Не истинное, а опасное знание, дилорро[113]! – возмутилась Елена-Шурпанакха. – И не скрываем, а бережём. Неужели, полагаешь, будто теперешние люди умнее допотопных? Да попадись вам частичка древней силы, тут же обратите её против себя самих. И ни на мгновение не засомневаетесь, ни одной секундочки не станете раздумывать.

– Госпожа Шурпанакха! – вмешалась до сих пор молчавшая Ева. – Нельзя ли перейти на немецкий – почти ничего не понимаю, а мне ведь тоже интересно…

– Прости, девочка, – выполнила просьбу старуха. – Очень уж хорош русский язык, он мой самый любимый из всех, вот и увлеклась.

– Простите, бабушка, но это похоже на средневековое мракобесие, когда науку всячески зажимали, а учёных жгли на кострах, – тоже заговорил по-немецки Герман. – Я, как человек науки…

– Добыл для Крокодила «Вселенскую Черепаху»! – сурово каркнула Носительница.

– Но это же просто мандала, – возразил Герман. – Раньше я подобных много видал.

– «Просто мандала» – как же! – закричала старуха. – Небось, слышал, что мир зиждется на Черепахе, только не верил, смеялся, поди, га-га-га! Человек науки он! Дурак ты, вот кто, дило! Знаешь такое слово – «схема»? Даже чтобы пошить ту одежду, что на тебе, нужна схема, а для создания мира, думаешь, не нужна схема? Ещё как нужна! Твёрдая схема, прочная как панцирь черепахи. Потому так и называется!

– Не может быть! – прошептал Герман, чьё мировоззрение всячески пыталось отторгнуть имплантант «черепашьей мудрости» госпожи Шурпанакхи.

– В давние времена, – не обращая на профессора внимания, продолжала старуха, – первый Носитель – гуру Падма избрал Тибет для великой цели. Здесь, на Крыше Мира, он укрыл в тайных местах двадцать один предмет, необходимый для того, чтобы можно было вновь создать Мир, если люди по глупости его разрушат. Главная миссия Носителей состоит в хранении этих предметов, а не в том, чтобы мешать вашей науке. Предметы заключают в себе великую силу, и добраться до каждого из них можно лишь через Лабиринт – развязать Узелок, если по-простому. Пытались многие, но смог ты один, дилорро. Я не виню тебя – проклятый Крокодил и меня, старую, переиграл: выманил все Козыри, а напоследок ударил Джокером, который ты и есть. Более того, чтобы я не могла в свою очередь применить Джокера, он решил попросту тебя убить. Но тут просчитался – не по правилам такие ходы, а правила нарушать никому не позволено, вот ты и оказался живой.

– Что это за игра такая, – спросил Герман, – в которой мне отведена роль то ли Дурака, то ли Джокера?

В ответ старуха назидательно подняла палец и сказала:

– Любая игра – ни что иное, как схема жизни, а жизнь, в свою очередь, не более чем игра. И в той игре у каждого из нас – своя роль. Твоя роль отныне состоит в исправлении содеянного. Для этого придётся вернуться в Германию и вступить в бой с Крокодилом-Гильшером.

– Почему вы его называете то Крокодилом, то Антихристом? – поинтересовалась Ева.

– Природа у него такая! – гневно вскричала Носительница. – Холоден, силён, зубаст, хитёр! Таких, которые, замахиваясь на мировое господство, вступали в Игру, всегда хватало. Но этот – всех прежних превосходит. Он каждый свой ход выверяет до мелочей, схемы использует только те, что уже были испробованы когда-то и привели к успеху. Не выйди промашки с убийством твоего Германа, Крокодил уже выиграл бы партию. Но теперь у меня появился шанс, и я сделаю ход! Свой – решающий – ход в Игре!

– Бабушка Елена, вы так говорите, будто я не живой человек, а просто игральная карта, – возмутился Крыжановский. – Даже согласия моего не спрашиваете! Ради чего мне лезть в пасть к этому вашему Крокодилу? Да и как с ним воевать – я ведь не солдат, а учёный, к тому же, все кости переломаны – еле-еле душа в теле?! Неужели у вас, кроме меня, больше людей нет? Не поверю!

– Люди есть, Козырей не осталось! – развела руками Шурпанакха. – Но ничего, один Джокер сотни шестёрок стоит, или ты забыл, как играючи расправлялся с врагами и преодолевал препятствия? Но не в том твоя главная сила, не в том! Все постоянно в тебе ошибаются: Крокодил – и тот ошибся, вот в чём сила. Так что мы тебя подлечим, на ноги поставим и благословим в путь-дорогу…

– А если откажусь?

– А ты мощь Крокодила видал? Армию его? – прищурилась старуха. – Как думаешь, на кого та армия двинется в первую очередь? Да любой ребёнок тебе скажет, на кого!

Здесь Герман отчётливо вспомнил и парад к юбилею Гитлера, вспомнил и слова той неизвестной девочки в поезде, которая перед самым отправлением убеждала пионервожатую Зою Павловну в неизбежности войны с Германией. От воспоминания тут же куда-то подевались все возражения, а в голове прозвучало жёсткое и бескомпромиссное: «Вперёд, и с песней!».

– Зачем Гильшеру Черепаха? – спросил он.

Старуха явно обрадовалась деловому тону вопроса, и тут же начала пояснять:

– Сила собранных вместе предметов Падмы столь велика, что позволяет разрушить и вновь создать мир. Но каждый предмет в отдельности обладает лишь малой частью силы. Черепаха даёт основу, твёрдость: любое начинание обладателя этого предмета становится непреходящим – вздумай он создать государство или религиозное учение, таковые останутся незыблемыми на тысячелетия…

При этих словах у Германа немного отлегло от сердца, подумалось даже: «И только то?». Увы, пришедшее облегчение оказалось весьма мимолётным, потому что Носительница продолжила свою мысль:

– …Это ровно полбеды. Вторая же половина заключается в том, что Крокодилу сейчас везут ещё один предмет Падмы – «Колесо Удачи», дающее перемены. Само по себе Колесо позволяет лишь… ну, там, измениться человеку так, чтобы окружающие перестали его замечать, или в картишки неизменно выигрывать, и то до тех пор, пока другие игроки не заподозрили нечестную игру и не побили… Впрочем, в драке побеждать тоже позволяет. Как видите, от Колеса проку немного. Но соединённые вместе, Черепаха и Колесо приобретут огромное могущество – с их помощью станет возможным по своему усмотрению менять законы, на которых стоит мир. Что именно сотворит Антихрист, можно лишь гадать: к примеру, стоит захотеть, и его армия никогда не узнает неудач – любое, даже глупое решение военачальников приведёт к победе, оружие никогда не сломается, погода – и та встанет на сторону такой армии. Зато все неудачи достанутся противнику: случайные пули станут косить его генералов, приказы вовремя не придут в войско, ибо окажется, что телефонные провода перегрызли крысы, река разольётся не иначе как в самый неподходящий момент, при наступлении.

– Это «Колесо удачи», которое делает человека невидимым, – нарушила молчание Ева, – оно ведь находилось у зелёных монахов, не так ли?

– Так и есть, – согласилась Шурпанакха. – Многие века Колесо хранилось у Зелёных братьев, а теперь они по одну сторону с Крокодилом. Спросите, кто такие Зелёные братья? В незапамятные времена среди Носителей произошёл раскол, так что братья – просто кучка предателей, завладевшая предметом силы.

– Скажите, бабушка, а что другие предметы? Из переписки Максима Крыжановского с Фёдором Толстым мне известно о Книге Судьбы…

– Ну, раз известно, то скажу, – глаза Елены прояснились от воспоминаний. – Книга Судьбы даёт равновесие. Она не позволяет раскачивать мир, а если до такого дела находится охотник, Книга даёт возможность Игры, где проигравший получает щелчок по носу.

– Так если Книга у вас, может, и Гильшера можно щёлкнуть? – с надеждой спросил Герман.

– А я что пытаюсь сделать, по-твоему? – возмутилась старуха. – Или в карты никогда не играл? Вот тобою я и надеюсь щёлкнуть по наглому Крокодильему носу!

Герман надолго замолчал, пытаясь осмыслить услышанное. Легенду о Падме и его двадцати одном терма-сатэр[114] он знал и раньше, но мало ли какие поверья существуют у народов мира! А оно – вон как!.. Картина мироустройства по версии бабушки Елены выходила ещё бредовее, чем та, которую излагал на симпозиуме Карл-Мария Вилигут. Вот бы представители официальной науки послушали эти бабушкины сказки!

– Что замолчал, Герман? – напомнила о себе старуха. – Неужели больше вопросов не осталось?

– Да как-то в голове не укладывается то, что вы порассказали, вот и молчу, – честно признался профессор. – Ни с научной точкой зрения, ни даже с христианством все эти карточные игры и волшебные предметы не согласуются…

– Вон про что вспомнил?! – деланно возмутилась Носительница.- А чего ты про научную точку зрения не думал, когда в Лабиринт за Шамбалой лез? Наука начисто отрицает саму возможность существования Шамбалы, но ты её всю жизнь ищешь. И о христианстве прежде не заботился, иначе не стал бы апологетом чужой – тибетской – веры, в то время как собственная попрана на родной земле. А о сотворении мира везде одинаково говорится. У тибетцев мир сотворили предметы и свитки, а по Библии – Слово. Но ведь Слово состоит из букв, а этих букв в еврейском алфавите ровно двадцать одна – столько же, сколько предметов Силы.

– Выходит, всё же, тибетские ламаисты ближе к Истине?

– Выходит, ты – Дурак и слепец, – сварливо объявила Елена. – Про таких, как ты, даже притча есть. Пять слепцов подошли к слону, желая выяснить, каков он на самом деле. Первый нащупал хвост и крикнул: слон подобен верёвке. Второй схватился за хобот и возразил: слон толще верёвки, он подобен удаву. Третий дотронулся до ноги и, обозвав первых двоих глупцами, объявил: слон толще удава, он подобен дереву. Четвёртый, похлопав зверя по боку, поднял остальных на смех и изрёк: слон тоще дерева, он – как живая гора. А пятый долго тёр слоновий бивень и, наконец, решил: товарищи просто издеваются над ним. Отсюда следует, что все пятеро правы, а равно и то, что ни один из них неправ. Божественную природу способна осязать только Душа человеческая. Но она во время земной жизни заключена в бренную оболочку, каковая не обладает органами чувств, необходимыми для постижения высших истин. К счастью, есть Вера, данная не для изучения Бога, но для единения с ним. Глупы и слепы те, кто начинает спор – чья вера более правильная, ибо самая правильная вера – это вера отцов, ей и нужно следовать. А ты за Шамбалой гонялся, да ещё не будучи туда званым.

– Так она хоть существует, Шамбала? – уныло спросил Герман.

– Конечно, – уверенно ответила Шурпанакха. – И ведут туда два пути: материальный – путь вещей и духовный – путь слова. Здесь, в Тибете, все выбирают второй – считают его более лёгким.

– Выходит, я выбрал не тот путь?

– Про путь он заговорил, – вздохнула Елена. – Себя вначале выбери, кто ты есть такой? А то – что выходит? То ли русский, то ли немец, то ли шпион, то ли профессор, то ли мистик, то ли учёный… Даже жить тебе или умереть – выбор сделала я, а не ты, дилорро.

– Твоя правда, бабушка, – согласился Герман. – Такая уж моя натура – люблю плыть по течению, а выбор пусть за меня другие делают. Но одну вещь я сегодня выбрал и, думаю, мой выбор тебе понравится.

– Что же это за выбор?

– Я исправлю содеянное. Отниму у Гильшера мандалу и привезу тебе, или пусть я погибну.

– Ну, вот ещё, погибнет он, – возмутилась просветлевшая лицом Елена. – Посмей только, ведь тебя Ева ждать будет…

– Как это – ждать?! – с холодком в голосе поинтересовалась Ева. – Я поеду с Германом, и мне глубоко наплевать, если кому-то не нравится такой выбор.


Глава 3 Звезда путеводная

2 сентября 1939 года. Тибет.


Снег искрится на солнце. Лыжня уходит к горизонту, но Герман знает – там, впереди, крутой спуск. Легконогая Ева, наверное, уже внизу – сидит в юрте кочевников, пьёт обжигающе горячий чай из эмалированной кружки. Ему же каждый шаг, каждый взмах палок пока даётся с трудом – изломанное тело заново учится ходить. Вначале ковылял, держась за стены, затем, с клюкой – наперегонки со старой Шурпанакхой, а теперь, вот, на лыжи встал и упрямо идёт к горизонту. Умница-Сахарок держится рядом, не отставая и не забегая вперёд.

Возможности тибетской медицины просто удивительны. Европейский хирург наложит на перелом гипс и лежи до посинения, пока кости не срастутся. А он смог встать на ноги через месяц. И без всякого гипса, заметим! Сейчас остаётся только набрать физическую форму.

Нужно сказать, продолжительная лёжка в постели, кроме телесного выздоровления, принесла также умственное просветление. По крайней мере, того сумбура в голове, который имел место после откровений Евы и последующего разговора с Еленой-Шурпанакхой, больше нет – теперь всё разложено по полочкам, как в аптеке.

В первую очередь это касается Носителей. Судя по всему, история их тайной организации насчитывает многие века. Неизвестно, какие силы наделили Носителей той миссией, о которой при первом знакомстве поведала бабушка Елена, но выполняется миссия исправно – все предметы Падмы пока находятся в сохранности, даже Колесом Судьбы, как оказалось, агпа и его Зелёные братья владеют вполне законно на основании каких-то древних договорённостей. Мировоззрение Носителей своеобразно. Взять хотя бы процесс, который они именуют Игрой. Так зовётся противоборство с любым, кто желает перевернуть мир – будь то великий завоеватель или великий учёный. Надо отдать должное – действительно, похоже на Игру. Картами в ней могут выступать как одушевлённые, так и неодушевлённые предметы. Даже физические процессы бывают картами. К примеру, Смерть. Ею может являться некий человек – кровавый убийца, а может выступать энтропия – та самая, из второго Закона термодинамики[115]. Ещё занятнее правила Игры. Они допускают любое шулерство. Обмануть, запутать, ввести в заблуждение, поглумиться, выдать подделку за оригинал – вот излюбленные приёмы Носителей, и приёмы, вполне одобряемые правилами.

Противоборствующая сторона также не обязана стеснять себя в чём-либо. Одного никому не дозволяется нарушать некое равновесие – сила действия обязательно должна равняться силе противодействия. Нарушитель наказывается. К примеру, если Гильшер воспользовался им, Германом, как Джокером, значит, у Носителей также должна существовать такая возможность. Но Гильшер приказал уничтожить Джокера – следовательно, нарушил правила, и теперь этот самый Джокер, восстав из мёртвых, грозит свалиться на Гильшерову голову нежданно-негаданно в самый неподходящий момент. По крайней мере, так Герман понял из объяснений Шурпанакхи и её подручного – Каранихи.

Кстати, о противоборствующей стороне. С начала времён постоянно находятся желающие перевернуть мир. Откуда они берутся – известно ровно столько же, сколько о происхождении Носителей, но появляется противоборствующая сторона с завидной регулярностью и, чаще всего, представляет собой некую тайную организацию, стоящую за спиной очередного завоевателя, одержимого идеей мирового господства. Как только появляется подобная угроза, Носители, словно хищные клетки-фагоциты на микробов, набрасываются на недругов и, судя по тому, что мир до сих пор захватить никому не удалось, успешно справляются с инфекцией.

С не меньшим остервенением Носители атакуют тех, кто пытается совершить переворот в науке. Причём, действуют сугубо избирательно. Например, порох: совершенно убийственное, малоприменимое в мирной жизни изобретение, но его появлению на свет никто не препятствовал. Зато с исторической наукой обошлись так, что Герман до сих пор испытывает негодование – ошельмовали любую попытку свести воедино многочисленные доказательства существования в древности высокоразвитой працивилизации. Сколько ему лично пришлось натерпеться из-за своих взглядов – даже вспоминать тошно. А Харченко и остальные вообще на этом поприще костьми легли. Зачем такое зло сотворено – добрая бабушка Елена объяснять не стала, а ловко так перевела разговор на другую тему. Правда, Герман потом всё равно выпытал правду у Каранихи. Оказывается, от древних гигантов глубоко в земле всякого добра немало осталось. Представители так называемой официальной науки проводят раскопки только в тех местах, которые укладываются в их узкое мировоззрение. Вот и находят лишь черепки да монетки. Другое дело – какой-нибудь энтузиаст-самоучка вроде Шлимана, коему официальная наука – не указ. Копнул пару раз, и вот уже миф о Трое – и не миф совсем, а научный факт. А если с такими деньжищами как у Шлимана, да замахнуться лопатой не на Гомера с Троей, а на Платона с Атлантидой? Глядишь, какая-нибудь гадость похлеще пороха из земли вылезет! А если не один энтузиаст, а сонмище в руки заступы возьмёт? Если начнётся археологическая лихорадка, и каждый крестьянин у себя на скотном дворе в землю начнёт вгрызаться? Да никакие Носители-фагоциты с той лихорадкой не справятся – иммунитет человечества лопнет как мыльный пузырь!

Крокодил-Гильшер заслуживает отдельного разговора. Столь сильного противника, если верить бабушке Елене, Носители не знали со времён Александра Македонского. В чём же особенность Гильшера? В чём его сила? А в том, что этот противник никогда не рискует, не увлекается Игрой безоглядно, не поддаётся на приманки, следовательно, не попадает в ловушки. Весь вековой арсенал Носителей на него не действует. Зато сам Крокодил применяет настолько эффективную тактику, что противостоять ей решительно невозможно, при этом действует с предельным цинизмом. Так произошло с цыганами. Тысячи лет кочевой народ, обладающий непревзойдёнными игровыми навыками, верой и правдой служил Носителям[116]. До Гильшера никому не удавалось переиграть цыган. Но Крокодил поступил просто: на территории Рейха теперь не стало ни одного табора – всех цыган заключили в концентрационные лагеря, а часть истребили. Много усилий не потребовалось – ксенофоб Гитлер с радостью ухватился за идею геноцида.

Получил Герман ответ и на вопрос относительно того, зачем Гильшеру понадобилось Общество Туле. Дело в том, что из его членов нынче состоит верхушка Рейха. Правда, не все члены удостоились подобной чести – кто не сумел доказать свою полную «подчиняемость и управляемость», оказался не у дел, как Герман Вирт, зато остальные стали преданной и взаимозаменяемой командой. Также Общество Туле породило новую религию, каковая пока имеет хождение только среди своих. В будущем доработанный вариант Ирминизма планируется выпустить в широкие массы. Раз человек создан так, что не может жить без веры, так отчего же не воспользоваться возможностью и не загадить ему мозги?

Теперь о Лили Беллоу. То, что сия добродетельная особа является одним из Козырей Носителей, Герман догадался почти сразу – как только услыхал о пресловутой Игре. «Луна» – так обозначила рыжую суку старуха Шурпанакха. Герман чуть не застонал от воспоминаний, когда это услышал. Ведь несчастный Колька Песцов звал свою неверную жену не иначе как Лилит – Чёрная Луна[117]. Поистине чёрную – роковую – роль сыграла Лилия в жизни мужа. Но ведь и в жизни Германа она сыграла немалую роль, явив странное совпадение: в каком-то позабытом предании, слышанном то ли от дяди, то ли от того же Кольки Песцова, в котором говорится, будто первую жену Адама, каковая у того была до Евы, звали именно Лилит. Интересно, где сейчас пролегает орбита означенной Чёрной Луны? Судя по тому обстоятельству, что пёс Сахарок выжил и ни в малейшей степени не пострадал после того, как скатился со склона в обнимку с достойной дамой, можно предположить, что и последняя пока ещё жива. По крайней мере, тела нигде не обнаружили, хоть поиски проводились весьма тщательно – Ева Шмаймюллер о том позаботилась.

Н-да, Ева! Когда прекрасная фройляйн услыхала, что Лили Беллоу вроде как тоже подручная Носителей, так прямо взвилась с места и без обиняков заявила – мол, пусть бабушка Елена выбирает кто ей нужнее – Герман или Лили, ибо никакому сотрудничеству между этими двумя не бывать – Ева ничего подобного не допустит. Но добрая старушка успокоила красавицу и умницу – ничего той делать самой не придётся, обо всём позаботится Равновесие. Ведь Ева – тоже козырная карта, и именуется Звездой. Её миссия – вести за собой и побуждать к подвигам. Раньше Ева была на стороне Крокодила, но, поскольку Дурак перевернулся на другую сторону», его Звезде суждено сделать то же самое. В противовес последняя козырная карта Носителей – Луна – выбывает из игры.

– Ни за что не поверю, что эта выдра так просто остановится, – воскликнула тогда Ева. – Я в людях не ошибаюсь, уж поверьте!

А старуха и не думала возражать, просто пояснила:

– Ты, девочка в людях разбираешься, это правда, зато я сильна в картах: жива Луна или нет, но она вышла из Игры.

Ева посмотрела на Носительницу с подозрением, затем обернулась к Герману, да так резко, что взметнулись убранные в хвост светлые волосы, и сказала, глядя в глаза:

– Даже не пытайся отговаривать меня от возвращения в Германию! Даже не пытайся! Либо мы едем оба, либо никто!

Он и не стал отговаривать. Не посмел.

«Ну, всё, вроде дошёл, теперь ещё бы скатиться без эксцессов – не так, как вчера!» – Герман останавливается, и с опаской смотрит вниз, где у речной излучины виднеется большая юрта. Подле неё призывно машет рукой крошечная человеческая фигурка. Ева! Герман успевает ещё подумать, что, видимо, тот, кто первым придумал слова «путеводная звезда» имел в виду совсем не небесное светило, а прекрасную любимую женщину, но мысль эту уносит свистящий ветер, а сам Герман стремглав мчится по склону.

Несколько захватывающих дух мгновений длится бешеное скольжение, но затем крутой спуск становится более пологим, и вот уже гордый, радостный лыжник катится по ровному и гладкому как стекло, льду.

Плавно затормозив, он останавливается почти у самой границы горного снежного покрова – дальше зеленеет трава долины. Освободившись от лыж, Крыжановский, сопровождаемый заливистым лаем шального и неуёмного Сахарка, бежит к юрте, возле которой стоит Ева, а с нею члены семьи кочевников – муж, жена и семеро ребятишек. Все улыбаются – ещё бы, ведь вчера имели возможность наблюдать, как Герман вначале катился с горы кубарем, а закончил спуск на пятой точке.

В юрте ждал накрытый стол: чай, который Ева, для остужения, принялась переливать из одной кружки в другую, а также ячменные лепёшки и масло из ячьего молока. Хозяйские дети, окружив со всех сторон гостью, не отходили от неё ни на шаг – каждый стремился прикоснуться к невиданной доселе диве. А самая младшая девчушка с запоминающимся именем Цамцзот[118], не долго думая, вскарабкалась белокурой фройляйн на спину и, обхватив за шею, мирно уснула.

При взгляде на эту картину Герману, вслед за доктором Фаустом, захотелось вскричать: «Остановись, мгновение, ты прекрасно!». Мысль о том, что каждый новый миг приближает его и Еву к черте, когда их беззаботная, почти райская жизнь сменится другой – полной смертельных опасностей и невероятных трудностей – тяжким камнем лежала на сердце, не позволяя дышать полной грудью. Сколько ещё у них с любимой осталось таких чудесных дней? Пять? Десять? Оказалось – гораздо меньше.

По возвращении в деревню их уже ждала неразлучная парочка – Шурпанакха и Каранихи. Обычно бесстрастное и непроницаемое лицо старой картёжницы на этот раз выражало неподдельную грусть.

– Что случилось, бабушка?! – чувствуя неладное, вскричала Ева.

– Плохи дела, девочка! – всплеснула руками старуха. – По радио передали – Германия вторглась в Польшу. Идут тяжёлые бои…, в одном из них смертью героя пал генерал Конрад Шмаймюллер – твой отец…Ты поплачь, поплачь, девочка, беду надо выплакать! Обязательно выплакать!

Но Ева не плакала. Она лишь попросила оставить её одну на время и ушла в соседнюю комнату. Что касается Германа, то острое чувство эмпатии[119] по отношению к любимой не лишило его способности трезво мыслить. Дела, действительно, выглядели хуже некуда. Ведь они с Евой так рассчитывали на помощь её могущественного отца! А теперь что же? Остаётся одна Ольга Чехова. Но относительно неё и вообще взаимоотношений с Родиной, Герман испытывал полную растерянность. С одной стороны, вся рискованная миссия по возвращению Черепахи Носителям затеяна ради России-матушки, но как объяснить это Ольге? Ведь та, естественно, ничего предпринимать не станет, не заручившись прежде поддержкой Центра. Несложно представить, что случится, если товарищу Берия на стол ляжет донесение, содержащее откровение агента Крыжановского о Носителях, Вселенской Черепахе Крокодиле-Антихристе и прочих мистических вещах. Можно не сомневаться, что товарищ Берия, будучи надёжно вооружённым против всяческого мракобесия сугубо материалистической теорией марксизма-ленинизма, применит к агенту Крыжановскому марксистско-ленинскую практику, да так, что означенный агент сильно пожалеет о своём опрометчивом донесении.

Эти сомнения профессор высказал бабушке Елене. И правильно сделал – старушка весело закудахтала, зашамкала беззубым ртом, что, как усвоил Герман означало у ней смех, и изрекла по-русски:

– Эх, милок, да где ты видывал, чтобы чистая, неразбавленная правда кому-то на пользу шла! Правда – напиток жгучий, она как спирт: в неразбавленном виде опаляет всё внутри, а в разбавленном – очень даже ничего, в таком виде она людям больше нравится. Я научу тебя, как надо сказать. Про Черепаху молчи, а всё внимание заостри на другом. Скажешь своим, мол, Гильшер специально посылал экспедицию в Тибет, чтоб тот добыл у регента Квотухту колдовскую книгу «Путь в Шамбалу», с помощью которой будут пытаться охмурить Гитлера, ведь тот, как известно, помешан на мистике. И можешь не сомневаться – твои сами докумекают, что надобно дать укорот Антихристу. Ну, а сам тогда не теряйся – хватай Черепаху!

– А что я скажу своим…э…коллегам, когда они у меня увидят Черепаху? – воскликнул Герман.

– Так и скажи: мол, эта железка ценности большой не имеет, сущая безделица, но для науки она может представлять интерес, вот ты и решил её прихватить, чтобы изучить на досуге. И не сомневайся, я тебе верное дело говорю. В прошлом такой трюк всегда срабатывал, значится, и нынче не подведёт.

– Да я не о том думаю, – тяжко вздохнул Герман. – Ведь мне своих соотечественников обманывать придётся…

– А ты такие слова – ложь во спасение – слыхал? – ехидно хихикнула старуха. – Вот это она и есть – ложь во спасение. Или в пасть Крокодилу лезть собрался, имея другие резоны, нежели спасение Отечества? То-то, диллоро! Что теперь думаешь?

– Думаю, понял я, почему вы, бабушка, людей за карты держите. А ещё думаю, с таким владением риторикой вы самого Геббельса легко переубедите, если появится желание.

– Бывало, и не таких переубеждали, – подтвердила Шурпанакха.- Ты мне другое скажи: когда готов будешь?

Герман ответить не успел, в дверях появилась Ева и объявила:

– Он уже готов, бабушка Елена. Теперь, когда началась война, нам следует поспешить с отправлением. Польша связана договором о военном сотрудничестве с Великобританией, и можно ожидать, что англичане в ближайшее время ввяжутся в драку. Нас, как граждан Германии, британские власти вполне могут интернировать при попытке покинуть Тибет. Это в лучшем случае, а в худшем…

Герман глядел на любимую и поражался: ни слезинки, ни тени слабости – герр Вирт мог бы порадоваться за воспитанницу – настоящая Белокурая бестия.

– На этот счёт не переживай, девочка, – перебила Еву старуха. – Я уж как-нибудь позабочусь о транспорте.

«Интересно, какой-такой транспорт имеет в виду наша Бабка Ёжка, – про себя удивился Герман. – Наверное, помело или ступу а, может, мифическую виману, да не такую, как изобрел этот немецкий горе-изобретатель как-там-его, а настоящую, доставшуюся в наследство от древних гигантов».

На следующее утро выяснилось, что речь шла о самолёте, но таком древнем, что при взгляде на него брала оторопь. Деревянный каркас, частично оббитый фанерой, а частично обтянутый полотном, да маломощный двигатель с выточенным из полена двулопастным пропеллером.

– Истребитель «Ньюпор», о почтеннейшие, – объявил господин Каранихи, любовно поглаживая обшарпанный борт летательного аппарата. – Классика авиационной техники, французская штучка.

– А это что? – с сомнением спросил Герман, указав на четыре снаряда, прикреплённые к длинным палкам по левому борту аэроплана.

– Пороховые ракеты! – с гордостью ответствовал Каранихи. – Я же говорю, мой учёнейший друг, перед вами – истребитель.

Крыжановский привстал на цыпочки и заглянул внутрь истребителя. Оказалось, тот рассчитан на двух человек.

– Ева, ты самолётом управлять умеешь?

– Нет, только собиралась учиться пилотажу,- ответила девушка.

– Я – пилот, – с достоинством поклонился Каранихи. – Придётся уж вам, саиб и мем-саиб потесниться сзади.

– Сомневаюсь, что этот скакун вынесет троих, – покачала головой Ева. – Здесь, в горах, воздух сильно разрежен, отчего подъёмная сила слабая – при минимальной нагрузке, может, ещё получится взлететь, но с перегрузом подобное совершенно невозможно.

– Не нужно сомневаться, о, прекраснейшая мем-саиб, – в излюбленной манере ответил Носитель. – Мы взлетим, мы обязательно взлетим, обещаю посвятить этот полёт вам, и только вам.

Выдав эту, пронизанную уверенностью, тираду, Каранихи поклонился чуть ли не до земли, и взялся готовить аэроплан к полету. Переглянувшись, Герман с Евой отправились к себе – собираться.

Герману вспомнилось, как где-то в прошлых жизнях, во время мнимого ареста в Москве, он с тоской елозил взглядом по столь милым сердцу вещам в родной мансарде. Сейчас та же процедура повторялось в отношении временного тибетского пристанища, где прошли счастливейшие мгновения жизни – мгновения, подаренные Евой. Его Евой!

«Ну, всё – пора!» – решительно подхватив рюкзак, он направился к выходу.

На пороге путь заступила старуха Шурпанакха.

– Главное я специально напоследок приберегла. Последние слова – они завсегда памятнее прочих, – жгучие глаза старой Носительницы глядели Герману в самую душу. – Запомни, мурш, вместе с Шеффером и его людьми в Германию отправились Зелёные братья во главе с Королём ужаса – таков истинный титул того, кто пожелал именоваться агпой. Он и его люди будут сторожить Вселенскую Черепаху и Колесо Судьбы. Ни в коем случае не смей вступать с ними в открытую схватку, тебе в ней не выстоять…

– И как же быть? – в растерянности Герман уселся на собранный только что рюкзак. – Ну, бабушка, воистину порадовали перед отправкой.

– А ты не ёрничай, кабы раньше сказала про Зелёных, небось, решимости-то поубавилось бы? – старуха подмигнула профессору самым бесстыжим образом. – А как быть, я тебе посоветую: напролом не лезь, лучше голову свою учёную напряги и Зелёных братьев вокруг пальца обведи. Король – он, конечно, умный, да остальные – полные болваны: для драки годятся, для Игры – нет. И, смотри там, не геройствуй, на Колесо не посягай, иначе правила нарушишь. Твоя цель – Черепаха, и только она. И ещё скажу тебе одну вещь: только это очень большой секрет, о нём мало кто ведает. Гильшер, он в Игре занимается кукловодством, а знаешь, где у кукловода самое слабое место? Не знаешь? То-то! А слабое место состоит в том, что любая кукла согласна служить послушным орудием в чужих руках лишь до поры до времени, пока не обретёт собственную силу и власть. А тогда уж будет мечтать об одном – о самостоятельности и возможности доказать, что и сама чего-то стоит. На противоречиях между куклой и кукловодом можно очень даже неплохо сыграть.

Шурпанакха улыбнулась загадочно, будто вспомнила нечто приятное.

– Бабушка! – мягко пожурил Герман. – Да вы сами – тот ещё кукловод…

– Игрок, дилорро, игрок! – гневно перебила старуха. – Отличие игрока от кукловода существенно, и заключается в том, что кукловод с самого начала состоит в доверенных отношениях с куклой и норовит управлять каждым её шагом. Настоящий игрок – другое дело: мы лишь вовлекаем человека в события, а дальше он действует по своей воле, имея собственный интерес. И ещё одно есть отличие: мы играем на высоких чувствах тех, кого вовлекаем в Игру, а кукловод эксплуатирует лишь грешное человеческое начало.

Гнев старой игруньи остыл, и она сказала много спокойнее:

– Вот, забирай своего закадычного дружка – рядом с тобой в снегу валялся. Но его используй только в крайнем случае, а в остальных случаях обходись головой.

Крыжановский опустил глаза и с удивлением обнаружил в протянутой руке старухи свой «парабеллум». Приняв оружие, выщелкнул обойму – место расстрелянных патронов теперь занимали другие с какими-то необычными пулями – свинцовыми, без латунной оболочки.

«Видимо их отливали примитивным способом, вручную, местные умельцы. Доверия таким пулям нет, в Германии следует при первой возможности раздобыть нормальные», – решил Герман, засовывая пистолет в карман. Добрую старушку он не стал оскорблять насмешкой, небось, отливка пуль немалого труда стоила.


Глава 4 Что творится под боком у фюрера?!

4 – 7 сентября 1939 года, Тибет – Берхтесгаден, Баварские Альпы – Берлин.


В каких случаях мирскому и не особо верующему человеку приходит на ум помолиться? Когда плохо! Или страшно! А ещё, когда чего-то надобно от небес! В иных случаях молитвенное общение с Господом обычно откладывают «на потом».

Герман не боялся предстоящей миссии – с некоторых пор он свыкся с постоянным чувством опасности, как человек свыкается с застарелой грыжей. И плохо себя не чувствовал, ибо был влюблён, и тем счастлив. Что касается сокровенных просьб, то таковые отсутствовали – жизнь и так дала больше чем кому-либо.

Стыд за то, что жил без смысла и гонялся за ложными целями – вот понимание, пришедшее в муках! Понадобилось потерять многое, месяцами бродить по лезвию бритвы, пережить полусмерть-полусон, чтобы разжиться подобным благородным чувством, дарующим молитву. И он молился, пусть бессовестно перевирая забытые слова, но зато от чистого сердца. Просил оставить долги и избавить от лукавого.

Окончив молитву, Герман почувствовал облегчение. Он что есть мочи рванул вниз пропеллер и едва успел отскочить от вращающихся лопастей – мотор допотопного «Ньюпора» чихнул пару раз и заработал, набирая обороты. Каранихи в кабине пилота поднял вверх большой палец, подтверждая, что всё в порядке. Кивнув, Крыжановский поспешил забраться на пассажирское сидение, где уже ждала закутавшаяся в вонючую овчину Ева. Голову девушки защищал шлемофон. Умостившись рядом, Герман и себе надел шлемофон, в наушниках тут же послышался голос пилота:

– Саиб, умаляю вас и мем-саиб пристегнуться. И там где-то есть баллон с кислородом, на случай, если станет трудно дышать.

– Мы ещё не взлетели, о многословнейший из лётчиков, – с усмешкой напомнила Ева.

Каранихи не ответил. Гул двигателя стал менять тональность, маломощное пыхтенье вначале превратилось в громогласный рёв, а затем в пронзительный свист. Герман с Евой переглянулись – звуки обоим показались странными, хотя – кто их знает, эти старые самолёты…

«Ньюпор» вздрогнул, но вместо того, чтобы начать катиться по земле, чинно набирая скорость, как это приличествует летательным аппаратам столь почтенного возраста, выкинул невообразимую штуку: взял, да и подобно резвому кузнечику, прыгнул в небо.

Пассажиров придавило так, словно на грудь каждому возложили по мешку с песком, кожа на лицах натянулась – вот-вот лопнет. Но главное – не стало воздуха для дыхания. Страшно хрипя и пуча глаза, Герман зашарил в ногах и вскоре нащупал тяжёлый металлический цилиндр, снабжённый резиновой трубкой и вентилем. Вентиль поддался нелегко, но всё же поддался, и живительный газ хлынул в лёгкие Евы, а затем и в его, Германа, лёгкие.

В следующий момент «Ньюпор» накренился и камнем рухнул вниз. К счастью падение длилось недолго и закончилось тем, что истребитель принял горизонтальное положение и спокойно заскользил в воздушных потоках.

– Прошу прощения у моих драгоценных пассажиров, если доставил некоторое неудобство, – сказал Каранихи. – Но чувство полёта так прекрасно, что я иногда немного увлекаюсь.

В ответ прекраснейшая, по выражению Каранихи, мем-саиб разразилась площадной бранью.

Видимо, подобная реакция дамы сильно удивила вежливого пилота, ибо он на время замолчал.

Высунув голову за борт, Герман обомлел: земля уносилась назад с немыслимой скоростью. Величественные гималайские пики мчались, словно удирающие от неприятеля солдаты разбитой армии древних гигантов-Даитья, побеждённых богами.

Германа разобрал хохот. «Ну и шельмы, эти Носители, ну и мастаки! У них буквально всё построено на обмане. Замаскировать чудеснейшую машину под этакую рухлядь – сколько же усилий на то потребовалось! Не удивлюсь, если и старушка Елена, подобно легендарной дакине, стукнется о земь и обернётся юной красавицей, по которой некогда сходил с ума мой предок. А я ведь правильно назвал этот самолёт допотопным, он таковой и есть, потому что это ни что иное, как легендарная вимана – неоднократно описанный в древних трактатах летательный аппарат цивилизации, существовавшей до потопа, только замаскированный».

Герман с уважением дотронулся до обшивки фюзеляжа. «Вроде, фанера, а вроде и нет. Прав был прохвост Шеффер, в Тибете всё представляется не тем, чем является на самом деле».

Течение мыслей Крыжановского прервал громкий и торжествующий голос господина Каранихи, декламирующего по-английски:


На перевале снег, не зная меры,
Заполнил всё собою. В вышине
Коснулись неба белые сугробы,
Внизу трава, деревья и кусты.
Под снежной тяготой к земле пригнулись.
Оделись в белое вершины чёрных гор,
И волны озера замёрзли голубые,
Потоки чистые покрылись коркой льда.
Снег уравнял между собой низины и холмы[120].

– Что вижу, о том пою! – возмутилась Ева. – Похоже, этот выродок Каранихи надышался чистого кислорода, отчего опьянел и теперь бесчинствует. Ну, ничего, придёт время, я до него доберусь. За всё сполна ответит, начиная с «прекраснейшей коровы».

Герман вспомнил, что именно так индус назвал Еву при первой встрече в Калькутте и захохотал пуще прежнего. Глядя на него, Ева тоже рассмеялась. А полёт, между тем, продолжался, но, как бы стремителен он ни был, догнать катящееся по небу солнце не удалось. Стемнело, летательный аппарат Носителей оказался один на один с ночью.

– Помнишь, мы гадали, куда нас довезёт это чудо, если его не собьют из винтовки английские солдаты? – спросил Герман.

– Не ври, это ты гадал, я вообще отказывалась верить, что на этой этажерке можно взлететь¸ – деланно возмутилась Ева. – А наша замечательная старушка тоже хороша: когда я с ней говорила на эту тему, только смиренно улыбалась и молчала.

Каранихи, слышавший через наушники разговор влюблённых, посчитал возможным вмешаться.

– Прошу моих драгоценнейших пассажиров обратить внимание на скопление огней по левому борту. Это – Вена, столица вальса. Скоро наше путешествие завершится, мне приказано доставить вас в Альпы.

Скорость заметно уменьшилась, аэроплан клюнул носом и пошёл на снижение.

– Спасибо что сказал! Теперь под нами, похоже, Линц[121], а вон там, дальше, Зальцбург, – объявила Ева. – Точно Зальцбург, посреди города течёт река и горы вполне узнаваемые.

Самолёт отвернул от города и направился туда, где виднелись три огонька, расположенные треугольником. Садился Каранихи плавно – не так, как взлетал – видимо, более не испытывал потребности проучить заносчивых европейцев.

«Это же горят костры, – определил Герман природу огоньков. – Похоже, нас встречают».

Их действительно встречали – когда самолёт коснулся земли и, пробежав, остановился, из темноты вышли четверо. Все угрюмые бородачи в крестьянской одежде – один постарше, трое помоложе – видимо, отец с сыновьями. Стоило путешественникам покинуть аэроплан, как четвёрка крестьян обхватила его с разных сторон и покатила к стоящему неподалеку большому сараю, в которых обычно на зиму запасают корм для скота.

– Что за дурные манеры? – нахмурилась Ева. – Хоть бы поздоровались, чурбаны невоспитанные.

– Это из-за меня, – потупился Каранихи. – Пусть саибы простят своего никчемного провожатого за то, что его дурная карма переходит и на них.

– А более понятно можно? – потребовала Ева, которая уже отчаялась справиться с раздражением, которое у неё вызывали частые и возмутительные выходки Каранихи.

– Я – Носитель, уронивший ношу, – трагично молвил переводчик. – И заслужил подобное отношение братьев, ибо проиграл. Черепаху похитили, а я не сумел этому помешать. Но остался в живых.

На глазах индуса выступили слёзы, и он умолк. Ни Герман, ни Ева не стали расспрашивать дальше, хотя роль Каранихи во всей истории вызывала недоумение. Герман как-то пытался расспрашивать Шурпанакху и про Каранихи, и про то, почему Носители не вмешивались до самого конца, но получил лишь обычный ответ, каким старуха объясняла любую странность: «Таковы правила, а правила нарушать нельзя!»

– Замечательно! – процедила Ева. – И что теперь делать? Я есть хочу, и спать тоже, неужели эти бородатые мужланы бросят нас на произвол судьбы?

– О, пусть несравненная мем-саиб не волнуется, Арсен и его семья обо всём позаботятся.

– Кто он такой, этот Арсен? – спросил Герман.

– Цыган, правда, не кочевой, а осёдлый, – пояснил Каранихи.

– Цыган? – удивилась Ева. – Странно, что его вместе с другим не отправили в Марцан[122].

– Ферма Арсена – единственный, оставшийся в Рейхе оплот Носителей, – вздохнул Каранихи. – Его пока не тронули, потому что здесь недалеко, в Берхтесгадене, находится резиденция Гитлера, «Кельштайнхаус»[123]. Фюрер весьма благоволит к местным жителям, а всю округу пожелал превратить в некое подобие рая на земле. По этой причине тут не проводились депортации. Если ещё учесть, что Арсен снабжает шнапсом вояк из личной охраны Гитлера, то за его судьбу пока можно не волноваться.

– Невероятно, немцы уверены, что Нюрнбергские законы[124] действуют на всей территории Рейха, – иронично улыбнулась Ева. – А тут, оказывается, под самым боком у фюрера, пользуясь его добротой, творится беззаконие.

– Мем-саиб совершенно права, – невесело улыбнулся Каранихи, – ужасающее беззаконие.

Женская часть семейства Арсена оказалась более приветливой, нежели мужская. Пока жена главы семьи Фрайда кормила гостей, невестки постелили всем постель – в одной комнате для Германа и Каранихи, в другой – для Евы.

Герман с Евой не стали оспаривать эту схему – наверняка она объяснялась неизменным: «Таковы правила!»

Утром хозяин на телеге отвёз Еву и Германа в Берхтесгаден. Каранихи остался на ферме при аэроплане, пообещав ждать, сколько потребуется.

Высадив парочку на городской площади, Арсен даже не счёл нужным попрощаться. Только свистнул и взмахнул кнутом, погоняя лошадей. Глядя ему вслед, Герман развёл руками:

– Цыгане напоминают мне лопарей – малую народность на русском Севере. В глазах какая-то печаль, тоска – одна на всех. Словно чувствуют нечто недоброе и близкое.

В ответ Ева раздражённо дёрнула плечиком: мол, кто знает, и заявила:

– Меня сейчас больше волнует то, как я в таком виде появлюсь в цивилизованном обществе. Это же ужас!

Герману пришлось признать – попытка перед убытием из Тибета привести в порядок их немало претерпевшие от путешествия наряды не увенчалась особым успехом – повод для волнений действительно имелся.

Портье в опрятной маленькой гостинице, куда обратились путешественники, окинул их подозрительным взглядом, но ключи от номера всё же выдал. Как же он удивился, когда новый, неприлично потрёпанный постоялец поднял трубку телефона, что стоял на стойке и, назвав оператору берлинский номер, попросил к аппарату всемирно знаменитую актрису Ольгу Чехову. Но ещё большее удивление у портье вызвало дальнейшее: дело в том, что горничная в доме Ольги заявила, что её хозяйка гостит у Адольфа Гитлера в «Кельштайнхаус», вот Герман и спросил портье, как туда позвонить. На счастье, тот знал искомый номер и вскоре в трубке зазвучал знакомый Ольгин голос.

– Выезжаю! Скоро буду! – коротко пообещала актриса, лишь только поняла, кто и откуда с ней говорит.

В столь чудесное везение верилось с трудом – Ольга могла находиться где угодно: хоть в Берлине, хоть на гастролях за океаном, но оказалась совсем рядом. Что это – случайность или же очередной экивок Носителей? Каранихи объяснил выбор фермы Арсена в качестве пункта назначения тем обстоятельством, что там, якобы, единственный оставшийся оплот Носителей в Рейхе и больше некуда податься. Но, зная скрытную и глумливую природу его организации, следовало полагать, что подобное объяснение является ложью. Хоть и во спасение.

Путешественники поднялись к себе в номер. Ева отдёрнула штору и, глядя в окно, сказала мечтательно:

– Если так пойдёт и дальше, я, наверное, поступлю на службу в разведку. Какую порекомендуешь – русскую или немецкую? Английскую, сам понимаешь, я в расчёт не беру.

Герман подошёл и поцеловал любимую. Судя по всему, такой ответ полностью удовлетворил девушку. Обнявшись, они стояли и наблюдали, как на тихую улочку маленького альпийского городка медленно вползает длинный, похожий на сигару, «Майбах-Цеппелин».

– Иди, встречай её, – Ева осторожно высвободилась из объятий. – А я пока приму ванну.

В гостиничном холле Герману открылся «хитрый» тактический ход любимой – появившаяся Ольга выглядела очень эффектно – очевидно, Ева просто испугалась на её фоне показаться дурнушкой, опрометчиво полагая, что собственная внешность пострадала от тягот и лишений экспедиции. Герман улыбнулся – он-то знал, что солнце и горный воздух чудесным образом сказались на лице девушки, придав ему то необыкновенное и чистое сияние, какого невозможно найти у городских жительниц.

– Герман?! Глазам не верю! – засмеялась Ольга, небрежно ставя автограф на фотографию, подсунутую ей очарованным и сбитым с толку портье. – Знаешь, какие слова содержал твой некролог в «Фёлькишер беобахтер[125]»? Как сейчас помню: «Погиб, преследуя мечту…, народ Германии скорбит о постигшей его утрате…»

В ответ Крыжановский лишь заскрежетал зубами.

– Всё понятно, вижу, тебе есть о чём порассказать. А я, со своей стороны, горю желанием послушать интересную историю и повидаться с моей подругой Евой.

Когда Герман и Ольга поднялись по лестнице, портье завистливо обронил:

– Везёт же дураку, две такие женщины, о-о!

И принялся прилаживать к стене фотографию кинодивы с приобретённым автографом.

В номере Крыжановскому пришлось дожидаться, пока «две такие женщины» закончат обмен любезностями вперемешку с чисто женскими новостями, причём Ева кричала из ванной, а Ольга вторила ей из комнаты. Когда же Ева, завёрнутая в простыню, появилась в номере, беседа подруг иссякла – видно, актуальность разговора поддерживалась лишь необходимостью повышать голос.

– Ольга, Ева в курсе наших дел! – решил сразу взять быка за рога Герман, но Чехова в ответ лишь засмеялась:

– Мой дорогой, ты делаешь успехи – нет более надёжного способа завербовать девушку, чем влюбить её в себя. Ну, рассказывай, я вся – внимание.

И он начал говорить – страстно, увлечённо, не допуская ни иносказаний, ни двусмысленностей – будто читал лекцию в университете. Ольга слушала спокойно, лишь в одном месте спохватилась и захлопала ресницами. Это когда профессор вскользь упомянул о том, что ему поведала Ева – о летательном аппарате Шаубергера, который гестапо использовало в качестве ловушки. Фрау Чехова, даром, что солидная дама, вспорхнула со стула, словно бабочка и улетела звонить по телефону. Вернувшись же, сказала с чувством:

– Спасибо, мои дорогие! Только что вы спасли жизнь одному человеку…, очень дорогому мне человеку.

Профессор продолжил повествование, а закончил так, как советовала старая Шурпанакха – ни словом не упомянув о Вселенской Черепахе. Чехова некоторое время раздумывала, изредка поглядывая с лукавцей. Герман начал опасаться, что недосказанность замечена, и сейчас его уличат во лжи, но такого не произошло – Ольга чисто русским жестом хлопнула себя по коленям и, поднявшись, заявила:

– Да, Фриц Гильшер – та ещё фигура, мы к нему давно приглядываемся. Ладно, посмотрим, что можно сделать, но мне нужно время. Вернусь завтра, и мы всё расставим по местам. Пока же – отдыхайте.

– Ольга, – взмолилась Ева, – наш багаж потерян и нам нечего надеть, а в здешних магазинах, как я догадываюсь, из готового платья можно купить разве что баварские национальные костюмы.

– А что, тебе пойдёт наряд пастушки, – иронично приподняла бровь Ольга. – А вот уважаемый профессор в кожаных шортах и шляпе с пёрышком смотрелся бы забавно. Не переживайте, я всё устрою, только потерпите до завтра.

Появилась Ольга в гостинице только к вечеру следующего дня. Новости привезла обнадёживающие.

– Я говорила о Гильшере с фюрером, – сказала она, заговорщицки подмигнув Герману. – Фюрер дал понять, что ему самому порядком надоел этот зарвавшийся кукловод, как ты справедливо назвал доктора Фрица…

Крыжановский недоверчиво покачал головой.

Ольга же усмехнулась и пояснила:

– Конечно, прямо ничего такого не говорилось, но, видишь ли, Адольф обладает весьма своеобразным импульсивным характером: его реакцию и поступки легко предсказывать. А предсказуемыми людьми легко управлять – такие люди для тех, кто считает себя кукловодами, просто находка. Я тоже немножко умею читать в душе Адольфа – в силу своих скромных способностей, так сказать. А потому можете быть уверены – фюрер обрадуется, если мы избавим его от чуждого влияния. Таким образом, получен карт-бланш на безнаказанное устранение Фрица Гильшера. Это – одна сторона дела, вторая же заключается в том, что никакой помощи от Гитлера ждать не следует, а в случае неудачи нас всех ждут большие неприятности. Такие вот перспективы. Если всё понятно, тогда немедленно отправляемся в Берлин. Мешкать нельзя – характер у Адольфа не только импульсивный, но ещё и переменчивый.

Ольга развернула бумажный пакет, который принесла с собой.

– Вот кое-что из одежды, как вы просили. Держи, Ева, это одно из моих любимых дорожных платьев. Видишь, оно под поясок, никто и не заметит, что в талии великовато. А с твоим нарядом, Герман, вышла возня. Хорошо, личный шофёр Адольфа, здоровяк Эрих Кемпка[126] оказался любезным молодым человеком и не отказал даме в просьбе. Вот тебе брюки-галифе и кожаная куртка. Сапоги придётся оставить те, что есть, их почистить, и ничего, сойдут. Переодевайтесь, я подожду в машине.

– Кое-что ещё, Ольга,- остановил женщину Герман. – А что сказал Центр, ты ведь получила нужные инструкции, не так ли?

Вопрос не застал актрису врасплох.

– Если хочешь знать, – сказала она серьёзно, – в Центре мистическая подоплёка твоей истории не вызвала интереса. Меня, признаться, она тоже не волнует. Важно другое, а именно – под чьим именно влиянием находится Адольф Гитлер. Как нетрудно догадаться, Гильшер рассматривается как весьма серьёзная помеха моему влиянию. А твой доклад подтвердил необходимость его ликвидации. В общем, Центр дал разрешение на силовую акцию.

Ольга с удовольствием уступила руль «Майбаха» Еве, и та гнала всю дорогу до Берлина так, словно желала превзойти в скорости виману Каранихи. К счастью, ночная трасса оказалась пустынной, и до особняка Ольги доехали без эксцессов. Двери открыл не лакей, как следовало ожидать, а импозантный красавец, заспанный и с трёхдневной щетиной на лице.

– Знакомьтесь, господа, – войдя в вестибюль, устало взмахнула рукой Ольга. – Ева Шмаймюллер, Герман Крыжановский, это мой друг – князь Януш Радзивилл[127].

Князь учтиво поклонился Еве, а, пожимая руку Герману, произнёс:

– Вы спасли мне жизнь, друг, сообщив о том, что дисколёт Шаубергера – не секретное оружие, а всего лишь приманка гестапо. Этой ночью я собирался проникнуть на аэродром...

Радзивилл передёрнул плечами и продолжил:

– …Даже думать не хочется, что могло произойти. Поверьте, Януш Радзивилл не из тех людей, которые забывают о подобных услугах. Однако ваше имя кажется мне знакомым… Крыжановский! Мы никогда раньше не встречались?

– Разве что в прошлой жизни, – ухмыльнулся Герман, вспомнив, как отплатил ему за своё спасение мерзавец Унгефух.

Ольга, взявшая на себя роль руководителя, вкратце разъяснила обстановку.

– Ну что же, – в задумчивости пожевал губами Януш Радзивилл. – Господа путешественники лишили нас одной забавы, но взамен предлагают другую.

– Януш! – пожурила его Ольга. – Когда же ты, наконец, повзрослеешь? Тебе всё забавы, а между тем речь идёт о серьёзном деле. Предстоит вступить в схватку с коварным и умным врагом, которого, ко всему, охраняют весьма опасные выходцы из Тибета.

– Подумаешь, монахи, – фыркнул князь. – Неужели я, солдат в третьем поколении, стану бояться встречи с какими-то священнослужителями. Да я им уши поотрываю!..

– Уши поотрываю? – иронично переспросил Крыжановский. – Мы с фройляйн Евой дважды становились свидетелями того, как они сражаются. Причём, во второй раз два десятка этих, как вы их назвали, священнослужителей, имея при себе лишь палки, почти без потерь расправились с превосходящим по численности отрядом регулярной английской армии. Уверен, успех предстоящего дела возможен лишь в одном случае – если удастся избежать встречи с Зелёными братьями. Только в этом случае!

– Не переживай, мы в любом случае не начнём действовать без тщательной разведки, – успокоила Германа Ольга и, поглядев на Радзивилла как любящая мать обычно смотрит на расшалившегося отпрыска, добавила: – Хватит уже мальчишества. Сейчас давайте позавтракаем, затем я съезжу, поговорю с нужными людьми обо всём, что касается Гильшера и тибетцев. Вечером составим план действий, а до той поры прошу всех находиться здесь, в доме: у меня имеется нехорошее предчувствие, как бы кое-кто, как говорят у нас в России, не наломал дров.

С этими словами Ольга снова одарила особенным взглядом Радзивилла.

По Берхтесгадену Герман уже знал, как хорошо Чехова умеет разговаривать с «нужными людьми», поэтому спорить не стал. Князь также не нашёл повода для возражений.

– Есть поправка, – неожиданно взяла слово Ева. – Я тут подумала вот о чём: по интересующим нас вопросам наибольшей информацией обладают члены Общества Туле. Бесспорно, ты, Ольга, знакома с некоторыми из них и можешь кое-что вызнать. Но ведь я вращаюсь в Обществе с самого детства…

– Ева! – перебила Чехова. – Пойми, тебе нельзя показываться на людях, пока жив Гильшер. Его твоё неожиданное появление, по меньшей мере, насторожит. Нам такой поворот – ни к чему!

– Я и не собираюсь афишировать своё появление, а хочу поговорить с теми, кто не побежит рассказывать о моём появлении Гильшеру. Вначале думала поехать к Вирту, тот точно не на стороне Гильшера, но Вирт уже давно отстранён от всего, сидит под домашним арестом, следовательно, ничего не знает о нынешних делах ирминистов и их тибетских союзников. Но есть другой человек, с ним Гильшер обошёлся дурно, но зачем-то продолжает держать при себе. По крайней мере, держал до самого нашего убытия в Тибет. Бригаденфюрер Карл-Мария Вилигут или Вейстхор, как он себя с некоторых пор называет, вот о ком я говорю. Старик ко мне благоволит, а Гильшера ненавидит.

– Он и сейчас носится со старым еретиком, наш доктор Фриц, – задумчиво проговорила Ольга. – А ведь ты права, девочка. Знаешь что, бери машину Януша и езжай к Вилигуту.

– Одну её никуда не отпущу, – насупился Герман.

Ольга закатила глаза, и махнула рукой, мол, с влюблёнными спорить бесполезно.

– Тогда и я с ними, – вскочил Радзивилл. – Сяду за руль, а наши путешественники расположатся на заднем сидении, где их никто не увидит. Ольга, не смей возражать, дай заняться делом – поездка в гости к старому маразматику – что может быть безопаснее?

На том и порешили.


Глава 5 Последнее достояние рода Вилиготис

7 – 9 сентября 1939 года, Берлин – Тибет.


Особняк Вилигута, расположенный на одной из окраинных улиц, выглядел заброшенным. И не он один – вся округа несла на себе печать запустения: серые безликие строения, будто покинутые обитателями, да чахлые деревья, чья листва успела пожелтеть, несмотря на только начавшуюся осень. Герман смотрел в окно автомобиля с молчаливой тоской. Притих и Януш Радзивилл, который до этого всю дорогу поносил как саму организацию СС, так и лично Вилигута, полагая его опереточным генералом.

– Сейчас налево, Януш, – нарушила молчание Ева. – Припаркуйтесь за углом и сходите, посмотрите, нет ли возле дома других автомобилей, а то у генерала могут быть гости, а нам сейчас любые встречи противопоказаны.

Князь беспрекословно повиновался и вскоре вернулся с докладом, что ни посторонних машин, ни иных подозрительных объектов в пределах видимости не обнаружено. Рассудили следующим образом: Ева, в сопровождении Германа, отправится в гости, а Радзивилл останется снаружи страховать их от непредвиденных и нежелательных казусов.

– В случае чего – посигнальте клаксоном, – попросила князя Ева. – А дальше – действуйте по обстановке.

Электрического звонка не оказалось, пришлось воспользоваться старинным дверным молотком, стук которого прозвучал неожиданно громко. Дверь долго не открывали, Герман уже решил повторить опыт с молотком, когда щёлкнул замок, и в отворившемся проёме показалась невысокая женская фигурка.

– Здравствуй, Мария, – радостно вскрикнула Ева.

В ответ женщина молча заключила Еву в объятия, а затем расплакалась.

«Сейчас начнёт жаловаться», – решил Крыжановский, и не ошибся – пока пили на кухне кофе, Мария, оказавшаяся экономкой Вилигута, битый час изливала душу по поводу того, что «нас все бросили в столь тяжёлое время». Когда же Ева осторожно упомянула Гильшера, Мария с ненавистью прошипела лишь одно слово: «кровопийца» и снова залилась слезами. Ева глазами показала Герману, что надо терпеть, и тот в ответ развёл руками – мол, а что ещё остаётся? К счастью, рыдания доброй экономки продолжались недолго и увенчались долгожданным предложением посетить хозяина дома.

«Стариковское жильё всегда пахнет одинаково – приближающейся кончиной», – такой вывод Герман сделал, идя по узкому, лишённому света, коридору.

Бригаденфюрер СС Вейстхор, он же Карл-Мария Вилигут, последний из рода королей-чернокнижников и обладатель мистического дара родовой памяти, находился у себя в кабинете, где мирно почивал в кресле-качалке. Скрип отворившейся двери разбудил и напугал его. Бессмысленный со сна взгляд старца не сразу обрёл ясность, а лишь когда остановился на прекрасном юном лице Евы.

– Ева, ты мне снишься или нет? – спросил апологет теории Вель с пытливым прищуром. – И кто это с тобой?

Пока Ева удовлетворяла любопытство старика, экономка Мария благостно улыбнулась и вышла, тихо прикрыв дверь.

– Прими мои соболезнования, девочка, твой отец и мой друг Конрад был одним из величайших людей нашего времени – таких с каждым днём становится всё меньше и меньше, – Вилигут покачал головой, видимо, чтоб унять подступившие слёзы, а затем кивнул на дверь, – Мария не знает о его смерти, а я не говорю, ведь она всю жизнь втайне любила твоего отца.

– Теперь понятно, почему она ни словом о нём не обмолвилась, – трагично сказала Ева. – Знаешь, дядя Карл, мы с отцом так редко виделись, он всё время оставлял меня «на потом», но это «потом» так и не пришло. И, мне кажется, что Марии отец более дорог, чем мне…

Вилигут некоторое время грустно смотрел на Еву, а потом обратился к Герману, которого Ева представила как своего жениха:

– Девочка осталась совсем одна на свете. Вы, я смотрю, человек взрослый, опытный, а потому просто обязаны окружить её отцовской заботой.

– Давайте лучше сменим тему, – предложила Ева. – Мы ведь только что из Тибета и можем порассказать много интересного.

– Постойте-ка, – встрепенулся Вилигут, не отводя взгляда от Крыжановского – ведь вы тот самый русский профессор, который выступал на симпозиуме, и который, как я слышал, числится погибшим в Гималаях?! Тот, который добыл Вселенскую Черепаху?! Ну и дела! Думаю, вам действительно есть что порассказать.

«Нет уж, – решил про себя Герман. – Хватит рассказов, все приличия соблюдены, пора переходить к делу».

– Это Гильшер приказал меня убить, но ничего не вышло, – сказал он с плохо скрываемой яростью.

– Фридрих! – застонал старый генерал. – Я так в нём ошибался, так ошибался…

– Как видите, ваш Фридрих тоже может ошибаться, – криво усмехнулся Герман. – Его первая ошибка сейчас стоит перед вами, горя желанием стать ошибкой последней и фатальной. Помогите мне уничтожить Гильшера.

– Что именно вы собираетесь предпринять?

– Убить Гильшера, а Черепаху вернуть туда, где я её взял, – откровенно признался Герман.

– Что я могу? – покачал головой Вилигут. – Он всё отнял… Моё наследие… Мою религию… И даже мою кровь, дающую способность делать хагалриты[128]. Теперь всё это принадлежит Фридриху, а я просто руина, оставшаяся от былого могущества кимров[129].

– Как можно отнять кровь? – удивился Герман, который решил, что слова старика продиктованы ни чем иным как маразмом.

Вместо ответа Вилигут вяло махнул рукой в сторону китайской ширмы, что стояла в углу. За ней оказались две кушетки и оборудование для переливания крови.

Герман с Евой не поверили своим глазам.

– Но зачем ему понадобилось брать у тебя кровь, дядя Карл?! – вырвалось у девушки.

– Преимущественно из-за Зелёных братьев, – тихо сказал старик. – Они свято чтят договор и никогда не стали бы иметь дела с тем, кто не принадлежит к роду Вилиготис. Но ирония заключается в том, что я сам предложил Фридриху свою кровь. Тогда я ещё не знал его сущности, и хотел усыновить. По канонам Ирминизма, новоявленные отец и сын должны разделить кровь, только Фридрих не привык делиться, ему нужна вся моя кровь без остатка. Кровь Вилиготис позволяет видеть прошлое и будущее, вот зачем она нужна Фридриху…

– Вы упомянули о договоре с Зелёными братьями, – остановил излияния старика Герман. – В Тибете нам уже пришлось столкнуться с этими монахами, а вот о договоре слышим впервые.

– Да будет вам известно, молодой человек, что в незапамятные времена мои предки, видя несправедливость разделения народов по религиозному принципу, задались идеей возродить самую первую, существовавшую ещё до Потопа, Всемирную веру, и на её основе объединить человечество. Во все концы земли отправились Вилиготы, неся своё великое начинание. Но мир не принял начинания моих предков, и они стали прокляты и гонимы. Только в далёком Тибете такие же изгнанники протянули Вилиготам руку дружбы, и был заключён договор.

– Деревянная табличка! – вспомнил Герман.

– Фридрих отнял у меня и это, – подтвердил старик, а затем продолжил рассказ, – такое серьёзное мероприятие, как замена всей мировой религиозной системы, невозможно произвести когда вздумается. Долгие века нам пришлось ждать Сантура[130], который у Зелёных братьев именуется началом эры Майтрейи. Этот счастливый момент выпал на мой век, я потому не заводил детей, чтобы я, и только я мог закончить великое начинание. Но появился Фридрих, будь он проклят!

Вилигут зарыдал в отчаянии, но Герман не позволил ему долго проявлять чувства, спросив:

– Когда должен наступить этот ваш Сантур?

– Двадцать пятого декабря текущего года. Фридрих убедил братьев, что я стар и не справлюсь… о, будь он проклят…, будь проклят!

Герман замолчал, переваривая услышанное. Тут из-за ширмы послышался звон склянок, а затем голос Евы:

– Дядя Карл, а почему ты не откажешься давать Гильшеру кровь? Или он насильно тебя заставляет?

– Нет, я сам, – старый эсесовец поднял покрасневшие глаза. – А взамен Фридрих держит меня в курсе событий – поймите, насколько это для меня важно…

– И как часто он приезжает за кровью? – мягко спросил Герман, переждав приступ старческого плача.

– Каждую неделю! Раньше приезжал сюда, а теперь в связи с подготовкой к Сантуру, у Фридриха совсем нет времени, и кто-нибудь отвозит меня к нему на виллу, – похоже, Вилигут вновь обрёл способность к членораздельному выражению мысли.

– Не отбирают кровь на месте, а везут к Гильшеру? – решил уточнить Крыжановский.

– Конечно, – пожал плечами Вилигут. – Фридриху нужна только живая кровь, прямо из жил, а мне нужны свежие новости… Кстати, когда вы постучали в дверь, я думал, что это люди Фридриха – ждал, ждал, да так и уснул. Просыпаюсь, и вижу Еву. О, слышите, кто-то снова стучит в дверь?!

Отчётливо прозвучали удары дверного молотка, и сразу за тем – сигнал автомобильного клаксона.

Ева бросилась к двери, на ходу обронив:

– Предупрежу Марию, чтобы молчала о нашем приходе.

Эсесовский генерал мгновение смотрел на Германа, а затем твёрдо произнёс:

– Будь, что будет, я решил встать на вашу сторону, моя честь тому порука, и да свершится судьба Вилиготис! Но спрячьтесь же скорее куда-нибудь!

Профессор взвёл в кармане пистолет и шагнул за ширму. Ждать пришлось недолго.

– Мария, почему вы так долго не открывали, может, не рады гостям? – голос, произнесший эту фразу, мог принадлежать только одному человеку – гауптшарфюреру СС Сигриду Унгефуху.

В кабинет генерала обладатель голоса, несмотря на свой мизерный чин, вошёл как хозяин, без стука.

– Бригаденфюрер, вас ждут, собирайтесь, – сказал он вместо приветствия.

– Неужели я не заслужил хотя бы малую толику почтения, Сигрид, – с укоризной произнёс Вилигут и поднялся из кресла.

– Я – простой солдат, – ухмыльнулся Унгефух, – и не умею притворяться. А почтительность – это одно из слов, которыми люди обычно прикрывают ложь и притворство. Правда же состоит в том, что ваша песенка спета, бригаденфюрер, вы не более чем ходячий труп.

– Ошибаешься, дружище, – возразил, выходя из-за ширмы, Герман.

– Ты же должен быть мёртв! – проблеял Унгефух, выхватывая из ножен именной кинжал.

– Похоже, у тебя в голове сплошная каша, раз не можешь правильно определить, кто жив, а кто уже умер, – процедил Крыжановский, давя на спусковой крючок.

К счастью, изготовленный Носителями патрон не подвёл – прозвучал выстрел и посреди лба Унгефуха открылся третий глаз, эсесовца тут же откинуло назад, и он медленно сполз по стене на пол.

– Поразительно, ублюдок даже не испугался, – поделился Герман своими наблюдениями с Вилигутом. – Наверное, чтобы испытывать чувство страха, человеку нужно иметь хоть немного мозгов.

Бригаденфюрер неодобрительно покосился на испачканные обои, но возражать не стал – наверное, принял то, что забрызгало стену, вовсе не за мозги, а за кашу, о которой перед выстрелом упоминал этот русский.

За дверью послышался топот, а затем голосом Евы поинтересовались, всё ли в порядке?

«Умница, – подумал Герман, – обозначила себя, а то я сдуру мог и пальнуть – вон, как руки дрожат».

– Всё в порядке! – крикнул он. – Можешь заходить.

Не успела Ева войти в кабинет, как следом ворвался Януш Радзивилл – глаза шальные, в руке револьвер с глушителем.

– Вы не находите, что немного опоздали, князь? – набросился на него Герман.

– В машине сидел ещё один эсесовец, – потупил взор разведчик. – Когда прозвучал выстрел, он выскочил и побежал к дому. Тогда, как договаривались, я начал действовать по обстановке, а дальше… Ну, не мог же я оставить труп посреди улицы, а на то, чтобы загрузить его в багажник, ушло время…

– Я не о том! – перебил Крыжановский. – Стук в дверь прозвучал раньше, чем ваш сигнал.

Радзивилл сунул револьвер за пояс и поднял вверх руки.

– Сдаюсь, виноват, – молвил он с картинным раскаянием. – На секунду задремал за рулём, открываю глаза, а тут эти… А как вы хотели – поднялся чуть свет, а тут ещё погода, посмотрите, какой туман за окном…

– Да-да, от этого тумана в сон так и клонит, – неожиданно вмешался в беседу старый Вилигут.

Получив поддержку от того, кого ещё совсем недавно называл опереточным генералом, Радзивилл немедленно воспрял духом и весело заявил:

– А вы неплохо стреляете, профессор.

Но Герман его уже не слушал, он лихорадочно соображал. Пропажа подручных Гильшера не может долго оставаться незамеченной, значит, ждать до вечера, как предполагал оговоренный с Ольгой план, теперь не представлялось возможным. Действовать следует немедленно…

– Бригаденфюрер, вы ведь неоднократно бывали у Гильшера? – спросил он вкрадчиво.

– Бывал, и не раз, – хитро прищурился старик. – Более того, прекрасно ориентируюсь, как внутри, так и снаружи дома.

Крыжановский и Радзивилл понимающе переглянулись.

– Герман, нет! – вскрикнула Ева. – Ты же сам говорил – нельзя сталкиваться с Зелёными монахами, а они там наверняка кишат как вши.

– А вот и нет, – хихикнул Вилигут. – Парочку, правда, я на вилле Фридриха видел, спорить не буду, но остальные совсем в другом месте – в Далеме[131], на Брудерштрассе.

– В штаб-квартире Аненербе? – удивилась Ева. – Что они там делают?

– О, Зелёные братья создают большую мандалу, которая необходима для ритуала начала Сантура, – пояснил Вилигут. – Это их обязательство по нашему старому договору. Мандала очень сложная, забирает все силы и всё внимание, они и спят там же. Фридрих тоже большую часть времени торчит на Брудерштрассе, но сейчас он, скорее всего, дома – именно там установлено оборудование для переливания крови. Сами понимаете, дело сугубо конфиденциальное.

Следующий вопрос Герман задавал с изрядной долей опаски. Это был главный вопрос, от ответа старика зависело всё!

– Бригаденфюрер, вы ведь знаете, где Гильшер держит Вселенскую Черепаху?

– Ну, естественно – знаю! – приосанившись, старый еретик надменно поджал губы, из чего следовало, что ему прекрасно понятна важность вопроса. – У себя в сейфе, где же ещё? Колесо у Зелёных братьев, а Черепаха у Фридриха. В час Сантура мандала соединит оба предмета, после чего будет разрушена!

Герман повернулся к Еве, собравшись убеждать и уговаривать, но слова застыли на губах – в глазах любимой он прочёл понимание. Лишь на миг мелькнуло нечто вроде обречённости, но холодный трезвый ум Белокурой бестии немедленно взял верх над чувственным порывом любящей женщины: ведь это шанс, не использовать который глупо.

Князь Януш иначе реагировал на полученную информацию.

– Ну что, профессор, рискнём? – вскричал он азартно. – Игра без риска не бывает.

– Игра?!!! – в один голос вскричали Герман с Евой.

– Ну, вы прямо как Ольга! – возмутился Радзивилл. – Та тоже меня вечно пилит за пристрастие к играм. Что делать, такой я человек – легкомысленный, не спорю, но…

Тираду князя прервал громкий протяжный скрип. Оказалось, это старый Вилигут открыл шкаф, откуда добыл чёрную эсесовскую форму.

– Нет-нет, даже и не помышляйте, – остановил его Герман.

– Как это – не помышляйте?! – взвизгнул Вилигут. – Я поеду с вами, вы же никогда не были на вилле Фридриха!

– Вполне можно начертить план и подробно рассказать, что да как, – парировал Герман, а затем совершенно безжалостно добавил, – откровенно говоря, я вам просто не доверяю, кто знает, что вы можете выкинуть ради своего мифического начинания…

Вилигут вначале побледнел от обиды, затем покраснел от ярости, когда же заговорил, голос его дрожал:

– Фридрих Гильшер отнял у меня всё, кроме двух вещей! Честь пока ещё при мне, и я недавно ею поручился – это первая вещь. Вторая же – ненависть, которую мне подарил бывший ученик. Сегодня есть надежда увидеть, как он будет посрамлён и повержен, ради этого я готов умереть. А начинание мне больше не принадлежит – Зелёные братья признали Фридриха наследником Вилиготис.

– Знаю, что проверка, которую я вам устроил, слишком жестока, бригаденфюрер, но я не могу отправляться в пасть к Гильшеру, не будучи уверенным в тех, кто идёт вместе со мной, – с этими словами Крыжановский пожал сухую старческую руку Вилигута.

Одевался тот молча, надутые щёки и дрожащие губы не позволяли усомниться в том, что внутри у него – клокочущий котёл.

– Герман, а мне что прикажешь делать? – спросила Ева.

– Возьми машину Януша и разыщи Ольгу. Скажешь, что по завершении акции мы с Янушем вернёмся не к ней, а сюда, в дом Вилигута.

– Понимаю, чтобы не бросить тень на Ольгу, если что-то пойдёт не так, – кивнула Ева.

– Верно, здесь обе нас и ждите. Умоляю – никакой самодеятельности, просто сидите и болтайте с Марией – все действия я буду планировать из расчёта, что в момент возвращения обнаружу тебя здесь...

– Всё понятно, путеводная звезда ни при каких обстоятельствах не должна менять орбиту, иначе её просто не найдут в небе!

Герман заглянул в глаза любимой, в них стояли слёзы. В следующий момент Ева повернулась и вышла.


Глава 6 Выбор оружия

7 – 9 сентября 1939 года, Берлин – Тибет.


– Сделайте одолжение, господа, приберите за собой, – бригаденфюрер СС Карл-Мария Вилигут оправил на себе китель и указал на мёртвое тело Унгефуха у стены, – а то моя экономка Мария, наверное, расстроится, если убирать придётся ей.

Переглянувшись, Герман с Янушем взялись за гуж.

– Меня тоже станешь проверять, как старика? – пыхтя от натуги, поинтересовался на выходе князь.

– Полагаю, тебя уже со всех сторон проверила Ольга, а я всецело доверяю её вкусу, – невозмутимо парировал Крыжановский.

Когда тело хозяина автомобиля оказалось в багажнике, пополнив мёртвый груз, Радзивилл достал из кармана чёрный металлический цилиндр и протянул Герману:

– Универсальный глушитель, подойдёт к твоему «парабеллуму». Их хватает всего на несколько выстрелов, поэтому я всегда ношу с собой запасной. Насчёт патронов – не взыщи, у меня только наганные.

– Надеюсь, нам понадобится только один выстрел, для Гильшера, – отмахнулся Крыжановский, ныряя в салон.

Что касается Вилигута, то он, как и все приверженцы ирминизма, вообще не признавал огнестрельного оружия. В машине старик совсем отошёл от обиды и, устроившись рядом с водителем, начал бодро вещать:

– Нам тут недалеко, всего пятнадцать километров. Поезжайте прямо по дороге, я скажу, где свернуть. Нехорошее это место – вилла Фридриха Гильшера. В двадцатые годы дом принадлежал известному на всю Германию иллюзионисту Максу фон Листу, чьё искусство было столь совершенно, что поговаривали, будто он больше чем фокусник, и знается с сами дьяволом.

– Кто бы говорил о дьяволе, – не без иронии отозвался с заднего сидения Герман.

Вилигут оставил его замечание без ответа и продолжил:

– Фон Лист никоим образом не пытался опровергнуть слухи о связи с нечистой силой, более того, всячески их подпитывал, видимо, рассчитывая добавить себе популярности. А свою виллу он выстроил в псевдоготическом стиле, с большим количеством…э…, весьма своеобразного декора.

– О чём это вы? – спросил Радзивилл.

– Звериные морды, горгульи и прочие штуки.

– Стало быть, вилла выглядит как Нотр-дам де Пари? – продолжал допытываться Радзивилл.

– Примерно так, только гораздо меньших размеров – вилла имеет всего два этажа. Но слушайте же дальше! Местные крестьяне сторонились жилища фон Листа и, представьте себе, даже отказывались поставлять ему продукты – приходилось возить их из города. Однажды в соседней деревне пропали двое ребятишек, их искали несколько дней, но безуспешно, а потом кто-то сказал, что, якобы, видел, как мальчики перелезают через забор нехорошего дома. Тогда люди ворвались к фон Листу, обыскали весь дом, но детей не нашли. А хозяина всё равно убили… Гнев толпы – штука страшная, настоящая стихия. Тело сожгли, а пепел развеяли. Потом дом долго стоял заброшенным, пока его не купил Фридрих. Он там внутри всё перестроил и получил вполне уютную берлогу.

– Замок вампира, – заговорщицки подмигнул Радзивилл. – Как в сказке.

Туман стелется за окном, укрывая деревья по обеим сторонам автострады. Редкие встречные автомобили с трудом пробивают светом фар мглистую стену. Несмотря на мизерную видимость, Герману отчего-то кажется, что эти места ему знакомы, более того, они напоминают дорогу, ведущую к даче Лаврентия Павловича Берия под Москвой.

– А вот и поворот! – возбуждённо прошептал Вилигут. – Теперь уже близко.

– Как насчёт охраны, не может ли так статься, что нас остановят на въезде? – поинтересовался князь Януш, старательно выкручивая руль.

– Остановят, ещё бы не остановить, – последовал старческий смешок. – Если только сумеют открыть изнутри багажник – охрана в настоящее время покоится именно там. Езжайте смело – ворота, в отличие от багажника, легко отворить снаружи, Сигрид Унгефух обычно так и поступал… Да не гоните же, а то ненароком протараните эти самые ворота.

Радзивилл сбросил скорость, и вовремя – ажурное плетение металлических створок так неожиданно появилось перед капотом, что вовремя затормозить и, тем самым сохранить водительскую репутацию, князю удалось с трудом.

Вилигут преспокойно вышел из машины и, скинув щеколду, распахнул ворота. По возвращении он пояснил:

– Дом будет метров через сорок, там свернёте направо и за угол. Увидите дверь, она ведёт на кухню. Кабинет Фридриха на втором этаже. Сейф – за портретом фюрера.

– Да, кстати, насчёт сейфа, – встрепенулся Герман. – Как его открыть? Или придётся взламывать?

– Насчёт взлома я не специалист, – пожал плечами Вилигут, – а открыть можно при помощи ключа, который висит на шее у Фридриха…

– Всё ясно, – нетерпеливо перебил Радзивилл, проверяя барабан своего револьвера. – Ликвидируем Гильшера и заберём ключ. Кстати, что в том сейфе?

– Предметы большой научной ценности! – строго сказал Герман.

Князь Януш хмыкнул, а затем тронул рычаг переключения передач. Автомобиль медленно въехал на территорию виллы Гильшера и покатил по гравиевой дорожке. По её сторонам, одна за другой, из тумана стали выступать жуткие каменные статуи не то демонов, не то каких-то сказочных зверюг.

– Сожжённый фокусник, прежде владевший этим местом, обладал весьма изощрённой фантазией, – заметил Герман, разглядывая через окно очередное изваяние.

– Должен вас поправить, – чопорно возразил Вилигут. – Перед вами Кродо, один из богов Ирминизма. Статую создали по моему эскизу. Она прекрасно вписалась в общий ансамбль.

– Ваша фантазия тоже достойна восхищения, бригаденфюрер! – вставил Радзивилл.

– Напрасно вы иронизируете, молодые люди, – обиделся старый еретик, – этот божественный образ пришёл ко мне во время одной из хагалрит. Но Кродо – не фантазия, его культ существовал на землях Германии задолго до прихода христиан. Король Карл Великий уничтожил этот культ, а я возродил…, о, будь проклят Фридрих Гильшер, отнявший мою веру, мои мечты…

Дом оказался точно таким, как его описывал старик – небольшим, но весьма зловещим. Фигуры горгулий уродуют коньки крыши, по стенам тянутся барельефы, изображающие существ, похожих на русалок, а на высоком крыльце, по обе стороны от входной двери, где приличные люди обычно устанавливают львиные статуи, застыли два каменных крокодила с разинутыми пастями.

– Вот тебе и раз! – увидав рептилий, изумился Крыжановский.

Автомобиль завернул за угол и остановился.

– Наш выход, профессор! – весело объявил Радзивилл. – А вас, Вилигут, я бы попросил остаться в машине – мы позовём, как только управимся.

– Нет уж, я с вами, – заупрямился старик, – не волнуйтесь, чтобы не путаться под ногами, буду держаться сзади.

У входа на кухню князь Януш достал револьвер и нетерпеливо бросил:

– Ну что, входим, а дальше – как обычно, действуем по обстановке?

Он протянул руку, чтобы открыть дверь, но та распахнулась без его участия. На пороге возник яркий представитель секты Зелёных братьев: низкорослый, коренастый, в потрепанной монашеской одежде, вооружённый неизменным посохом-гьянбу. Из тумана молча вышли ещё пятеро его собратьев.

Дальнейшие события показали, что князь Януш Радзивилл обладал молниеносной реакцией и великолепно владел оружием, именно поэтому, прежде чем ему на затылок опустился свистящий посох, успел опорожнить барабан «нагана» и даже выполнить утреннее обещание насчёт ушей – одному из монахов действительно отстрелил ухо.

– Раньше их было только двое! – всхлипнул Вилигут и, присев на корточки, прикрыл голову руками.

«Как глупо получилось!» – подумал Герман, но, несмотря на столь здравую мысль, почему-то взял и совершил наиглупейший поступок – просто выстрелил в ближайшего монаха из «парабеллума».

Монах выполнил плавный пируэт, уходя от пули, и…свалился на землю с простреленной навылет черепной коробкой. Воодушевившись, Герман решил продолжать делать глупости.

«Чвяк, чвяк, чвяк, чвяк!», – властно крикнул «парабеллум», что на его языке могло означать только одно: «Умрите!». И четверо Зелёных братьев безропотно выполнили команду.

– Ваджра! – истерично выкрикнул оставшийся в живых, и бросился бежать прочь от дома.

Слово, произнесённое тибетцем, Герман знал – так в древнеиндийских эпосах именовалось сокрушительное оружие бога Индры, представлявшее собой метательный диск, который всегда без промаха поражал цель.

«Ай, да бабушка Елена, ай, да госпожа Шурпанакха, спасибо тебе за подарочек! – восхитился Герман, устремляясь вслед за монахом. – Вот был бы номер, если бы я осуществил прежнее намерение и заменил патроны!».

Преследуемый брат метнулся за статую Кродо. Герман уловил в тумане движение и выстрелил, но умная пуля на этот раз ошиблась в выборе цели, а, может, того пуще – прониклась справедливостью деяний Карла Великого, ибо голову Кродо разнесло на мелкие куски, зато монах уцелел и резво побежал к крыльцу с крокодилами. У Германа оставался последний патрон, и он не стал им рисковать, паля по бегущей мишени, а хладнокровно застрелил Зелёного брата уже внутри дома, когда тот замешкался, поднимаясь по лестнице, ведущей на второй этаж.

Несчастный тибетец, словно извиняясь за свою трусость, снова крикнул «ваджра» и упал прямо под ноги человеку, вышедшему на шум. Эсесовская форма, чужестранный загар и пиратская борода – не кто иной, как оберштурмфюрер СС Эрнст Шеффер в немом изумлении разглядывал сейчас Германа Крыжановского, на коего совсем недавно лично сочинил некролог.

В отличие от Унгефуха, Шеффер не стал задаваться вселенским вопросом о разнице между жизнью и смертью, а просто спросил:

– Вернулся?

– Ну да, сам понимаешь – неоконченное дело, – пояснил Крыжановский. – Оно касается твоего учителя.

Шеффер понятливо кивнул головой.

– Эрнст, дружище, я испытываю некоторую неловкость оттого, что явился без приглашения. Будь любезен, проводи меня к доктору Гильшеру и замолви словечко? – Герман ободряюще качнул дулом пистолета с навинченным на него глушителем.

Шеффер легко согласился. Однако в кабинете самого хозяина не оказалось, более того, он вообще отсутствовал в доме. Найти удалось только старину Вилигута, который, дрожа то ли от страха, то ли от холода, прятался на кухне за печкой.

С бессильной яростью Крыжановский запустил в кухонную стену здоровенный чугунный горшок и опустился на лавку. С бегством Гильшера миссию можно было считать проваленной, тот наверняка и Черепаху с собой захватил! Или, всё же, не успел? Может, она так и лежит в сейфе за портретом Гитлера?!

Крошечная эта надежда заставила кровь буквально забурлить в жилах, Герман вскочил на ноги и погнал Шеффера перед собой на второй этаж. Вилигут с ними идти отказался.

– Чего уж теперь метаться, побуду здесь, а то от проклятого тумана ломит все кости, – старик поёжился и подбросил в жерло печи полено.

В кабинете Гильшера Герман приказал Шефферу отойти к окну, чтобы не путался под ногами, а сам, без всякого почтения, сбросил со стены портрет вождя нации. Сейф находился там, где и обещал Вилигут. Пока Герман осматривал дверцу и проверял, не открыта ли она, Шеффер взялся разглагольствовать:

– Послушай, дружище, нам надо объясниться.

Не дождавшись ответа, он продолжил:

– Когда англичане прижали нас тогда у пирамиды, я посчитал, что это ты их навёл. Для подобного умозаключения имелись веские основания, посуди сам: Унгефух всецело предан Учителю, что доказывал неоднократно, Ева дралась с той адской фурией не на жизнь, а на смерть, чем сняла с себя подозрения, выходило, что агентом можешь быть только ты, – знакомым жестом Шеффер потеребил бороду и продолжил, – потом уже выяснилось, что настоящий агент – Каранихи. Он из Лхасы сумел связаться с британцами по радио, после чего сбежал. До сих пор, хоть убей, не пойму, как негодяй проведал об истинном месторасположении пирамиды?! Ну, теперь хоть понимаешь, почему я не распорядился искать тебя под снегом? А Ева – молодец, сумела-таки спасти любимого мужчину! Дружище, поздравляю, тебе досталась лучшая женщина Германии! Получается, единственный, кого можно винить во всём – мерзавец Унгефух, который...

– Знаешь, дружище, покойный Унгефух хоть и был мерзавцем, но он честнее тебя, – с презрением перебил Крыжановский. – Я ведь успел услышать твоё «знаю», прежде чем меня накрыло лавиной, поэтому никаких иллюзий не испытываю, а позволил тебе говорить, лишь в надежде услышать раскаяние или хотя бы сожаление…

– Сожаление?! – вскричал Шеффер с ненавистью. – Я сожалею лишь о том, что подчинился правилам, которые установил у себя в доме Учитель, и пришёл сюда без оружия, иначе одним выстрелом исправил бы ошибку Унгефуха.

– Не нужно патетики, Эрнст, с некоторых пор я сделался жутким приверженцем всевозможных правил, а потому тоже пришёл сюда безоружным. А это…, – Герман перехватил «парабеллум» за ствол и, взвесив в руке, решил раскрыть секрет, – …это всего лишь пугач, ибо в нём кончились патроны. Что касается ошибок, то я – такая ошибка, которая тебе не по зубам.

С этими словами Крыжановский размахнулся и со всей силы огрел Шеффера рукояткой пистолета промеж глаз. От удара эсесовец сделал шаг назад и вывалился в окно. Посмотрев вниз, Герман обнаружил, что оберштурмфюрер рухнул прямиком на левую статую крокодила, да так на ней сверху и замер в позе влюблённого, что заключил в объятия сердечного кумира.

Герман вернулся к сейфу, со злостью стукнул его кулаком, а затем поспешил в соседнее помещение – нечто вроде оружейной комнаты, где при обходе дома он видел множество всевозможных клинков. Среди них, возможно, находилось что-нибудь, подходящее для взлома. Увы, все экспонаты коллекции Гильшера годились исключительно для расправы с людьми, но не с сейфами. Тем не менее, Крыжановский уже начал примеряться к устрашающего вида топору, когда услышал вкрадчивый голос:

– Простите, если помешал, но, может, я смогу помочь сделать правильный выбор?

О, этот голос великолепно запомнился профессору с того дня, когда Германия праздновала юбилей Адольфа Гитлера. Тогда голос показался отталкивающим, сейчас же он звучал чарующей музыкой.

Герман медленно повернулся – Фридрих Гильшер стоял у противоположной стены, картинно облокотившись на каминную полку.

– Искренне рад встрече, коллега, – радостно воскликнул Герман, – Я весьма расстроился, не застав вас дома. Где же вы были всё это время?

– В наследство от прежнего хозяина мне досталось замечательное убежище, – дружелюбно улыбнулся Гильшер, – маленькая тайная комната с двумя детскими скелетами внутри. Я её случайно обнаружил здесь, за камином.

– И зачем же вы её покинули? – удивился Герман.

– На то есть целых две причины, – сказал Гильшер. – Во-первых, я случайно слышал ваш разговор с Эрнстом, из которого узнал, что мне больше не следует опасаться изуверского оружия моих врагов, которое, как я понимаю, убило моих друзей. Это значит, мы с вами теперь на равных. Ну, а во-вторых, я больше не мог сидеть взаперти, ибо в моём доме начался пожар. Принюхайтесь?

Действительно, запах гари в комнате ощущался настолько явственно, что, ещё немного – и дышать станет нечем. Тотчас стала понятна и причина запаха.

– Фридрих, хитрая лиса! – где-то на первом этаже истерично завизжал Вилигут. – Ты не мог уйти и прячешься здесь, в доме! Мне ли не знать твои повадки? Но от меня не спрячешься, я выкурю тебя огнём! Выходи, или пусть первозданное Вселенское пламя растопит ледяную глыбу твоего подлого сердца!

– Похоже, старенький учитель весьма вами недоволен, коллега, – сокрушённо молвил Герман. – А что так – урок не выучили или в домашнем задании допустили ошибку?

– Вы совершенно правы, коллега, – согласился нерадивый ученик Вилигута. – В мои расчёты действительно закралась весьма неприятная ошибка. Но я надеюсь в скором времени от неё избавиться.

Глаза Гильшера блеснули холодом. Он пошарил за камином и извлёк на свет металлический диск Вселенской Черепахи.

– Предлагаю закончить обмен любезностями и перейти к делу. Возьмём в руки оружие, и пусть Вселенная достанется победителю.

– Прекрасная идея, – согласился Крыжановский. – Что предпочитаете – лёгкую рапиру и или сугубо мужское оружие – саблю?

– Мне всегда нравились компромиссы, – отозвался его противник, – поэтому выбираю средний вариант – шпагу.

Герман поклонился, соглашаясь, и оба бойца принялись подбирать себе оружие. Сложностей при этом не возникло – всевозможных шпаг в коллекции имелось предостаточно.

Наконец, оружие выбрано, длина обоих клинков выверена и вот уже противники выходят на открытую террасу, что огибает сторону дома, обращённую к лесу. Террасу украшает несколько гротескных статуй – в разверстую пасть одной из них Фридрих Гильшер небрежным жестом суёт Вселенскую Черепаху и отходит в сторону, давая понять, что в следующий раз предмета силы коснётся только рука победителя.

– По старой рыцарской традиции я обязан сделать вызов на бой, – кричит он Герману, – вот вам моё слово:


«Тот презреннейший трус
Из восточных земель,
Кто от битвы теперь уклонится.
Не избегнуть сраженья,
Что любо тебе.
Испытаем который из нас
Похвалиться добычею сможет,
Снимет латы и поле покинет,
Оружьем двоих нагружен[132]».

В ответ Герман атакует. Шпаги начинают свой разговор вполне непринуждённо:

– Дзинь, дзинь, дзинь, жих-х-х!

Но быстро достичь взаимопонимания не удаётся, и клинки переходят на повышенный тон:

– Бом, бом, бом, вух-х-х!

Поодаль от дома стоит Карл-Мария Вилигут и наблюдает. У старика прекрасный обзор – ему видны две сражающиеся на террасе фигуры, но он поглядывает на них лишь мельком, в основном же – любуется делом рук своих – весь первый этаж виллы охвачен языками пламени, а кое-где огненная стихия добралась и до второго этажа.

Между тем, шпаги бойцов решают оставить дипломатическую риторику и переходят к неприкрытым угрозам вперемешку с шантажом. Результат подобного диалога не заставляет себя долго ждать, и стороны получают по нескольку порезов. Ледяные глаза Гильшера постепенно теплеют от страха, Герман же остаётся хладнокровен. Ведь то, что происходит здесь и сейчас –лишь осуществление его детской мечты. Сколько раз мальчишкой он представлял, как бьётся на шпагах со злодеем. Того безликого и неявного злодея он не боялся в детстве, и уж тем более не собирается пугаться сейчас, когда образ обрёл форму. Другое дело – трезвый расчёт, который показывает, что его собственная физическая форма – хуже некуда: прошло от силы десять минут схватки, а рука уже еле держит оружие. Стоит ещё пару раз сойтись с противником, и сил отразить очередной удар не останется.

«Пора заканчивать рыцарский турнир. Прежний владелец виллы сгорел, так пусть же и нынешнего постигнет подобная участь» – рассудив так, Герман сошёлся с Гильшером грудь в грудь, а затем, воспользовавшись своим превосходством в массе тела, пихнул противника через распахнутую дверь внутрь дома. Вышло как нельзя лучше – такого эффекта Герман даже не ожидал: прогоревший снизу пол проломился, и доктор Гильшер канул в огненную бездну.

Победа не вызвала в душе ни радости, ни торжества, ни даже облегчения. Всё придёт потом, сейчас же для чувств просто не осталось сил. Крыжановский отбросил ненужную больше шпагу, выдернул из каменной пасти тяжёлый диск Вселенской Черепахи и сунул за пояс. Мягкий грунт спружинил под ногами, когда победитель, спрыгнул с террасы.

– Будет вам, пойдёмте, – позвал он ликующего сверх меры Вилигута, но тот двинулся с места не сразу, а ещё некоторое время грозил кулаком пожарищу и выкрикивал проклятия. Тем временем Герман отыскал тело Радзивилла и попытался подтащить его к автомобилю.

– Бросьте, вы ему уже ничем не поможете, – закудахтал подоспевший Вилигут. – У нас и так полный кузов мертвецов. Нужно ехать, с пожарной вышки в городе уже давно заметили огонь и скоро здесь будут гости.

– Вы плохо знаете русских, – отмахнулся Герман. – Мы своих на поле боя не бросаем.

– Поляков он знает не лучше, – чуть слышно молвил Януш Радзивилл. – А мы знамениты тем, что у нас очень крепкие черепа.

Старик, припёртый к стене столь весомым аргументом, немедленно отказался от своих заблуждений и даже помог затаскивать раненого в салон, а затем ещё и выгружать из багажника трупы.

– Вот теперь вопрос Унгефуха насчёт того, кому быть живу, а кому нет, решён окончательно, – удовлетворённо резюмировал Герман, когда автомобиль на большой скорости покидал территорию нехорошей виллы.

Увы, профессор сильно ошибался, полагая, что оставил позади только мёртвых – Эрнст Шеффер больше не обнимал каменного крокодила, а лежал рядом, жалобно постанывая. С обратной стороны дома жизнь и вовсе била ключом – там, пытаясь погасить пылающую одежду, катался по траве Фридрих Гильшер. При этом мысли человека с ледяным взором были не о своей боли, а о Германе Крыжановском:

«Теперь мы квиты! Я обрушил на тебя лёд, ты выжил и отплатил мне, низвергнув в пламя. Но игра не окончена, следующий ход – мой!»


Эпилог

10 декабря 1939 года. Тибет, 340 километров к юго-западу от Лхасы.


– Как вы думаете, лейтенант, до Рождества успеем? – говорящий выглядит так, словно собрался на светский раут – лицо чисто выбрито, а маленькие «баронские» усики аккуратно подстрижены. На человеке военная фуражка, а в распахнутом вороте тёплой куртки видны петлицы подполковника армии США.

Тот, к кому обратились, несколько моложе подполковника и выше ростом, но одет также. Меланхолично пожав плечами, он даёт отнюдь не вселяющий надежды ответ:

– Сомневаюсь, что нас примут так скоро, сэр. У правителей Тибета существует давняя традиция – подолгу томить ожиданием иностранных гостей.

Вокруг на много миль простирается безбрежная ледяная пустыня, маленький отряд американских военных в пути уже четвёртый день.

– Жаль, – сокрушается подполковник. – День двадцать пятое декабря, когда мы, европейцы отмечаем праздник Рождества, у многих народов считается удачным для начинаний. Я подумал, неплохо, если бы наши дипломатические отношения с этой страной начались двадцать пятого декабря.

– Насколько мне известно, для тибетцев эта дата ровным счётом ничего не значит, сэр, – с прежним безразличием ответил лейтенант.

– Тогда и говорить не о чём, – полковник достал сигару и, откусив кончик, закурил. – Можно не спешить, днём раньше придём в Лхасу или днём позже, какая разница. Однако, здесь ужасный климат, я не на шутку замёрз.

– Прикажете сделать привал? – оживился лейтенант. – Животные устали…, да и люди тоже, наверное.

– Валяйте, – облако густого табачного дыма вырвалось из-под «баронских» усов. – Эти кубинцы – замечательные ребята, их сигары – выше всяких похвал.

Подчинённые офицерам солдаты с радостью восприняли известие о грядущем отдыхе и принялись разбивать лагерь.

– Что у нас сегодня на ужин? – поинтересовался подполковник. – Неужели опять эта ваша проклятая каша, как её там?..

– Тсампа, – подсказал лейтенант. – Сэр, я третий раз в Тибете, и всегда питался именно этим варевом. Оно очень питательно, только есть лучше сразу с огня…

Старший офицер возмущённо выпустил дым через ноздри и, повернувшись спиной к собеседнику, стал разглядывать далёкие горы.

– Лейтенант, мне мерещится, или там действительно люди?

Младший офицер подошёл и, ни слова не говоря, подал начальнику бинокль.

– Точно, люди… двое на лыжах…и с ними ещё кто-то… похоже, собака, – сделав это наблюдение, подполковник вернул бинокль лейтенанту. – Аборигены, это по вашей части, мне претят подобные знакомства.

– Действительно собака…, – подтвердил наблюдение подполковника лейтенант. – Сэр, лыжники направляются к нам.

– Что им нужно? Надеюсь, не станут воровать пищу, как те мерзавцы, что похитили всю тушёнку? – в словах подполковника сквозило раздражение. – Это из-за вас, я вынужден питаться всякой дрянью, неужели не могли втолковать туземцам, что мы не англичане, и нас не за что ненавидеть. А впрочем, пусть воруют – если лишусь своей порции каши, расстраиваться не стану.

Лейтенант, приникнув к биноклю, не слушал ворчания начальника, видно тот отчитывал подчинённого за давний промах не впервые.

– Но как несутся эти туземцы! – прошептал лейтенант восхищённо – Судя по скорости, прибудут к нам через несколько минут.

– Дикие люди, дети гор, – продолжил ворчать подполковник. – Только дикарь может так гонять по кручам!

Лейтенант кашлянул и неуверенно возразил:

– Когда вы играете в поло, то тоже позволяете себе… э-э-э… несколько рискованные действия, сэр.

Между тем, лыжники, то, ныряя в ложбины, то, появляясь вновь, были уже в какой-то сотне метров от американцев. Один из них намного опередил другого, что касается пса, тот вообще безнадёжно отстал от людей. Первый лыжник, оказавшийся человеком недюжинного роста и сложения, лихо затормозил и встал в трех шагах от лейтенанта, выступившего вперед, чтоб прикрыть старшего по званию от гипотетической угрозы.

Когда незнакомец убрал с глаз авиаторские очки и ослабил шарф, стало видно, что он никакой не туземец, а самый настоящий европеец.

– Господа! – сказал лыжник по-английски. – Рад вас приветствовать. Меня зовут Герман Крыжановский. Мы с женой катались тут, неподалёку, когда заметили ваш караван. Конечно, мы не собирались являться без приглашения, но вы внезапно остановились. Вот мы и подумали, может, что-нибудь случилось и требуется помощь. Скажите, вы не сбились с пути?

– Нет, сэр, – надменно ответил подполковник. – С чего вы решили? Мы просто встали на ночь.

– Здесь? – удивлённо воскликнула подкатившая за миг до того лыжница? – Но в трёх километрах дальше лёд и снег заканчиваются, а на равнине даже в это время года растёт трава, прекрасная настолько, что при желании там можно играть в поло. Неужели вам больше по вкусу лёд?

Подполковник с досадой поглядел на лейтенанта, и тот втянул голову в плечи.

– Моя жена, Ева Шмаймюллер, – сказал Крыжановский.

– О-о, – восхищённо молвил американский подполковник, когда Ева убрала с лица очки, – держу пари, такой красоты не встретить от Эвереста до Мак-Кинли.

– И вы, несомненно, выиграете своё пари, – ничуть не смутившись, подтвердила Ева. – Ведь от Эвереста до Мак-Кинли я, скорее всего, единственная европейка.

– Вы умны настолько же, насколько прекрасны, – сконфузился американец. – Простите, миссис, мы забыли представиться, знаете, в диких местах так быстро становишься дикарём... Илья Толстой[133], подполковник армии США, а это мой лейтенант, Брук Долан[134].

– Как вы сказали? Толстой? – изумился Герман.

Подполковник кивнул.

– Американец?

– Американец! А вы, как я понимаю, поляк?

– Нет, я русский, – возразил Герман.

– Не может быть! – вскричал Толстой. – Ведь я тоже русских кровей, вы должны были слышать про моего деда-писателя…

– Одной крови мало! – покачал головой Герман. – Для самоидентификации нужен ещё дух.

Смысла фразы Толстой не понял, а потому поспешил изменить направление разговора:

– Поразительно, здесь в Тибете, где как справедливо заметила миссис Ева, сложно встретить европейца, вдруг встречаются два русских человека. Что это, случайность или знак судьбы?

– Кто знает, – неопределённо пожал плечами Герман. – Кто знает.

– Но всё же, как вышло, что вы здесь? – продолжил допытываться подполковник.

Герман улыбнулся.

– Мы с супругой гостим у друзей – решили немного отдохнуть от цивилизации.

– Мы недавно поженились, у нас медовый месяц, – добавила Ева.

– Влюблённые обычно предпочитают Бродвей, Пикадилли или Монмартр, но вы ищете счастья здесь, – вставил слово Брук Долан. – Не понимаю.

– А разве вы не слышали, господа, – сказала Ева, – ученые недавно установили, что библейский Эдем находился где-то здесь, в Гималаях?

– Что ж, поскольку наша помощь не требуется, мы с супругой не станем злоупотреблять вашим вниманием и отправимся своей дорогой, – решительно заявил Крыжановский.

– Уходите, даже не поинтересовавшись, что привело сюда, в эти забытые всем цивилизованным миром места нас, американцев? – изумился Толстой, переглянувшись со своим лейтенантом.

– А зачем выспрашивать, если нам и так всё ясно, а вам наша любознательность может прийтись не по вкусу, – обворожительно улыбнулась Ева.

– Как это, всё ясно? – возмутился Брук Долан.

Не переставая улыбаться, Ева объяснила:

– Вон тот большой сундук наверняка доверху набит подарками для тибетских чиновников, наверняка среди вещей находится портрет вашего президента, а в запечатанных ящиках, которые охраняет скучающий солдат, несомненно, радиоаппаратура. Так что, не ошибусь, если предположу, что вы господа офицеры направляетесь в столицу Тибета с дипломатической миссией.

Толстой и Долан молчали. Ева хотела добавить ещё что-то, но тут белый пес, который, не пожелав приближаться к американцам, поодаль дожидался хозяев, наконец, потерял всякое терпение и огласил округу заполошным лаем.

– Нам пора! – извиняющимся тоном сказал Герман и, супруги, более не задерживая