загрузка...
Перескочить к меню

Испытание адом (fb2)

файл не оценён - Испытание адом (а.с. Хонор Харрингтон-8) 2577K, 759с. (скачать fb2) - Дэвид Марк Вебер

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Дэвид Вебер Испытание адом

Я хотел бы выразить свою благодарность доктору

пренатальной медицины Марку Ньюману.

Думаю, скоро ты догадаешься, за что.

Предисловие редактора

Вы, уважаемые читатели, наверняка заметили самое бросающееся в глаза исправление из сделанных мною. Переводчики этой замечательной серии переименовали главную героиню в Викторию, а я «вернул» ей собственное имя: Хонор. Проблема в том, что, в отличие от Веры, Надежды и Любви, нет русского имени Честь [1]. Хонор превратили в Викторию явно под воздействием первой книги («Космическая станция Василиск»). Да, вполне подходящее имя для той, кто способна буквально вырвать победу. Однако, во-первых, ее боевой путь – не есть цепочка блестящих побед. Было разное, в том числе и плен, о чем вы уже прочитали. Единственное, что ей никогда не изменит – это Честь. И, во-вторых, большая часть книг серии имеет в названии игру слов, которую, к сожалению, невозможно адекватно передать по-русски и в которой обыгрывается значение имени Хонор. Правда в данном случае никакой особой игры слов нет, но, думаю, вам невредно будет знать, что оригинальное название данной книги «Эхо Хонор».

Д.Г.

Пролог

В роскошных дворцовых покоях царила тишина. Четыре человека и тринадцать древесных котов (из них четверо были чуть подросшими котятами) молча смотрели на голографический контур, где в беззвучном ритме кружились неяркие цветные разводы. Никто не шевелился; лишь подергивал кончиком хвоста кот, сидевший на руках Миранды Лафолле, да кошка Саманта нежно поглаживала передней лапой свою дочь Андромеду. Малышка была самой шаловливой и бойкой из котят, однако сейчас все они притихли и, насторожив ушки, жались к матери. Будучи слишком маленькими, чтобы понять причину нервного напряжения взрослых, котята тем не менее воспринимали и разделяли общее состояние всех находившихся в помещении, и двуногих и шестилапых.

Оторвавшись от безмолвного экрана, Алисон Харрингтон снова бросила взгляд на заострившийся профиль окаменело смотревшего прямо перед собой мужа. Для того чтобы ощутить его тоску и боль, ей вовсе не требовались эмпатические способности: она испытывала те же чувства. Другое дело, что он отказывался признавать боль – возможно, ему казалось, что, похоронив ее в своем сердце, «не перекладывая» на жену, он отграничивает горе от реальности. Врачи обычно умеют это делать. Им приходится обучаться этому, наблюдая, как пациенты в одиночку справляются со своими демонами.

Однако сейчас он не мог и на миг оторваться от экрана. Сидевшая рядом Алисон изо всех сил сжала его широченную ладонь, но, едва взглянув на неподвижное, словно высеченное из сфинксианского гранита лицо, заставила себя снова отвести глаза.

Дважды отфильтрованный солнечный свет, просачивавшийся сквозь два купола – огромный, покрывавший Харрингтон-сити, столицу лена, и другой, поменьше, защищавший Харингтон-хаус, – казался ей раздражающе неуместным. Снаружи должна царить ночь, сказала она себе, закрывая глаза. Непроглядно черная ночь, под стать мраку в ее душе.

Покосившись на нее, старший стюард Джеймс МакГиннес закусил губу. Ему очень хотелось поддержать женщину, поскольку именно она настояла, чтобы в этот страшный день он был, с ними, со всеми членами семьи. Вот только... как ее поддержать? МакГиннес горестно вздохнул. Вдруг у него на коленях оказалось что-то мягкое и теплое. Он посмотрел вниз: Гера сомкнула обе средние лапы на его груди и, потянувшись, ласково коснулась щеки человека. Ярко-зеленые кошачьи глаза встретились с человеческими. Джеймс увидел в них такое участие, что едва не прослезился, и, исполненный благодарности, нежно погладил пушистую спинку.

Пискнул передатчик. Все присутствующие невольно вздрогнули. На Грейсоне лишь немногие знали предмет ожидавшегося специального репортажа, но собравшиеся здесь и в таком же коммуникационном зале Дворца Протектора были любезно предупреждены о его содержании директором Межзвездной службы новостей. Правда, большинство грейсонцев строили небезосновательные и правдоподобные догадки насчет этой передачи. После того как человечество покинуло свою земную колыбель, времена мгновенного оповещения миновали: теперь новости распространялись с той скоростью, с какой их доставляли звездные корабли. Человечество словно вернулось в те времена, когда не существовало электронных средств передачи информации, и вновь научилось питаться слухами и обрывками слухов. Ну а слухов и «специальных репортажей» эта история породила более чем достаточно.

Между тем заставка исчезла, и в голографическом контуре на фоне медленно вращающегося логотипа компании МСН образовалась отчетливая надпись:

«Предлагаемый вашему вниманию СПЕЦИАЛЬНЫЙ ВЫПУСК НОВОСТЕЙ содержит сцены насилия, способные оказать негативное воздействие на нервную систему. Лицам особо впечатлительным МСН рекомендует воздержаться от просмотра передачи». Затем слова на десять секунд сменились цифрами: «23:31:05 GMT, 24.01.1912 э.р.»; выходит, с момента записи материала прошел почти целый стандартный месяц. Наконец, появилось строгое лицо Джоанны Гуэртес, комментатора Межзвездных новостей в секторе Хевен.

– Добрый вечер, – произнесла она. – Я, Джоанна Гуэртес, веду передачу из центрального корпункта МСН в столице Народной Республики Хевен, городе Новый Париж. Сегодня днем второй заместитель директора Комитета открытой информации Леонард Бордман выступил от имени Комитета общественного спасения со следующим заявлением.

Гуэртес исчезла, и возникло изображение лысоватого коротышки, чье узкое, испещренное глубокими морщинами лицо никак не соответствовало округлым очертаниям фигуры с наметившимся пузиком. И хотя такие морщины обычно появляются у людей, которым непрерывно приходится опасаться за свою жизнь, этот человек прекрасно держал себя в руках. Встав перед толпой репортеров и операторов, он сложил руки на трибуне и спокойно выждал, пока уляжется галдеж и корреспонденты перестанут наперебой выкрикивать вопросы, на которые все равно не получат никаких ответов. Затем неторопливо откашлялся.

– Я не даю интервью и прошу не обращаться ко мне с вопросами. Мое сегодняшнее выступление будет ограничено оглашением официального заявления, запись которого каждый сможет получить по окончании брифинга.

Репортеры нестройным гулом выразили разочарование, но не удивление. Большего никто и не ожидал... а содержание предстоящего заявления стало всем известно заранее, благодаря организованным властями «утечкам».

– Как уже сообщалось ранее, – ровным голосом продолжил Бордман, по-видимому, читавший текст с подсказки невидимого электронного суфлера, – четыре стандартных месяца назад, двадцать третьего октября тысяча девятьсот одиннадцатого года эры Расселения вооруженные силы Народной Республики захватили в плен осужденную ранее за убийство Хонор Стефани Харрингтон. Сразу по ее пленении Комитет общественного спасения объявил о своем намерении осуществить уголовное преследование названной преступницы и добиться справедливого возмездия за ее злодеяния, руководствуясь законодательством Народной Республики и межзвездным правом. Невзирая на неспровоцированную агрессию, осуществляемую против миролюбивой Народной Республики монархо-плутократическим режимом Звездного Королевства и марионеточными режимами так называемого Альянса, невзирая на преступный характер действий противника, Народная Республика с самого начала военных действий неукоснительно придерживалась Денебских соглашений, исходя из того, что бесправные подданные Альянса не виновны в том, что вынуждены сражаться против своих братьев по классу, защищая корыстные интересы разложившихся аристократов.

Тот факт, что на момент взятия в плен упомянутая Харрингтон состояла на службе и носила мундир офицера флота Звездного Королевства, осложнил вопрос о привлечении ее к ответственности, ибо высказывалось мнение, будто по условиям Денебских соглашений принадлежность к личному составу флота и попадание в плен в ходе военной операции позволяют ей претендовать на статус военнопленной, а в этом качестве она не может быть привлечена к ответственности за ранее совершенные преступления. Дабы исключить возможность злопыхательских спекуляций, правительство Народной Республики поручило Верховному трибуналу народной справедливости рассмотреть существо дела с учетом Денебских соглашений и вынести решение на незыблемой юридической основе.

После тщательного разбирательства Верховный трибунал постановил: поскольку преступление Хонор Харрингтон, равно как и судебное решение по ее делу, имели место до начала военных действий, в соответствии со статьей сорок первой Денебских соглашений права и привилегии, предоставляемые на их основе, не могут быть предоставлены подсудимой Харрингтон как лицу, признанному в установленном законом порядке ранее совершившим преступное деяние. В связи с непризнанием за Харрингтон статуса военнопленной, Верховный трибунал под председательством Народного судьи гражданки Терезы Махони единогласно санкционировал передачу подсудимой из ведения флота под опеку Бюро государственной безопасности, в ведении которого находится исполнение вступивших в законную силу приговоров в отношении лиц, совершивших особо тяжкие преступления. Как отмечает судья, – Бордман поднял с трибуны старомодный лист с печатным текстом, – это решение далось Трибуналу нелегко. Хотя юридическая корректность приговора несомненна с точки зрения как гражданского законодательства, так и межзвездного права, суд не желал дать врагу предлог для применения необоснованных репрессивных мер против оказавшихся в его руках военнослужащих Республики под фальшивым предлогом «возмездия». В этой связи Трибунал счел возможным ходатайствовать перед Комитетом общественного спасения как выразителем высшей воли народа о смягчении участи осужденной. В судебном постановлении особо подчеркивается, что осужденная Харрингтон снисхождения никоим образом не заслуживает, и суд руководствовался исключительно озабоченностью судьбой граждан Республики, находящихся в настоящее время во власти Мантикорского альянса.

Он отложил в сторону листок и снова сложил руки перед собой.

– Комитет и лично его Председатель гражданин Пьер рассмотрели обращение Трибунала самым внимательным образом, однако, – тут тон Бордмана сделался торжественным, чуть ли не напевным, – несмотря на то, что народ склонен проявлять милосердие даже к своим врагам, не сочли возможным удовлетворить ходатайство, в силу того что Народное правительство не вправе потворствовать врагам в то время, когда лучшие сыны и дочери Республики проливают кровь, отражая вражескую агрессию, а также по причине особой гнусности и жестокости преступления осужденной Харрингтон, хладнокровно и преднамеренно уничтожившей мирное торговое судно «Сириус», что повлекло за собой гибель всего экипажа. После того как гражданин Пьер скрепил своей подписью официальный отказ Комитета пересмотреть приговор, осужденная Харрингтон была препровождена в специальный лагерь Бюро госбезопасности «Харон» в системе Цербер, где сегодня, двадцать четвертого января в семь двадцать по Гринвичскому времени, приговор был приведен исполнение.

Кто-то приглушенно ахнул – Алисон показалось, что была она сама. Ногти ее непроизвольно впились в руку мужа; тот даже не шелохнулся. Они оба не отводили глаз от завораживающего, гипнотизирующего голографического контура. В этом было что-то патологическое, ведь содержание передачи они знали заранее, но им почему-то казалось, будто, отвернувшись или закрыв глаза, они совершат своего рода предательство. Приказ «оставаться на месте» исходил от сердца, которому не было дела до логики и рассудка.

Бордман сделал паузу и, когда операторы показали мрачное лицо крупным планом, с тем же решительным спокойствием продолжил:

– Народная Республика Хевен решительно предостерегает государства так называемого Мантикорского альянса от каких-либо попыток выместить свою бессильную злобу за справедливую кару, постигшую преступницу, на пленных борцах за народное дело. Мы напоминаем, что власти Республики всегда строго придерживались Денебских соглашений. Ответственность за любое отступление от них всецело ляжет на заправил Альянса и скажется на условиях содержания пленных мантикорцев. Случай с Хонор Стефани Харрингтон, более одиннадцати стандартных лет избегавшей наказания за злодейское массовое убийство ни в чем не повинных людей, единичен и не должен повлечь за собой никаких последствий, ибо никакие действия, совершенные этой особой в качестве офицера в ходе войны, в вину ей не вменялись. На этом мое выступление закончено. Благодарю за внимание, граждане. Чип с видеоприложением вы можете получить у моих помощников.

Бордман повернулся, сошел с трибуны и зашагал прочь, не обращая внимания на шквал летевших ему вдогонку вопросов.

Спустя мгновение в контуре вновь появилось изображение Гуэртес.

– Вы смотрели запись, сделанную в конференц-зале Башни Народа. Второй заместитель директора Комитета открытой информации Леонард Бордман выступил, наконец, с официальным заявлением, которого ждали и появление которого информированные источники, близкие к руководству Республики, предсказывали на протяжении последних двух месяцев. В частных беседах они утверждали, что ожидают ответных действий Мантикоры и готовы отреагировать должным образом.

Она сделала паузу, словно для того, чтобы дать информации отстояться, и продолжила:

– Теперь мы предлагаем зрителям голографическую запись, предоставленную нам Комитетом открытой информации. Считаем необходимым еще раз предупредить, что она содержит сцены, не предназначенные для просмотра излишне впечатлительными людьми.

Медленно, словно дав время каждому зрителю поразмыслить над тем, относит ли он себя к категории «излишне впечатлительных», контур потемнел, а когда засветился снова, в нем возникло помещение, разительно отличавшееся от просторного конференц-зала. Гораздо меньшее по площади, с высоким потолком, голыми стенами и полом из унылого керамобетона. Почти все внутреннее пространство занимал грубо сколоченный дощатый помост. На помост вела лестница, над ним зловеще покачивалась веревочная петля. Некоторое время помещение оставалось пустым, потом зрители услышали стук растворившихся настежь дверей, и в поле зрения камеры появились шесть человек.

Четверо солдат в черно-красных мундирах БГБ конвоировали рослую, одетую в ярко-оранжевый тюремный комбинезон женщину с каштановыми волосами. Замыкал шествие пятый служащий Госбезопасности в звании полковника. Он встал по стойке «вольно» у подножия виселицы и, провожая взглядом приговоренную, поставил ногу на неприметную даль.

Руки осужденной были скованы за спиной, на ногах позвякивали кандалы. Неподвижное лицо не выражало никаких чувств, однако она, как привороженная, не сводила глаз с эшафота. По мере приближения к месту казни шаги ее становились все медленнее, а бесстрастная маска на лице сменялась отчаянием. Женщина затравленно огляделась по сторонам, запнулась, и мрачные охранники, подхватив ее под руки втащили по лестнице на помост и поставили в центре, под петлей.

Тяжело дыша, с мучительным усилием, которое ощутил все зрители, она заставила себя отвести взгляд от веревки закрыла глаза и беззвучно зашевелила губами, возможно произнося молитву. Когда на голову ей набросили черный матерчатый капюшон, она содрогнулась. Тяжелое дыхание заставляло тонкую ткань вздыматься и опадать, словно грудь испуганной птицы. Напряглись скованные наручниками запястья. Петлю опустили, надели на шею поверх капюшона, подтянули, приладили узел позади уха.

Конвоиры отпустили женщину и отступили. Выражения скрытого капюшоном лица увидеть было нельзя, однако от ужаса перед тем, что должно случиться, колени приговоренной ослабли и она пошатнулась.

– Хонор Стефани Харрингтон, – сурово, но с ноткой сострадания заговорил полковник, как человек, готовый исполнить долг, хотя его это вовсе не радует, – от имени народа ты признана виновной в злонамеренном умышленном убийстве и приговорена к смертной казни через повешение. Приговор будет приведен в исполнение немедленно. Закон предоставляет тебе право последнего слова: желаешь ли ты что-либо сказать?

Женщина на эшафоте отрицательно покачала головой: грудь ее вздымалась от хриплого, учащенного дыхания. Полковник молча кивнул и, не произнеся больше ни слова, чтобы не длить предсмертные страдания осужденной, резко нажал на педаль.

Под ногами женщины распахнулся люк. Рывком, с пугающим звуком натянулась веревка. Ужасающий, но недолгий хрип, несколько конвульсивных содроганий, и все кончилось. Обмякшее тело медленно вращалось в затянувшейся петле. Виселица поскрипывала. Камера показывала труп в течение примерно десяти секунд, после чего голоконтур снова потемнел и за кадром зазвучало бархатное контральто ведущей:

– Это была Джоанна Гуэртес, Межзвездная служба новостей из Нового Парижа. Оставайтесь с нами.

Горестные стоны тринадцати древесных котов слились с плачем Миранды Лафолле и Джеймса МакГиннеса. Алисон Харрингтон коснулась дрожащей рукой волос своего мужа, от каменной сдержанности которого не осталось и следа. Он уткнулся лицом в колени жены, все его тело сотрясалось от рыданий.

Книга первая

Глава 1

На Сфинксе этот осенний ветер сочли бы легким прохладным бризом, но здесь, на дальнем юге планеты Мантикора он воспринимался как ледяной. Задувавший со стороны залива Язон, он трепал полотнища приспущенных флагов и волосы тысяч молчаливых людей. Мимо них пролег путь скорбной процессии от Столичного Поля к центру Лэндинга. Не считая свиста ветра да хлопков флагов, слышны были лишь размеренный бой барабана, стук конских копыт да дребезжание анахроничных обитых железом колес.

Впереди, ведя лошадей под уздцы, глядя прямо перед собой, церемониальным шагом шествовал капитан второго ранга Рафаэль Кардонес. По обе стороны бульвара Короля Роджера Первого, держа оружие на караул, стояли линейные всех родов войск с траурными повязками на рукавах. Толпа за их спинами в напряженном молчании следила за барабанщицей в парадном мундире гардемарина острова Саганами. Девушка вышагивала за лафетом, задрапированным черной тканью, и звук ее барабана многократно усиливался укрепленными на каждом флагштоке динамиками. Вся церемония изображение, звук и даже угрюмая тишина, окружавшая и непостижимым образом поглощавшая и то и другое, – транслировалась всеми голографическими каналами двойной системы Мантикоры.

Следом за барабанщицей шел еще один гардемарин: он вел в поводу вороного коня с пустым седлом и со вставленными задом наперед в стремена сапогами. За конем следовала темнокожая женщина в капитанском мундире и белом берете командира звездного корабля; затянутыми в перчатки руками она держала перед собой меч Харрингтон; его усыпанные драгоценными камнями ножны сверкали в лучах неяркого солнца. Женщина не плакала, но в глазах ее стояли так и не пролившиеся слезы. Замыкали шествие восемь адмиралов: командующий флотом метрополии сэр Джеймс Боуи Вебстер и все семь Космос-лордов Адмиралтейства в полной парадной форме. Больше лафет не сопровождал никто. По сравнению с помпой и великолепием шествий, какие проводили в Народной Республике, процессия могла показаться скромной, вот только во всем городе с населением в одиннадцать миллионов человек двигались только эти три лошади и дюжина людей: все остальное движение прекратилось.

Дождавшись траурного кортежа, люди, порой неловко и со смущенным видом, снимали головные уборы. На ступенях королевского собора стояли, глядя на приближающуюся колонну, премьер-министр Звездного Королевства герцог Кромарти и королева Елизавета Третья.

До того как средства массовой информации оповестили население о порядке проведения траурной церемонии, мало кто из собравшихся вообще имел представление о том, что такое «лафет», а еще меньше народу знало, что в древности, на Старой Земле, такие предназначавшиеся для перевозки артиллерийских орудий платформы использовались при похоронах выдающихся полководцев. Сам Кромарти узнал об этом от друга детства, увлекавшегося военной историей.

Зато каждому человеку из многотысячной толпы было известно, что гроб на лафете пуст, а тело женщины, с которой торжественно прощалась сейчас Мантикора, никогда не упокоится в земле родного Королевства. И вовсе не потому, что оно распылено на атомы в яростном межзвездном сражении или навеки затерялось в безбрежных просторах космоса, погребенное в склепе мертвого корабля, как тела многих и многих сынов и дочерей Мантикоры. Неудивительно, что, вопреки тишине и печали, торжественно струившимся на холодном ветру, Кромарти ощущал грозную пульсацию гнева, созвучную размеренному барабанному ритму.

С неба донесся звук, похожий на тысячекратно усиленный треск рвущейся ткани, – над бульваром пронеслись пять «Дротиков» с острова Саганами. Их вели опытнейшие инструкторы Крескин-филд. За каждым самолетом по омытому осенью голубому небу тянулся длинный белый след. Потом один из пятерки вырвался вперед и, резко взмыв вверх, исчез, растворился в солнечном сиянии, подобный отлетевшей душе. Этот символический ритуал прощания с погибшими товарищами пилоты использовали уже более двух тысяч лет.

Остальные четыре самолета пересекли маршрут кортежа и тоже растворились в небе. Герцог проводил их взглядом. Ему очень хотелось оглянуться, посмотреть себе за спину, но, глубоко вздохнув, он сдержал этот порыв. Незачем суетиться: он и так знал, что позади, за спинами королевы, премьера и членов правящей фамилии, собрались политические лидеры всех фракций обеих Палат.

«Другое дело, – с горечью подумал герцог, – что похороны, которые собрали их здесь, далеко не для всех стали таким уж печальным событием. Просто ни один из них не посмел отклонить приглашение королевы». Кромарти с трудом сдержал гримасу отвращения. Хотя долгая политическая карьера во многих отношениях сделала его циником, ему претило, что иные из соотечественников, наделенных огромной властью, втайне радуются злодеянию хевов. Правда, только втайне, поскольку избиратели, узнав об этом, разорвали бы их в клочья.

Когда процессия вышла на площадь перед собором Короля Майкла, герцог снова вздохнул. Конституция Звездного Королевства не допускала установления государственной религии, однако царствующий Дом Винтонов уже в течение четырех столетий принадлежал римско-католической церкви Второй Реформации. Король Майкл начал строительство собора, носившего теперь его имя, в 65 году после Посадки (по общечеловеческому календарю – в 1528 году эры Расселения). С тех пор храм стал родовым святилищем Винтонов и местом последнего упокоения всех членов правящего Дома. Последние государственные похороны – погребение короля Роджера Третьего – состоялись в соборе тридцать девять лет назад. И только одиннадцать могил в храме принадлежали не Винтонам, причем три из этих одиннадцати были пусты.

«Пустой суждено остаться и двенадцатой», – мрачно подумал Кромарти, не питавший особых надежд на то, что даже в случае полной победы над Народной Республикой соотечественникам удастся обнаружить и доставить домой тело Харрингтон. Правда, в этом она не одинока: крипте Хонор суждено хранить ее память меж пустых могил Эдуарда Саганами и Элен д'Орвилль.

Процессия остановилась перед собором, навстречу ей по ступеням четкой поступью спустился траурный караул, составленный из заслуженных старшин флота и сержантов морской пехоты. Командовавшая караулом невысокая черноволосая стройная женщина в мундире полковника морской пехоты, чья легкая хромота ничуть не портила выверенной элегантности движений, отдала честь темнокожей женщине-капитану и обеими руками приняла меч грейсонского лена. Тем временем почетная стража сняла пустой гроб с лафета, и его понесли вверх по ступеням.

Барабанный бой продолжался, все еще задавая медленный, скорбный ритм, до тех пор, пока ее нога не коснулась порога храма. Тогда барабаны умолкли, а из динамиков полилась музыка «Рыданий по утерянной красе» Сальваторе Хаммервелла.

С очередным глубоким вздохом Кромарти, наконец, повернулся к стоявшим у входа в собор людям. Вместе с королевой Елизаветой проводить Хонор Харрингтон в последний путь явились принц-консорт Джастин, кронпринц Роджер с сестрой, принцессой Джоанной, королева-мать Анжелика, тетушка Елизаветы, герцогиня Екатерина Винтон-Хенке с мужем Эдуардом Хенке, графом Золотого Пика, и их сыном Кальвином, дядюшки королевы герцог Эйдан и герцог Япет, жена Эйдана Анна. Капитан Хенке, передав церемониальный меч, присоединилась к родственникам. Теперь в соборе собралась почти вся августейшая фамилия, отсутствовал лишь брат ее величества принц Майкл, офицер флота: его корабль находился сейчас близ звезды Тревора.

Поклонившись государыне, Кромарти церемонным жестом указал на врата собора. Королева склонила голову и, бок о бок с мужем, во главе процессии родственников, придворных и высших государственных деятелей, направилась вслед за гробом ко входу в храм.

* * *

– Господи, до чего же я ненавижу похороны! Особенно похороны таких людей, как леди Харрингтон.

Услышав это тихое, горькое замечание, Кромарти вскинул глаза на говорившего – канцлера казначейства, лорда Вильяма Александера. Второй по значению человек в правительстве стоял неподвижно, держа в руках тарелку с закусками, и рассматривал суетящихся вокруг стола людей. Уголок рта герцога непроизвольно дернулся.

«Ну почему, – подумал премьер, – любому значимому событию непременно сопутствует еда? Или ее поглощение должно утешить нас и убедить в том, что жизнь продолжается, что бы ни произошло? Неужели все так просто и объясняется?»

Выбросив эту мысль из головы, герцог огляделся по сторонам, удостоверяясь, что церемония идет своим чередом, в соответствии с разработанным организаторами протоколом. Протокол этот требовал постоянного присутствия премьера на виду у «гостей», и за все время поминок у него и Александера-младшего только сейчас появилась возможность поговорить без посторонних. Кстати, оба понимали, что долго уединение не продержится: кто-нибудь непременно заметит стоящих особняком руководителей государства и поспешит к ним присоединиться, чтобы обсудить какой-нибудь жизненно важный политический или административный вопрос. Пока никто не мог их подслушать, премьер-министр позволил себе усталый вздох.

– Сам этого на дух не переношу, – тихо признался он. – Хотел бы я знать, как прошли похороны на Грейсоне.

– Вероятно, примерно так же, как у нас... только с большим чувством, – отозвался Александер.

Пожалуй, впервые в истории Протекторат Грейсона и Звездное Королевство Мантикора организовали совместные государственные похороны одного и того же человека. Идея одновременного проведения церемонии на планетах, разделенных расстоянием в тридцать световых лет, могла показаться экстравагантной и бессмысленной, однако и королева Елизавета, и Протектор Бенджамин проявили в этом вопросе непреклонность. А факт отсутствия тела упростил дело, ибо устранил сам предмет спора о том, в каком из миров должна упокоиться Хонор Харрингтон.

– Больше всего меня удивило решение Протектора предоставить нам на время церемонии ее меч, – заметил герцог. – Я благодарен, но все равно удивлен.

– Вообще-то решение принимал не он, – пояснил Александер, который, через грейсонского посла на Мантикоре, согласовывал детали церемонии погребения с грейсонскими властями и вник во все подробности гораздо глубже, чем загруженный другими делами герцог Кромарти. – Этот меч является государственным символом лена Харрингтон, а, стало быть, право распоряжаться им Бенджамину не принадлежит. До провозглашения нового землевладельца все решает регент, то бишь лорд Клинкскейлс. Правда, Клинкскейлс не стал бы спорить с Протектором, особенно после того, как родители покойной дали согласие на использование ее меча при совершении церемонии на Мантикоре. С чисто протокольной точки зрения так даже удобней: иначе на Грейсоне пришлось бы нести за гробом два меча.

Кромарти поднял бровь, и Александер, пожав плечами, уточнил:

– Аллен, помимо всего прочего она носила титул Защитника Протектора, а значит, Державный Меч тоже принадлежал ей.

– Об этом я и не подумал, – сказал Кромарти, устало потирая бровь.

Александер тихонько хмыкнул.

– Мне почему-то кажется, что тебе и без того было о чем поразмыслить.

– Что верно, то верно. К сожалению, чертовски верно! А что сообщает Хэмиш насчет настроений грейсонцев? Не помню, говорил я тебе, что присутствовал при вручении послом официального послания с соболезнованиями. К нему прилагалось личное письмо Протектора ее величеству. Так вот, словами Бенджамина впору начинять ракетные боеголовки. Я, когда читал, порадовался, что я не хев.

– Меня это не удивляет, – пробормотал Александер. Он огляделся по сторонам, еще раз удостоверился в том, что их никто не подслушивает, и, взглянув на Кромарти, проворчал: – Этот ублюдок Бордман ловко разыграл карты насчет несправедливого возмездия и недопустимости ответных мер. По мне, так чересчур ловко. Теперь даже нейтралы, обычно осуждающие хевов, будут ждать, что мы притворимся пай-мальчиками и удержимся в «цивилизованных» рамках. При этом, судя по информации Хэмиша, Грейсонский космофлот в полном составе намеревается вылить на пропагандистскую мельницу хевов столько воды, что Рэнсом со своей шайкой сможет устроить круглосуточный фонтан.

– Неужели Хэмиш действительно опасается, что на Грейсоне станут хуже обращаться с пленными? – спросил Кромарти с искренним ужасом в голосе: жестокость никак не вязалась с его представлениями об этике жителей Грейсона.

– Нет, – мрачно откликнулся Александер, – он опасается не того, что с ними станут «хуже обращаться», а того, что грейсонцы вообще перестанут брать пленных.

Брови Кромарти поползли на лоб, и Александер невесело рассмеялся:

– Нас, пусть даже на время, объединило негодование, ибо хевы расправились с гордостью нашего флота. Но для грейсонцев Харрингтон не просто офицер, пусть даже выдающийся. Она для них почти святая... и... вы не представляете, что там сейчас творится.

– Но ведь если мы влезем в этот порочный круг – жизнь за жизнь, око за око, – в результате мы сыграем на руку хевам. Разве не так?

– Черт побери, Аллен, конечно, сыграем! Половина журналистов Лиги и без того играет за хевов. Официально провозглашаемая политика Пьера для заправил Лиги куда привлекательней, чем монархия, пусть и конституционная. Неважно, что у нас на деле воплощен весь комплекс прав и свобод, о которых на Хевене не приходится и мечтать! Неважно, что пропаганда хевов имеет с действительностью меньше общего, чем голографические «мыльные оперы». У них «республика», а у нас «монархия», и этим все сказано! Каждому соларианцу от рождения известно, что в республиках полно свободы и все прекрасно, а в монархиях сплошное угнетение, и все так плохо, что хуже некуда. Я уж не говорю о том, что МСН и «Рейтер» ретранслируют у нас агитки хевов как есть, совершенно нетронутыми.

– Ну, это не совсем... – начал было Кромарти.

Александер оборвал его:

– Чушь собачья, как любит говорить Хэмиш! Им даже в голову не приходит проинформировать своих зрителей о том, что любая передача с любого объекта Республики подвергается строжайшей цензуре со стороны Комитета открытой информации. А какой вой поднимается, стоит нам хоть чуть-чуть подрезать военные репортажи!

– Согласен, согласен! – Кромарти замахал рукой, призывая Александера понизить голос.

Канцлер, слегка смутившись, огляделся по сторонам. Глаза его горели гневом, и герцог, по большому счету, это негодование разделял. Ни «Рейтер», ни МСН действительно никогда не упоминали о существовании цензуры в Народной Республике, и их можно было понять.

Попытка Объединенных галактических новостей затронуть вопрос о цензуре привела к тому, что одиннадцать корреспондентов агентства были обвинены в «шпионаже против народа», арестованы и депортированы, с пожизненным запрещением появляться на территории Народной Республики, а все корреспондентские пункты ОГН были закрыты. Теперь агентству приходилось довольствоваться сведениями из вторичных источников, а остальные соларианские журналисты, опасаясь такой же реакции, не осмелились даже выступить с критическими комментариями.

Разумеется, Звездное Королевство протестовало против этого заговора молчания, и сам Кромарти неоднократно беседовал с шефами мантикорских бюро «Рейтер» и МСН, но безрезультатно. Руководители агентств уперлись на том, что зрители достаточно умны, чтобы догадаться о подцензурном характере предоставляемой информации, а заявить о цензуре в открытую – значит рисковать лишиться даже этой урезанной объективности. Тогда, заявили они, по межзвездным каналам будут распространяться лишь версии событий, предоставляемые Комитетом открытой информации, а независимая журналистика окончательно лишится доступа к первоисточникам. Герцог понимал, что разговоры о «независимой журналистике» являются лишь дымовой завесой, прикрывающей заботу о рейтингах и доходах, однако в данном случае его соображения никакого веса не имели. Власти Звездного Королевства никогда не пошли бы на использование противоречащих их принципам репрессивных способов воздействий на средства массовой информации, а иных рычагов влияния у Кромарти не было.

– На худой конец похороны получат достойное освещение на всех каналах, – указал герцог. – Они не останутся незамеченными, даже у соларианцев.

– Да, – с горечью кивнул канцлер казначейства, – дня два-три эта тема будет занимать умы, а потом ее вытеснят какие-нибудь свежие горячие новости. А мы останемся зализывать раны.

Кромарти ощутил укол тревоги: он знал братьев Александер с детства и неоднократно на себе испытывал проявления знаменитого александеровского норова. Но такой изломанной, с трудом сдерживаемой ненависти он в Вильяме никогда не замечал.

– Я думаю, ты все-таки преувеличиваешь, Вилли, – сказал он, успокаивая разъяренного Александера. Ответом был лишь угрюмый взгляд, и Кромарти продолжил, осторожно подбирая слова: – Не спорю, во многом главные агентства новостей действительно подыгрывают хевам, но у их директоров есть и своя правда. Жители планет Лиги в большинстве своем прекрасно понимают, что хевы зачастую беззастенчиво врут, а потому репортажи из Республики воспринимают с изрядной долей скепсиса.

– Это как сказать, – сухо возразил Вильям Александер. – Согласно только что полученной мной информации, еще два правительства Лиги высказались против эмбарго и призвали поставить на голосование вопрос о его отмене, а по результатам проведенного опроса общественного мнения наш рейтинг поддержки упал на пункт с четвертью. Черт побери, Аллен, чем дольше хевы невозбранно распространяют свою ложь, тем больше людей будут им верить. Правда – она ведь вообще выглядит далеко не столь привлекательной и убедительной, как умело состряпанная дезинформация, и Корделии Рэнсом это прекрасно известно. Ее марионетки из Комитета открытой информации работают по прекрасно продуманным сценариям и преподносят ловко препарированные, полностью искажающие реальность сведения в удобной для восприятия и правдоподобной с виду упаковке. А когда это вранье, без каких-либо критических комментариев, повторяют «объективные и независимые» каналы, оно превращается в прекрасно усваиваемый продукт. Особенно если зрителям не грозит перспектива стать жертвами хевов. До поры до времени. А тот факт, что мы все еще продолжаем одерживать военные победы, в свете сложившейся информационной ситуации лишь вызывает сочувствие к хевам как страдающей стороне. На пропагандистском фронте неприятель наносит нам поражение за поражением.

– Может, ты и прав, Вильям, но в этом ли дело? Правительства наиболее развитых в промышленном отношении миров Лиги с самого начала были настроены против эмбарго. Мы продавили нужное нам решение, но как раз этого давления нам и не простили. Так что если они подыгрывают хевам, то не потому, что позволяют их пропаганде одурачить себя, а руководствуясь соображениями выгоды...

– Разумеется, Аллен, так оно и есть. Однако дело не только в правительствах. Судя по результатам опросов, мы теряем поддержку в широких массах, а политическая элита Лиги прекрасно чувствует настроение избирателей. Да что там говорить о Лиге, наша политика и на родине пользовалась не слишком широкой поддержкой. Во всяком случае, до тех пор, пока хевы не убили Хонор Харрингтон.

При последних словах лицо его исказила гримаса гнева и стыда. Канцлер чуть ли не с вызовом взглянул премьеру в глаза, и Кромарти вздохнул. Разумеется, Вильям прав. Конечно, падение популярности было пока незначительным, но война продолжалась уже восемь стандартных лет, а вначале общественная поддержка была необычайно высока. Она и сейчас твердо держалась на отметке около семидесяти процентов, но, несмотря на одерживаемые Королевским флотом победы, конца войне не предвиделось. Хотя на каждый потерянный корабль и погибшего мантикорского бойца приходилось несколько вражеских, огромные людские ресурсы Народной Республики делали для нее эти потери куда менее чувствительными, а бремя непомерных военных расходов грозило подорвать даже столь мощную экономику, как мантикорская. Население еще сохраняло оптимизм и решимость, однако и то и другое заметно потускнело с течением времени. Именно поэтому (в чем он даже самому себе признавался с неохотой) Кромарти настоял на государственных похоронах Харрингтон. Разумеется, Хонор заслуживала их, да и королева Елизавета горячо поддержала его предложение, но человек, посвятивший борьбе с хевами всю свою жизнь, не мог устоять перед искушением использовать хладнокровное убийство героического капитана, чтобы сплотить народ и вызвать в людях праведный гнев.

«Наверное, – угрюмо размышлял герцог, – все дело в общепринятом обычае размахивать окровавленной рубашкой невинно убиенного. Паршивый метод, но работает».

Вот только буря чувств, все время прорывавшаяся сквозь светскую маску Александера, премьеру была близка и понятна.

– Знаю, – сказал он, наконец, с глубоким вздохом. – Ты прав, совершенно прав. Но, будь оно все проклято, единственная толковая вещь, которую мы можем сделать, это вышибить дух из этих мерзавцев. Раз и навсегда.

– Согласен, – кивнул Александер и, выдавив кислую улыбку, добавил: – А судя по письму Хэмиша, как мне кажется, он и грейсонцы именно это и собираются сделать. Под колокольный звон.

* * *

В это самое время приблизительно в тридцати световых годах от Мантикоры Хэмиш Александер, тринадцатый граф Белой Гавани, сидел в своем роскошном кабинете на борту супердредноута Грейсонского космофлота «Бенджамин Великий», не отрывая потемневших голубых глаз от голографического контура. В руке его был зажат забытый бокал с дорогим земным виски, и лед таял, разбавляя напиток. Адмирал просматривал повторение дневной службы в соборе Св. Остина: преподобный Иеремия Салливан лично служил торжественную литургию по убиенным. Воскуряемый ладан, дивно расшитые ритуальные облачения и величественная, скорбная музыка тонкой газовой вуалью окутывали происходящее, не в силах скрыть клубившуюся в душах ненависть.

«Нет, не так, – устало подумал Белая Гавань, вспомнив, наконец, о бокале и пригубив смешавшееся с водой виски. – Ненависть, конечно, никуда не делась, но на время службы им как-то удалось с ней совладать. А вот теперь, оплакав Хонор, они дадут ненависти волю, а это... хорошего в этом мало».

Поставив бокал, он взялся за пульт и принялся переключать каналы: везде передавали одно и то же. В каждом соборе планеты служили заупокойную литургию, ибо на Грейсоне к своим отношениям со Всевышним – и своему долгу перед Ним – относились более чем серьезно. Переходя с канала на канал, Белая Гавань все явственней ощущал в своей душе ледяную, кристально твердую грейсонскую решимость. Он был честен с собой и знал, что жаждет отомстить за убийство Хонор Харрингтон даже сильнее, чем народ Грейсона.

Потому что он знал то, чего не знали ни жители Грейсона, ни его брат, ни его королева – ни одна душа во Вселенной. А сам граф, как ни старался, не мог забыть об этом ни на миг.

Он знал, что это из-за него Хонор отправилась навстречу смерти.

Глава 2

Было очень поздно, и Леонарду Бордману было уже давно пора домой, где его дожидался честно заработанный коктейль перед ужином. А вместо этого он сидел откинувшись в удобном служебном кресле и, наслаждаясь, снова и снова смотрел запись казни Хонор Харрингтон. Все-таки это настоящий шедевр, скромно сказал он себе. Две недели кропотливого труда лучших программистов Комитета открытой информации – да, конечно. Но если техническую сторону обеспечивали специалисты, то идея, сценарий и режиссура принадлежали ему. И у него были все основания гордиться собой.

Еще раз просмотрев запись от начала до конца и выключив проектор, он тонко улыбнулся. Эта не столь уж продолжительная запись являлась для него не только несомненной профессиональной удачей, но и победой над коллегой и соперницей – первым заместителем директора Комитета Элеонорой Янгер.

Янгер настаивала на том, что для подрыва боевого духа манти надо заставить виртуальную Харрингтон валяться в ногах у палачей, умолять о пощаде, бешено вырываться из рук тех, кто волочет ее к эшафоту, однако Бордман сумел настоять на своем – а это было нелегко. В их распоряжении имелось множество голографических записей подлинной Харрингтон, которые Корделия Рэнсом отправила домой на Хевен перед своим злополучным (вот уж воистину злополучным!) отлетом в систему Цербера. Техники уверяли, что им ничего не стоит создать компьютерный фантом, который будет вести себя в полном соответствии со сценарием Элеоноры. При этом возможность обнаружения подделки они отвергали категорически: за последние сто стандартных лет они накопили по части конструирования таких фантомов огромный опыт.

Однако Бордман их уверенности отнюдь не разделял: если до сих пор новостные агентства Лиги не разоблачили ни одной фальсификации, это еще не значит, что разоблачение невозможно в принципе. Это соларианцы никогда не затрудняли себя скрупулезной проверкой получаемой информации, а сюжет с Харрингтон предназначался в первую очередь для манти, и на легковерие манти в данном случае рассчитывать не стоило. Их компьютерные технологии безусловно превосходили имевшиеся в распоряжении Народной Республики, и тщательный анализ записи мог выявить обман. Стало быть, давать им повод для подозрений было в высшей степени неразумно. Сцена трусливой истерики породила бы обоснованные сомнения, тогда как картина достойного поведения, при котором нотка естественного перед лицом неминуемой смерти ужаса не должна была показаться фальшивой, скорее воспринималась бы как достоверная. И тогда манти незачем будет препарировать запись, ведь по их логике Комитет открытой информации, стряпая фальшивку, наверняка постарался бы выставить их знаменитую героиню в самом невыгодном свете. Нет, рассчитывать на успех можно было лишь соблюдая меру и сохраняя максимальное правдоподобие.

Бордман гордился своей творческой победой над Янгер, и то был вопрос не одного только профессионального тщеславия. Нынешний успех мог сыграть решающую роль в определении преемника Корделии Рэнсом на посту Секретаря по открытой информации. Леонард не был склонен строить иллюзии, он прекрасно понимал, что, даже унаследовав ее должность, не сможет претендовать и на малую долю того влияния, каким пользовалась Корделия в Комитете общественного спасения, но, так или иначе, министерский пост прибавит Бордману власти... что означает дополнительные шансы не просто выжить, но даже достичь процветания в гигантской банке с пауками, именуемой Новым Парижем.

Конечно, с дарованными высокой должностью правами и льготами сопряжены и новые опасности, но атмосфера угрозы давно стала естественной для него: как и все чиновники высшей номенклатуры, он привык к постоянному страху. Конечно, у штатских дела обстояли не так плохо, как у военных (во всяком случае до того, как Эстер МакКвин стала Военным секретарем), но и у них то один, то другой исчезал в извилистых коридорах БГБ под предлогом недостаточно ревностного и рьяного служения народу.

И хотя от неприятностей не застрахован никто, чаще всего виноватыми оказываются стрелочники. Скажем; гражданину Секретарю Бордману гораздо проще свалить вину на кого-нибудь рангом пониже, допустим, на гражданку первого заместителя Янгер, чем второму заместителю Бордману отмазаться от обвинений, предъявленных ему той же самой гражданкой.

Он невольно захихикал и решил, что перед уходом домой, пожалуй, стоит посмотреть сцену казни еще раз.

* * *

Эстер МакКвин тоже задержалась на работе допоздна. В качестве уступки новому статусу она носила не адмиральский мундир, на который имела право, а строгого покроя гражданский костюм, хотя нагрузка на ее долю выпадала не меньшая, чем при командовании флотом. Откинувшись в кресле, Эстер устало потерла глаза и потянулась к столу за очередным документом. Порой ей казалось, что очередь непросмотренных документов тянется от хевенского Октагона до самой системы Барнетта. От одного только воспоминания о безбрежном бумажном море чувство усталости усилилось, однако оно владело адмиралом МакКвин не безраздельно. Появилось и нечто новое – почти забытая за последние восемь стандартных лет надежда.

Хрупкая, слабая, далеко не очевидная и скрытая от внимательных взоров высших политических руководителей, но все же надежда. Наступательная энергия Мантикорского альянса слабела, и хотя с первого взгляда заметить это было очень трудно, оценка адмирала МакКвин была точной. Создавалось впечатление, будто, собрав все силы для рывка, позволившего им овладеть жизненно важным опорным пунктом Республики – звездой Тревора, – манти если и не выдохлись, то заметно утратили первоначальный порыв. До самого возвращения на Хевен Эстер ожидала, что Белая Гавань вот-вот обрушится на систему Барнетта, но ничего не случилось. Разведывательные службы флота и БГБ докладывали, что Белая Гавань застрял на Ельцине, где пытается сколотить новый флот из подразделений и кораблей разношерстных союзников Звездного Королевства. И теперь, получив в качестве Военного секретаря доступ к огромному массиву данных, Эстер понимала, чем объясняется эта заминка.

Дверь кабинета открылась, и Эстер, криво улыбнувшись, взглянула на возникшего в проеме Ивана Букато. Под мышкой он держал футляр для карт памяти. При старом режиме он именовался бы начальником Главного оперативного штаба НФ [2], но новая власть устранила чересчур громкую должность как «пережиток плутократического прошлого». При этом обязанности у гражданина адмирала Букато остались ровно те же, а вот почета, льгот и привилегий по сравнению с начальником оперативного штаба сильно поубавилось.

Увидев Эстер за письменным столом, он поднял брови, хотя едва ли удивился на самом деле: как и все подчиненные МакКвин, он прекрасно знал о ее привычке засиживаться допоздна, занимаясь делами дольше и усерднее, чем она требовала от своих подчиненных. Однако Иван все же счел нужным укоризненно покачать головой.

– Нельзя так усердствовать, гражданка Секретарь, – мягко сказал он. – Мне кажется, ночью можно было бы и поспать: говорят, это совсем не вредно. Командиру необходима свежая голова.

Эстер буркнула что-то невразумительное, отчасти признав его правоту. Работы у нее и впрямь было выше головы, однако между загруженностью государственного министра и командира передового оперативного соединения обнаружилось существенное различие. Командующий флотом не может предвидеть, в какой момент вражеские корабли, вынырнув из гиперпространства, вторгнутся в зону его ответственности. Соответственно, военачальнику необходимо поддерживать себя в форме и боевой готовности постоянно. Министру требовалась не меньшая работоспособность, однако оперативное реагирование и принятие немедленных решений в его повседневные обязанности не входили. Если уж рассмотрение какой-то проблемы требовало личного участия самой гражданки Секретаря, то, в силу самого масштаба проблемы, немедленного ответа никто не ждал. Несколько минут, часов, а то и дней особой роли не играли. Ведь если вопрос действительно срочный, с ним так или иначе должны разобраться на месте, а уж если не удалось, то к моменту получения ответа те, кто в нем нуждался, будут скорее всего уже мертвы. Из министерского кабинета невозможно осуществлять оперативное руководство базами и флотами, и уж точно невозможно собрать на таком расстоянии грохнувшегося Шалтая-Болтая, но задача МакКвин и заключалась совсем в ином. Наметить стратегию, подобрать и расставить наилучшим образом по местам способных и подготовленных офицеров, довести до них программу действий, дать им возможность осуществлять ее, не оглядываясь непрерывно через плечо на одержимых идиотов из БГБ, обеспечить людей материально-техническими ресурсами, хотя бы минимально необходимыми для выполнения поставленных перед ними задач... Если же ей каким-то чудом удавалось выкроить среди всех этих хлопот минутку-другую и задуматься о том, как поднять боевой дух личного состава, скомпенсировать отставание от противника в технической сфере, заменить неизвестно чем десятки выведенных из строя эскадр, помешать манти отобрать у Комитета общественного спасения остаток звездного пространства Республики... в общем, такие пару-тройку минут лихорадочных размышлений можно было считать чистой прибылью. Или премией за хорошую работу.

Криво улыбнувшись при этой мысли, Эстер вернула кресло в прежнее положение и, закинув руки за голову, устремила ярко-зеленые глаза на Букато. Она все еще присматривалась к нему: Роб Пьер и Сен-Жюст были не настолько глупы, чтобы позволить ей перетряхнуть существующую иерархию и расставить по ключевым командным и административным должностям своих людей. Букато был навязан ей Комитетом, однако она склонялась к мысли, что с ним вполне можно иметь дело. Да и сам он, судя хотя бы по вот этому шутливо-сочувственному замечанию, относился к ней, своему новому начальнику, скорее с симпатией. Правда, в нынешней Народной Республике редко попадались дураки, готовые открыто выразить недовольство начальником, особенно таким, который, пусть на правах младшего члена, входит в состав Комитета общественного спасения.

– Да, пожалуй, мне стоит несколько упорядочить рабочий график, – согласилась она, отведя руку ровно настолько, чтобы пригладить ладонью свои темные волосы. – Но мне все равно придется разгребать авгиевы конюшни, оставленные здесь моими предшественниками.

– При всем моем уважении, гражданка Секретарь, должен заметить, что вы разгребли гораздо больше, чем мне казалось возможным несколько месяцев назад. Это прекрасно, но мне вовсе не хочется, чтобы вы надорвались. Ведь доделывать вашу работу придется мне, а ее осталось достаточно, чтобы сломать хребет еще одному Военному секретарю.

– Постараюсь принять это во внимание, – суховато ответила она, но тут же улыбнулась.

Даже улыбаясь, МакКвин продолжала гадать: кому или чему принадлежит его лояльность и преданность на самом деле. Определить это было настолько же трудно, насколько важно. На первый взгляд Иван производил впечатление человека в высшей степени усердного, лояльного и надежного: лучшего помощника трудно и пожелать.

Именно это и настораживало: Эстер прекрасно знала, что в офицерской среде ее считают карьеристкой с огромными амбициями. Она не обижалась – она действительно делала карьеру и не желала умерять свои амбиции. Как правило, ей, невзирая на репутацию, удавалось завоевывать расположение подчиненных, но обычно это случалось не сразу. И сейчас МакКвин никак не могла решить, насколько искренне дружелюбие Ивана.

– Постараюсь, – повторила она, подавшись вперед и положив руку на заваленный дисками и бумагами стол, – однако прежде мне все же необходимо составить общее представление о ситуации. Признаюсь, меня до сих пор удивляет тот факт, что с передовой эта самая «общая картина» видится совсем не такой, как на самом деле.

– Это верно, – кивнул Букато. – Однако верно и то, что командирам на местах свой участок этой самой «общей картины» виден лучше, чем нам отсюда.

– Ваша правда, – согласилась она, вспомнив, как приводили ее в ярость приказы сверху, когда она дралась за звезду Тревора. – Но вот что долгое время удивляло меня сильнее всего: почему манти не развивают достигнутый успех. Удивляло до тех пор, пока мне не представилась возможность изучить все это, – она похлопала рукой по груде чипов. – Теперь я понимаю, в каком страшном напряжении они находятся.

– Как раз к этому я пытался привлечь внимание гражданина Кляйна перед его, э-э, отбытием, – заметил Букато. – Но он, похоже, так и не понял, о чем я ему говорю.

Он положил футляр на стол и вопросительно посмотрел на стоявший напротив стола стул. МакКвин кивком разрешила ему сесть.

– Спасибо, гражданка Секретарь, – сказал адмирал, устраивая поудобнее свое долговязое тело. Он откинулся на спинку и положил ногу на ногу. – Должен признаться, – продолжил он уже более серьезным тоном, – это одна из причин, по которой я рад увидеть вас на месте гражданина Кляйна. Несомненно, гражданское правительство вправе и даже обязано осуществлять политический контроль над вооруженными силами, однако гражданин Кляйн в собственно военных вопросах не разбирался вообще, так что порой разъяснить ему положение вещей было несколько затруднительно.

МакКвин кивнула. Ее поразило, как охотно и открыто критиковал Букато своего бывшего начальника. Разумеется, смещение Кляйна с поста Военного секретаря являлось явным признаком опалы у высших властей, однако Иван не хуже ее самой знал, что БГБ нашпиговала кабинет подслушивающими устройствами, а выражение офицером пренебрежения или недовольства по отношению к представителю политического руководства могло иметь весьма печальные последствия. Правда, напомнила она себе, он подстраховался, отпустив ханжескую фразу насчет необходимости «политического контроля».

– Хочется надеяться, что со мной таких трудностей у вас не будет, – сказала Эстер.

– Ничуть в этом не сомневаюсь, гражданка Секретарь. Вы боевой командир и прекрасно представляете себе, как велика Галактика... и насколько глубоко мы еще можем позволить себе отступить.

– Представляю. Кроме того, я знаю, что мы не можем позволить себе отступать вечно, если, конечно, нам не наплевать на боевой дух наших солдат. А есть и невоенный аспект проблемы. В конечном счете без поддержки общества флот не способен добиться окончательной победы в войне, а общество рано или поздно сочтет поддержку безостановочно откатывающегося назад флота бессмысленной.

– Все так, – согласился Букато, – однако не стоит забывать о том, что каждая покинутая нами система отвлекает ресурсы манти на ее оборону и каждый световой год продвижения в глубь нашего пространства означает для них новые расходы, дополнительное напряжение и распыление сил.

– Верно. Однако система системе рознь. Захват звезды Тревора в значительной степени упростил их материально-техническое обеспечение. Что рано или поздно скажется и на общем развертывании, и на военных операциях.

– Хм.

Букато, в свою очередь, поморщился и кивнул. Отбив звезду Тревора, Альянс вернул себе и внутрисистемный терминал Мантикорской туннельной Сети. Теперь их корабли могли перемещаться из системы-метрополии на передовую практически мгновенно... причем перехватить их было невозможно.

– В конечном счете, безусловно, скажется, гражданка Секретарь, – согласился Иван после недолгого молчания, – но в настоящий момент это им мало помогает. Им по-прежнему необходимо прикрывать то же количество захваченных объектов тем же количеством военных кораблей. Пожалуй, еще важнее то, что им необходима уверенность в контроле над звездой Тревора. Эта система стоила им так дорого, что они не могут позволить себе риск потерять ее. Как явствует из донесений разведки, именно по этой причине они и спровадили Белую Гавань на Ельцин для формирования нового флота. Ведь большая часть их нынешних сил сконцентрирована в системе Тревора, на оборонительных позициях.

– Вы правы, – признала МакКвин. – И сейчас, пусть на время, это не позволяет им вести активные наступательные действия. Однако это не статическая, а динамическая ситуация. Удерживая систему Тревора, они снимают угрозу нападения на Мантикору через Сеть, а стало быть, со временем решатся оставить большую часть этих чертовых укреплений, построенных ими для защиты центрального узла. А стало быть, у них высвободится чертова уйма прекрасно обученных специалистов.

– Высвободится, но ведь не сразу же! – с улыбкой указал Букато.

МакКвин в ответ улыбнулась. Ни ему, ни ей пока не пришло в голову ни одной блестящей идеи, но сам по себе мозговой штурм в нынешнем Народном флоте стал большой редкостью.

– Форты они могут позакрывать хоть завтра, а вот чтобы бросить против нас освободившиеся людские ресурсы, им потребуются новые корабли. А корабли еще надо построить.

– Именно! – Глаза МакКвин вспыхнули. – Конечно, они строят корабли быстрее, чем мы, но зато на наших стапелях заложено больше корпусов, и темпы строительства у нас постоянно возрастают. Пусть на постройку отдельно взятого корабля у нас уходит больше времени, но за одно и то же время с наших верфей их все равно сходит больше. Добавьте еще, что мы в состоянии укомплектовать персоналом любое количество бортов, поскольку численность населения у нас несравнимо больше. Таким образом, перевес в тоннаже действующего флота сохраняется за нами... пока. Однако не стоит успокаиваться: они построят корабли и переведут на них людей с законсервированных укреплений. Правда, мы ощутим последствия только через год-два, а значит, кое-какое время в запасе у нас есть. А пока что не помешало бы найти способ использовать их страх потерять звезду Тревора для того, чтобы не дать им использовать против нас преимущества, которые обеспечивает контроль над этой системой.

– Золотые слова, – сказал Букато, склонив голову на бок. – И звучат так, словно этот способ вам уже известен.

– Ну... не исключено, – призналась МакКвин. – Я только что просматривала сводку по линкорам...

Букато, не успев удержаться, скорчил гримасу, и Эстер хохотнула:

– Да знаю я, знаю! Всякий раз, когда кто-то реализует блестящую идею их использования, дело кончается тем, что у нас остается их меньше. Откровенно говоря, мы потеряли слишком много кораблей при обороне звезды Тревора: приходилось бросать их против вражеских дредноутов и супердредноутов. Но как раз поэтому я очень удивилась, узнав, как много их все же осталось. Если раздеть восточные сектора до нитки, мы сумеем сколотить флот, способный, сплотившись вокруг сердцевины из настоящих кораблей стены, стать внушительной силой.

– Вы обдумываете возможность контрнаступления, – тихо сказал Букато.

– Именно так, – подтвердила МакКвин и с удовлетворением увидела, что глубоко посаженные темные глаза собеседника зажглись неподдельным интересом. – Подробности я пока придержу в секрете, однако одна из задач, поставленных передо мной гражданином Председателем Пьером, заключается в том, чтобы поднять боевой дух флота. И если мы способны хоть ненадолго вышибить этих чертовых манти с любой из удерживаемых ими позиций, это надо сделать во что бы то ни стало. Даже локальный и временный успех поднимет боевой настрой, воодушевит штатских на поддержку флота... и заставит манти призадуматься относительно планов наступления.

– Полностью с вами согласен, гражданка Секретарь, – сказал Букато. – Импорт технологии с планет Лиги уже помог кое-кому избавиться от нашего давнего комплекса неполноценности, но в целом личный состав по-прежнему настроен почти исключительно на оборону. Эту тенденцию необходимо переломить. И для этого нам нужны такие адмиралы, как Тейсман и Турвиль, и мы обязаны оказывать им максимальную поддержку и предоставлять, по возможности, свободу действий.

МакКвин кивнула, но невольно нахмурилась: имена Тейсмана и Турвиля напомнили ей эпизод с Хонор Харрингтон. Букато, уловив, как изменилось ее настроение, насторожился, и она, не желая превратных истолкований, поспешно согнала с лица хмурое выражение.

«К тому же, – напомнила она себе, – эта история завершилась далеко не худшим образом. Черт возьми, эта людоедка Рэнсом собиралась уничтожить Турвиля и весь его штаб, а возможно подкапывалась и под Тейсмана, поскольку офицерам не хотелось отдавать Харрингтон на расправу костоломам из БГБ. Слава богу, эта озверевшая стерва сыграла в ящик, не успев окончательно обескровить флот, и теперь мне не приходится из-за каждого моего шага бороться с ней не на жизнь, а на смерть. Но, с другой стороны, Госбезопасность словно подозревает Турвиля и его команду в том, что это они убили Рэнсом! „Граф Тилли“ вернулся с Цербера четыре с лишним месяца назад, а весь экипаж до сих пор изолирован, под предлогом того, что идиоты Сен-Жюста ведут расследование».

– Я понимаю, гражданин адмирал Тейсман придерживается несколько... старомодных воззрений, – продолжил Букато, – зато он прекрасно проявил себя в боях. То же самое можно сказать и о Турвиле. Мне хочется верить, гражданка Секретарь, что вы не позволите предвзятым мнениям...

– Успокойтесь, гражданин адмирал, – оборвала его МакКвин, махнув рукой. – Меня не надо убеждать в том, что Тейсман и Турвиль – прекрасные флотоводцы, и у меня нет ни малейшего намерения делать их козлами отпущения за случившееся с гражданкой Рэнсом. Мне нет дела до слухов и толков. Я знаю, что они невиновны, и сделала все возможное, чтобы убедить в этом гражданина Председателя Пьера и гражданина Секретаря Сен-Жюста.

«Во всяком случае, мне кажется, я их в чем-то убедила, – подумала она про себя. – Правда, Сен-Жюст уверяет, будто команда „Тилли“ изолирована лишь для того, чтобы известия о смерти Корделии не стали достоянием общественности до тех пор, пока не объявлена официальная версия. Но так ли это...»

Бросив взгляд на Букато, она мысленно пожала плечами. В конце концов, больше ничего сделать для Турвиля она не могла, а обсуждать этот вопрос с Иваном явно не стоило. Хотя, возможно, пришло время испытать его другим способом.

– О чем я жалею, – сказала МакКвин, – так это о том, что мне не удалось убедить Комитет отменить решение гражданки Секретаря Рэнсом относительно Харрингтон. Если бы пленницу не отправили в лагерь «Харон» для повешения, а передали на попечение флота, мы избежали бы многих осложнений.

Последняя фраза прозвучала столь язвительно, что глаза Букато расширились. Гражданка Военный секретарь вела опасную игру, посвящая подчиненного в свои тайные мысли, да еще критические по отношению к Комитету общественного спасения и отдельным его членам, неважно, действующим или бывшим. Правда, это могло быть – да скорее всего и было – проверкой. Беда заключалась в том, что Букато не знал, какова цель этой проверки. Что хочет выяснить МакКвин: степень его преданности Комитету или его лояльность по отношению к флоту и к ней лично. В первом случае разумнее выразить несогласие с ее суждениями насчет идеи Рэнсом, во втором – лучше придержать язык за зубами.

– Я был не в курсе упомянутого вами решения, гражданка Секретарь, – произнес он, с особой осторожностью подбирая слова, после чего решился-таки запустить пробный шар. – Но когда узнал о нем, оно показалось мне... спорным.

– А мне нет, – хмыкнула МакКвин и, заметив в его глазах искру тревоги, натянуто ухмыльнулась. – Мне оно показалось чертовски глупым. И я не преминула довести свои взгляды до сведения гражданина Председателя Пьера и гражданина Секретаря Сен-Жюста.

Неприкрытое удивление на лице Букато едва не заставило ее рассмеяться. Судя по всему, адмирал считал подобную откровенность проявлением огромного доверия, а ведь она ни на йоту не отступила от истины. Если Сен-Жюст – в чем она почти не сомневалась – прослушивал ее кабинет, эти слова лишь напомнили бы ему о разговоре, действительно состоявшемся в кабинете Пьера.

– Заметьте, – продолжила она в расчете на то, что запись все же ведется, – эта вздорная идея принадлежала не им, и оба они, в принципе, согласились с моей оценкой ситуации. Однако гражданка Рэнсом была влиятельным членом Комитета и заранее оповестила соларианских журналистов о предстоящей казни Харрингтон. Дезавуировать ее заявление было бы политически неразумно, к тому же после заварушки Уравнителей прошло всего четыре месяца. Совершенно ни к чему было раззвонить на всю Галактику о том, что в Комитете существуют разногласия на самом верху. Вот почему Комитету открытой информации приказали отснять фальшивый репортаж о повешении.

– Должен признаться, что я так и не понял, что привело к этому решению, – сказал Букато. – Надеюсь, вы простите меня, если я скажу, что мне оно кажется недостаточно мотивированным.

– Недостаточно мотивированным... – хмыкнула МакКвин. – Ну что ж, определение, по-моему, подходящее. И, в результате, как минимум некоторые из манти очень постараются отомстить. Но решение было принято Комитетом ОИ. Должна признать, о пропагандистском воздействии на штатских и нейтралов КОИ способен судить более компетентно, чем мы, офицеры флота.

Эстер говорила убедительно и серьезно, однако скептический изгиб ее губ совершенно не соответствовал словам, и собеседник неожиданно для себя расслышал в голосе глубоко спрятанную издевательскую усмешку. Никакая запись не обнаружила бы даже в интонациях гражданки Секретаря ничего крамольного, и тем не менее она нашла способ выразить свое истинное отношение к этой истории.

«Впрочем, – подумал Иван, – кое-какой смысл в фальсификации казни Харрингтон все же есть. По крайней мере теперь нам не придется публично признавать, что – сколько их там было? тридцать? всего тридцать! – безоружных пленных ухитрились сами, без чьей-либо помощи, уничтожить линейный крейсер с экипажем в две с лишним тысячи человек! Одному богу известно, как сказалось бы такое известие на нашем боевом духе, пусть даже корабль принадлежал ГБ! А что уж говорить после такого о репутации Госбезопасности? Смех один, таким не бунтовщиков подавлять, даже самых плохоньких, а... И потом, повесили мы ее, не повесили – Харрингтон все равно погибла. Вернуть ее к жизни мы не в силах, так почему бы не попробовать извлечь из ее смерти хоть какую-то выгоду? Если, конечно, получится».

Выбросив из головы непрошеные мысли, он снова посмотрел на свою начальницу, пытаясь угадать, что кроется за ее зелеными глазами. Разумеется, репутация МакКвин была ему прекрасно известна. Как и всему флоту. Однако с ее пресловутыми политическими амбициями ему до сих пор сталкиваться почти не приходилось, а вот для флота ей удалось за четыре месяца работы в должности Секретаря сделать гораздо больше, чем Кляйну за четыре с лишним года. Как профессиональный военный Букато восхищался этим и высоко ставил ее заслуги, однако сейчас он отчетливо понимал, что находится на распутье и на карту будет поставлена не только его карьера. Она не случайно показалась сегодня из своей раковины, это действительно была проверка. Встав на ее сторону, поддержав ее в тайных замыслах, он рисковал... нарваться на крупные неприятности. Очень крупные, возможно даже фатальные. И все же...

– Я понял, мэм, – сказал адмирал и увидел, как глаза собеседницы блеснули.

В первый раз вместо уставного обращения «гражданка Секретарь» он использовал старорежимное «мэм». С юридической точки зрения придраться было не к чему, она имела на это право как член Комитета общественного спасения. Однако в данном контексте слово, которое со времени смерти Гарриса старались не употреблять, могло означать лишь одно.

Он понял ее верно.

– Я рада, Иван, – сказала она после недолгого молчания, впервые обратившись к нему по имени, и снова увидела в его глазах понимание.

Первый шаг в их замысловатом танце был сделан: ни он, ни она не могли знать, куда это их заведет, но, так или иначе, первый шаг – всегда самый важный. Однако теперь, достигнув взаимопонимания, следовало позаботиться о страховке и, имея в виду подслушивающие устройства, аккуратно прикрыть задницы. Исходя из этих соображений, МакКвин заговорила вдумчивым и серьезным тоном, не преминув изобразить на лице сардоническую улыбку, адресованную Букато:

– Нам предстоит принять множество решений, однако преимущественно сугубо военного характера. Разумеется, политические и дипломатические факторы не могут не оказывать влияния на деятельность флота, но для нас главное – делать свое дело, и делать как следует. Меня успокаивает и радует, что я не обязана заниматься тем, что входит в компетенцию гражданских властей. Нам, правда, придется побеспокоиться о координации наших усилий с дипломатами, но главная наша задача – поставить на место зарвавшихся ублюдков манти.

– Так точно, мэм, – подтвердил Букато, и они оба едва заметно улыбнулись друг другу.

Глава 3

Благодаря большому опыту старшина первой статьи Скотт Смит успел выдернуть свой обшарпанный сундучок из багажа, сваленного грудой у выходного портала багажного туннеля, включить маленький антиграв и смыться в сторонку, подальше от ринувшейся к багажу толпе. Лишь после этого он поискал глазами информационное табло, пересек зал прибытия, легонько придерживая сундук рядом, и, вчитавшись в бегущие надписи, нашел нужную строчку: корабль ее величества «Кэндис». То же название значилось и в приказе о переводе на новое место службы. Старшина скривился: о самом корабле он по-прежнему не имел ни малейшего представления, но название ему не нравилось.

«Звучит как что-то кондитерское, – мысленно фыркнул он. – Ни дать ни взять – шоколадка „Кэнди“. В самый раз имечко для эскортного вспомогательного крейсера. В лучшем случае для тендера. Или вообще буксира. Кому, черт побери, пришло в голову обозвать так военный корабль? И какого рожна им понадобилось списывать меня с „Лойцена“? Стоило мне три стандартных года рыть носом землю, добиваясь этой вакансии, чтобы потом без всяких объяснений получить перевод на какую-то занюханную шоколадку!»

Смит снова скривился, но это все, что он мог сделать. Приказ есть приказ. Проверив и перепроверив нужный цветовой код, старшина угрюмо поплелся по переходам космической станции ее величества «Вейланд» к месту назначения.

* * *

Заметив шагавшего перед ним, руководствуясь теми же цветными стрелками, довольно рослого светловолосого старшину первой статьи, лейтенант Майкл Гирман в задумчивости поднял бровь. С этим парнем они прилетели одним челноком, шли теперь в одном направлении и, вполне возможно, к одному и тому же пункту назначения. Правда, «Вейланд», уступая в размерах «Вулкану» или «Гефесту», все равно оставался гигантским сооружением, достигавшим тридцати пяти километров в длину. Станция считалась периферийной, поскольку находилась на орбите Грифона, известного также под названием Мантикора-Б-5, пятой планеты Мантикоры-Б. Так что кое-кто из приятелей Гирмана по госпиталю, узнав о его новом назначении, не преминул выразить ему сочувствие. Из трех обитаемых планет системы Мантикоры Грифон менее всего походил на Землю. Чтобы хоть как-то приспособить его для жизни, пришлось приложить куда больше усилий, чем на Мантикоре или Сфинксе, а экстремальный угол наклона орбитальной оси способствовал формированию климата, пользовавшегося у обитателей соседних планет совершенно незавидной репутацией. Такие условия проживания сформировали у немногочисленного и рассредоточенного по планете местного населения чувство превосходства по отношению к «изнеженным маменькиным сынкам» из других миров Звездного Королевства. Их снисходительность в равной мере распространялась и на инопланетных военных. Кроме того, к чужакам местные традиционно относились с подозрением, а привычные города с развитой индустрией развлечений на планете практически отсутствовали, так что эти самые инопланетные военные маялись на базах Грифона, не зная, чем занять свободное от службы время.

Но Гирмана такое место службы вполне устраивало. После девятнадцати месяцев восстановительной терапии отдых ему осточертел, больше всего на свете он хотел вернуться к настоящей работе. А в этом аспекте новое назначение на Мантикору-Б, захолустье двойной системы Мантикоры, могло оказаться куда интереснее, чем это виделось сочувствующим друзьями. За последние два-три стандартных десятилетия в Королевском флоте вошло в обычай направлять в подразделения технической поддержки на «Вейланде» опытные образцы разработанного, но еще не запущенного в серию оборудования. Объяснялось это прежде всего отсутствием в данном секторе пространства иностранных торговых судов. Да, массивные астероидные пояса Мантикоры-Б интенсивно разрабатывались, и огромные грузовики беспрерывно доставляли сырье и продукцию орбитальных плавилен на Мантикору-А, однако основные торговые маршруты Звездного Королевства начинались от орбит либо самой Мантикоры, либо Сфинкса, и именно они связывали Королевство с другими звездными государствами. Грифон в мирное время служил отправным пунктом для мантикорских грузовиков среднего тоннажа, осуществлявших перевозки на сравнительно короткие расстояния и исключительно в пределах Звездного Королевства. Ну а когда начались боевые действия, флот наложил полный запрет на появление в окрестностях Мантикоры-Б любых судов немантикорской приписки. По этой причине и кораблестроители и оружейники сочли «Вейланд» подходящим местом для организации полевых испытаний новых образцов техники. Никакая контрразведка не могла гарантировать соблюдение секретности по всему пространству системы, однако размещение на орбите Грифона почти гарантировало, что опытные модели не попадут в поле зрения «нейтральных» торговцев, шпионящих в пользу Народной Республики. Правда, твердой уверенности в том, что его новое назначение связано с осуществлением какого-нибудь экспериментального проекта, у Гирмана не было, но кое-какие основания для того имелись. Получив приказ, Майкл просмотрел список имеющихся в наличии кораблей и никакого «Кэндиса» не обнаружил. Конечно, с начала войны многие вводившиеся в строй тактические единицы строго засекречивались, а он по своему рангу никак не мог иметь доступа к новейшим реестрам, но если «Кэндис» не входил в состав довоенного флота, ему должно быть не больше восьми лет. Конечно, это мог быть бывший торговец, переоборудованный для военных целей уже после начала боевых действий, однако заставляло задуматься и то, что в приказе о новом назначении ни словом не оговаривались его будущие обязанности. Этот, мягко говоря, вызывающий удивление факт в совокупности с перечисленными выше соображениями позволял предположить, что скучать на новом месте не придется.

Майкл Гирман ухмыльнулся собственным мыслям и, увлекаемый воображением, поспешил дальше.

* * *

– Скутер!

Услышав свое прозвище, старшина Смит вскинул голову, а спустя мгновение расплылся в улыбке. Он узнал в толпе кряжистого, волосатого, гориллоподобного малого, двигавшегося так, словно суставы ему заменили шарнирами. Как и Смит, этот «красавец» был облачен в рабочий комбинезон с такими же нарукавными шевронами старшины первой статьи, а на идентификационной нашивке над нагрудным карманом значилось «Максвелл, Ричард».

– Ну и ну, да это же Парень, Который Уронил Гаечный Ключ! Ну надо же! – воскликнул Смит, протягивая руку, чтобы пожать здоровенную волосатую лапу.

Максвелл скорчил гримасу.

– Ох, Скутер, имей совесть. Когда это было? С тех пор прошло уже шесть треклятых лет.

– Да ты что? – Серые глаза Смита озорно блеснули. – А мне кажется, все случилось вчера. Может быть, из-за последствий, уж больно они оказались... впечатляющими. И влетели в копеечку. Согласись, такое не каждый день увидишь.

– Издеваешься, да? Ладно, Скутер, придет день, и я еще увижу, как лоханешься ты, дружок. Вот тогда и поквитаемся.

– Мечтай, мечтай, специалист по гаечным ключикам, это не вредно.

– А вот задаваться, приятель, очень даже вредно, – буркнул Максвелл.

– Ха!

Смит отключил антиграв своего сундучка и, позволив ему опуститься на палубу, огляделся по сторонам. Он ожидал, что палубные указатели приведут его к причалу «Кэндиса», однако вместо этого оказался в похожей на пещеру шлюпочной галерее. Из чего следовало, что его новое место службы в настоящий момент с космической станцией не состыковано.

– Слышь, Макси, – обратился он к старому знакомому уже без подначек, – есть у тебя соображения насчет этой посудины? Я тут порасспрашивал ребят, так полный ноль на выходе.

– У меня тот же ноль, – признался Максвелл и, сняв черный берет, почесал макушку. – Один знакомый из Бюро Кораблестроения заикался насчет того, что этот «Кэндис» представляет собой новую, высокоскоростную модификацию ремонтного корабля и предназначается для обслуживания крейсерских эскадр. Вот, собственно, и все, что я слышал. Черт, я даже не знаю, чем буду заниматься на борту!

– И ты тоже не знаешь? – нахмурившись, переспросил Смит.

Как правило, приказ Бюро по кадрам о переводе на новое место службы включал хотя бы краткую должностную инструкцию. На сей раз там значилось только название корабля, без какой-либо дополнительной информации. То, что его приказ оказался урезанным, могло объясняться банальным бюрократическим головотяпством, недосмотром какого-нибудь штабного писаря, но если не повезло и другим... Похоже на особые меры секретности. Однако на кой черт засекречивать ремонтный корабль, пусть даже новейший и скоростной? А если...

Его размышления прервал донесшийся из динамиков голос дежурного офицера: «Вниманию персонала, подлежащего отправке на борт корабля ее величества „Кэндис“. Транспортный шаттл отбывает через пятнадцать минут. Посадка осуществляется через переходной туннель синий-четыре. Повторяю, посадка через переходной туннель синий-четыре. Отправка шаттла через пятнадцать минут».

– Пожалуй, нам пора топать, – заметил Максвелл.

Ведя за собой сундучки, оба направились к указанному пункту. Смит первым подошел к туннелю и, увидев покоившееся на причальных опорах по ту сторону толстенной бронепластовой стены судно, застонал:

– Ну и хреновина! Это же мусоровоз! Они что, не могли послать за нами нормальный шаттл, хотя бы с иллюминаторами?

– Шаттл как шаттл, – пожал плечами Максвелл. – На кой мне сдались эти иллюминаторы? Я что, космической станции не видел? Или, может, ремонтного корабля? Мне бы только лететь подольше, уж больно покемарить охота.

– Макси, ты кретин! – кисло заметил Смит.

– Само собой, – беззлобно согласился Максвелл, но нахмурился и взглянул на Смита с внезапно проснувшимся подозрением. – Слушай, а кретин, он кто такой?

* * *

– Сми-и-ирна!

В тот момент, когда громкая команда перекрыла гомон собравшихся на третьем причале «Минотавра» людей, капитан Элис Трумэн наблюдала за шлюпочным отсеком с помощью расположенного в комнате для совещаний монитора. Привычный приказ заставил рядовых и старшин из последней прибывшей для участия в проекте «Анзио» группы бросить разговоры о новом месте службы и рефлекторно принять стойку «смирно». Команду отдала женщина с тремя шевронами и тремя плашками на рукаве безупречной униформы. Вместо обычной для большинства строевых подразделений звезды между нашивками был прикреплен золотой якорь боцмана, а на верхней полоске красовалась вышитая корона – знак различия главного корабельного старшины, высшего звания для старшин Королевского флота.

С каменным лицом оглядев строй вытянувшихся в струнку мужчин и женщин, боцман сложила руки за спиной, прошлась вдоль шеренги, остановилась, недолго постояла, покачиваясь на каблуках, вернулась к середине строя и едва заметно улыбнулась.

– Добро пожаловать на новое место службы, – сказала она с отчетливым грифонским акцентом. – Меня зовут МакБрайд. Боцман МакБрайд.

Слушатели молчали, переваривая полученную информацию: только что она сообщила, что является старшим после офицеров чином корабля, а заодно служит личным и непосредственным представителем Господа Бога.

– Для тех, до кого еще не дошло, объясняю, – продолжила она, снова улыбнувшись, – вы вовсе не на ремонтном корабле. И на ремонтный корабль, уж будьте уверены, не попадете. Ничуть не сомневаюсь: вы, бедные ягнятки, растеряны и обеспокоены. Ломаете свои головенки: куда нас занесло, что мы тут будем делать? Спокойствие, только спокойствие; шкипер, конечно, знает, что нет во всей Вселенной дела важнее, чем поскорее объяснить вам, что к чему. Вот только одна закавыка: у нее тут есть корабль, которым надо управлять. И надо ж такому случиться, прямо сейчас она немного занята. Так что, боюсь, придется вам обойтись моими объяснениями. Есть вопросы?

Ответом ей было гробовое молчание, и ее улыбка превратилась в довольную ухмылку.

– Я почему-то так и думала.

МакБрайд щелкнула пальцами, и перед строем появилось с полдюжины старшин с электронными планшетами.

– Значит, так, ребята, как только кто-то из вас услышит свое имя, он выходит из строя и становится позади того, кто это имя назвал. Старшины разведут вас по кубрикам, поставят на довольствие и внесут в списки вахт. Осматривайтесь, соображайте, что к чему, но не очень-то с этим рассусоливайте. В двадцать один ноль-ноль для новоприбывших состоится ознакомительное собрание, на которое каждый из вас должен явиться как штык, без опоздания. Присутствие буду проверять лично.

Ответом ей снова было молчание. Выждав секунд десять, МакБрайд кивнула. Мускулистый главстаршина вышел вперед, включил планшет и прочел первое имя:

– Абрамович Карла!

– Я! – откликнулась женщина из задней шеренги. Стоявшие впереди расступились, чтобы пропустить ее и ее сундучок.

– Картер, Джонатан!

В этот момент старпом ввел в штабную рубку трех офицеров: лейтенант-коммандера, лейтенанта и младшего лейтенанта. Обернувшись к ним, Трумэн выключила монитор.

– Наши новички, мэм, – доложил коммандер Хотон с не столь сильным, как у боцмана, но все же заметным грифонским акцентом.

Склонив набок увенчанную шапкой золотистых волос голову, капитан Трумэн устремила пристальный взгляд на выстроившихся в шеренгу перед ее столом офицеров. Глаза их лучились столь жгучим любопытством, что она не сумела сдержать улыбку.

– Лейтенант-коммандер Барбара Стахович прибыла для дальнейшего прохождения службы, – отрапортовала первой сероглазая женщина с каштановыми волосами.

Кивнув, Трумэн перевела взгляд на второго.

– Лейтенант Майкл Гирман прибыл для дальнейшего прохождения службы! – доложил темноволосый и темноглазый, худощавый, слегка сутулившийся и, судя по всему, до крайности заинтригованный мужчина.

Кивнув и ему, капитан повернулась к третьему.

– Лейтенант Эрнест Такахаши прибыл для дальнейшего прохождения службы!

Самый младший из новоприбывших, Такахаши был невысок ростом, жилист и отличался еще более смуглой кожей и темными глазами, чем Гирман. Как и остальных, его одолевало любопытство, однако держался юноша с непринужденной уверенностью человека, привыкшего с ходу вникать в суть любых обстоятельств.

– Вольно, – скомандовала Трумэн и, с улыбкой повернувшись к помощнику, спросила: – Надеюсь, Джон, все сопроводительные документы в порядке?

– Так точно, мэм. Бумаги у вашего йомена.

– Хорошо. Старшина Мэнтут, как обычно, оформит все в лучшем виде.

Капитан снова обернулась к новичкам и указала рукой на стоявшие у дальнего конца стола стулья:

– Присаживайтесь.

Офицеры повиновались. Трумэн откинулась в кресле, рассматривая подчиненных и припоминая их послужные списки, с которыми уже успела познакомиться.

Стахович считалась блестящим специалистом по ракетному бою, она уже успела побывать командиром ЛАКа, что было просто замечательно. Ее предполагалось направить в штаб капитана второго ранга Жаклин Армон, но и Трумэн рассчитывала время от времени эксплуатировать ее опыт. В данный момент Барбара держалась напряженно, почти нервно, но ее можно было понять. Ни она, ни кто-либо из ее товарищей не получили не только разъяснений, но даже сколько-нибудь внятного намека на характер будущих служебных обязанностей. Отсутствие иллюминаторов на транспортном челноке не позволило им увидеть корабль, на борт которого они поднялись, а уж в том, что это не обычный корабль, они уже не сомневались.

Гирман, в отличие от Стахович, выглядел почти не обеспокоенным. Разумеется, он был глубоко и серьезно заинтригован, но тревоги, похоже, это у него не вызывало. Трумэн отметила про себя сосредоточенность молодого офицера и обратила внимание на загар – без сомнения, результат пребывания в физиотерапевтических соляриях Реабилитационного центра. Незаметно присмотревшись к нему, еще когда он входил в кабинет, Элис не заметила никаких признаков хромоты, а ведь в первой битве при Найтингейле, когда огонь хевов вывел из строя супердредноут «Равенспорт», Майкл лишился ноги. На «Равенспорте» Гирман исполнял обязанности третьего инженера, а до того, еще младшим лейтенантом, провел год в качестве бортинженера ЛАКа.

Что касается Такахаши, то младший лейтенант попал сюда потому, что, невзирая на некий, весьма неприятный, инцидент, имевший место во время испытаний на тренажере, закончил летную школу Крескин-филд первым на своем курсе, а по окончании Академии проявлял себя наилучшим образом за рычагами любого легкого летательного аппарата, каким ему выпадало управлять. До последнего времени он занимал должность командира подразделения штурмовых шаттлов, приписанных к десантному транспортнику «Лойцен». Там его способности пилота-виртуоза получили широкое признание. При других обстоятельствах ему пришлось бы отслужить на «Лойцене» еще не меньше года, но запросы Трумэн и проекта «Анзио», нуждавшихся в одаренных офицерах, считались первоочередными.

– Хорошо, – сказала наконец капитан, нарушив молчание прежде, чем оно стало пугающим. – Прежде всего, позвольте мне приветствовать вас на борту «Минотавра».

Стахович моргнула, и Трумэн кривовато улыбнулась.

– Корабль ее величества «Кэндис» действительно существует, – заверила она собеседников, – только я сомневаюсь, что кто-нибудь из вас туда попадет. Он тоже представляет собой опытный образец, но это ремонтный корабль, а не боевой. В настоящее время он придан станции «Вейланд» в качестве учебно-тренировочного судна. На нем готовят персонал для кораблей этого класса, и он почти непрерывно совершает внутрисистемные рейсы: должны же новички практиковаться. Его штатный персонал насчитывает шесть тысяч человек, что, в сочетании с постоянными отлучками с базы, делает эту посудину идеальным прикрытием. Не вызывает лишних вопросов то, что челноки отправляют так много народу на такой большой ремонтный завод. В конце концов, профессиональный состав команды должен подвергаться ротации, хотя бы в связи со сменой специфики ремонтных заказов.

Трумэн умолкла, чтобы дать младшим офицерам возможность осмыслить и осознать услышанное. Они задумчиво переглядывались, а она, наблюдая за ними, сравнивала их поведение с реакцией других новичков. Эти пока ничем не выделялись среди прочих.

– Столь серьезные меры по обеспечению секретности не случайны, – продолжила она после непродолжительного молчания. – Через несколько минут коммандер Хотон, – капитан кивнула русоволосому кареглазому старшему помощнику, севшему по правую руку от нее, – позаботится о том, чтобы всех вас представили командирам соответствующих подразделений, которые более подробно ознакомят каждого с тем, чем мы тут занимаемся, и с кругом его обязанностей. Но у меня есть обыкновение проводить со вновь прибывающими офицерами краткую предварительную беседу, так что устраивайтесь поудобнее.

Офицеры постарались принять непринужденные позы, что вызвало у капитана легкую улыбку. Трумэн подалась вперед, сложила руки на столе и продолжила:

– «Минотавр» представляет собой первый, экспериментальный образец корабля новейшего класса. Я понимаю, что у вас не было возможности увидеть его до того, как вы поднялись на борт, поэтому прошу, полюбуйтесь.

Она нажала клавишу терминала, и над столом возникло идеально четкое голографическое изображение. Все три головы тут же развернулись к нему. Стахович прищурилась от удивления.

Трумэн ее за это не винила: видеть такое сооружение не доводилось никому, кроме участников проекта. «Минотавр», несомненно, являлся военным кораблем – об этом можно было судить по характерным молотовидным носовым и хвостовым оконечностям – и имел массу покоя почти в шесть миллионов тонн. Таким образом, по массе корабль следовало бы отнести к классу дредноутов, однако даже с первого, беглого взгляда становилось ясно, что с обычным дредноутом его роднят только размеры. Вдоль бортов «Минотавра» тянулись ряды расположенных в необычном порядке огромных люков непонятного назначения, никак не походивших на стандартные бортовые орудийные порты.

– Друзья, – тихо произнесла Трумэн, – вы только что стали членами команды первого в Королевском флоте носителя легких атакующих кораблей.

Голова Гирмана дернулась. Оторвав взгляд от дисплея, он ошеломленно уставился на капитана, и Элис ухмыльнулась.

– Совершенно верно, именно это я и имела в виду. Носитель, способный перевозить ЛАКи – легкие атакующие корабли. Ведь до вас, надо думать, доходили слухи о ЛАКах бортового базирования, использованных нашими вспомогательными крейсерами в Силезии?

– Э... да, мэм, – ответил лейтенант, бросив быстрый взгляд на своих новых товарищей. – Но боюсь, вы употребили точное слово: до меня доходили именно «слухи». Но никто даже не упоминал о чем-то подобном... – Он указал подбородком в сторону голографического изображения.

Трумэн усмехнулась, но тут же придала лицу серьезное выражение.

– И неудивительно, мистер Гирман, ведь «упомянувший» об этом разгласил бы государственную тайну, хранителями которой, кстати, с настоящего момента стал каждый из вас. Теперь вы являетесь участниками проекта «Анзио». Наша задача: завершить оснастку «Минотавра», довести корабль – и крыло ЛАКов назначенных ему – до ума и, проведя испытания, доказать эффективность тактической идеи, и ее технического воплощения. Для того что бы сохранить проект в тайне до его осуществления, мы, как только «Минотавр» примет на борт первые две эскадрильи ЛАКов, отправимся на станцию «Ханкок». Там нам окажут всю необходимую поддержку, а поскольку в системе Ханкока сейчас никого, кроме кораблей Альянса, не бывает, можно не опасаться того, что нас углядит какой-нибудь остроглазый «нейтрал» и рванет в Новый Париж посплетничать. Все ясно?

Вся троица дружно кивнула. Трумэн снова качнула кресло назад.

– Как видите, – продолжила она, указывая на голограмму, – «Минотавр»... К слову, надеюсь, никому из вас не придет в голову называть его «Минни»? По крайней мере, в моем присутствии? «Минотавр» имеет необычную конструкцию. Первоначально Бюро Кораблестроения планировало соорудить опытный образец гораздо меньшего размера, но расчеты с самого начала показывали, что по-настоящему раскрыть возможности носителя можно, только если он будет иметь размеры дредноута и вице-адмирал Эдкок, в конце концов, сумел убедить адмирала Данверс построить экспериментальный корабль полноразмерным. Помнится мне, его точные слова были: «Лучший масштаб для действующей модели – десять миллиметров в одном сантиметре». И вот, – Элис снова улыбнулась, – Результат перед вами.

Трумэн встала, взяла в руки допотопную лазерную указку и, поочередно указывая на детали голографического изображения, заговорила тоном лектора с острова Саганами:

– Как вы, вне всякого сомнения, уже заметили, «Минотавр» не имеет никакого бортового вооружения, не считая, разумеется, самих ЛАКов. При массе более шести миллионов тонн его длина два-и-два километра, бимс – триста шестьдесят семь метров. Наши наступательные огневые средства ограничены только погонными установками, которые достаточно впечатляющи: по четыре гразера и девяти пусковых установок. Имеются, разумеется, и средства противоракетной обороны. Ну а ангары ЛАКов в настоящий момент, как вы понимаете, пусты.

Лейтенант-коммандер Стахович нахмурилась, и Трумэн не удержалась от смешка. Тактик болезненно среагировала на этот звук, но капитан встретила ее взгляд с улыбкой.

– Не волнуйтесь, коммандер. Безоружными мы не останемся, и первые наши «батареи» вскоре будут подняты на борт. Однако нашему начальству кажется – и я с ним совершенно согласна, – что «Минотавру» необходимо прогуляться и попробовать свои силы. Последние два месяца мы готовили корабль к полету, а специалисты картелей Гауптмана и Янковского заканчивали тем временем строительство наших ЛАКов на Гауптмановских верфях в поясе Единорога.

В глазах всех трех новичков промелькнуло понимание. Пояс Единорога являлся внутренним – и самым богатым – из трех астероидных колец Мантикоры-Б, а «Грифонская рудная компания», являвшаяся филиалом картеля Гауптмана, владела тридцатью процентами его месторождений и еще столько же использовала на правах долгосрочной аренды. В зоне Единорога картель сосредоточил огромный индустриальный потенциал, а поскольку занимался не только добычей и переработкой сырья, но и его транспортировкой, то, помимо рудников и плавилен, заложил там и верфи. Еще до войны ходили упорные слухи, что Гауптмановские верфи, структурное подразделение могущественной монополии, не ограничиваются строительством огромных танкеров и сухогрузов, а сооружают подальше от любопытных глаз опытные образцы кораблей по заказам военного флота. Картель Янковского значительно уступал Гауптмановскому по масштабам деятельности, но эта компания, специализировавшаяся в области новейших технологий, издавна работала в тесном контакте с исследовательскими и проектно-конструкторскими подразделениями военного ведомства.

Собственно, вспомнилось Гирману, адаптированием инерциальных компенсаторов грейсонской конструкции к техническим параметрам кораблей Королевского флота занимался как раз Янковский, так ведь?

– Штатная численность команды «Минотавра» составляет всего шестьсот пятьдесят человек, – продолжила Трумэн, чем в очередной раз удивила слушателей.

Эта цифра едва достигала семидесяти процентов стандартной довоенной численности команды кораблей такого тоннажа.

– Сокращение достигнуто за счет применения автоматизации в таких масштабах, какие до войны в Бюро Кораблестроения допустимыми не считались, – пояснила Элис. – Ну и конечно же, за счет снятия всего стандартного бортового вооружения. Кроме того, нам придана всего лишь одна рота морской пехоты, тогда как в норме на борту дредноута или супердредноута размещается батальон. Правда, с другой стороны, для обеспечения постоянной инженерной и тактической поддержки ЛАКов нам требуется дополнительно триста специалистов. Коммандер Стахович, вам предстоит войти в состав именно этой группы.

Темноволосая женщина приподняла бровь, и Трумэн ухмыльнулась.

– Коммандер, вы известны как перспективный специалист по тактике ракетного боя, к тому же, насколько я знаю, на протяжении шести месяцев участвовали в работе над проектом «Призрачный всадник». Я не ошиблась?

Стахович поколебалась, но в конце концов кивнула.

– Было дело, мэм, – сказала она. – Но тот проект был обставлен такой секретностью... Я давала подписку о неразглашении и не знаю, вправе ли...

Она умолкла и виновато покосилась на двух других офицеров.

– Ваша осмотрительность делает вам честь, – отозвалась Трумэн с одобрительным кивком, – однако в ближайшие несколько недель эти господа все равно ознакомятся с содержанием проекта «Призрачный всадник», хотят они того или нет. Не иначе как в наказание за наши грехи, – она закатила глаза, – нам выпало стать испытательной площадкой для оценки результатов и этого проекта тоже. Впрочем, это все детали. Сейчас важно то, что вы, коммандер, в силу ваших специальных познаний, были бы ценным приобретением для тактической секции «Минотавра», но, основные обязанности будете выполнять в качестве старшего тактического офицера крыла ЛАКов.

– Понятно, мэм.

– Теперь вы, Гирман, – продолжила Трумэн, повернувшись к загорелому лейтенанту. – Вы назначены инженером Золотой эскадрильи. Это командная секция крыла, и, насколько я себе представляю, служить вы будете, главным образом, на борту Золотого-один, под личным командованием капитана Армон.

– Есть, мэм, – несколько рассеянно отозвался Гирман, размышляя о новом, совершенно неожиданном назначении.

– Ну а вы, Такахаши, – взгляд капитана переместился к младшему лейтенанту, – вы также назначены на Золотой-один, рулевым. Я ознакомилась с вашим послужным списком и полагаю, что вы вполне справитесь с программированием полетных тренажеров. Правда, я настоятельно рекомендую вам не внедрять в программы элементов того неожиданного сценария, которым вы столь основательно удивили командование Крескин-филд.

– Есть, мэм! То есть никак нет, мэм! То есть... я хотел сказать, что ничего такого не повторится, – пылко заверил капитана юный офицер.

Однако при мысли о новой игрушке, которой Королевский флот дает ему поиграть за казенный счет, лицо его осветилось радостью. Трумэн покосилась на своего старпома, и коммандер Хотон пожал плечами: ну что тут скажешь.

– Продолжим, – отрывисто произнесла Трумэн, снова овладевая вниманием слушателей. – Вот так будут выглядеть наши легкие атакующие корабли.

Она нажала несколько клавиш, и «Минотавра» сменило изображение необычного летательного аппарата, чем-то напоминавшего вынырнувшего из неведомых глубин космоса грозного, смертельно опасного хищника.

Прежде всего бросалась в глаза обтекаемая, словно у атмосферных самолетов, форма и отсутствие обычных для всех военных кораблей, оснащенных импеллерным двигателем, молотоподобных кормовых и носовых оконечностей. Кроме того, этот остроносый корабль, выглядевший скорее как сильно увеличенный бот, чем как нормальный ЛАК, и не имел ни бортовых огневых портов, ни противоракетных установок. Но, пожалуй, самая поразительная его особенность чуть было не осталась незамеченной: по голограмме было ясно видно, что он оснащен лишь половиной обычного для кораблей такого типа количества импеллерных узлов. ЛАКи не обладали способностью перемещаться в гиперпространстве, а потому, в отличие от настоящих звездных кораблей, никогда не оснащались альфа-узлами. Тем не менее наличие шестнадцати бета-узлов на каждом двигательном кольце на протяжении последних шести веков являлось обязательным для каждого военного корабля имевшего импеллерный двигатель. А вот у этого ЛАКа на кольце располагалось лишь восемь узлов, хотя каждый из них выглядел крупнее стандартного.

– Здесь, – продолжила Трумэн, указывая световым лучом, – перед вами боевая единица класса «Сорокопут». Масса этой жестянки составляет двадцать тысяч тонн, а ее внешние особенности, – луч переметнулся от носа к корме, – наверняка уже бросились вам в глаза. Стандартные хвостовые и носовые оконечности отсутствуют по той простой причине, что энергетическое вооружение смонтировано главным образом вот здесь.

Луч указки переместился к заостренному корабельному носу.

– Это устройство, имеющее полтора метра в диаметре, оснащено новейшими гравитационными линзами и представляет собой не обычный лазер, а гразер, примерно такой же, какие устанавливаются на линейных крейсерах класса «Гомер».

Трумэн внимательно следила за реакцией слушателей, и когда Гирман приглушенно охнул, ее это ничуть не удивило. Погонное оружие всегда было самым мощным в арсенале любого корабля, но упомянутый ею гразер имел апертуру на сорок шесть процентов больше, чем у погонных установок, какими оснащалось большинство легких крейсеров, превосходивших «Сорокопут» по тоннажу в добрых шесть раз. В каждой группе новичков кто-нибудь непременно выражал свое изумление возгласом или вздохом – которые Элис, само собой, оставляла без внимания.

– Размещение столь мощного оружия, – продолжила она все тем же лекторским тоном, – стало возможным постольку, поскольку энергетические наступательные средства ЛАКа данным гразером и исчерпываются, ракетное вооружение значительно облегчено, масса импеллерных узлов уменьшена на сорок семь процентов, а численность команды, в сравнении с обычными ЛАКами, сокращена. Экипаж насчитывает всего десять человек, что, соответственно, заметно снижает размеры и вес системы жизнеобеспечения. Ну и, наконец, сказывается отсутствие запаса реакторной массы.

Трумэн выдержала паузу и перехватила недоумевающий взгляд Гирмана. Она промолчала. Лейтенант, покачав головой, все же решился спросить:

– Прошу прощения, мэм, мне показалось, будто вы сказали, что реакторная масса отсутствует....

– Именно так. Разумеется, кроме необходимой для реактивных двигателей, – подтвердила она.

– Но... – Гирман заколебался, но все же задал мучивший его вопрос. – Но как же, в таком случае, работает его термоядерная установка?

– А у него ее нет. «Сорокопут» использует ядерный реактор.

Три пары бровей поползли вверх, и Трумэн едва заметно улыбнулась. После создания надежных термоядерных реакторов человечество отказалось от атомных силовых установок. Помимо того, что реакция синтеза таила в себе меньшую радиационную угрозу, водород являлся несравненно более дешевым и безопасным в обращении топливом, чем расщепляющиеся материалы. Трумэн знала, что неолуддиты, яростные противники технического прогресса со Старой Земли, еще до того как человечество овладело энергией термоядерного синтеза, выступали с остервенелыми нападками на атомные электростанции, объявляя их адскими порождениями и предвестницами скорого Апокалипсиса. Конечно, они поносили любые достижения цивилизации, но по большей части их пафос канул в забвение, а вот негативное отношение к атомной энергетике прочно укоренилось в общественном сознании. Для историков и журналистов оно считалось само собой разумеющимся, к тому же пересматривать оценку устаревшей, давно не применяющейся технологии было просто незачем. Таким образом, для человечества сами понятия «атомный реактор» или «радиоактивные материалы» представлялись чем-то вредным, опасным, но, к счастью, давно забытым.

– Да-да, вы не ослышались, – с усмешкой подтвердила Трумэн. – Именно атомный реактор. Это одно из тех нововведений, которые наш флот позаимствовал у грейсонцев. Из всех миров Альянса только на Грейсоне до сих пор используют реакторы на расщепляющихся материалах, хотя за последние тридцать-сорок лет постепенно переходят на более современные источники энергии. Дело в том, что на Грейсоне, не говоря уж об астероидных поясах Ельцина, находятся богатейшие залежи тяжелых металлов и расщепляющихся материалов. Радиоактивное топливо лежит у них буквально под ногами. Неудивительно, что, в то время как другие отказались от атомной энергетики в пользу термоядерной, грейсонцы продолжали совершенствовать реакторы на расщепляющихся материалах. Им удалось достигнуть чрезвычайно высокой эффективности, а с помощью наших новейших композитов, легких и непроницаемых для радиации, мы построили установку гораздо более компактную и мощную, чем любые существовавшие прежде. Конечно, я не думаю, что такие реакторы в обозримом будущем займут видное место в планетарной энергетике. Да и на тяжелых кораблях они вряд ли вытеснят традиционные установки. Однако один такой новый реактор полностью удовлетворяет потребности «Сорокопута» в энергии. И вы можете не вспоминать про злобные призраки ядерных выбросов и кошмары утилизации радиоактивных отходов. Никаких осложнений не предвидится: наш реактор планируется использовать в глубоком космосе, и отработанные материалы мы всегда сможем, не ломая голову, сбросить на любую подвернувшуюся звезду. А вот реакторной массы атомная установка, в отличие от термоядерной, не требует: по нашим расчетам, начального запаса ядерного топлива на каждом «Сорокопуте» должно хватить на восемнадцать стандартных лет. Иными словами, автономность корабля этого класса ограничивается лишь системами жизнеобеспечения.

Гирман поджал губы и присвистнул. Одним из основных недостатков легких атакующих кораблей являлось как раз то, что их малый размер не позволял произвести загрузку необходимой для обычных военных кораблей реакторной массы. Полной загрузки линейному крейсеру Королевского флота хватало на четыре месяца, но такие корабли предназначались для дальних рейдов или сопровождения межзвездных конвоев. ЛАК мог принять на борт лишь трехнедельный запас водорода, что весьма ограничивало возможности применения легких кораблей. Но возможность запастись топливом сразу на восемнадцать лет меняла ситуацию коренным образом.

– Это звучит весьма впечатляюще, мэм, – подал голос Гирман, – однако боюсь, я ничего не смыслю в энергетических установках, работающих на расщепляющихся материалах.

– Ничуть в этом не сомневаюсь, лейтенант. В них никто ничего не смыслит, кроме, конечно, самих грейсонцев и немногочисленных наших проектировщиков, работающих с ними в тесном контакте. В настоящий момент мы располагаем обученным персоналом только для десяти-двенадцати ЛАКов, а остальным придется осваивать атомную премудрость здесь, на борту «Минотавра», или на базе «Ханкок». К счастью, у нас имеются необходимые тренажеры, а освоить их помогут инструкторы – специалисты из картеля Янковского. Лёту до Ханкока три недели; думаю, толковый инженер способен за это время разобраться в силовой установке. Разумеется, в общих чертах – возможность для детального знакомства с новым оборудованием будет предоставлена на базе. На это вам и вашим коллегам-инженерам отпускается три месяца, потом начнутся летные испытания.

Гирман покачал головой, и Трумэн понимающе кивнула.

– Конечно, мы тоже задним умом крепки и теперь понимаем, что надо было начать подготовку персонала в планетарных условиях еще до закладки «Минотавра». Но хотя проект «Анзио» считался приоритетным, некоторые производители работали... э... не совсем так, как бы нам хотелось. К тому же, честно сказать, службу безопасности только порадовала идея, чтобы все обучение производилось на борту «Минотавра», подальше от любопытных глаз, а не где-нибудь на тренажерах верфи.

На миг она задумалась, не рассказать ли офицерам о существующей среди высших чинов серьезной оппозиции проекту: некоторые полагали, что, пытаясь воплотить в жизнь эту идею, флот лишь попусту растрачивает деньги и отвлекает персонал, вместо того чтобы совершенствовать традиционные, давно доказавшие свою эффективность системы вооружений. Но только на миг: никто из этой троицы не имел достаточно высокого ранга, чтобы оказаться втянутым в подобную дискуссию, а стало быть, беспокоиться на сей счет бессмысленно.

– Но если персонала, умеющего обращаться с этими силовыми установками, практически нет, то как... – начал было Гирман, но спохватился и замолчал, густо покраснев. Осмотрительный лейтенант решил, что капитан и без напоминаний доведет до его сведения необходимую информацию.

– То как ЛАКи попадут к месту назначения? – завершила она его вопрос. – Ну что ж, своим ходом им туда действительно не попасть. Поэтому восемнадцать единиц перед отлетом на Ханкок примем на борт мы, а остальные уже доставлены туда в разобранном виде. В грузовых трюмах доброй полудюжины транспортников. Вас удовлетворяет мой ответ?

– Э... Так точно, мэм.

– Рада слышать. Итак, продолжим, – Трумэн снова указала на голограмму. – Обратите внимание вот на что.

Луч световой указки обежал восемь удлиненных, открытых с одного конца выступов на корпусе, расположенных сразу за передним импеллерным кольцом, причем зев каждого был направлен в пространство межу узлами кольца.

– Это ракетные стволы, – пояснила она. – «Сорокопут» снабжен четырьмя пусковыми установками противокорабельных ракет, каждая с револьверным магазином на пять ракет. Стало быть, он несет всего двадцать ракет, но зато способен выпускать их с интервалом всего в три секунды.

На этот раз Стахович молча поджала губы, а указка переместилась к другим четырем стволам.

– Это стволы оборонительных установок: благодаря уменьшению массы наступательного оружия мы смогли разместить на борту противоракеты. И, наконец, – указка переместилась к носу корабля, – вы видите лазерные кластеры. Всего их шесть, и они расположены кольцом вокруг носового гразера.

– Прошу прощения, капитан. Разрешите вопрос?

Такахаши, видимо воодушевившись тем, с какой готовностью она ответила Гирману, набрался-таки смелости задать собственный вопрос. Трумэн кивнула.

– Спасибо, мэм. – Юноша помолчал, словно подыскивая наилучшую формулировку, и с опаской заговорил: – Судя по вашему описанию, этот тип корабля представляет собой нечто вроде громадного бота или штурмового шаттла, но все его вооружение направлено в одну сторону – вперед.

Трумэн снова кивнула, и он пожал плечами.

– Но, мэм, разве для такого небольшого объекта, как ЛАК, это не... слишком рискованно? Ведь для каждого выстрела по вражескому кораблю ему придется подставлять горловину клина под ответный выстрел?

– Более подробный ответ на этот вопрос вы получите у офицеров своей группы, лейтенант, – сказала она. – Я же скажу только, что согласно тактическим установкам «Сорокопутам» рекомендуется атаковать военные корабли, приближаясь к ним под непрямыми углами, сводя для противника к минимуму возможность прямого попадания «в горловину» или «под юбку». Кроме того, тот факт, что вдоль бортов не размещено никакого вооружения, позволил существенно усилить боковые гравистенки. Ведь наличие оружейных портов заметно их ослабляет. Ну и, наконец, вы, я уверена, обратили внимание на сокращение количества узлов?

Она указала на переднее кольцо двигателя, и все трое синхронно кивнули.

– Эта новая модификация, которую мы называем «бета-квадрат», значительно превосходит по мощности бета-узел старого образца, а наличие сверхсветовых гравитационных передатчиков с повышенной частотой импульсов позволяет использовать аппараты этого класса в качестве пилотируемых разведчиков дальнего радиуса действия. Полагаю, в ближайшем будущем некоторые наши новации найдут применение и при оснащении более крупных кораблей. В настоящий момент первостепенное значение для нас имеет тот факт, что новые узлы, хотя и относятся к категории бета, почти не уступают по мощности старым альфа-узлам. Вдобавок, мы оснастили «Сорокопуты» более мощными генераторами бортовой защиты, которые позволяют создавать защитные стены примерно в пять раз прочнее, чем у обычных ЛАКов. Кроме того, новые ЛАКи оснащены весьма эффективными средствами РЭП [3] и набором имитаторов, стоящим чуть ли не дороже самого корабля. Результаты тактического моделирования говорят о том, что наши пташки малоуязвимы для ракетной атаки даже с близкого расстояния, особенно если используют отвлекающие ложные цели и выстреливающиеся автономные источники активных помех. Последние устанавливаются на ракетах, и в настоящее время обсуждается вопрос о том, что эффективнее: выпускать их с обычных военных кораблей или загрузить в собственные пусковые установки ЛАКа за счет уменьшения количества противокорабельных ракет.

– Ну и наконец, – произнесла Трумэн с акульей ухмылкой, – наши ученые сумели разработать для этих кораблей нечто действительно необычное. Насколько вам известно, прикрыть нос или корму импеллерного корабля считается принципиально невозможным, верно?

Все трое снова кивнули.

– А почему, лейтенант Такахаши? – добродушно осведомилась она.

Лейтенант посмотрел на нее с видом человека, еще не успевшего забыть о семинарах и экзаменах на острове Саганами, а потому помнившего, что в каждом вопросе может таиться подвох. Ему хотелось отмолчаться, но когда капитан спрашивает, лейтенанту приходится отвечать независимо от его желания.

– Потому, что замкнув полосы напряжения, вырезающие карман нормального пространства, мэм, вы лишите себя возможности развивать ускорение, гасить скорость или менять ориентацию. Если вы хотите видеть соответствующую математику...

– Не надо, лейтенант, вы правы. Но, предположим, у вас нет необходимости в ускорении, ни положительном, ни отрицательном? Можно ли, в таком случае, прикрыть нос корабля защитной стенкой?

– Ну, мэм, надо полагать... да, можно. Но ведь в таком случае корабль не сможет изменить...

Такахаши осекся. Лейтенант-коммандер Стахович понимающе закивала.

– Совершенно верно, – сказала Трумэн им обоим. – Расчет строится на том, что ЛАКи массированно атакуют отдельные корабли, и при любом маневре противника большая часть из них будет приближаться к нему под острым углом. Новые пусковые установки в сочетании с последними усовершенствованиями в головках самонаведения, молекулярными схемами выдерживающими высокие ускорения, и более эффективным управлением ракетами, допускающим большие промежутки между стартом и установлением связи между кораблем и ракетой позволяют вести эффективный огонь в секторе до ста двадцати градусов в каждую сторону от оси. Это значит, что приближение к цели под острым углом не помешает «Сорокопуту» вести ракетный обстрел, одновременно отражая вражескую атаку с помощью противоракет. Это означает, что «Сорокопуты» могут вести огонь как ракетами, так и противоракетами, в том числе и под острыми углами. Выйдя же на дистанцию энергетического поражения, «Сорокопут» разворачивается точно на цель и поднимает носовой щит, который имеет всего один орудийный порт, предназначенный для гразера, и в два раза превосходит по прочности бортовую стенку. Иными словами, этот щит по своим характеристикам приближается к гравистенам дредноута. Компьютерное моделирование показывает, что высокая степень защиты при столь малых размерах делает наш ЛАК гораздо менее уязвимым, чем более крупный корабль при обычном сражении борт к борту. Даже без учета средств радиоэлектронного противодействия попасть в него крайне сложно.

Капитан выдержала паузу, после чего уже менее бодрым тоном продолжила:

– Однако абсолютно неуязвимых кораблей не бывает, и если плохие парни все-таки ухитрятся накрыть нашу пташку достаточно мощным залпом, она, скорее всего, погибнет на месте. Можно с уверенностью сказать, что при массированной атаке крупного корабля некоторые ЛАКи непременно будут уничтожены. Однако, даже если мы потеряем дюжину аппаратов, людские потери составят всего сто двадцать человек – треть команды одного эсминца или менее шести процентов штатной численности экипажа линейного крейсера класса «Уверенный». А между тем двенадцать ЛАКов на двадцать один процент перекрывают бортовой залп «Уверенного» по суммарной мощности энергетического оружия. Другое дело, что по запасу ракет им до линейного крейсера далеко, а для того чтобы нанести врагу действительно серьезный урон, ЛАКу придется подойти практически вплотную. Но никто и не утверждает, будто наши малыши волшебным образом заменят тяжелые корабли. Конечно, не заменят, но по всем расчетам ЛАКи обещают серьезно расширить возможности традиционного боевого построения. Кроме того, они пригодны для организации локальной обороны против возможных хевенитских рейдов, и постановка их на вооружение позволит высвободить немало тяжелых кораблей, занятых патрулированием систем. Ну а дальность действия и автономность делают их бесценным средством для вторжений в глубь неприятельского пространства.

Тройка новых подчиненных смотрела на капитана во все глаза, пытаясь переварить вылившийся на них бурный поток информации. И глаза эти уже загорелись – новички начали прокручивать в голове открывающиеся перед ними возможности. Это же сколько всего можно сделать с такими чудесными корабликами!

– Разрешите, капитан? – Стахович подняла руку и, дождавшись кивка Трумэн, задала вопрос: – Я бы хотела знать, мэм, сколько ЛАКов способен нести «Минотавр»?

– Суммарная масса самого «Сорокопута» и причальных систем составляет примерно тридцать две тысячи тонн. Следовательно, носитель нашего класса может принять на борт примерно сотню ЛАКов.

– Сот... – Стахович подавилась словом.

Трумэн улыбнулась.

– Сто ЛАКов. Крыло ЛАКов, по всей видимости, будет разделено на двенадцать эскадрилий по восемь кораблей, еще четыре остаются в резерве. Думаю, теперь вы понимаете, как серьезно повышаются наши наступательные возможности, если один лишь «Минотавр» способен вывести в пространство такое количество атакующих единиц.

– Понимаю... – протянула Стахович, а остальные двое поддержали ее энергичными кивками.

– Вот и прекрасно, – сказала Трумэн. – Потому как ваша задача, ребята, заключается в том, чтобы заставить все это работать в точности так же красиво и замечательно, как задумано нашими проектировщиками и получалось на симуляторах. И, само собой, – она обнажила зубы в широкой улыбке, – так красиво и замечательно, как это требуется мне.

Глава 4

– Лорд Прествик и лорд Клинкскейлс, ваша светлость, – доложил секретарь.

Бенджамин Девятый, Божьей милостью Всепланетный Протектор Грейсона и Защитник Веры, откинулся в удобном кресле за практичным письменным столом, с которого и осуществлялось управление Грейсоном. Секретарь предупредительно распахнул дверь перед канцлером.

– Доброе утро, Генри, – произнес Протектор.

– Доброе утро, ваша светлость, – ответил Генри Прествик и посторонился, чтобы дать дорогу угрюмому седовласому старцу.

В руках второй посетитель держал посох с серебряным набалдашником, на его груди красовался серебряный Ключ Землевладельца.

– Доброе утро, Говард, – гораздо менее формальным тоном поздоровался Бенджамин. – Спасибо, что пришел.

Старик ответил коротким кивком. Со стороны кого-то другого подобный жест был бы непозволительной дерзостью, однако Говард Клинкскейлс из прожитых им восьмидесяти четырех стандартных лет шестьдесят семь провел на службе Грейсону и династии Мэйхью. Ему довелось служить трем Протекторам, а восемь лет назад он ушел в отставку с поста командующего силами планетарной безопасности, осуществлявшими охрану Бенджамина с самого младенчества.

«И даже если бы не это, – печально подумал Бенджамин, – я закрыл бы глаза на нарушение этикета, принимая во внимание старость и нынешнее его состояние. Он выглядит... ужасно».

Скрыв свои мысли за спокойным и приветливым выражением лица, Протектор жестом предложил гостям сесть. Клинкскейлс, покосившись на канцлера, устроился в кресле рядом с кофейным столиком, тогда как Прествик уселся на маленькую кушетку у письменного стола.

– Кофе, Говард? – спросил Бенджамин. Секретарь, застыв у двери, ожидал дальнейших распоряжений.

Клинкскейлс покачал головой. Бенджамин перевел взгляд на Прествика и, поскольку тот тоже отказался, отпустил секретаря:

– В таком случае вы свободны, Джеймс. Но позаботьтесь о том, чтобы нас не беспокоили.

– Будет исполнено, ваша светлость.

Быстро, но почтительно поклонившись каждому из гостей по отдельности и отвесив более низкий поклон хозяину кабинета, Джеймс вышел и беззвучно притворил за собой старомодную дверь, сработанную вручную из натурального полированного дерева. Бенджамин, поджав губы, пристально смотрел на Клинкскейлса.

Лицо старика казалось твердыней, готовой выстоять против всей Вселенной, гранитным речным ложем, в котором тысячелетний поток пробороздил глубокие морщины. За каменной маской таились глубочайшая печаль, свирепая, клокочущая ярость и... бесконечная боль. Бенджамин, понимавший и разделявший все эти чувства, был бы рад дать Клинкскейлсу время, чтобы справиться с ними. Но ждать дольше он не мог.

«А хоть бы я и мог, – подумал Протектор, – вряд ли стоит надеяться, что он хоть когда-нибудь сумеет „справиться“ с этим сам».

– Говард, ты, наверное, догадываешься, почему я пригласил тебя? – произнес он, нарушив затянувшееся молчание.

Клинкскейлс, подняв глаза, молча покачал головой, и Бенджамин непроизвольно сжал зубы. Хотя бы приблизительно Говард должен был представлять себе, чего хочет от него Протектор. И он знал это, иначе не явился бы с жезлом, символизирующим сан регента лена Харрингтон. Но ему, видимо, казалось, что, отказываясь признаться себе, в чем дело, он словно делает несуществующей причину, из-за которой его вызвали во дворец.

«Увы, – мысленно вздохнул Бенджамин, – это не в его власти, да и не в моей тоже. На нас обоих возложены обязанности, и выполнять их мы обязаны, несмотря ни на что. Черт побери, меньше всего на свете мне хочется вторгаться в его скорбь, но я именно сейчас не вправе останавливаться».

– Я думаю, ты все знаешь, Говард, – сказал, помолчав, Протектор, и щеки Клинкскейлса побагровели. – Я глубоко сожалею о событиях и причинах, которые побуждают меня поднять этот вопрос, но иного выхода у меня нет. Равно как и у вас, милорд регент.

– Я...

Прозвучавший титул заставил старика дернуться, как от удара. Он встретился с Протектором взглядом, и за тот краткий и бесконечный миг, пока они смотрели друг другу в глаза, ярость Клинкскейлса почти потухла, погребенная под пеплом бесконечной скорби.

– Простите, ваша светлость, – тихо сказал он, – конечно, я знаю. Ваш канцлер... – Клинкскейлс кивнул в сторону старого товарища, и его губы скривились в горькой пародии на улыбку, – тормошит меня уже не первую неделю.

– Мне это известно, – отозвался Бенджамин, не отводя глаз и надеясь, что старик увидит в них боль, равную его собственной.

– Да, конечно...

Клинкскейлс потупил взгляд, поднялся, распрямив плечи, с кресла, взял жезл обеими руками и, держа его на открытых ладонях, шагнул к столу. Зазвучала ритуальная речь, каждое слово которой отзывалось скорбью и болью:

– Ваша светлость, извещаю вас, что землевладелец лена Харрингтон леди Хонор погибла, не оставив наследников. Понеже названный лен был получен ею из ваших рук, а долг и обязанность управлять им в ее отсутствии были возложены ею на меня... – Говард осекся, закрыл глаза, но справился с собой, и продолжил: – В силу того, что землевладелец уже никогда не потребует у меня Ключ лена и мне некому передать его и не для кого хранить, я, согласно обычаю и закону, возвращаю Ключ и все регалии тому, от кого, милостью Божьей, они пришли в этот мир. Да будут они переданы на сбережение Конклаву землевладельцев.

Он протянул посох Протектору, но тот покачал головой. Глаза регента расширились. На Грейсоне почти не случалось такого, чтобы землевладелец не оставил наследника, хотя бы побочного. За всю тысячелетнюю историю планеты (исключая убийство Пятидесяти Трех, положившее начало гражданской войне, завершившейся лишением всех Истинных права наследования) такое случалось лишь трижды. Однако отказ Бенджамина принять посох вовсе не имел прецедентов, что повергло регента лена Харрингтон в полнейшую растерянность.

– Ваша светлость, я... – начал было Клинкскейлс, но, не договорив, вопросительно взглянул на Прествика.

Канцлер промолчал, и Клинкскейлс снова обернулся к Протектору.

– Сядь, Говард, – твердо произнес Бенджамин и, дождавшись, когда старик вновь уселся в кресло, невесело улыбнулся. – Вижу, ты действительно не понял, зачем я тебя позвал.

– Мне казалось, тут и понимать нечего, – отозвался Клинкскейлс. – Конечно, сама мысль об этом причиняла мне боль, но посох необходимо вернуть, это очевидно. А если меня вызвали не для этого, мне остается лишь теряться в догадках.

На этот раз улыбка Бенджамина была окрашена легким оттенком юмора. Нескрываемая досада в голосе старца сделала его похожим на того ворчливого дядюшку, которого Протектор знал с детства.

– Это поправимо, – сказал он и вопросительно взглянул на Прествика. – Генри, вы готовы?

– Безусловно, ваша светлость, – ответил канцлер и повернулся к Клинкскейлсу. – Вот видите, Говард, его светлости снова угодно взвалить на мои плечи неблагодарную обязанность давать объяснения.

– Объяснения?

– Или, если угодно, толкования.

Брови Клинкскейлса поднялись, и Прествик поджал губы.

– Короче говоря, Говард, похоже, сложившаяся ситуация ближе к уникальной, нежели вам казалось, – заявил он после недолгого молчания.

– Ситуация редкая, но исключительной ее не назовешь, – возразил Клинкскейлс – Я обсуждал создавшееся положение с судьей Клейнмюллером...

Воспоминание о разговоре с главным законоведом лена Харрингтон разбередило кровоточащую рану: глаза Говарда совсем помрачнели, он сглотнул и замотал головой, как старый рассерженный медведь.

– Судья вполне удовлетворительно разъяснил мне прецедент с леном Стретсон. Генри, леди Харрингтон, – он ухитрился произнести это имя почти недрогнувшим голосом, – не оставила наследников, вследствие чего ее власть и имущество переходят к Мечу, как произошло с леном Стретсон семьсот лет назад. Разве нет?

– И так, и не так, – ответил Прествик. – Видите ли, все зависит от того, как взглянуть на ситуацию. При определенном толковании мы можем признать, что наследники имеются, и их немало.

– Наследники? Какие наследники? Она не имела детей, и сама была единственным ребенком!

– Все так, но она не единственная, кто носит имя Харрингтон. У нее немало родичей... на Сфинксе.

– То-то и оно, что на Сфинксе! Они не грейсонцы, а Ключ Землевладельца не может быть унаследован иноземцем.

– Не грейсонцы. Что верно, то верно. И это чертовски усложняет ситуацию. Точно так же, как вы обсуждали ее с судьей Клейнмюллером, его светлость и я обсуждали ее с членами Верховного суда. И, согласно мнению судей, вы правы: Конституция однозначно допускает наследование сана и ленного владения лишь гражданином Грейсона. Проблема в том, что творцы Конституции просто не рассматривали возможность того, что среди наследников могут оказаться граждане иных звездных держав. Не говоря уж о том, чтобы землевладельцем оказался иностранец.

– Леди Харрингтон не была иностранкой! – буркнул Клинкскейлс, и глаза его полыхнули гневом. – Вне зависимости от места рождения, она...

– Успокойся, Говард, – мягко укорил его Бенджамин, прежде чем старик успел разбушеваться. Клинкскейлс утих, и Бенджамин с примирительным жестом продолжил: – Я понимаю, о чем ты говоришь, но когда мы предложили ей титул, она, тут уж спорить не приходится, безусловно была иностранкой. Да-да, была! Вот та ситуация уж точно не имела прецедентов, что, как мне помнится, отнюдь не воодушевляло одного старого ретрограда по имени Говард Клинкскейлс.

Помянутый ретроград залился краской и, к собственному изумлению, рассмеялся. Хриплый смех прозвучал жутковато, однако он прозвучал – впервые за два с половиной месяца с тех пор, как показали казнь Харрингтон. Старик покачал головой.

– Тоже правда, ваша светлость. Но она стала гражданкой Грейсона, когда принесла клятву землевладельца.

– Вот именно. И тем самым был создан прецедент. Следуя ему, нам остается только послать за ее ближайшим родственником – это кузен по имени Девон, так ведь, Генри? – и принять его клятву. В конце концов, коль скоро мы приняли в наши ряды леди Хонор, то можем...

– Нет! – выкрикнул Говард, едва не вскочив с кресла.

Протектор склонил голову набок. Под его взглядом старик сник, взял себя в руки и, приведя мысли в порядок, заговорил, тщательно подбирая слова:

– Ваша светлость, леди Харрингтон стала одной из нас еще до принесения клятвы. Тогда, когда сорвала заговор Маккавея, и потом, когда помешала этому мяснику Саймондсу подвергнуть Грейсон бомбардировке. Что же до ее кузена... – Клинкскейлс покачал головой. – Вполне допускаю, что это весьма достойный человек, от родича леди Хонор следует ожидать именно этого. Но он уж точно иностранец, и каким бы замечательным он ни был, сана землевладельца никоим образом не заслужил.

– Можно подумать, будто все, кто носит этот сан, получили его по заслугам. Велика ли заслуга – родиться в семье землевладельца?

– Я не о том. – Клинкскейлс нахмурился, вздохнул и пояснил: – Дело в том, ваша светлость, что наш народ – наш мир! – до сих пор не освободился от помянутых вами «старых ретроградов». И немалое число их заседает в Конклаве Землевладельцев. Одного этого достаточно, чтобы наше предложение вызвало серьезные осложнения. А ведь ретроградов немало и среди рядовых граждан. Вы не хуже меня знаете, что возведение леди Харрингтон в достоинство землевладельца было принято как должное далеко не всеми, но она заслужила и свой титул, и доверие народа. Боже мой, Бенджамин ты же сам вручал ей мечи к Звезде Грейсона!

– Я помню, Говард, – терпеливо сказал Бенджамин.

– Тогда как же, во имя Господа испытующего, будет этот... как его, Девон? – Протектор кивнул, и старик раздраженно пожал плечами. – Вот-вот, Девон, как он собирается заработать такое доверие? На него и сторонники леди Харрингтон будут посматривать искоса, а что уж говорить о настоящих ретроградах?

Клинкскейлс воздел руки, и Бенджамин кивнул, втайне радуясь тому, что сумел пробудить в старике былую энергию и неравнодушие. Мозг Клинкскейлса работал четко: в своих рассуждениях он шел тем же путем, каким прежде прошли Протектор с канцлером.

– Другое дело, – продолжил Клинкскейлс, увидев одобрительный взмах руки Бенджамина, – будь у нее сын, пусть даже не рожденный на Грейсоне. В таком случае прямое право наследования не вызывало бы сомнения. Но мне даже думать не хочется, к чему может привести попытка добиться от Ключей признания наследником родича по боковой линии. «Реставрация Мэйхью» – это, конечно, хорошо, только никакая реставрация не поможет вам, если вы попытаетесь действовать в обход Конклава.

– Ты безусловно прав, но...

– Да какие тут «но», Бенджамин! – взревел Клинкскейлс – Если ты вбил себе в голову, что сумеешь в чем-то переубедить нашу фракцию матерых мракобесов, значит, твое дурацкое иностранное образование начисто отбило тебе чутье! Ты же сам признал, что в тот раз тебе пришлось продавить совершенно невероятный конституционный прецедент. И ведь что бы ни заявляли Мюллер и его банда вслух, в ее присутствии, они так никогда и не простили ей того, что она – иностранка, женщина и острие твоих реформ. И ты думаешь, они просто так проглотят, если ты навяжешь им нового иностранца – да еще иностранца, у которого нет Звезды Грейсона!

– Если бы ты позволил мне закончить фразу, Говард, – на редкость терпеливо произнес Бенджамин (глаза его, однако, заблестели: наконец-то вернулся прежний Клинкскейлс, ворчливый, желчный и совершенно невыносимый), – то именно этот пункт наших рассуждений я бы тебе и разъяснил.

– Ну давай, разъясняй, – буркнул Клинкскейлс, воззрившись на него с прищуром, и откинулся в кресле.

– Благодарю. Так вот, ты совершенно прав насчет реакции Ключей на любое мое решение, если в результате Ключ Харрингтон перейдет иностранцу. О Девоне Харрингтоне я практически ничего не знаю, а потому не могу судить, выйдет ли из него землевладелец. Насколько мне известно, он профессор истории, так что, не исключено, справится с делом лучше, чем можно ожидать от иностранца. Но с тем же успехом он может оказаться кабинетным теоретиком, совершенно не подготовленным к тому, чтобы принять на себя бремя и ответственность управления ленным владением.

– Да-да, а леди Харрингтон, безусловно, была к этому прекрасно подготовлена, – промурлыкал Прествик.

Бенджамин невольно фыркнул, но ответил без промедления:

– Именно так, Генри. Прекрасно подготовлена, и вел ее Господь-утешитель. – Он умолк на несколько мгновений, и глаза его потеплели от нахлынувших воспоминаний, уже не омраченных горем. Затем он встряхнулся. – Но вернемся к профессору Харрингтону. Я вообще сомневаюсь, что ему когда-либо приходило в голову, что он станет наследником леди Хонор. Имеем ли мы право перевернуть его сложившуюся жизнь вверх тормашками? И даже если мы решим обратиться к нему с таким предложением, примет ли он Ключ?

– А ведь если мы не предложим ему Ключ, – веско сказал Прествик, – мы лишь откроем соседний ящик Пандоры.

Клинкскейлс уставился на него с недоумением. Канцлер пожал плечами.

– По договору с Мантикорой Протекторат и Звездное Королевство взаимно признают внутренние законы обоих государств, включая брачные, имущественные и наследственные. По законам Мантикоры Девон Харрингтон является наследником леди Хонор: именно к нему переходит ее мантикорский титул. Он станет графом Харрингтон, и...

– Что – и? – нетерпеливо подстегнул Клинкскейлс, поскольку Прествик вдруг замолчал.

– И если он не получит от нас предложения вступить во владение леном, но пожелает этого, ничто не помешает ему обратиться в суд, дабы потребовать Ключ Землевладельца на основании межгосударственного договора.

– Подать всуд на Протектора и Конклав? – изумился Клинкскейлс.

– А почему нет? – пожал плечами канцлер. – У него была бы очень сильная позиция даже перед нашим Верховным судом, и уж совершенно непробиваемая – перед Судом королевской скамьи. Я бы с интересом выслушал его аргументы и наблюдал за слушаньем процесса. Вот уж будет прецедент так прецедент! Хотел бы я посмотреть на вас тогда.

– Но... – Говард, возмущенный и растерянный, обернулся к Протектору. – Ты же Протектор!

– Ну да. Но я, между прочим, еще и реформатор, помнишь? Я если я настаиваю на том, что землевладельцы должны поступиться своей властью и ограничить автономию в пользу Конституции, я обязан подчиняться ей и сам. А Конституция ясно провозглашает приоритет межгосударственных соглашений перед внутренним законодательством. Конечно, Верховный суд, учитывая особенности наших законов о наследовании, может замурыжить это дело на долгие годы – что, замечу, не лучшим образом скажется на ходе реформ, а возможно, и военных действий. Но ведь никто не помешает Девону обратиться в суд на Мантикоре, где моментально, на абсолютно законных основаниях вынесут решение в его пользу. Это породит юридическую коллизию, которая, в разгар войны с хевами, не нужна ни нам, ни Звездному Королевству. Скверно получается, Говард. На редкость скверно.

– Согласен, – буркнул Клинкскейлс.

Он вдруг прищурился, оперся обеими руками о посох, подался вперед, с подозрением глядя на Протектора, и повторил:

– Я согласен, ваша светлость. Только ведь я вас знаю с пеленок. Вы что-то задумали. Вы все обдумали и решили заранее, еще до того, как вызвали меня, верно?

– Ну... в общем, да, – признался Бенджамин.

– Ну колитесь, ваша светлость, – мрачно буркнул старик.

– На самом деле все очень просто, Говард, – начал Протектор.

– Может, хватит уже меня подготавливать, а? Переходи уже к делу, наконец! – прорычал Клинкскейлс. – Ваша светлость, – добавил он, немного подумав.

– Ладно, колюсь. Решение состоит в том, чтобы передать Ключ Харрингтон грейсонцу, который имеет на него больше всего прав... и наибольший опыт в управлении леном, пусть и по доверенности.

Клинкскейлс оторопело уставился на Бенджамина. Секунд пятнадцать он сидел, вытаращив глаза, и лишь потом вскочил на ноги.

– Ни за что! Я был ее регентом, Бенджамин, только ее регентом! Я никогда... Слышишь? Будь оно все проклято! Она доверяла мне! Я никогда, никогда не узурпирую ее Ключ! Это же...

– Сядь, Говард!

Впервые за время разговора в голосе Бенджамина прозвучала интонация приказа, и пламенный монолог Клинкскейлса оборвался. Он закрыл рот, постоял, не сводя глаз с Протектора, и тяжело опустился в кресло. Воцарилась тишина.

– Так-то лучше, – сказал через некоторое время Протектор с почти шокирующим спокойствием. – Я понимаю твои сомнения, Говард. Собственно, именно такой реакции я и ожидал. Именно поэтому я и пытался тебя, как ты выразился, «подготовить». Но о какой «узурпации» ты говоришь? Господь испытующий, Говард, опомнись! Многие ли на Грейсоне имеют перед Мечом хотя бы половину – да хотя бы десятую часть твоих заслуг? Выбрать тебя – это лучшее решение, как ни посмотри. Ты достоин любой награды, какую я сумею тебе предложить. Ты был регентом леди Харрингтон. De facto ты и был землевладельцем всегда, когда служебный долг удерживал ее вдали от планеты. Она доверяла тебе. Ты, как никто другой, знал все ее планы и надежды, ты воплощал их в жизнь. Что еще можно добавить к этому? И ведь она любила тебя, Говард!

Голос Бенджамина смягчился. В глазах Клинкскейлса, прежде чем старик успел отвести взгляд, Протектор успел заметить подозрительный блеск.

– На Грейсоне нет человека, которого она предпочла бы тебе. Только тебя она пожелала бы видеть своим преемником. Она ждала бы, что ты позаботишься о ее людях. Ради нее.

– Я... – начал было Клинкскейлс, но умолк и глубоко вздохнул.

Несколько секунд он смотрел в сторону, потом снова встретился взглядом с Протектором.

– Возможно, ты и прав, – тихо сказал он. – Во всяком случае, насчет того, как решила бы она сама. Ради нее я был бы счастлив заботиться о ее людях до своего смертного часа. Но прошу тебя, Бен, не проси меня занять ее место! Ради Бога!

– Но, Говард, – попытался возразить Прествик. Клинкскейлс жестом заставил его замолчать и с непередаваемым достоинством посмотрел прямо в глаза Бенджамину.

– Ты мой Протектор, Бенджамин, – сказал он – Я чту и уважаю тебя, я готов повиноваться тебе во всем, что не противоречит закону, это мой долг. Но умоляю, не проси меня об этом. Ты сказал, что она меня любила, и, надеюсь, оно так и было, ибо я, Господь Испытующий свидетель, тоже ее любил. Она была мне как дочь. Я никогда не займу ее место, не приму ее Ключ, ибо отец не должен наследовать лен от своего сына. Это было бы... неправильно.

Снова воцарилась тишина. Наконец Бенджамин прокашлялся.

– По крайней мере, ты согласишься сохранить за собой регентство?

– Сохраню, если ты не станешь принуждать меня к чему-то иному.

– Генри, – Бенджамин повернулся к канцлеру, – это сработает?

– На первое время, ваша светлость? – Канцлер скорчил гримасу. – Пожалуй, да. Но в конечном счете... – Он покачал головой и повернулся к Клинкскейлсу. – Если вы официально не примете Ключ, Говард, мы лишь отстрочим кризис Конечно, такой вариант тоже не лишен смысла: если продержаться лет десять, то проблема, возможно, утратит остроту. Возможно, закончится война, над головой не будет висеть Хевен, все намного упростится... Но у нас все равно не будет законного, всеми признанного наследника, и рано или поздно гроза все же разразится. К тому же, уж простите за резкость, Говард, но человек вы немолодой, и десять лет...

Он пожал плечами, и Клинкскейлс нахмурился.

– Знаю, – буркнул он. – Для своих лет я в приличной форме, но даже под наблюдением прибывших к нам мантикорских врачей...

Внезапно старик осекся, и глаза его расширились. Протектор переглянулся с канцлером. Прествик собрался что-то сказать, но Клинкскейлс предостерегающе поднял руку. Собеседники выжидающе смотрели на него. Ждать им пришлось больше двух минут; наконец Клинкскейлс виновато улыбнулся Бенджамину и сказал:

– Прошу прощения, ваша светлость, но у меня появилась одна идея.

– Это мы заметили, – отозвался Бенджамин так сухо, что старик хихикнул. – Узнать бы еще, в чем она заключается.

– Видите ли, ваша светлость, у нашей проблемы имеется еще одно решение. Оно не противоречит закону, ни нашему, ни, надеюсь, мантикорскому, и при этом, благодарение Испытующему, не требует от меня принять Ключ в свои руки.

– В самом деле? – Протектор переглянулся с канцлером и, подняв бровь, с подчеркнутой любезностью осведомился: – И что же это за волшебное решение, которое не пришло в голову ни нам с Генри, ни Верховному суду, ни преподобному Салливану?

– Мать леди Харрингтон находится на Грейсоне.

– Я знаю, Говард, – терпеливо ответил Бенджамин, однако нахмурился, недовольный этой очевидной непоследовательностью. – Только позавчера я беседовал с ней о ее генетическом проекте и о клинике леди Харрингтон.

– Вот как? Мне она об этом не сказала. Но зато сказала, что она и отец леди Харрингтон решили остаться на Грейсоне по крайней мере на несколько лет. Она сказала, – старик слабо улыбнулся, – что лучшим памятником для их дочери будет улучшение медицинского обслуживания в лене Харрингтон до стандартов Звездного Королевства. Поэтому она и ее супруг намерены перевести практику на нашу планету. Я уж не говорю о том, что леди Алисон очень увлечена своим генетическим проектом.

– Вот об этом я не знал, – сказал, немного помолчав, Бенджамин, – однако не вижу, как это меняет ситуацию. Ведь ты же не предлагаешь передать Ключ родителям леди Харрингтон? Во-первых, они тоже не грейсонцы, а, во-вторых, наш закон, тут разночтений нет, допускает наследование титула родителями лишь в одном случае: если титул принадлежал им, был передан детям и возвращается назад в связи с кончиной потомков. Это явно не наш случай, а во всех остальных наследование должно идти не по восходящей, а по нисходящей линии. В первую очередь при отсутствии детей наследниками выступают братья и сестры, затем кузены с кузинами... ну и так далее. Что возвращает нас к Девону Харрингтону и прочей неразберихе, с которой мы и начали.

– Вовсе не обязательно, ваша светлость, – заявил Клинкскейлс с плохо скрытым торжеством в голосе.

– Извини, не понял? – Бенджамин моргнул.

– Бен, ты совершенно зациклился на своих реформах, но при этом ухитрился проглядеть одно из очевидных последствий нашего вступления в Альянс. Оно и неудивительно. Я-то ведь тоже проморгал. Но у меня есть оправдание: я вырос и успел состариться на планете, где о пролонге даже не слышали. Я с большим трудом сумел уложить в голове мысль, что леди Харрингтон идет пятый десяток. А ее родители, надо полагать, примерно мои ровесники.

– Пролонг? – Бенджамин резко выпрямился.

– Именно. Ее Ключ мог бы перейти к ее младшему брату или сестре. Просто у нее их нет. На данный момент.

– Господи Испытующий! – восторженно пробормотал Прествик. – Я такой вариант даже не рассматривал!

– Я тоже, – признался Бенджамин.

Глаза его сузились, он лихорадочно размышлял: «Говард прав. Мне это просто в голову не приходило – а должно было! Что из того, что доктору Харрингтон, – обоим докторам Харрингтон! – уже далеко за восемьдесят? С биологической точки зрения леди Алисон едва перевалила за тридцатилетний рубеж. А хоть бы они были и старше: в законе не сказано, что ребенок непременно должен быть выношен „естественным“ способом, и тут к нашим услугам все достижения медицины Звездного Королевства! Ребенка можно получить и в пробирке, только бы Харрингтоны согласились! А младенец, родившийся на Грейсоне, получает наше гражданство вне зависимости от подданства родителей».

– Да, это и в самом деле безукоризненно решает все наши проблемы, – задумчиво сказал он наконец.

– Кстати, здесь открывается еще одна возможность, – указал Прествик. Оба собеседника недоуменно посмотрели на него, и он, пожав плечами, пояснил: – Бьюсь об заклад, у леди Алисон хранятся образцы генетического материала леди Хонор. Таким образом, существует теоретическая возможность получить генетического наследника землевладельца. Или клонировать ее саму!

– В эту область нам лучше не вступать, – покачал головой Бенджамин. – Во всяком случае, не проконсультировавшись предварительно с преподобным Салливаном и Ризницей. – Только представив себе возможную реакцию религиозных фундаменталистов, – он содрогнулся. – Клонирование только все осложнит. Если мне не изменяет память, Кодекс Звездного Королевства, точно так же, как и Солнечной Лиги, включает в себя Кодекс биологии и медицины Беовульфа.

– Ну и что? – спросил Клинкскейлс, явно заинтригованный.

– Да то, что, во-первых, он запрещает использовать генетический материал мертвого человека, если это не оговорено в завещании. А во-вторых, клон считается ребенком своего донора или родителей донора, и в этом качестве пользуется всеми правами и юридической защитой, однако он является совершенно самостоятельной личностью, а не двойником покойного, и посмертное клонирование не может быть использовано в целях нарушения обычного порядка наследования.

– Иными словами, если бы леди Харрингтон клонировала себя при жизни, в глазах закона ее клон считался бы ее ребенком и законным наследником титула, но если мы клонируем ее сейчас, ребенок таких прав не получит? – спросил Прествик.

Бенджамин кивнул:

– Вот именно. Закон предусматривает для каждого возможность оговорить в завещании, чтобы после смерти его клонировали и этот клон стал его наследником. Однако никто не вправе принять такое решение за другого, то есть так, как предложили вы: клонировать леди Харрингтон, чтобы выпутаться из наших осложнений. И, если подумать, это ограничение не лишено разумных оснований. Предположим, что беспринципный родственник подстраивает гибель состоятельного лица, скажем, Клауса Гауптмана или той же леди Харрингтон, так, чтобы его не разоблачили, а потом клонирует свою жертву и становится ее опекуном. Таким образом огромное состояние, картель Гауптман или лен Харрингтон, оказывается в полном его распоряжении до совершеннолетия наследника. Это лишь одна возможная коллизия; я уж не говорю о вероятности того, что посмертный клон или его опекун могут попытаться оспорить завещание покойного, если таковое имелось, и потребовать передачи клону собственности, уже полученной родственниками на основе обычного наследственного права. Ведь если признать клон воспроизведением оригинала, то завещание становится как бы его собственным, и он вправе внести в него любые изменения в свою пользу. И так далее, до бесконечности.

– Понятно. – Прествик почесал кончик носа. – Да, очень разумное ограничение. Пожалуй, ваша светлость, нам не помешало бы ратифицировать Кодекс Беовульфа и включить его основные положения в наш гражданский кодекс: мы теперь получили доступ к достижениям современной науки и должны привести законодательство в соответствие с новыми медицинскими возможностями. А каково юридическое положение ребенка, рожденного родителями землевладельца уже после смерти леди Хонор?

– Тут все безупречно, – уверенно заявил Клинкскейлс. – По этому вопросу, Генри, имеются прецеденты, восходящие чуть ли не к самому Основанию. Не скажу, чтобы такое случалось часто, но, при всей непривычности, ситуация абсолютно законна. Девон Харрингтон может владеть Ключом до рождения ребенка родителями леди Хонор, но с появлением такового на свет лен должен быть возвращен единокровному брату или сестре. К слову, мне припомнился пример такою рода из истории вашей семьи. Томас Второй, ваша светлость.

– Испытующий! – вскричал Бенджамин, хлопнув себя по лбу. – Как я мог об этом забыть?

– Забыть случившееся пятьсот лет назад не так уж трудно, – заметил Клинкскейлс.

– Да уж, – подтвердил Бенджамин. – Особенно принимая во внимание тот факт, что мы, Мэйхью, вообще не любим вспоминать про Томаса.

– В любой семье найдется паршивая овца, – указал Прествик.

– Наверное, – отозвался Бенджамин. – Но далеко не каждая может похвастаться человеком, убившим родного брата, чтобы унаследовать трон Протектора.

– Это так и не было доказано, ваша светлость! – возразил Клинкскейлс.

– Ага! Конечно! – фыркнул Бенджамин.

– Не доказано! – стоял на своем Говард. – Но главное не это. Томас был провозглашен Протектором и правил планетой... пока не родился его племянник.

– Точно, – подтвердил Бенджамин, – Добавлю только: знай Томас о беременности одной из жен своего брата и не сумей Дитмар Янаков тайком вывезти ее из Дворца, этот племянник так никогда бы и не родился.

– Вполне возможно, ваша светлость, – строго сказал Прествик. – Однако он родился, и это дает нам железный прецедент, на который и ссылается Говард.

– Да уж, – усмехнулся Бенджамин. – Трудно спорить с тем, что шестилетняя династическая война является серьезным основанием для установления прецедента.

– Возможно, вашу светлость и забавляют некоторые деяния ваших предков, однако нам, прошу прощения, сейчас не до смеха. Обсуждаемый вопрос более чем серьезен, – укоризненно сказал Прествик.

– Ладно, ладно, я исправлюсь, – пообещал Бенджамин. Помолчав с минуту – при этом он в задумчивости барабанил пальцами по столу, – Протектор заговорил:

– Конечно, невестка Томаса к моменту обретения им престола уже была на сносях, но ведь что-то подобное произошло и с леном Гарт, верно?

– Этот случай вспомнился мне в первую очередь, – сказал Клинкскейлс, – хотя обстоятельства в том и другом случае различны. Голова у меня, старика, уже дырявая, и я начал забывать историю: запамятовал, как звали первого землевладельца Гарта. Вроде бы Джоном, а, Генри?

Прествик равнодушно махнул рукой, и Клинкскейлс, пожав плечами, продолжил:

– Как бы то ни было, именно при нем был создан этот лен, он являлся его первым землевладельцем, а наследников после его смерти не осталось, ибо ни детей, ни братьев у него не имелось. По его смерти Ключ Гарта не мог «вернуться» к его родителям, ибо они саном не обладали. Никто не знал, что предпринять, и на протяжении двух лет проблема казалась неразрешимой. Но едва стало известно о беременности младшей жены отца усопшего землевладельца, Ризница и Конклав пришли к единодушному решению: если она родит мальчика, этот ребенок вправе унаследовать лен. Что и произошло.

Хмыкнув, Бенджамин потер подбородок.

– Да, теперь я припоминаю эту историю, и мне понятны тогдашние обстоятельства. Все это произошло более чем за двести лет до принятия Конституции, и тогдашнее решение было принято по соображениям политической целесообразности, с тем чтобы избежать возможной войны за Гартское наследство. Политическая обстановка сейчас иная, однако мы и вправду могли бы сослаться на данный прецедент. Разумеется, нам надо согласовать наши позиции с преподобным Салливаном и, само собой, договориться с родителями леди Харрингтон. Согласятся ли они принять участие в исполнении нашего замысла?

– У меня есть основания предполагать, что согласятся, – с ноткой осторожности сказал Клинкскейлс – Их физическое состояние нисколько этому не препятствует, и леди Алисон, в беседах с моими женами, не раз обсуждала возможность завести еще одного ребенка. Конечно, то были лишь разговоры, но ведь если им покажется обременительным естественное вынашивание, дитя можно выносить и искусственно. Этот ребенок все равно не будет считаться клоном, так что юридических проблем не возникнет.

– Если, не приведи Испытующий, кто-то из них тоже умрет, мы опять попадем в затруднительное положение, – задумчиво сказал Бенджамин. – Но не будем о грустном. Они живы, здоровы, способны родить и выносить ребенка и находятся на Грейсоне.

Протектор умолк и после недолгого раздумья решительно кивнул.

– Да, Говард, как ни крути, ты придумал наилучший выход. Если мы заручимся их согласием, ребенок родится на Грейсоне и будет обладать всеми правами нашего гражданина. Надеюсь, Говард, в этом случае ты останешься регентом?

– Вы предлагаете мне присмотреть за леном до рождения наследника?

– Да, и управлять им, пока наследник не войдет в возраст.

– Ну что ж, если я протяну так долго, то почему бы и нет, – сказал Клинкскейлс после краткого раздумья. – Правда не думаю, что даже при медицинской поддержке наших друзей с Мантикоры мне удастся увидеть этого наследника совершеннолетним.

Он произнес эти слова совершенно спокойно, с невозмутимостью человека, чья жизнь прошла куда насыщенней, чем выпадает большинству. Глядя на него, Бенджамин поневоле задумался о том, сможет ли он сам сохранить такое же спокойствие, когда придет его черед? Или осознание того, что люди, появившиеся на свет всего на пять-шесть лет позже, чем он, смогут прожить на свете на два-три столетия дольше, отравит его горечью и завистью? Хотелось верить, что нет, но...

Отмахнувшись от этой мысли, Протектор подытожил:

– Хорошо, джентльмены, во всяком случае у нас есть план действий. Правда, остался один пунктик, который все еще меня беспокоит.

– Вот как, ваша светлость? – удивился Прествик. – А вот я, признаюсь, никаких подводных камней не вижу. По-моему, Говард мастерски разобрался с нашей проблемой.

– С ней-то он разобрался и вправду мастерски, – признал Бенджамин, – только вот в процессе ее решения создал новую.

– В самом деле?

– В самом деле! – передразнил он.

Собеседники Протектора недоуменно переглянулись, и он злорадно ухмыльнулся:

– Вы как хотите, джентльмены, но я не собираюсь рассказывать матери леди Харрингтон про птичек, пчелок и цветочки!

Глава 5

– Вы хотите, чтобы я... что?

Алисон Харрингтон откинулась в кресле, ее миндалевидные глаза расширились от изумления. Говард Клинкскейлс залился краской – такого с ним не случалось уже много лет. Впервые после того, как МСН показала сцену казни, он увидел, как что-то вытеснило из взгляда Алисон неизбывную печаль, однако Клинкскейлс чувствовал бы себя гораздо лучше, не испытывай он такой неловкости. Ни одному воспитанному грейсонцу никогда не пришло бы в голову заговорить на подобную тему с чужой женой, и он всеми силами отбивался от этой обязанности. Но ничего не вышло, Бенджамин уперся: кто придумал, тот и отдувается – то бишь проводит переговоры с Харрингтонами.

– Я понимаю, миледи, с моей стороны даже затевать такого рода разговор – верх неприличия, – сказал он хриплым от волнения голосом, – но боюсь, это единственный способ избежать политического кризиса. Кроме того, таким образом можно передать Ключ по прямой линии.

– Но...

Достав из кармана ручку, Алисон сунула ее в рот и принялась грызть своими мелкими белыми зубами. Эта дурная привычка, приобретенная ею во время работы в госпитале на Беовульфе, помогала успокоиться и сосредоточиться, что сейчас и требовалось. Она старалась осмыслить неожиданную просьбу объективно и непредвзято.

Ее реакция, по собственной же оценке, оказалась на удивление сложной. Им с Альфредом в конце концов удалось смириться с фактом гибели дочери. Ему, как она догадывалась, это далось труднее, чем ей, но, так или иначе, они смирились. Правда, Алисон не раз жалела о том, что они так и не завели второго ребенка. Причиной тому во многом было ее происхождение. Она родилась на космополитическом (то бишь перенаселенном, самодовольном, разобщенном множеством условностей и каст, застойно благополучном) Беовульфе, где всячески поощрялось ограничение рождаемости. На многодетные семьи там всегда смотрели косо, и хотя на относительно молодом Сфинксе, население которого не достигло и двух миллиардов, дело обстояло иначе, ей трудно было избавиться от привитых в юности предрассудков. А ведь ей всегда хотелось иметь много детей, разве не так? Это было одной из причин, побудивших ее принять предложение Альфреда и перебраться на Сфинкс. Там вроде бы никаких препятствий не осталось, но... То одно мешало, то другое. Все время казалось, что спешить некуда, ведь ее «биологические часы» не остановятся еще лет сто, если не больше.

А ведь будь у них другие дети, им, возможно, удалось бы легче пережить утрату...

Она отбросила эту мысль как пустую и вздорную: дети – это дети, а не полис эмоциональной страховки. Да и вообще, ерунда все это!

Однако сейчас, когда этот вопрос затронул Клинкскейлс, она ощутила... неловкость. Отчасти потому, что глубоко заложенные инстинкты заставляли ее встречать в штыки любую попытку заявить, будто она что-то кому-то «должна». Порой она ставила перед собой очень трудные задачи, какие уж точно не предложил бы ей ни один посторонний, но она не допускала и мысли о том, чтобы подчинить свои решения чужим требованиям. Надо полагать, это тоже пришло из детства: она росла с подсознательным убеждением в том, что весь Беовульф давит на нее, навязывая свои представления, и этому нажиму надо противостоять во что бы то ни стало. Разумом Алисон понимала вздорность инстинктивного протеста, однако старый рефлекс укоренился слишком глубоко и сейчас всколыхнулся с новой силой.

Однако куда сильнее была убежденность в том, что, если они с Альфредом решат завести ребенка именно сейчас, ради разрешения грейсонской политической коллизии и сохранения в роду лена Харрингтон, это станет своего рода предательством по отношению к памяти погибшей дочери. Как будто... как будто она была продуктом серийного производства, который можно легко заменить другим изделием, сошедшим с того же конвейера.

Ощущение было нелепым и нелогичным, но она ничего не могла с ним поделать.

«Кроме того, – подумала Алисон, кисло усмехнувшись и сжав зубами ручку, – стоит принять во внимание и мое отношение к наследственным титулам».

Представление большинства обитателей других планет о Беовульфе сводилось к своеобразию сексуальных обычаев этой планеты – и никому даже в голову не приходило, насколько конформистской является она почти во всех остальных сферах. Свобода выбора, разумеется, существовала, но она была строго ограничена существующими шаблонами. Человек мог стать кем угодно... если только его устремления вписывались в общепринятый список, согласующийся с экономическими и социальными требованиями общества. Проклятием Беовульфа была самодовольная снисходительность, с которой его жители относились ко всем остальным, «отсталым» мирам.

Однако, несмотря на консерватизм и приверженность стабильности, родовой аристократии на Беовульфе не существовало. Общественный строй планеты можно было назвать выборной олигархией или цеховой республикой. Верховная власть принадлежала совету директоров, членов которого избирали советы низшего уровня, представлявшие, в отличие от большинства планет, не жителей определенных территорий, а профессиональные гильдии. Система эта существовала, конечно, не без сбоев, но работала уже почти два тысячелетия.

Будучи воспитанной в этой традиции, Алисон – что неудивительно – воспринимала господствовавший на Мантикоре аристократический строй с некоторым недоумением, но испытала огромное облегчение, поняв, что, монархическое не монархическое, но Звездное Королевство нисколько не ограничивает ее личную свободу, никоим образом не посягает на внутренние устои и не предполагает вмешательства в дела семьи. На протяжении семи с лишним десятилетий Алисон развлекалась, шокируя добропорядочных, степенных сфинксиан, и мало кто из них понимал: она делала это потому, что могла. Имела такую возможность и неоспоримое право. Это на Беовульфе существовало общественное мнение, непогрешимо мудрое, бесконечно терпимое, ведущее всех жителей к идеалу и гарантированному счастью. А в Звездном Королевстве, слава богу, ничего подобного не было. Усвоив это, доктор Харрингтон еще больше полюбила новую родину, однако идея наследования власти и привилегий, пусть даже ограниченных Конституцией, по-прежнему представлялась ей, мягко говоря, дурацкой.

«В конце концов, я же генетик! Уж я-то знаю, насколько случайно выпадают комбинации генов».

И вот, в один прекрасный день, забавная нелепость вдруг перестала быть абстрактной и забавной: Хонор, ее Хонор получила сан землевладельца Харрингтон. Усвоить, что ее дочь каким-то образом превратилась в феодальную правительницу, было не так-то просто. Алисон вообще сомневалась в том, что сможет к этому привыкнуть, однако, видя, как меняется дочь, понимала, что изменения напрямую связаны с ее новыми обязанностями. Хонор относилась к ним со всей полнотой ответственности и уж точно не бросила бы на произвол судьбы своих подданных и ставшую родной планету в разгар политического кризиса, да еще такого, какой только что описал Клинкскейлс.

– Не знаю, что и сказать, – сказала она наконец. – Боюсь, лорд Клинкскейлс, ни о чем таком мы с Альфредом раньше как-то не задумывались.

Она опустила ручку, криво ухмыльнулась при виде оставшихся на пластике вмятин от зубов и снова подняла глаза на регента:

– Нам непросто воспринять мысль о том, что мы пытаемся, каким-то образом ее... заменить, – произнесла она гораздо более мягко.

Клинкскейлс кивнул.

– Я понимаю, миледи. Но никто и не предлагает заменить ее: это невозможно, и не под силу даже вам. Взгляните на мою просьбу иначе: как на способ обеспечить линию наследования лена.

– Хм. – Алисон обнаружила, что снова потянула ручку в рот, отложила ее подальше и покачала головой. – Милорд, но это порождает сразу два вопроса. Первый: справедлив ли такой поступок по отношению к моему племяннику Девону? Не то чтобы он изначально рассчитывал на наследование каких бы то ни было титулов, но Геральдическая коллегия Звездного Королевства уже объявила его наследником титула графа Харрингтон, хотя официальное возведение в достоинство пэра состоится лишь через несколько месяцев. Боюсь, что, приняв ваше предложение, мы тем самым оспорим его право на титул, причем оспорим в пользу еще не родившегося, даже не зачатого ребенка!

Она покачала головой и тяжело вздохнула.

– Буду откровенна, милорд, мы с Альфредом, бог свидетель, очень хотели бы не связываться с такими сложностями. Мы хотели бы, чтобы дети, если они у нас будут, появились на свет потому, что мы хотим этого, хотим ради них самих, а не ради политической ниши, которую кто-то из них «должен» заполнить! И, честно говоря, в известном смысле меня даже возмущает, что столь интимный вопрос касается не только нас... и обсуждается множеством посторонних людей.

Она умолкла, задумалась, но спустя несколько мгновений встрепенулась и тяжело вздохнула.

– Видите ли, есть более важная проблема, чем моя реакция или последствия нашего решения для Девона, и тут нам с Альфредом придется серьезно поразмыслить...

– Что вы имеете в виду, миледи? – мягко спросил Клинкскейлс, поскольку она, не договорив, замолчала.

– Справедливо ли это по отношению к ребенку? Имеем ли мы с мужем право дать жизнь человеческому существу, которое не сможет выбрать себе судьбу, ибо какое-то правительство или правитель – да хоть бы и мы сами, помоги нам Боже, – решили все за него, причем еще до зачатия. Моя дочь приняла сан землевладельца, сделав осознанный выбор, но как можем мы с Альфредом навязывать тот же выбор еще не родившемуся человеку? И что скажет этот человек, когда поймет, как мы с ним поступили... и почему? А если он решит, что для нас главным был политический расчет – а не любовь к нему или к ней самой?

Несколько секунд Клинкскейлс молча обдумывал услышанное, после чего тихонько вздохнул.

– Боюсь, миледи, – сказал он, – мне и в голову не приходило взглянуть на проблему с такой точки зрения. Впрочем, по моему глубокому убеждению, ни один грейсонец до такого не додумается. На протяжении многих веков нам приходилось бороться за выживание, что и породило клановую структуру нашего общества. Ту самую, которой определяется наше отношение к вопросам кровного родства, семьи и наследования. Так или иначе, это неотъемлемый элемент нашей самоидентификации, без которой мы не существуем как народ. Я знавал примеры браков, заключавшихся именно с целью произвести на свет наследника того или иного лена, и детей, зачатых и рожденных для того, чтобы воспринять в будущем бремя власти. Замечу, что до не столь уж давнего времени – все изменилось лишь девять лет назад – владеть ленами у нас могли только мужчины. Однако дети всегда оставались для нас драгоценнейшими из даров Утешителя. Грейсонцам, миледи, это ясно, как никому другому. И дети, которых искренне любят и лелеют, вырастают без каких-либо терзаний по поводу того, что их появление на свет было обусловлено политическими и династическими соображениями.

– Да, но... – порывалась возразить Алисон, однако Клинкскейлс остановил ее, мягко покачав головой.

– Миледи, – тихо сказал он, – я знал вашу дочь, и всякий, кому выпало знать ее так же хорошо, как мне, знал также, что за все свою жизнь она ни на мгновение не усомнилась ни в своей любви к вам, ни в вашей любви к ней. И лично для меня это служит убедительным доводом в пользу вашей способности воспитать и другого ребенка, который будет ощущать себя столь же ценимым и нужным. И я прошу, не позволяйте вашей печали и растерянности заставить вас усомниться в себе в этом глубинном смысле.

Алисон моргнула, почувствовав жжение в глазах. Губы ее дрогнули.

«Боже правый, – с изумлением подумала она, – а ведь когда мы познакомились, я считала этого человека живым ископаемым. Реликтом того времени, когда волосатые самцы ходили, опираясь на костяшки передних конечностей, и лупили себя кулачищами в грудь, издавая торжествующий рев».

Теперь она увидела его совсем по-другому и ощутила укол стыда за недавнее пренебрежение, однако гораздо сильнее ее изумили деликатность и проницательность старика. В немногих словах он исчерпывающе раскрыл перед ней вздорность ее же собственных опасений. Она все еще сомневалась в том, что им с Альфредом следует согласиться с обязательством произвести на свет наследника Ключа Харрингтон, но вот в том, что они смогут взрастить и воспитать его с такой же любовью и радостью, как и Хонор, сомнений не осталось ни малейших.

«Правда, остается еще одна маленькая деталь, – подумала Алисон, – фактор, на который я натолкнулась, работая с генным проектом, и о котором Клинкскейлс знать не может. Интересно, что скажут он и Протектор Бенджамин, когда – если – я сообщу им эту новость!»

Отбросив эту мысль, доктор Харрингтон встряхнулась и поднялась из-за письменного стола. Тут же встал и Клинкскейлс.

– Я обдумаю вашу просьбу, милорд, – с улыбкой сказала она. – Вы, разумеется, понимаете, что нам с Альфредом потребуется некоторое время на размышление, но мы, обещаю, отнесемся к этому со всей серьезностью.

Она протянула руку, и Клинкскейлс, следуя грейсонской традиции, поцеловал ее.

– Спасибо, миледи, – тихо сказал он. – Это все, о чем я осмелился бы просить вас и вашего мужа. Да поможет вам Испытующий принять верное решение.

* * *

– Элли, я прямо не знаю...

Альфред Харрингтон возвышался над своей крошечной супругой, как гора. Он был на четыре сантиметра выше своей отнюдь не маленькой дочери, а мощный скелет и могучие мускулы как раз приличествовали человеку, который родился и вырос на планете с тяготением на десять процентов выше беовульфского. Однако известие о смерти дочери оказало на него воздействие более сокрушительное, нежели на его внешне хрупкую супругу. Он сильно сдал. Лишь в последнее время он начал приходить в себя, процесс был мучительным и обещал затянуться надолго. Сейчас Альфред опустился рядом с женой на изысканную дворцовую кушетку и обнял Алисон правой рукой.

– Я обещала Клинкскейлсу, что мы с тобой об этом подумаем, – сказала она мужу, поднимая лицо и подставляя губы для поцелуя.

«Больше – не обязательно значит лучше, – мимолетно подумал Алисон, прижимаясь щекой к его широкой груди, – но коль речь заходит об объятиях, с этим можно и поспорить». Древесные коты Нельсон и Саманта тут же запрыгнули на кушетку поближе к супругам. За Самантой немедля последовал Язон, самый бесстрашный и любопытный из ее детей. Еще по-детски неуклюжий, он вспрыгнул на свободную руку Алисон и принялся топтаться, устраиваясь поудобнее. Саманта, усевшись на четыре задние лапы и обернув хвост вокруг них, оглаживала передними лапами свои великолепные бакенбарды, не отводя глаз от котенка. Нельсон бесцеремонно развалился на коленях у Альфреда.

Хмыкнув, Альфред откинулся назад. Его рассеянный взгляд был обращен к Язону, рука ласково трепала Нельсона за уши, губы в задумчивости сжались. Кот распластался на коленях, издавая низкое, умиротворенное урчание. Спустя несколько секунд Альфред покачал головой.

– Знаешь, а ведь если мы захотим когда бы то ни было заиметь еще детей, от этого нам все равно не уйти, Элли.

Жена подняла голову, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, и он пожал плечами.

– Эти дети, они ведь будут братьями или сестрами Хонор. – Впервые за долгое время ему удалось выговорить имя умершей дочери почти без дрожи в голосе. – А стало быть, проблема наследования рано или поздно возникнет снова. Вне зависимости от нашего желания.

– Знаю, – вздохнула Алисон.

Язон тем временем полностью завладел рукой женщины, обхватив ее всеми тремя парами конечностей и обвив, вдобавок, цепким хвостом запястье. Она покатала его по кушетке на спинке, и он заурчал от удовольствия.

– Знаю, просто раньше я об этом не задумывалась.

Альфред покивал головой, и она снова вздохнула.

– Собственно, династическое наследование – это вовсе не то, над чем следует ломать голову порядочной девушке с Беовульфа.

– К худу ли, к добру ли, но я верю в то, что ты мне сказала, – сказал он, проведя пальцем по кончику ее носа, и в груди его громыхнул слишком редкий в последнее время басовитый смешок.

– И я сказала именно то, что думала – тогда! – задорно воскликнула она. – И ты, между прочим, обещал мне ровно то же самое.

– И тоже от всего сердца, – со вздохом сказал он, медленно гладя левой рукой пушистую спину Нельсона. – Ну что ж, так или иначе жизнь продолжается, если это настоящая жизнь, а не дурная книга или скверная пьеса для голотеатра. Мы с тобой всегда мечтали нарожать много детей, так что настоящая проблема не в том, позволим ли мы династическим соображениям диктовать нам поступки, а как раз наоборот: не заставят ли нас эти высокие соображения отказаться от того, чего мы хотели задолго до всяких просьб и независимо от всякой политики.

– Верно.

Правой рукой Альфред погладил ее шелковистые черные волосы. Она выгнула спину, мурлыкнула, как могла бы мурлыкнуть довольная древесная кошка, и он снова коротко рассмеялся. Но тут ее улыбка вдруг поблекла.

– Ты ведь понимаешь, что результаты моего генетического исследования существенно усложнят ситуацию?

– Не вижу, с какой бы стати, – возразил муж. – Ты лично не имела к этому никакого отношения: тебе лишь удалось обнаружить то, что уже существовало.

– Любимый, у некоторых народов в ходу скверный обычай – казнить гонца, доставившего дурную весть. Напомню тебе, на Грейсоне очень сильны позиции религии, и я, учитывая изначальное отношение Церкви Освобожденного Человечества к науке как таковой, серьезно опасаюсь, что местные жители воспримут мое открытие отнюдь не так спокойно, как мы с тобой.

– Ну что ж, это будет не первый случай, когда представитель семейства Харрингтон поставит их на уши, – парировал он. – Пора бы им к этому привыкнуть. А не успели так пусть, черт возьми, привыкают, если уж им так хочется повесить ключ землевладельца на шею еще одного нашего ребенка.

– Бог мой, до чего ты грозен! – фыркнула Алисон.

Муж шутливо оскалил зубы, и она рассмеялась. Это было счастье – видеть, что он снова может шутить, что окаменевший от горя безумец вновь превращается в того сильного, ироничного и остроумного человека, которого она любила более шестидесяти стандартных лет. Ей даже захотелось поделиться с ним своей радостью, но это, пожалуй, было бы преждевременно. Поэтому Алисон ограничилась тем, что с легким вздохом уткнулась в его широкую грудь и сосредоточилась на возне с Язоном.

– Знаешь, – сказал, помолчав, Альфред, – что тебе действительно следует сделать? Обсудить реальное положение дел с кем-нибудь из местных. С человеком, которого ты находишь здравомыслящим и заслуживающим доверия и который мог бы дать тебе объективный и непредвзятый прогноз, как отнесутся грейсонцы к твоему открытию.

– Мысль, конечно, интересная, – не без иронии откликнулась она, – только вот кого именно ты имеешь в виду? У лорда Клинкскейлса и без того голова идет кругом, а Миранда... – Алисон покачала головой. – Миранда – славная девушка, но она была слишком близка с Хонор, а теперь слишком сблизилась с нами. Ее ответ, пусть совершенно непроизвольно, даже вопреки желанию, будет продиктован ее отношением ко мне. В том случае, разумеется, если она не отвергнет мои слова целиком по религиозным соображениям.

– Тем не менее ты считаешь, что этого не случится, – уверенно заявил Альфред.

– Верно, – согласилась Алисон. – С другой стороны, в жизни своей я ошибалась крайне редко и вовсе не хочу, чтобы этот случай стал исключением из правила.

– Понимаю.

Альфред стал тормошить Нельсона и вдруг рассмеялся: Саманта, не иначе как решив, что мужчинам уделяется слишком много внимания, вклинилась в крохотную щель между супругами Харрингтон, расширила ее с помощью когтей и забарабанила лапой по бедру Алисон. Кошка угомонилась только тогда, когда рука, которую не успел заграбастать котенок, принялась ласкать его маму.

А тем временем смех Альфреда превратился в задумчивое молчание. Алисон подняла на него вопросительный взгляд, и он пояснил:

– Знаешь, похоже, у меня появилась идея.

– Какая?

– Тебя ведь больше всего беспокоит религиозный аспект? Точнее, как отреагируют наиболее консервативные церковные круги?

Она кивнула, и он пожал плечами.

– В таком случае не стоит ли обратиться сразу на самый верх? Со слов Мака я понял, что на следующей неделе к нам в Харрингтон пожалует сам преподобный Салливан.

– Преп...

Алисон задумалась, нахмурила брови.

– Я и сама об этом подумывала, так, мельком, – призналась она чуть погодя. – Но... струсила. Мне кажется, Салливан... он такой суровый и непреклонный, совсем не такой, как преподобный Хэнкс. А вдруг он окажется узколобым тираном? Что, если он попытается заставить меня прекратить исследования?

– А что, если все твои опасения высосаны из пальца? – возразил Альфред. – Согласен, Салливан совсем не такой, каким описывала нам Хонор преподобного Хэнкса, во всяком случае в публичных проявлениях. Но, насколько мой скромный опыт знакомства с этой планетой позволяет судить о ее жителях, Ризница не избрала бы Первым старейшиной дурака или фанатика. К тому же разве Хонор не рассказывала нам, что именно Хэнкс способствовал избранию Салливана Вторым старейшиной и готовил его себе в преемники?

Алисон снова согласилась. Альфред повел плечами.

– Следовательно, я уверен, он, скорее всего, поймет тебя правильно и отреагирует как разумный человек. А если этого все же не произойдет, тебе в любом случае придется пройти по этому мостику. Я имею в виду вот что: допустим, произойдет маловероятное и он попытается прикрыть твои исследования. Разве ты подчинишься и не станешь публиковать результаты?

Алисон покачала головой.

– Ну так в чем же дело? Почему бы не выяснить его позицию заранее? И потом, если ты обратишься к нему первому, у тебя появится возможность заручиться его активной поддержкой в, мягко говоря, двусмысленной ситуации. Каждый грейсонец по отдельности вправе трактовать ее по-своему, но решающее значение будет иметь официальная позиция Церкви. И уж едва ли кто-нибудь на всей планете может знать, какую позицию займет Церковь, лучше, чем он.

– Как ни крути, ты прав, – согласилась Алисон. Она задумалась, затем решительно кивнула, коснувшись лбом груди мужа. – Наверное, прав. Ты всегда лучше меня разбирался в иерархических структурах.

– После стольких лет на службе в Королевском флоте – немудрено, любовь моя, – наставительно сказал он, улыбнувшись. – Одно из двух: или ты усваиваешь, как работает система, или заканчиваешь карьеру не врачом, а пациентом.

– Да-а? Вот оно что! А я-то думала, все дело в том, что ты вырос в отсталом авторитарном аристократическом феодальном обществе.

– Полностью противоположном стратифицированному, конформистскому, распутному и похотливому социуму сенсуалистов, который вскормил тебя, не так ли? – самым нежным тоном осведомился он.

– Именно так! – с энтузиазмом подтвердила Алисон. В этот момент прозвучал мелодичный гонг, и она со вздохом отстранилась. – Сигнал к обеду. А я, наверное, похожа черт знает на кого.

– Ну, вряд ли черт это знает, – заверил Альфред жену после придирчивого осмотра.

– Теперь Марк с Мирандой наверняка догадаются, что прервали нас в самый неподходящий момент. В следующий раз, Альфред, ты просто обязан проявить больше инициативы. У меня, знаешь ли, есть определенная репутация, которую надо поддерживать.

Когда спустя пару минут они вошли в столовую, ее муж все еще тихонько посмеивался.

Глава 6

– Благодарю вас, преподобный, за то, что вы согласились принять меня без промедления.

– Поверьте, леди Харрингтон, ваша просьба о встрече меня очень обрадовала. Мы, служители Церкви, полностью осознаем важность вашей работы и необходимость сотрудничества.

Лысый мужчина, чью физиономию украшал крючковатый нос (преподобный отец, Первый старейшина Церкви Освобожденного Человечества), деловито продел маленькую ручку Алисон себе под локоть и повел гостью через просторный кабинет. Они находились на третьем этаже собора Харрингтон, в котором, как и в любом другом соборе Грейсона, имелись помещения, специально предназначавшиеся для работы и отдыха преподобного во время его пастырских посещений лена. Усадив гостью в одно из кресел, стоявших по обе стороны полированного кофейного столика, расположенного неподалеку от огромного письменного стола, Салливан собственноручно налил ей чаю. Над серебряным чайником, поблескивающим в свете падавших через огромные, в стену размером, окна лучей, поднимался пар, и Алисон с удивлением раздула ноздри, узнав неповторимый аромат «Солнечной плантации № 7». Удивляться было чему: Салливан не только заранее выяснил, что она предпочитает зеленый чай, но еще и раздобыл ее любимый сорт, считавшийся дорогим даже в Звездном Королевстве и, как она с сожалением успела выяснить, очень редко завозившийся на Грейсон.

– Вам с сахаром, леди Харрингтон? – осведомился Салливан.

Алисон позволила себе улыбнуться. Раз уж он (или кто-то из его сотрудников) не пожалел усилий, чтобы выяснить, какой чай она любит, то и про сахар он, несомненно, знал в точности.

– Да, преподобный, спасибо. Два кусочка.

– Прошу, миледи.

– Он опустил сахар в горячую жидкость, аккуратно размешал и подал ей чашку на блюдце.

– Заверяю вас, миледи: концентрация тяжелых металлов в чае и сахаре не выше той, к какой вы привыкли у себя в Звездном Королевстве.

– Благодарю вас, – ответила гостья.

Она подождала, пока он нальет чашку и себе, и только после этого отпила глоток.

– М-м-м... Восхитительно!

При виде ее искреннего восторга священнослужитель расплылся в широкой улыбке.

Доктор Харрингтон эту улыбку хорошо знала, поскольку постоянно видела ее на самых разных лицах в течение всей своей долгой жизни. Очень многие мужчины получали удовольствие, доставляя удовольствие ей (черт побери, попробовали бы они его не получить!), и все же реакция Салливана ее слегка удивила. Она давно уяснила, что по части галантности мужчины Грейсона могут дать фору обитателям всех миров Альянса, и это не мешало многим из них оставаться чопорными и держаться по отношению к собеседницам покровительственно и снисходительно. Алисон с легкостью ставила на место любого воображалу, и до сих пор ей не приходилось давать окорот кому-либо из местных уроженцев более одного раза. С другой стороны, большую часть проведенного на Грейсоне времени она не покидала лен Харрингтон, считавшийся оплотом «современных и прогрессивных» общественных взглядов. Ну а с духовным вождем планеты, за вычетом его официального участия в церемонии погребения Хонор, ей довелось встретиться впервые.

Таким образом, Алисон не имела возможности составить собственное представление об этом человеке, однако рассказы Миранды (и письма Хонор) характеризовали его как сторонника более консервативных воззрений, по сравнению с его предшественником, преподобным Хэнксом. Разумеется, никто не дерзнул бы утверждать, будто он в качестве главы Церкви не оказывает должной поддержки реформам Протектора, однако на личном уровне он считался куда менее ревностным их приверженцем, чем, например, Говард Клинкскейлс. Доктор Харрингтон полагала, что его консерватизм должен выражаться если не в неприязненном, то, во всяком случае, в прохладном отношении к женщинам, добившимся выдающихся профессиональных успехов и высокого общественного положения. Даже грейсонские врачи, из тех, кто придерживался более консервативных взглядов, как правило, чувствовали себя в ее обществе неуютно. А преподобный, как оказалось, вовсе не был упертым и вел себя вполне непринужденно. И тем не менее она ожидала, что духовный глава Церкви Освобожденного Человечества окажется более... аскетом?

Алисон задумалась, подходит ли это определение. Пожалуй, оно было не совсем точным, но лучшего на ум не пришло.

Так или иначе, Салливан предстал перед ней совсем не таким, каким она его вообразила. Преподобный явно оценил ее привлекательность по достоинству, причем нисколько этого не скрывал. Алисон знала, что он женат – трижды, по обычаю Грейсона – и даже не помыслит о том, чтобы зайти дальше добродушного флирта, однако она никак не ожидала встретить в его лице человека столь жизнелюбивого и «земного».

«Возможно, все объясняется очень просто, – подумала она. – Хонор, – вспомнив о дочери, Алисон ощутила укол боли, однако не прервала ход размышлений, – просто этого не заметила. Бог, конечно, любил мою девочку, но Вселенной пришлось заехать ей кирпичом между глаз, чтобы она осознала наличие в мире существ противоположного пола». В отличие от дочери, доктор Харрингтон прекрасно понимала, что, при всей своей церемонной учтивости и приверженности многочисленным условностям, твердо диктовавшим рамки обращения с чужими женами, здешние скромники – люди ничуть не менее «земные» (удачное определение вызвало у нее смешок), чем ее университетский секс-советник на Беовульфе. Чтобы убедиться в этом, достаточно сунуть нос в ближайший первоклассный магазин дамского белья. Воспитание воспитанием, но мужчина всегда остается мужчиной.

Кстати, это вполне объясняло, почему Салливан проявляет откровенную симпатию к ней. Женщины, похожие на Хонор, наверняка вызывали в нем чувство неловкости, не столько потому, что узурпировали традиционно «мужскую» роль, сколько потому, что сама излучаемая ими аура воспринималась как нечто абсолютно чуждое. Грейсонцам еще только предстояло освоить новый комплекс социальных раздражителей и ответов на них, и, возможно, многие так и не научатся правильным ответам, даже если привыкнут распознавать новые сигналы. А вот блеск в глазах Алисон преподобный распознал безошибочно. И в этой ситуации он чувствовал себя как рыба в воде – до тех пор, пока они придерживались грейсонских правил поведения.

«Совсем неплохо», – сказала себе Алисон, отпив еще чаю. Поразмыслив, она решила изменить свою стратегию и преподнести неприятную новость несколько иначе, чем планировала изначально.

Прежняя уверенность в нетерпимости и суровости Преподобного, основанная исключительно на поверхностных впечатлениях, заставила Алисон приписать Салливану и ограниченность, а это было явной ошибкой. Возможно, он и вправду проявлял нетерпимость по отношению к дуракам и невеждам однако в глазах его светился живой ум, а готовность вести непринужденную беседу позволяла надеяться на понимание и тогда, когда разговор приобретет серьезный оборот.

Мысленно покивав, Алисон поставила чашку на блюдце, взяла стоявший у ножки кресла небольшой портфель и положила себе на колени.

– Я понимаю, преподобный, насколько насыщен ваш график и как нелегко было вам выделить время для встречи со мной без предварительной договоренности, поэтому, с вашего позволения, я хотела бы сразу перейти к делу, которое и побудило меня просить вас об аудиенции.

– Да, служба Отеческой Церкви оставляет мало свободного времени, – отозвался Салливан, – однако поверьте мне, ни одна минута, проведенная в вашем обществе, не может считаться потраченной зря.

– Боже мой! – воскликнула Алисон, и на ее щеках появились соблазнительные ямочки. – Как бы я хотела, чтобы Звездное Королевство импортировало хоть чуточку грейсонского умения одарять дам комплиментами.

– О, это едва ли достаточное возмещение за то, что вы находитесь здесь. Ваше Королевство приобрело бы лишь умение восхищаться красотой и очарованием, тогда как мы наслаждаемся счастьем видеть в вашем лице живое воплощение этих качеств.

Алисон польщенно рассмеялась, что, впрочем, не помешало ей перейти к делу. Открыв портфель, она достала портативный проектор и подключила к своему электронному блокноту. Галантная улыбка на лице Салливана уступила место деловой сосредоточенности.

– Должна признаться, преподобный отец, – сказала Алисон абсолютно серьезным тоном, – что я собиралась на эту встречу не без боязни. Как вы знаете, на протяжении последних шести стандартных месяцев я работала над расшифровкой грейсонского генома. В ходе исследований я натолкнулась на факты, способные вызвать у некоторых ваших соотечественников... беспокойство.

Кустистые брови Первого старейшины сдвинулись, и она глубоко вздохнула.

– Могу я полюбопытствовать, преподобный отец, насколько хорошо знакома вам генетическая история вашей планеты?

– Думаю, не больше, чем любому другому обыкновенному человеку, – ответил он после недолгого раздумья. – Конечно, наша наука отстала от вашей на несколько столетий, однако мы с самого Основания прекрасно сознавали опасность близкородственных браков и необходимость ведения медицинских родословных. Но сомневаюсь, чтобы я располагал чем-то большим, нежели соответствующая обычным брачным требованиям генеалогическая информация о здоровье моих предков и предков моих жен.

Он умолк, однако оставшийся невысказанным вопрос повис между ними в воздухе.

– Хорошо, преподобный. Я попробую объяснить все как можно проще, избегая, по возможности, сугубо профессиональных подробностей. Однако сделать это лучше с помощью наглядной демонстрации.

Она нажала кнопку проектора, и в воздухе над столом возникло голографическое изображение хромосомы: не подлинное увеличенное воспроизведение, а ее детальная схема, как в учебнике. Глаза Салливана засверкали от любопытства: он понимал, что видит перед собой чертеж – во всяком случае, черновой чертеж – человеческой жизни. Алисон ввела дополнительную команду и выделила часть хромосомы, существенно увеличив ее.

– Это участок цепи ДНК из так называемой седьмой хромосомы, – пояснила она, нажала несколько клавиш, и курсор замерцал, указывая определенную точку схемы. – Здесь находится ген, давно и не с лучшей стороны известный медицинской науке. Одна-единственная затрагивающая этот участок мутация вызывает болезнь, известную как cystic fibrosis. Болезнь коренным образом изменяет секреторную функцию легких и поджелудочной железы.

Доктор Харрингтон не упомянула о том, что на планетах с развитой медицинской наукой эту патологию искоренили в незапамятные времена, а на Грейсоне, к сожалению, она давала о себе знать и по сей день.

– Это мне понятно, – кивнул Салливан. – Но почему вы мне об этом рассказываете, миледи?

– Причина заключается в том, – ответила доктор Харрингтон, – что проведенные исследования привели меня к определенному выводу. Есть основания предполагать, что этот участок генетического кода вашего народа представляет собой результат сознательного вмешательства, произведенного более тысячи лет назад.

– Вмешательства?

Салливан напряженно выпрямился.

– Именно, ваша светлость. Вмешательства, произведенного методами генной инженерии. Иными словами, вы и ваш народ генетически модифицированы.

Она ожидала взрыва, но его не последовало. Несколько мгновений Салливан молча смотрел на собеседницу, потом откинулся в кресле, взял со стола чашку и сделал большой глоток. Алисон не могла с уверенностью сказать, тянет ли он время, чтобы собраться с мыслями, либо просто старается разрядить напряжение. Через некоторое время он поставил чашку на блюдце и, склонив голову на бок, сказал:

– Прошу вас, продолжайте.

Голос его прозвучал так спокойно, что эта невозмутимость едва не вызвала у доктора Харрингтон приступ раздражения. Выдержав паузу, она пролистала несколько экранов текста, подготовленного специально для того, чтобы успокоить собеседника. Он в этом явно не нуждался.

– Помимо собственных лабораторных исследований, – заговорила она после паузы, – я тщательно ознакомилась вашими базами данных...

«Что, – подумала она, – потребовало бы куда меньших усилий, имей я возможность подключить домашний компьютер к библиотечной сети».

– Мне удалось отыскать истории болезни, относящиеся ко времени Основания колонии, косвенно подтверждающие лабораторные результаты. К сожалению, невзирая на множество ценной информации, включая выписки из индивидуальных историй болезни значительного числа колонистов, никаких сведений по волнующим меня вопросам я обнаружить не смогла.

Она встретилась взглядом с преподобным и откровенно – с большей откровенностью, чем собиралась, – сказала:

– И это является одной из причин моей озабоченности.

– Вы полагаете, эта информация была запрещена? – спросил Салливан и хохотнул, видя ее неприкрытое удивление. – Миледи, при всей вашей откровенности вы были крайне осторожны в выборе слов. Неужели вы и вправду думали, что необходимо быть, как там говорят у вас на Мантикоре: гиперфизиком, чтобы догадаться о причине вашего беспокойства. – Он укоризненно покачал головой. – Могу сказать одно: я нахожу возможным и даже весьма вероятным, что служители Церкви предприняли в прошлом определенные усилия, чтобы скрыть информацию о... неприятных фактах нашей истории, но, если так, они сделали это по собственному суетному умышлению, без одобрения Церкви. И Испытующего.

Брови Алисон невольно поднялись, и ее собеседник снова отреагировал смешком.

– Миледи, мы верим, что Господь призывает нас к испытанию земной жизнью. Он требует от каждого испытывать себя, свою веру и свое видение мира по мере нашего роста и созревания в Его любви. Как можем мы следовать его завету и какую ценность имеют наши испытания, если сама основа их искажена, причем волею Отеческой Церкви?

– Я... не рассматривала проблему в такой плоскости, ваша светлость, – медленно проговорила Алисон.

На сей раз Преподобный громко расхохотался.

– Нет, миледи, в этом отношении вы проявили лучшее понимание нашего менталитета, чем большинство других иностранцев. Но следует учесть, что при всей нашей религиозности и исконной согласованности образа жизни с верой саму веру мы считаем делом глубоко личным и права вмешиваться в индивидуальную духовную жизнь не признаем ни за землевладельцем, ни за Протектором, ни даже за Первым старейшиной вкупе со всей Ризницей. Это становой хребет нашей веры, поддержание каковой никогда не было легким делом. Что и справедливо, ибо Господь никогда не обещал нам сделать испытание легким. Однако в силу признания нами индивидуальной автономности веры мы, при всей фундаментальной общности наших воззрений, вели немало жарких, даже ожесточенных богословских и философских дискуссий. По моему мнению, это лишь укрепило религию, ибо в спорах рождается истина, однако воспоминания о временах разногласий заставляют кое-кого настороженно относиться к любым переменам в жизни как Церкви, так и общества в целом. Скажу откровенно, иные из нынешних преобразований, или, во всяком случае, темпы их проведения, смущают и меня. Однако даже священники Отеческой Церкви – или, возможно, прежде всего священники Отеческой Церкви – не должны подавлять сознание своей паствы. Точно так же нам не пристало скрывать какое-либо знание, как бы ни опасались мы за последствия его распространения. Итак, миледи, прошу вас продолжить рассказ. Возможно, что-то будет понято мною не до конца, а что-то воспринято с огорчением, но как чадо Испытующего и Отеческой Церкви я обязан выслушать любую весть, попытаться постичь ее суть... и не винить ни в чем вестника.

– Да, преподобный отец.

Алисон встряхнулась и вновь вернулась к голограмме.

– Насколько мне удалось установить, преподобный, среди медиков, прибывших сюда с первой группой поселенцев, имелся, по меньшей мере, один выдающийся генетик. Возможно, их было несколько, но исключительные способности и познания, учитывая, сколь скудными техническими возможностями располагала эта группа, не вызывают сомнения. Учитывая тот факт, что для модификации генома им приходилось использовать не нынешнюю нанотехнологию, а грубый с современной точки зрения метод внедрения посредством вирусов, их, или его, достижения следует признать замечательными.

– Должен сказать, миледи, – вставил Салливан, – я удивлен услышанным в меньшей степени, чем вы, наверное, ожидали. Первые последователи святого Остина были противниками многих технических достижений, полагая, что именно техника отвратила людей от образа жизни, предписанного Всевышним. Однако их неприятие не распространялось на науки о жизни: всякие достижения в этой области признаны даром любящего Отца своим чадам, и они всячески стремились к укоренению на Грейсоне как можно большего числа подобных даров. Что, бесспорно, и спасло наших предков, когда выяснилось, в какой мир они попали.

– Однако, преподобный, информация об этих самых «дарах» полностью удалена изо всех файлов, – усмехнулась Алисон. – Взявшись за изучение вашей медицинской истории, мы, признаться, поначалу дивились тому, как вообще смогла выжить ваша колония. При такой концентрации тяжелых металлов полное вырождение должно было наступить через два-три поколения, однако ваши предки непостижимым образом сумели адаптироваться к практически несовместимым с жизнью условиям. Мы терялись в догадках, каким образом приспособление могло осуществиться в столь короткие сроки. Но теперь, мне кажется, я знаю ответ.

Она глотнула чаю, закинула ногу на ногу и, не выпуская из рук тоненькую фарфоровую чашку, продолжила:

– Тяжелые металлы, преподобный, поступают в организм через дыхательные пути и пищеварительный тракт. Именно по этой причине вы ведете постоянную борьбу за очистку воздуха и обеззараживание почвенных субстратов, предназначенных для выращивания сельскохозяйственных культур.

Очевидно, тот, кто задумал это, – она указала подбородком на голографическое изображение, – решил встроить биологические фильтры прямо в ваши тела, модифицировав слизистые оболочки дыхательных и пищеварительных путей. Ваши секреторные белки существенно отличаются, скажем, от моих. Они способны «связывать» металлы, во всяком случае значительную их часть, благодаря чему яд не накапливается в тканях, а удаляется из организма со слюной, мокротами и прочими выделениями. Разумеется, это не устраняет опасность полностью, однако объясняет, почему грейсонцы менее восприимчивы к воздействию тяжелых металлов и радиации, чем жители других миров. До самого недавнего времени мы, учитывая уровень технического развития ваших предков и их, хм, специфическое отношение к прогрессу, рассматривали этот феномен как проявление естественной адаптивной эволюции, хотя никто не понимал, как это могло случиться так быстро.

– Но теперь вам ясно, что процесс не был естественным, – спокойно сказал Салливан.

– Да, преподобный. Мне удалось выявить встроившиеся в хромосому фрагменты риновируса в районе гена ответственного за cystic fibrosis, и я беру на себя смелость утверждать, что они попали туда не случайно. Учитывая, что ваши предки, в силу необходимости фильтровать воздух, жили в тесных, перенаселенных жилищах, для распространения мутации требовалось всего лишь распылить соответствующий штамм. А причина, по которой операция была проведена в тайне, возможно, абсолютно чиста: организаторы не хотели возбуждать в народе тщетные надежды, опасаясь вполне возможной неудачи. И... иных осложнений.

– Не могу не согласиться с тем, что «иные осложнения» были отнюдь не исключены, – тихо произнес Салливан. – Признаюсь, невзирая на высказанное мной в нашей беседе суждение, касающееся неприемлемости для Церкви утаивания истины, не все иерархи в нашей истории придерживались той же позиции, и иные свободолюбивые мыслители прошлого могли с полным правом посетовать на... определенное давление. По правде сказать, среди основателей нашей колонии были самые настоящие фанатики. Да что говорить об основателях: нашлись ведь безумцы, затеявшие гражданскую войну всего четыреста лет назад. А ведь испытания и того времени, и наших дней не идут ни в какое сравнение с тем, что выпало на долю первых поселенцев. Не исключено, что Старейшины дней Основания опасались, что кое-кто из паствы отвергнет модификацию организмов, их собственных и их потомков.

– Вам виднее, преподобный, – пожала плечами Алисон. – Так или иначе, этот вирус стал своего рода биологическим оружием в войне с враждебной средой: он должен был изменить генетический код вашего народа, чтобы дать ему шанс выжить. Метод, надо признаться, был использован простой и грубый, даже по меркам тогдашней биотехнологии.

Салливан нахмурился, и Алисон торопливо пояснила:

– Я говорю это не в порядке порицания, преподобный. Никоим образом! Организатор этой «вирусной интервенции» работал в крайне сложных обстоятельствах и, учитывая крайнюю ограниченность его ресурсов, справился со своей задачей блестяще. Но я полагаю, что поспешность в сочетании с весьма скромным техническим оснащением привела к тому, что произведенные генетические манипуляции повлекли за собой и другие, незапланированные изменения, которые остались незамеченными.

– Незапланированные? – Салливан задумчиво сдвинул брови.

– Уверена, именно так и было. Видите ли, задумавший произвести мутацию должен был сделать ее наследуемой: простое соматическое изменение не имело смысла, ибо действие риновируса было бы ограничено единственным поколением, подвергнутым обработке, и с его смертью прекратилось бы навсегда. Следовательно, неведомый нам генетик должен был добиться инфильтрации вируса не только в слизистые, но и, главное, в половые клетки: только тогда приобретенные свойства могли передаться следующим поколениям. Нечто подобное происходит, например, с вирусом свинки: он инфицирует слюнные железы, но порой поражает семенники и яичник, чем, к слову, в некоторых случаях объясняется мужское бесплодие.

Салливан понимающе кивнул, и Алисон мысленно улыбнулась. Похоже, тематика беседы священнослужителя ничуть не смущала. Тот факт, что слишком много младенцев мужского пола появлялось на свет мертвыми, заставлял жителей Грейсона относиться к беременности и родам куда более ревностно, чем привыкли уроженцы более благополучных миров.

«Пожалуй, грейсонские мужчины вовлечены в процесс деторождения так же глубоко, как и женщины, – подумала доктор Харрингтон, но тут же поправилась: – За одним исключением».

– Они вынуждены были сделать это, чтобы необходимое адаптивное изменение стало частью планетарного генома, – продолжила она. – Так и произошло, но побочным результатом стала нежелательная мутация. Произведенное вмешательство повлекло за собой закрепление в потомстве тринуклеотидного повторения в одной из икс-хромосом. Ничего страшного могло и не случиться, но это, в свою очередь, оказало воздействие на один из АГГ-кодонов.

Выражение лица Салливана заставило ее вспомнить, что ее собеседник все же не биолог и не врач.

– Я имею в виду последовательность аденин-гуанин-гуанин, – пояснила она. – Она действует как своего рода замок, не допускающий бессмысленного повторения всех остальных нуклеотидных последовательностей.

Салливан кивнул. Не столько в знак понимания, сколько побуждая ее продолжить. Алисон ввела новую команду и голограмма изменилась: теперь она представляла собой объемное изображение цепи нуклеотидов, состоявшей из повторяющихся в различных комбинациях букв «А», «Ц», «Г» и «Т», выделенных каждая своим цветом. Потом на глазах Салливана изображение увеличилось, так что стал виден один-единственный участок: две трехбуквенные группы «ЦГГ» (желтый, зеленый, зеленый), разделенные комбинацией «АГГ» (красный, зеленый, зеленый).

– Изменение, по существу, незначительное, – объяснила Алисон преподобному. – Вот здесь, – она коснулась клавиши, чтобы высветить сочетание «АГГ», – аденин мутировал в цитозин, – (нажатие другой кнопки заставило красную букву А превратиться в желтую Ц, и правая группа из трех букв развернулась в длинную цепь, где эта комбинация многократно повторялась), – что дезактивировало блок и сделало возможным патологическое умножение...

– Прошу прощения, мэм, – прервал ее Салливан. – Не думаю, что нам стоит залезать в такие дебри. Я не уверен, что самый подробный ваш рассказ позволит мне вникнуть в суть существенно глубже, чем сейчас. Лучше скажите мне прямо, каковы последствия этой... дезактивации блока, или как там еще?

Хмыкнув, Алисон отпила чаю и пожала плечами.

– ДНК, преподобный, состоит из последовательности четырех нуклеотидов: аденина, гуанина, цитозина и тимина, соединяющихся друг с другом во множестве комбинаций, если угодно – кодов. Она представляет собой нечто вроде плана строительства наших организмов, который и передается из поколения в поколение. Нуклеотиды соединяются в группы по три, каждая такая группа называется тринуклеотидом. Обычно повторяющиеся участки не превышают тридцати тринуклеотидов, однако при некоторых наследственных заболеваниях происходит упомянутое мною патологическое умножение числа повторений, что искажает основной код. До сих пор понятно?

– Кажется, да, – ответил священнослужитель без особой уверенности.

– Хорошо. На схеме мы видим нуклеотиды – цитозин, аденин и гуанин – из грейсонского генома. Здесь, – она коснулась клавиши, и на голограмме снова высветилось первоначальное сочетание, – находится своего рода «замок» прерывающий звено и не позволяющий комбинациям ЦГГ повторяться до бесконечности. Однако, когда в результате мутации аденин обращается в цитозин, «замок» исчезает и комбинация ЦГГ начинает расползаться по всей цепи.

– Не стану притворяться, будто все понял, – сказал Салливан, – но в общих чертах ход вашей мысли мне, кажется, ясен. Объясните только, чем чревато это «патологическое умножение»?

– Ну, в классическом случае синдрома «хрупкой хромосомы», до того как мы научились его лечить, повреждение икс-хромосомы влекло за собой существенное замедление умственного развития. Но у вас все обернулось хуже – гораздо хуже. Мутация разрушила участок хромосомы, отвечающий за раннюю стадию развития эмбриона.

– Что это значит, миледи? – напряженно спросил Салливан.

– Это значит, что мутация стала летальной для эмбрионов мужского пола, преподобный, – просто сказала Алисон.

Преподобный резко выпрямился в кресле, а она, кивнув на все еще светившуюся над столиком голограмму, сказала:

– Мужской эмбрион не может быть доношен до срока, в отличие от женского, ибо последний имеет две икс-хромосомы, а стало быть, обладает резервной копией соответствующего гена. Вдобавок одна из икс-хромосом женского зародыша становится бездействующей в процессе так называемой лионизации. Как правило, дезактивируется та хромосома, в которой имеются структурные повреждения, и это позволяет младенцам женского пола появляться на свет живыми при наличии той же наследственной аномалии.

– Но в таком случае, – Салливан воззрился на голограмму, однако тут же перевел взгляд на собеседницу, – получается, что ребенок мужского пола вообще не может родиться. Если благотворная антирадиационная мутация была сопряжена с подобным недугом, то как мы вообще до сих пор не вымерли? И откуда, скажите на милость, у нас берутся мужчины?

– Две мутации не сцеплены неразрывно одна с другой, а лишь вызваны одним и тем же фактором. Воздействию вируса подверглись все – ну, почти все ваши предки. Во всяком случае будем считать, что запланированная модификация затронула всех выживших, что же до незапланированной, то она, видимо, оказалась рецессивной. Это означает, что примерно у тридцати процентов эмбрионов мужского пола эта аномалия не проявляется. Они развиваются и рождаются нормально, однако некоторые здоровые мужчины все равно являются носителями летального гена. Вернемся к аналогии с синдромом «хрупкой хромосомы»: далеко не у всех носителей этой генетической аномалии она проявляется в фенотипе.

– Понятно... – медленно произнес Салливан.

– Никто в этом не виноват, преподобный: не будь произведена исходная модификация, ваш народ просто не выжил бы. У ваших предков не было выбора, и даже если бы кто-то из медиков первого поколения дожил до того времени, когда стал очевидным и побочный эффект, исправлять что-либо было уже слишком поздно. Да и технология того времени не позволяла осуществить необходимое вмешательство.

– Господь Испытующий! – пробормотал Салливан так тихо, что Алисон едва его расслышала.

С глубоким вздохом он откинулся в кресле, смерил собеседницу долгим строгим взглядом и, встряхнувшись, сказал:

– Не сомневаюсь, вы явились ко мне с этим сообщением лишь после тщательнейшей проверки результатов своих исследований. Могу ли я быть уверен в том, что вы представите доказательства, способные убедить и более сведущих специалистов, чем я?

– Несомненно, преподобный отец. Одновременно мы получили ответы на два вопроса о вашей планете, до сих пор ставившие в тупик генетиков Звездного Королевства. – Салливан поднял бровь, и она пожала плечами. – Я уже упоминала о невероятной быстроте, с которой вашим предкам удалось «приспособиться» к жизни в мире, перенасыщенном тяжелыми металлами. Это была первая загадка Грейсона. Другая заключалась в странном, противоестественном соотношении полов: конечно, в процессе адаптации к столь сложным условиям мог возникнуть любой дисбаланс, но он не должен был просуществовать так долго.

– Понятно, – повторил Преподобный, отхлебнул чаю и спросил: – Миледи, а можно ли с этим что-то сделать?

– Боюсь, что мне еще рано высказываться, во всяком случае, высказываться определенно. Кое-какие соображения у меня есть, однако дело осложняется тем, что аномальный участок икс-хромосомы расположен в непосредственной близости от гена ответственного за определение пола, возле участка Xp 22.2...

Увидев по выражению лица Салливана, что он опять утерял нить рассуждении, Алисон попробовала упростить объяснение.

– Рядом с измененным геном находится участок, малейшее воздействие на который чревато многими генетическими недугами: некоторые из них смертельны, а другие вызывают серьезные проблемы с развитием половых признаков. О дифференциации полов нам известно гораздо больше, чем неизвестному генетику, обеспечившему выживание вашего народа, однако мы по-прежнему стараемся избегать вмешательства в эту область. Слишком велика вероятность того, что незначительная оплошность повлечет за собой нежелательные последствия. И даже если нам удастся избежать осложнений, мы должны принимать во внимание Кодекс Беовульфа, запрещающий генетические манипуляции, связанные с влиянием на пол будущего ребенка. К сожалению, – Алисон поморщилась, – с этой проблемой было связано несколько позорных эпизодов нашей истории. Правда, они имели место за два столетия до Расселения, но время от времени подобные случаи повторяются в некоторых, не самых развитых, колониях. Однако я склонна думать, что исправить положение можно: другое дело, что на разработку соответствующей методики потребуется время... и первым последствием, вероятно, станет некоторое снижение репродуктивной способности мужского населения вашей планеты.

– Понятно, – уже в который раз произнес преподобный, переводя взгляд на мерцающую над столиком голограмму. – Вы уже обсуждали этот вопрос со специалистами Меча, ответственными за здравоохранение?

– Пока нет, – призналась Алисон. – Я хотела быть абсолютно уверенной в достоверности полученных данных и долго занималась проверкой. Ваш визит в Харрингтон предоставил мне возможность переговорить сначала с вами. Учитывая ту роль, которую играет Церковь в современной жизни Грейсона, я сочла это разумным.

– Да, – кивнул Салливан, – это очевидное дело Отеческой Церкви. Однако мы, ее служители, на собственном горьком опыте убедились в том, что наше вмешательство в сугубо мирские дела желательно свести к минимуму. Я полагаю, миледи, вам следует как можно скорее обратиться к Мечу. Если моя канцелярия может оказать вам какое-либо содействие, только скажите.

– Благодарю за любезное предложение, преподобный, но мне, наверное, удастся обойтись своими каналами.

– Как угодно. Будет ли мне позволено дать вам небольшой совет?

– Разумеется, преподобный, – ответила Алисон.

«Я ведь не обязана следовать этому совету, если он идет вразрез с моим профессиональным долгом», – подумала она, заподозрив, что напоследок преподобный все же попробует настоять на сохранении ее открытия в тайне.

– Информацию следует обнародовать, и чем быстрее, тем лучше, – решительно сказал преподобный, – однако, с моей точки зрения, разумнее, чтобы с заявлением по этому поводу выступил Меч.

Она склонила голову набок, и Старейшина с извиняющейся улыбкой пожал плечами.

– Миледи, вы по-прежнему остаетесь женщиной, иностранкой и... извините за выражение, «неверной». Благодаря вашей дочери мы усвоили, что все эти понятия вовсе не обязательно плохи, однако многие мои соотечественники и по сей день с предубеждением относятся к женщинам, занимающим высокие должности. Признаюсь, порой этим грешу и я. Я молю Утешителя, чтобы он дал мне силу преодолеть это, и чувствую, что делаю небольшие успехи. Я надеялся, что леди Харрингтон...

Салливан осекся, а Алисон ощутила острый укол боли, и к глазам ее подступили слезы. «Я надеялся, что леди Харрингтон проживет достаточно долго, чтобы изменить наше мировоззрение, – мысленно закончила она оборванную преподобным фразу. – Ну что ж, придется другим людям поднять оброненный ею факел, и, будь оно все проклято, придется мне к ним присоединиться». Эта мысль заставила ее вспомнить о просьбе Говарда Клинкскейлса, но она лишь с сочувствием посмотрела на собеседника.

– Я знаю, преподобный отец, – сказала Алисон хрипловатым от волнения голосом. – И я все понимаю. У меня нет возражений, пусть Протектор Бенджамин сам объявит подданным эту новость. Кроме того, причин для особой спешки я не вижу: ваша планета существует с этой проблемой уже тысячу лет, а я пока не могу взять на себя смелость заявить, что располагаю методикой, способной исправить положение. Лучше не торопиться и, может быть, дать Мечу возможность как следует обдумать форму и содержание предстоящего выступления. Когда вопрос начнет обсуждаться в средствах массовой информации, Протектор должен иметь безукоризненно аргументированную позицию.

– Ваши мысли созвучны моим собственным, – отозвался Салливан. – Тем не менее я считаю – и предложу Протектору последовать моему совету, – что вы должны присутствовать при чтении официального заявления в качестве автора открытия.

– Что? – Алисон заморгала от удивления.

– Миледи, открытие сделано вами, да и надеяться на успехи по коррекции наследственного недуга мы можем лишь благодаря существованию вашей клиники, основанной вашей дочерью. Мы не вправе замалчивать ваши заслуги, не говоря уж о том, что, информируя о них население, Меч способствует преодолению пережитков и предрассудков, еще распространенных среди отсталых ретроградов, подобных, – священнослужитель усмехнулся, – вашему покорному слуге. Стоит ли упускать такую возможность?

– Теперь я понимаю, – отозвалась Алисон, задумчиво поглядывая на собеседника, преподносившего ей все новые сюрпризы.

Салливан осваивался с потрясшими Грейсон переменами с большим трудом, чем его предшественник, но он отчетливо это осознавал. Вера и разум побуждали его поддерживать преобразования, однако воспитание и характер требовали стабильности и нерушимости вековых устоев. Ему приходилось бороться с самим собой, что придавало особую ценность сделанному им предложению. Доктор Харрингтон невольно ощутила прилив благодарности.

– Благодарю вас, преподобный отец. И за это предложение, и за ваш образ мыслей.

– Всегда к вашим услугам, миледи, – сказал он, отставив в сторону чашку.

Едва Алисон выключила голографический проектор, уложила его в портфель и поднялась на ноги, он тоже встал из-за стола.

– И благодарить меня не за что, – добавил он, вновь галантно беря Алисон под руку, чтобы проводить к выходу. – Наша планета и ее народ в неоплатном долгу перед семейством Харрингтон, а в особенности перед женщинами, носящими это имя.

Польщенная до крайности, доктор Харрингтон покраснела и издала смущенный смешок. Преподобный с поклоном поцеловал ей руку и распахнул перед гостьей дверь.

– Всего доброго, леди Харрингтон. И да пребудет с вами и вашими близкими мир и благоволение Испытующего, Заступника и Утешителя.

Он поклонился снова, и она, с благодарностью пожав ему руку, покинула покой.

Дверь за ней беззвучно затворилась.

Глава 7

Когда роскошный наземный автомобиль, урча, приблизился к главному въезду в купол Харрингтон-хауса, часовые взяли на караул с большей четкостью, чем обычно. На прикрепленном к крылу машины флагштоке реял, вытянувшись на ветру, темно-бордовый с золотом треугольный штандарт. Его украшало изображение открытой Библии и скрещенных мечей – личная эмблема Протектора. Прямо над автомобилем висели двухместные грависани, а с высоты наблюдение вел невидимый с земли заатмосферный катер. Кроме того, все наблюдательные позиции на крыше дворца были заняты старавшимися не бросаться в глаза стрелками, половина в бордово-золотых мундирах Мэйхью, другая – в зеленой форме лена Харрингтон. И подступы ко дворцу, и каждый закоулок внутри здания контролировались бесчисленными камерами слежения.

Алисон Харрингтон считала, что с мерами безопасности грейсонцы малость перестарались. Разумеется, она знала о том, что Харрингтон-хаус нашпигован охранными системами, она смирилась с постоянным присутствием рядом с ней и мужем неизменных телохранителей. Радовало уже то, что они вели себя менее навязчиво, чем когда охраняли бедную Хонор. К тому же она представляла себе, насколько сложным будет предстоящее мероприятие. А если бы ничего не знала, то догадалась бы, лишь взглянув на лицо Миранды Лафолле. Миранда по-прежнему руководила работой дворцового персонала: именно она отправила приглашение и с немалым волнением готовила Харрингтон-хаус к встрече В том, что приглашение будет принято, Алисон не сомневалась – и оказалась права. Правда, если бы она догадывалась, что обычное приглашение на ужин произведет примерно такое же воздействие, как сигнал общей тревоги в бригаде морской пехоты, она бы не так из-за этого нервничала.

«Не нервничала, а злилась», – поправила она сама себя.

Ирония помогла, улыбка Алисон стала более естественной, и рука об руку Алисон и Альфред вышли к главному портику, где уже находился Говард Клинкскейлс. Супругов Харрингтон сопровождали Миранда с Фаррагутом, державшиеся справа, и Джеймс МакГиннес – слева. Стюард был в гражданском платье: по личной просьбе Бенджамина Девятого Королевский флот предоставил ему бессрочный отпуск для исполнения обязанностей мажордома Харрингтон-хауса. Он беспрерывно стрелял глазами по сторонам, выискивая малейшие изъяны с такой же придирчивостью, с какой телохранители высматривали признаки угрозы.

Изъянов, однако, не обнаружилось. Облаченные в безупречную зеленую униформу люди замерли по стойке «смирно» по обе стороны от остановившегося автомобиля. Антигравитационное поле исчезло, под тяжестью осевшей машины захрустел гравий. Передняя пассажирская дверь распахнулась, и оттуда выпрыгнул атлетически сложенный майор в бордовом с золотом мундире с плетеным аксельбантом дворцовой службы безопасности.

Гвардеец Мэйхью пристально огляделся по сторонам, прислушиваясь к звучавшим в наушнике донесениям подчиненных. Тем временем у портика приземлились гравитационные сани, и еще дюжина гвардейцев в униформе дворцовой гвардии образовала кольцо вокруг машины. Наконец майор кивнул, подскочивший сержант распахнул заднюю дверь и четко отсалютовал вышедшему из машины Бенджамину Девятому.

Помахав рукой спускавшимся ему навстречу Харрингтонам и Клинкскейлсу, Протектор повернулся, чтобы помочь выйти из машины своей старшей жене. Алисон уже доводилось встречаться с Кэтрин Мэйхью на протокольных мероприятиях, связанных с похоронами Хонор, и, хотя тогдашняя обстановка не позволила им узнать друг друга по-настоящему, доктор Харрингтон сразу почувствовала в этой женщине родственную душу. Здесь, пожалуй, помогло то, что ее не воспитывали в аристократических традициях. Алисон признавала их и научилась уважать, однако они так и не стали неотъемлемой частью ее культурного багажа. Для уроженки Беовульфа положение Кэтрин Мэйхью в планетарной иерархии особого значения не имело, а вот симпатию к ней она ощутила с первой же встречи и с нетерпением ждала возможности свести более тесное знакомство. Сближало их и то что обе они были невысокого роста, точнее, просто крошечного.

– Приветствую вас, мадам Мэйхью, – сказала Алисон, обменявшись с супругой Протектора рукопожатием.

– Лучше просто Кэтрин. Или даже Кэт, – попросила она. – «Мадам Мэйхью» в устах женщины, носящей фамилию Харрингтон, звучит чересчур официально.

– Хорошо... Кэтрин, – пробормотала Алисон. Старшая жена Протектора стиснула ее руку и обернулась поздороваться с Альфредом.

Тем временем Бенджамин помог выйти из машины Элейн. По письмам Хонор доктор Харрингтон составила представление о младшей жене Протектора как о женщине робкой и стеснительной, но с тех пор у нее, похоже, заметно прибавилось уверенности в себе.

– Спасибо за приглашение, – сказала Элейн; тем временем Альфред склонился над рукой Кэтрин с прямо-таки грейсонской галантностью. – Нам не часто случается бывать в гостях, если не считать официальных визитов.

– А это что, неофициальный? – Алисон обвела рукой вооруженных до зубов гвардейцев, галантно старавшихся не слишком попадаться на глаза.

– Господи, конечно же, да! – рассмеялась Элейн. – Мы ведь собрались всей семьей – кроме, конечно, Майкла – все вместе, на открытом воздухе. Да за всю мою жизнь это самый маленький эскорт, который я только упомню!

Последнее Алисон приняла было за шутку, но, взглянув на майора, поняла, что ее собеседница говорит абсолютно серьезно. Начальник стражи так остро переживал по поводу недостаточной защищенности своих подопечных, что Алисон стало его жаль. Она чувствовала, что офицеру не терпится упрятать правящее семейство за надежные стены дворца, а Бенджамин, как назло, медлил.

Следом за Элейн из экипажа гурьбой высыпали отпрыски Мэйхью, и доктор Харрингтон не удержалась от смеха.

Вообще-то их было всего четверо, но, поскольку каждый ухитрялся одновременно находиться в нескольких местах, они производили впечатление целой оравы. Правда, привычные ко всему гвардейцы тут же распределили свое внимание, взяв их, всех вместе и по отдельности, под пристальный присмотр. Алисон подумала, что находиться с малых лет под неусыпным надзором собственных телохранителей не так уж весело, но, с другой стороны, это имело смысл. Коль скоро им предстоит занять высокое положение в обществе, то лучше уж с детства усвоить, что с этим связаны не только привилегии, но и определенные ограничения. Впрочем, детишкам Мэйхью плотная охрана вовсе не мешала расти веселыми и шаловливыми.

Выскочившая первой крепенькая одиннадцатилетняя девчушка личиком удалась в Кэтрин, а ростом уже почти сравнялась с матерью и обещала превзойти ее в самом скором будущем. Рэйчел Мэйхью буквально терроризировала дворцовую детскую и заслужила репутацию ревностной сторонницы реформ. Судя по нескольким оброненным Клинкскейлсом замечаниям, девочка, под несомненным влиянием Хонор, пристрастилась к «неподобающим юной леди» видам спорта, с неплохими результатами сдала экзамен на пилота, увлекалась техническими и точными науками, что на Грейсоне традиционно считалось «мужским» занятием... Хуже того – во всяком случае, для консерваторов, – она уже добилась коричневого пояса по coup de vitesse.

При виде этой девочки, которую легче было представить себе разбирающей гравитационный генератор, чем обучающейся музыке и танцам, Алисон невольно пришло на ум старомодное словечко «сорванец». Вот и сейчас лента в волосах Рэйчел почему-то развязалась, а на щеке, хотя она едва успела выскочить из экипажа, уже красовалось грязное пятно. Поистине выдающееся достижение, поскольку машина доставила семейство непосредственно от одного дворцового портика к другому. «Забавно, – подумала Алисон, – я-то думала, Хонор – единственный ребенок, способный телепортировать грязь сквозь стерильную окружающую среду».

Джанет и Тереза держались чуточку поспокойнее. Темные глаза Джанет, десятилетней дочери Элейн, были точь-в-точь такими же, как у Рэйчел, но ее отличали удивительно яркие каштановые волосы. Девятилетняя же Тереза, вторая дочь Кэтрин, обладала поистине пугающим сходством со старшей сестрой, за одним исключением – аккуратностью. Она всегда была одета с иголочки и явно не владела секретом Рэйчел по добыванию грязи.

Последней Бенджамин извлек из машины свою младшенькую. Четырехлетняя дочь Элейн была довольно крупной для своих лет девочкой и даже в столь нежном возрасте обнаруживала признаки будущей красоты: прежде всего обращали на себя внимание огромные глаза и пышные, примерно того же оттенка, что и у Миранды Лафолле, шелковистые волосы. Поначалу, увидев незнакомых людей, девочка прижалась к отцу, но вскоре осмелела и потребовала поставить ее на землю. Что Бенджамин и сделал. Девочка ухватилась за руку Кэтрин и с любопытством принялась разглядывать Алисон.

– Наша младшенькая, – сказала Кэтрин, проведя ладонью по пышным кудряшкам. – Крестница вашей дочери.

Доктор Харрингтон знала, кто эта маленькая девочка, но взгляд ее все равно на мгновение затуманился. Моргнув, она присела, чтобы сравняться с ребенком ростом, и, откашлявшись, протянула малышке руку.

– Меня зовут Алисон, – сказала она, – а тебя?

– Хонор, – не сразу ответила девочка. Грейсонский акцент смягчил имя, но не помешал ему прозвучать отчетливо. – Хонор Мэйхью.

– Хонор, – повторила Алисон, стараясь, чтобы боль не позволила ее голосу дрогнуть. – По-моему, очень хорошее имя. Ты согласна?

Девочка серьезно кивнула и вложила свою маленькую ладошку в протянутую руку Алисон. Затем маленькая Хонор, как бы в поисках поддержки, оглянулась на Кэтрин и Элейн и после поощрительной улыбки Кэтрин гордо сообщила:

– Мне четыре года.

– Уже четыре?

– Угу. А еще я четвертая сестричка.

– Понятно.

Алисон выпрямилась, но оставила ручонку маленькой Хонор в своей.

Взрослые Мэйхью разобрали старших девочек и за руку повели вверх по ступеням. Доктор Харрингтон не сумела сдержать улыбку: когда правящее семейство скрылось, наконец, во дворце, майор с глубоким облегчением вздохнул.

* * *

– ... поэтому ваше приглашение привело нас в восторг, – сказал Бенджамин, откинувшись в кресле с бокалом коллекционного «Делакура» Альфреда Харрингтона.

Алисон устроила прием не в одном из великолепных дворцовых залов, а в библиотеке, где ничто, кроме герба, инкрустированного на полированном деревянном полу, не напоминало о том, что помещение является частью дворца землевладельца. Простота, основательность и удобство организации пространства библиотеки наводили на мысль о том, что проектировалась она при прямом участии Хонор. По мнению Алисон, такая обстановка должна была способствовать созданию непринужденной атмосферы неформального ужина. По этой же причине Клинкскейлс счел за благо удалиться к своим женам, а Харрингтоны развлекали гостей.

Сейчас вся компания удобно устроилась в уютных креслах возле главного библиотечного терминала. Бенджамин, с бокалом вина в руке, развивал свою мысль:

– Не скажу, что мы вовсе никуда не выбираемся, все время происходят всякие дурацкие официальные мероприятия, но чтобы просто приехать к кому-то в гости!

– Вообще-то, – добавила Кэтрин с лукавой улыбкой, – мы очень надеемся, что Ключи решатся последовать вашему примеру, Алисон. Испытующий свидетель, сейчас жены доброй половины землевладельцев изводятся от зависти к вам.

Брови доктора Харрингтон поднялись, и Кэтрин рассмеялась.

– Еще бы им не завидовать. Если не считать членов клана Мэйхью, за последние двести лет ни у кого не хватило духу вот так вот запросто пригласить Протектора с семьей на дружеский ужин.

– Двести... да вы шутите?

– Какие уж тут шутки, – вновь подал голос Бенджамин. – Она проверила дворцовые записи. Кэт, когда это было в последний раз?

– Бернард Восьмой и его жены получили приглашение на прием по случаю дня рождения Джона Маккензи Одиннадцатого. Это было десятого июня три тысячи восемьсот седьмого года... то есть тысяча семьсот четвертого года эры Расселения, – немедленно поправилась Кэтрин. – Причем должна заметить, что на Бернарда, по всей видимости, это событие произвело сильное впечатление. Я нашла в его личном дневнике подробное меню, включая мороженое.

– Двести восемь лет! – покачала головой Алисон. – Трудно себе представить.

– Можно подумать, Алиса, – хмыкнул Альфред, – будто у нас каждый может запросто звякнуть по коммуникатору королеве Елизавете. И пригласить ее на пиво.

– Может, и не каждый. Но бьюсь об заклад: она бывает в гостях чаще, чем раз в двести лет.

– Наверное, вы правы, – согласился Бенджамин. – Но дело в том, что у нас, на Грейсоне, принято, чтобы личные приглашения исходили от Протектора к землевладельцам, а не наоборот.

– Боже! – воскликнула Алисон. – Стало быть, мы допустили непозволительное нарушение этикета?

– Безусловно, допустили, – рассмеялся Бенджамин, – и это чертовски здорово.

Тем временем Элейн, ухитрившись высвободить из цепких ручонок Хонор сдернутую с полки старинную печатную книгу, увела негодующую девчушку к старшим сестрам – те увлеклись настольной игрой с Мирандой Лафолле. Фаррагут с интересом наблюдал за компанией со спинки кресла Миранды.

До прибытия на Грейсон Алисон ни разу не сталкивалась с этой игрой. Страсть к ней – и к странному виду спорта, именуемому «бейсбол», – была, похоже, заложена в местных жителях на генетическом уровне. В чем суть, доктор Харрингтон понимала плохо, но все участники бросали кости, передвигали по доске серебряные фигурки и, согласно правилам, завладевали какой-то условной «собственностью». Как раз сейчас Миранда бросила кубики, и ее фишка, похожая на серебряную туфельку, закончила движение на квадратике с надписью «Вентнор Авеню». Тереза завизжала от восторга.

– Отель мой! Отель мой! – объявила она. – Плати, Ранда.

– Если ты когда-нибудь станешь министром финансов, – пробормотала Миранда, – налоги взлетят до небес.

Все три сестры дружно рассмеялись, а девушка принялась отсчитывать яркие пластиковые прямоугольнички, заменявшие в игре деньги. Элейн усадила вырывающуюся Хонор на табурет у стола. Миранда посмотрела на малышку и улыбнулась.

– Я тут, кажется, немножко запуталась, – доверительно сказала она. – Не поможешь мне и Фаррагуту посчитать, сколько я должна заплатить твоим сестричкам?

Хонор энергично кивнула, и отнятая книжка была забыта в одно мгновение, поскольку Фаррагут соскользнул на ее широкий табурет и прижался к малышке теплым пушистым боком.

Теперь Элейн снова могла вернуться к взрослым. Она села рядом с Кэтрин на кушетку, стоявшую напротив Алисон по другую сторону украшенного медной чеканкой кофейного столика, и вернулась к затронутой мужем теме.

– Делая нам предложение, Бенджамин, естественно, предупредил нас насчет протокольных строгостей, но нам не верилось, что дело обстоит так сурово. Во всяком случае, мне. Что скажешь, Кэт?

– Умом я вроде бы все понимала, – ответила Кэтрин, по-родственному обняв Элейн за плечи, – но прочувствовать это по-настоящему можно, лишь испытав на себе. Мы обе уроженки Грейсона, но даже нам трудно было представить, насколько подробно регламентируется вся дворцовая жизнь.

– Наш этикет имеет долгую историю, – вновь вступил в разговор Бенджамин. – Традиция для нас – все равно что неписаная конституция, нарушить которую не дерзает никто... за исключением, слава богу, не знакомых с ней иноземцев. Вот почему появление Хонор стало для нас глотком свежефильтрованного воздуха. Во время войны она перевернула все протокольные требования вверх тормашками, и хотя потом, как мне казалось, искренне старалась следовать нашим обычаям, получалось у нее, хвала Испытующему, не слишком хорошо.

При упоминании имени дочери Алисон невольно вздрогнула, сжала руку Альфреда и поспешила перевести разговор на другую тему.

– Теперь мне вдвойне неловко заводить разговор о делах, ваша светлость, – сказала она, – но все же хотелось бы спросить, прочли ли вы мой доклад?

– Алисон, умоляю! Ну не в приватной же обстановке! возмутился Бенджамин.

Алисон покосилась на молчаливых телохранителей у дверей, на вторую пару, внимательными ангелами-хранителями нависающую над игровым столом дочерей Протектора, и, подумав, пожала плечами. Если это «приват»...

– Но все-таки, Бенджамин, вы его прочитали?

– Да, – ответил он неожиданно посерьезневшим голосом. – И, что существенно, дал его на отзыв Кэт. Должен признаться, в биологии она разбирается куда лучше меня.

– Это потому, что мне не пришлось штудировать историю, право и основы управления, – указала Кэтрин с веселым блеском в глазах. – Спасибо вам. Как раз такой встряски и следовало ожидать от Харрингтонов.

– Вы разбираетесь в биологии? – Алисон не смогла скрыть удивления, и Кэтрин рассмеялась.

– Вы, вероятно, наслышаны о том, что грейсонские женщины, как правило, не работают?

– Ну, в общем, да, – призналась Алисон.

– Видите ли, это один из нелепых общественных мифов, – объяснила Кэтрин. – Да, у нас не принято, чтобы женщины выполняли оплачиваемую работу, но ведение домашнего хозяйства на Грейсоне требует особых навыков. Конечно, формального образования в областях, традиционно считающихся мужскими, мы не получаем – Бенджамин ради нас вопиюще пренебрег традициями. Тем не менее хозяйке приходиться следить и за фильтрацией воздуха, и за химическим составом воды, и за концентрацией металла в купленных к обеду продуктах. Утилизация бытовых отходов, контроль токсичности... короче говоря, на женские плечи ложится множество разнообразных обязанностей, справиться с которыми без знаний и практических навыков в области биологии, химии, гидравлики и еще невесть чего попросту невозможно!

Вся эта небольшая речь была произнесена с горделивым задором.

– У нас с Элейн имеются дипломы, подтверждающие уровень профессиональной подготовки. Большинство грейсонских женщин таких документов не имеет, однако из этого отнюдь не следует, что они невежественны. Кроме того, я и Элейн принадлежим к верхушке общества и действительно можем не работать. Многие женщины из народа, если им не удается найти мужа, обращаются к своим кланам, которые предоставляют им возможность заниматься домашним хозяйством, но даже при этом в нашем обществе находятся женщины, которые вынуждены обеспечивать себя самостоятельно. Социум пытается игнорировать их существование, но проблема не исчезнет от того, что вы закроете на нее глаза. К слову, это послужило одной из причин, по которой мы втроем, – она указала на мужа и старшую жену, – очень рады появлению таких женщин, как ваша дочь и вы. Всякий, у кого в мозгу есть хоть одна извилина, и раньше понимал, что в трудолюбии и усердии женщины нашей планеты ничуть не уступают мужчинам, но Хонор и вы ткнули общество в этот факт носом. Вы всегда на виду, во многих отношениях даже в большей степени, чем Элейн или я, и ваш пример во многом способствует тому, что активно трудящихся женщин становится на Грейсоне все больше и больше. По настоянию Хонор верфь «Ворон» стала активно нанимать на работу грейсонок, и я надеюсь, что другим работодателям достанет ума последовать их примеру.

– Понятно, – откликнулась Алисон.

Умом она действительно все прекрасно понимала, однако эмоционально проникнуться проблемами столь чуждого ей по устройству общества не могла. Помолчав несколько секунд, она пожала плечами:

– Правда, мне похвастаться особо нечем. Я всего лишь делаю свое дело.

– Знаю, – кивнула Кэтрин. – Но как раз поэтому ваш пример столь важен. Всем известно, что вы занимаетесь конкретной работой, а не рекламой женского равноправия... что само по себе является такой рекламой. Тем же, – добавила супруга Протектора с мягкой улыбкой, – объясняется и влияние, оказанное на нас Хонор.

К глазам Алисон подступили слезы, и она почувствовала, как рука Альфреда сжала ее руку. На несколько мгновений в комнате воцарилось молчание. Потом Кэтрин продолжила:

– Так вот, по просьбе Бенджамина я прочла доклад. Приложения были, пожалуй, слишком сложны для моего понимания, однако основную мысль вы выразили просто и ясно.

Она покачала головой, и печаль, омрачившая ее взор, напомнила Алисон о том, что Кэтрин и Элейн уже потеряли в результате выкидышей на ранних сроках беременности пятерых сыновей.

– Подумать только, это сделали с нашей наследственностью мы сами! – вздохнула Кэтрин.

На сей раз головой покачала доктор Харрингтон.

– Не намеренно, – указала она. – Не говоря уж о том, что без этого вмешательства Грейсон вообще не имел бы населения. Надо признать, что в тех условиях найти лучший выход из положения было просто невозможно.

– Да, конечно, – сказала Кэтрин. – Я ни на что не жалуюсь.

Сказанное, как не без удивления поняла Алисон, было правдой; сама она сомневалась, что на месте гостьи смогла бы принять такое, не сетуя.

– Просто... – Старшая жена Бенджамина пожала плечами. – Просто это оказалось на удивление... прозаично. Я хочу сказать, что явление, оказавшее столь глубокое воздействие на наши семейные обычаи, культуру и общественный уклад, получило не слишком вдохновляющее объяснение. Оказалось, что все это не более чем результат медицинской ошибки.

– Не столь уж плохой результат, – махнула рукой Алисон. – Насколько я успела познакомиться с вашим миром, ваши обычаи вполне разумны и представляют собой результат идеального приспособления к обстоятельствам.

– Вы и вправду так считаете? – просила Кэтрин.

Легкая дрожь в ее голосе заставила Алисон приподнять бровь.

– Да, – спокойно ответила она. – А что?

– А то, что такого мнения придерживаются далеко не все иномиряне. Кое-кому наш образ жизни представляется аморальным.

– Ну, это их проблема, а не ваша, – отозвалась Алисон, искренне надеясь, что неосторожный иномирянин, имевший глупость наступить жене Протектора на любимую мозоль, не был мантикорцем.

Вообще-то жители Звездного Королевства отличались терпимостью и широтой взглядов, однако резкая диспропорция полов на Грейсоне делала естественным специфическое отношение жителей этой планеты к гомосексуальным и бисексуальным отношениям. Алисон знала иных уроженцев Сфинкса, которые не упустили бы случая ханжески осудить такую позицию. Ей даже подумалось, не Хонор ли позволила себе... Впрочем, эту мысль доктор Харрингтон отбросила сразу: слишком уж это было не похоже на ее дочь. Более того, пусть даже у Хонор и вырвалось когда-то опрометчивое слово, Кэтрин не стала бы столь бестактно напоминать об этом после ее гибели.

– Видите ли, я родилась на Беовульфе. Уж если кто наслушался обвинений в «аморальности», так это мы, – добавила доктор Харрингтон, и Кэтрин прыснула. – С другой стороны, генетикам, в силу их профессии, приходится сталкиваться с большим разнообразием семейных моделей, чем обычным домашним врачам. Я проводила научные исследования и практиковала на Беовульфе, на Сфинксе и здесь, в Харрингтоне, так что у меня есть возможность сравнивать. Могу со всей ответственностью заявить, что ваши дети окружены не меньшим вниманием и заботой, чем на Беовульфе или в Звездном Королевстве. Что до вашей семейной модели, то она, особенно с учетом особенностей среды обитания, представляет собой вполне здравый отклик на наблюдаемый репродуктивный перекос. Другое дело, – тут Алисон ухмыльнулась, – что некоторые аспекты вашей социальной модели с точки зрения такой упрямой и дерзкой модернистки, как я, оставляют желать лучшего.

– Вы не одиноки, – с улыбкой заявил Бенджамин. – Во всяком случае, в нашей семье есть сторонники той же точки зрения. И я надеюсь, что если мы с Кэтрин и Элейн не захлопнем дверь для перемен, то эти финансовые магнаты, – он указал на самозабвенно игравших в «Монополию» маленьких Мэйхью, – смогут кое-что сделать и для изменения социальной модели. Поверьте, для такого закоснелого сообщества, какое представляет собой Грейсон, это потрясающий темп.

– Я так и поняла, – отозвалась Алисон и вопросительно покосилась на Альфреда.

Тот в ответ пожал плечами.

– По-моему, любимая, это ты затеяла в дополнение к генной заняться еще и социальной инженерией. Вот тебе и решать.

– Что решать? – полюбопытствовала Кэтрин.

– Решать, стоит ли портить семейству Мэйхью первый за двести лет неформальный ужин в гостях деловым разговором, не так ли? – предположил Бенджамин.

– Что-то в этом роде, – призналась Алисон. – Я планировала обсудить с вами парочку возможных решений коррекции генома, но этот вопрос может подождать до другого раза. Тем более что теперь я знаю, с кем из Мэйхью следует беседовать на такие темы. Верно, Кэтрин?

– Да, научные вопросы лучше обсуждать со мной, а финансовые с Элейн, – благодушно согласилась Кэтрин. – Ну а всякие мелочи вроде войн и кризисов, дипломатических там или конституционных, это, – она великодушно махнула рукой, – по части Бенджамина.

– Премного благодарен за доверие, – рассмеялся Протектор, шутливо погрозив женам пальцем.

– Но если оставить в стороне геномы и иже с ними, остаются вопросы, которые нам все же хотелось бы обсудить сегодня, – сказала Алисон уже более серьезно. – Миранда, вы готовы?

– Конечно, миледи.

Миранда Лафолле поднесла к губам наручный коммуникатор – маневр, несколько усложненный тем, что у нее на коленях в обнимку с Фаррагутом устроилась сияющая малышка Хонор, – и тихо заговорила в микрофон.

Взрослые Мэйхью заинтересованно переглянулись, одна ко никто из них не произнес ни слова. Через несколько секунд в дверь тихонько постучали.

Один из телохранителей отворил ее, и в библиотеку вошел Джеймс МакГиннес.

– Вам что-то понадобилось, миледи? – спросил он Алисон.

– Не что-то, а кто-то, Мак, – мягко поправила его доктор Харрингтон. – Присядьте, пожалуйста.

– Она указала на кресло рядом с кушеткой, на которой сидели она и Альфред. Стюард, поколебавшись, едва заметно пожал плечами и сел. Улыбнувшись, Алисон мягко сжала пальцами его плечо и оглянулась на семейство Мэйхью.

– Так вот. Во-первых, мы с Альфредом хотели сообщить вам, что на следующей неделе на борту «Тэнкерсли» из Звездного Королевства прибывает Уиллард Нефстайлер. Он доставит сюда завещание Хонор.

Казалось, что в уютной библиотеке повеяло холодом, однако Алисон, не обращая на это внимания, продолжила:

– Поскольку ее деловые и финансовые интересы примерно наполовину были сосредоточены в Звездном Королевстве, оно было официально утверждено по мантикорскому закону, хотя, как я понимаю, отдельные его пункты, наверное, надо будет утвердить и на Грейсоне. Документ этот имеет устрашающий объем и содержит множество статей и позиций, от которых у нормального человека голова не может не пойти кругом, однако Уиллард любезно прислал нам краткое и доступное изложение. Если никто не возражает, нам с Альфредом хотелось бы ознакомить вас с основным его содержанием.

Бенджамин молча покачал головой, и Алисон перевела взгляд на МакГиннеса. Когда стюард понял, для чего он приглашен, глаза его наполнились болью: всякое напоминание о смерти капитана было для него мукой. Однако он тоже отрицательно покачал головой.

– Спасибо, – с печальной улыбкой сказала Алисон. Несколько мгновений она молчала, собираясь с мыслями, потом прокашлялась.

– Начну с того, что размеры личного состояния Хонор повергли меня в изумление. Мы не говорим о лене Харрингтон, который является феодальным владением, а не частной собственностью, но, если учесть ее пай в грейсонских компаниях «Небесные купола» и «Верфи Ворона», совокупная финансовая оценка ее собственности на момент смерти почти достигла семнадцати целых четырех десятых миллиардов мантикорских долларов.

Бенджамин, не удержавшись, тихонько присвистнул, и Алисон понимающе кивнула.

– Мы с Альфредом понятия не имели о том, что ее состояние достигло таких размеров, – продолжила она будничным тоном, и лишь пожатие руки мужа выдавало, какой ценой давалось ей это внешнее спокойствие. – Более того, я отнюдь не уверена в том, что она сама имела об этом полное представление. К тому же больше четверти названной суммы составили доходы «Верфей Ворона» за последние три года. Она не имела возможности вникать во все подробности, однако Уиллард вел ее дела как всегда безупречно и в полном соответствии с ее пожеланиями. Одним из таких пожеланий было слияние фондов, остававшихся в Звездном Королевстве, с капиталом «Небесных куполов». При этом лорд Клинкскейлс останется исполнительным директором компании, каковая переходит в доверенное управление следующему землевладельцу лена Харрингтон с тем непременным условием, чтобы все будущие финансовые операции концерна учитывали в первую очередь интересы Грейсона, а совет директоров больше чем наполовину состоял из подданных лена Харрингтон. Как мы понимаем, чтобы исполнять обязанности главного финансового директора и менеджера «Небесных куполов», Уилларду придется обосноваться на Грейсоне.

– Это небывало щедрый дар, – сказал Бенджамин. – Столь масштабные инвестиции в экономику лена Харрингтон и всего Грейсона окажут огромное влияние на наше развитие.

– Чего она и хотела, – подтвердил Альфред. – Но помимо того, о чем сказала Элли, Хонор сочла нужным сделать и особые распоряжения. Огромная сумма оставлена нам, шестьдесят пять миллионов образуют трастовый фонд защиты интересов обосновавшихся на Грейсоне древесных котов, сто миллионов выделяется на нужды клиники и еще пятьдесят – на Музей Искусств в Остин-сити. Кроме того, она выделила сто миллионов в фонд обеспечения семей ее личных гвардейцев и еще сорок, – он посмотрел на МакГиннеса, – завещала вам, Мак.

МакГиннес побледнел, и доктор Харрингтон снова сжала его плечо.

– Правда, Мак, она оговорила два условия, – тихо сказала она. – Во-первых, тебе следует уйти в отставку: вы с ней перевидали достаточно сражений, и она хотела быть уверенной в твоей будущей безопасности. Ну а во-вторых, она, от себя и Нимица, просит тебя позаботиться о Саманте и котятах.

– Конечно, миледи, я... – хрипло пробормотал стюард. – Ей не было нужды...

Его голос сломался. Алисон грустно улыбнулась.

– Разумеется, Мак, «нужды» не было, – сказала она. – Речь идет не о «нужде», а о ее желании. В соответствии с которым, в частности, двадцать миллионов достанутся Миранде.

Лафолле резко вздохнула, но доктор Харрингтон спокойно заключила:

– Есть и другие, более мелкие распоряжения, но с ними можно будет ознакомиться по прибытии Уилларда. Самые важные пункты я, как могла, изложила.

– Она была выдающейся женщиной, – тихо произнес Бенджамин.

– Это правда, – так же тихо отозвалась Алисон.

На несколько секунд в библиотеке воцарилась тишина; потом доктор Харрингтон глубоко вздохнула и поднялась на ноги.

– Я пригласила гостей на ужин, а угощаю пока одними разговорами. Не пора ли за стол? Мак, все готово?

– Полагаю, что да, миледи. Но сейчас проверю, чтобы быть уверенным.

Он открыл дверь библиотеки, но остановился и с ухмылкой отступил в сторону, пропуская четверых древесных котов: Язон с Андромедой шли впереди, Хиппер с Артемидой, не спуская глаз с малышей, позади. Котята тут же рванулись вперед и с самоубийственной беспечностью принялись носиться у людей под ногами. Раньше Алисон очень боялась, как бы кто ненароком не наступил на пушистого малыша, но теперь она твердо знала, что опасаться не стоит. Котята обладали фантастической реакцией.

Все же она присматривала за ними и потому уловила то мгновение, когда котята, впервые уловившие эмоции человеческих детей, выпрямили спинки и навострили ушки; их зеленые глаза заинтересованно светились. Глядя на по-матерински следившую за малышами Ариадну, Алисон вспомнила свой недавний разговор с Кэтрин: древесные коты и жители Грейсона, похоже, кое в чем придерживаются схожих взглядов на воспитание. Причем, кое в чем хорошем. Хевы ни словом не обмолвились о судьбе кота, но все члены разросшегося семейного клана Хонор – и люди, и коты – понимали, что Нимиц не пережил ее. Бывало, что после смерти своих людей коты кончали жизнь самоубийством, однако в данном случае дело обстояло иначе. Чтобы повесить Хонор, хевы должны были сначала убить Нимица, только так они...

Алисон оторвало от горестных размышлений странное ощущение, возникшее в уголке сознания. Она заморгала и обвела библиотеку внимательным взглядом, пытаясь разобраться, что же происходит. Артемида по-прежнему наблюдала за котятами, вокруг которых прыгали детишки Мэйхью Они слегка утихомирились после строгого выговора Элейн но все равно буквально пузырились от восторга. Ничего удивительного в этом не было: Хонор говорила матери, что дети обожают Нимица, а ведь это были котята. Незнакомые, замечательные, потрясающие котята! Артемида наблюдала за возней ребятни со снисходительным весельем, а вот Хиппер...

Внезапно глаза Алисон расширились. Только сейчас она поняла, что показалось ей странным: кот припал к земле на всех шести лапах, как спринтер перед рывком. Только самый кончик вытянувшегося назад хвоста метался из стороны в сторону, описывая крошечную арку, сам же Хиппер был совершенно неподвижен и даже не смотрел на котят. Его зеленые, как трава, глаза были прикованы к маленьким Мэйхью.

«Нет, – запоздало сообразила Алисон, – только не Мэйхью! Только не...»

Она уже собралась открыть рот, когда Хиппер, сорвавшись с места, кремово-серым пятном метнулся через библиотеку к детям.

Личный телохранитель Рэйчел Мэйхью, увидев направление прыжка, отреагировал на уровне спинномозговых рефлексов. Умом он понимал, что ни один древесный кот никогда не причинит вреда ни в чем не повинному ребенку, но инстинкт охранника сработал сам по себе. Гвардеец протянул руку, чтобы оттолкнуть девочку с линии прыжка, одновременно пытаясь закрыть ее своим телом. Однако ничего не вышло: слишком неожиданной оказалась реакция его подопечной. В момент прыжка Рэйчел обернулась, словно кто-то окликнул ее по имени. Взгляд ее сосредоточился на Хиппере, она с поразительной ловкостью увернулась от руки телохранителя, присела и с сияющей улыбкой приняла кота в широко раскрытые объятия.

Стоит добавить, что Хиппер был одним из самых крупных древесных котов, каких доводилось видеть Алисон. Его масса составляла свыше десяти килограммов – совсем немало, учитывая, что Рэйчел исполнилось всего одиннадцать лет, а сила тяготения на Грейсоне превосходила стандартную земную на 17 процентов. Если добавить к этому инерцию прыжка, предсказать результат было совсем просто.

Рэйчел с котом в объятиях шмякнулась на мягкое место. Алисон едва успела схватить гвардейца за запястье. Она сделала это непроизвольно и лишь потом поняла, что рука телохранителя, тоже непроизвольно, потянулась к рукояти импульсного пистолета. Правда, уже перехватив его, Алисон почувствовала, как мускулы грейсонца облегченно расслабились. И он, и все, находившиеся в библиотеке, услышали громкое, восторженное урчание: кот терся щекой о щеку Рэйчел.

Сестры вытаращили глазенки, да и взрослые выглядели совершенно ошарашенными. Кроме Миранды: та, подхватив на руки Фаррагута, опустилась на колени рядом с Рэйчел. Девочка ее не заметила: в этот миг во всей Вселенной для нее существовал лишь Хиппер. А для него – лишь она.

– Ой... ну и дела! – обрела, наконец, дар речи Кэтрин и, взглянув на Алисон, тихо спросила: – Это то, о чем я думаю, правда?

– Оно самое. И я вам искренне сочувствую.

– Сочувствуете? Но ведь не думаете же вы, будто он может обидеть мою девочку или...

– Боже упаси! – поспешно заверила ее доктор Харрингтон. – Просто коты очень редко принимают детей. Не то чтобы это считалось неслыханным: как раз первый случай на Сфинксе произошел с ребенком примерно того же возраста, что и Рэйчел... или Хонор. В некоторых отношениях это здорово, но есть моменты...

– Что за моменты? – осведомилась подошедшая Элейн.

– Ну, – Алисон усмехнулась, – во-первых, этот котик прилипнет к ней почище грейсонского телохранителя: вам не удастся разлучить их даже для принятия ванны или врачебного осмотра, а о том, чтобы оставлять его дома, направляясь на официальные мероприятия, советую и не мечтать. Да она и сама ни за что не захочет выпускать его из рук.

– Ну что ж, во всяком случае сегодня я не вижу причины пытаться их разлучить, – сказала Кэтрин, покосившись на Элейн.

– Не о том речь, – покачала головой Алисон. – Девочка не захочет выпускать его из объятий не только сегодня, а вообще. Физический контакт при установлении эмпатических уз очень важен для обеих сторон. Особенно в первые несколько месяцев и особенно если человеческая сторона так молода. Хонор, например, не спускала Нимица с рук на протяжении целого стандартного года.

– Ничего себе! – пробормотала Кэтрин совсем другим тоном.

– И еще одно: вам придется предупредить всех взрослых, которые будут иметь дело с Рэйчел, чтобы они следили за своими чувствами.

Элейн метнула в нее острый взгляд, и Алисон пожала плечами.

– Как правило, из котов получаются великолепные няньки: за безопасностью ребенка они следят лучше кого бы то ни было, и никто не позавидует человеку, вздумавшему причинить вред их подопечному. Да что тут говорить: думаю, вашей семье лучше, чем кому-либо на Грейсоне, известно, каким надежным защитником может быть древесный кот.

Обе мадам Мэйхью кивнули, и Алисон снова покачала головой.

– К несчастью, коты чрезвычайно чувствительны по отношению к эмоциям, направленным на их людей... или тем, которые кажутся им направленными на их людей. А это значит, кот будет остро реагировать на любого, кто рассердится на Рэйчел или просто будет чем-то недоволен в ее присутствии. Ну и кроме того, вас ожидает масса интересных впечатлений, когда девочка вступит в период созревания.

Глаза Кэтрин расширились, и Алисон хихикнула.

– Нет, нет! Насколько мне известно, к любовным похождениям своих людей коты интереса не проявляют. Но они эмпаты, и когда у нее начнутся вызываемые гормональными сдвигами перепады настроения, они оба будут чрезвычайно раздражительны. Единственное, что радует, так это возраст Хиппера. Ему около пятидесяти стандартных лет, примерно столько же, сколько было Нимицу, когда он принял Хонор. Стало быть, по сравнению с Рэйчел он взрослый и, если хоть чуточку похож на Нимица, нытья и хныканья поощрять не станет. Никаких скидок на переходный возраст.

– Ох, беда! – шутливо вздохнула Элейн, но тут же покачала головой и добавила: – Только боюсь, Кэт, это не самое серьезное из грядущих осложнений. Как будут чувствовать себя остальные девочки?

– Вы о зависти и ревности? – уточнила Алисон, снова взглянув на Рэйчел и Хиппера.

Сестры Мэйхью опустились на колени рядом с новой парой, Язон и Андромеда не сводили с этой компании ярких, заинтересованных глаз, Альфред и Бенджамин тихонько переговаривались. Улыбнувшись, доктор Харрингтон вновь повернулась к женам Мэйхью.

– Хонор была единственным ребенком, так что мой опыт, несомненно, отличен от того, какой приобретете вы, но думаю, как раз с этим никаких осложнений не будет.

– А почему? – спросила Кэт.

– Потому что Хиппер – эмпат. Он способен ощущать эмоции не только Рэйчел, но и тех, кто ее окружает. Как раз поэтому оказаться принятой в детстве очень хорошо: близость с котом развивает восприимчивость к чувствам близких. Конечно, тут тоже возможны сложности: желательно, чтобы первые несколько недель вы ненавязчиво приглядывали за дочуркиным поведением. Дети есть дети: даже самые лучшие из них склонны воображать о себе невесть что, особенно если у них есть повод. В данном случае повод почувствовать свою исключительность налицо. На то, чтобы связь устоялась, потребуется два-три месяца, и если в это время между нею и сестрами возникнет отчуждение, последствия будут ощущаться долго. Но если, на что я надеюсь, ничего подобного не произойдет, то остальных девочек Хиппер тоже вниманием не обделит. Ну а сам он, – Алисон усмехнулась, – надо полагать, вообразит, что угодил прямиком в кошачий рай. Ручаюсь, когда за него возьмутся все четыре девчушки, они заласкают его до одурения!

Книга вторая

Глава 8

– А-а-а-пчхи!

Хонор чихнула так, что из глаз буквально посыпались искры. Глаза наполнились слезами, нос изнутри обожгло огнем, и коммодор леди Хонор Харрингтон, землевладелец и графиня Харрингтон, поспешно выронив металлический гребень, принялась остервенело тереть крылья носа в надежде предотвратить следующий чих.

Надежда не оправдалась. В голове произошел новый взрыв, а перед лицом заплясало облачко невероятно мелких пушинок. Хонор замахала руками, словно отмахиваясь от комаров... и примерно с тем же успехом. Тончайшие волоски липли к вспотевшей коже.

Она чихнула еще раз. Лежавший у нее на коленях кот поднял голову. В его глазах не было лукавого смеха, который непременно появился бы прежде. Казалось, все его силы ушли на то, чтобы повернуть голову: он лежал, тяжело дыша, распластавшись, насколько позволяли неправильно сросшиеся ребра и средний плечевой пояс. Даже его хвост выглядел в два раза шире обычного и приобрел плоскую форму. Уроженцы Сфинкса с его затяжными, студеными зимами, древесные коты отличались пушистой, удивительно теплой и мягкой шерстью. При этом их шубки были еще и шелковистыми, почти не создававшими трения, что, с одной стороны, позволяло им проскальзывать в узкие отверстия, но, с другой, могло сильно осложнить жизнь древолазающего. Если кот зацепится хвостом за ветку и повиснет вниз головой, а затем соскользнет и сорвется со стометровой высоты это едва ли сойдет за идеальный спуск с дерева. Однако в ходе эволюции у древесных котов выработалось идеальное приспособление. На самом деле их хвост был гораздо шире чем считало большинство людей. Мало кто об этом догадывался, ибо, как правило, мощные мышцы удерживали его свернутым в плотную трубочку, снаружи покрытую мехом. Но в случае необходимости хвост разворачивался: с внутренней стороны он был покрыт шершавой кожей, которая позволяла цепко обхватывать даже мокрые или оледеневшие ветви и надежно на них удерживаться. Это замечательное приспособление позволяло пользоваться хвостом и одновременно сохранять тепло на протяжении долгой и суровой зимы.

Однако в отличие от прохладного даже летом Сфинкса, Аид, чаще – во всяком случае теми несчастными, кого угораздило туда попасть, – именовавшийся Адом, имел климат, соответствующий названию. Планета вращалась вокруг Цербера-Б имевшего класс G3 на удалении всего в семь световых минут с наклоном оси пять градусов, и условия на ее поверхности явно не предназначались для древесных котов. Со стороны могло показаться, будто под густой, мрачной сенью непроходимых джунглей царит прохлада, однако то было обманчивое впечатление. Температура, во всяком случае близ экватора, зашкаливала за сорок градусов по Цельсию (почти сто пять по старой шкале Фаренгейта), а влажность достигала почти ста процентов, хотя дожди никогда не проникали под плотную лиственную крышу. Влага лишь просачивалась сквозь зеленый покров, заполняя пространство между сплетающимися кронами и хлюпающей почвой туманной взвесью из крохотных капелек. Жара и влажность угнетающе действовали на Хонор, но для Нимица они стали настоящим бедствием.

Дело в том, что древесные коты не надевали и не сбрасывали свои шубки в соответствии с регулярным календарным циклом. Густота и плотность их трехслойных шубок определялась температурой окружающей среды в текущий период. На Сфинксе зима запросто могла растянуться на три-четыре лишних стандартных месяца, а температура от сезона к сезону менялась медленно. Со временем природный механизм должен был сработать и здесь, но переход от умеренных температур, поддерживаемых бортовыми климатическими установками звездных кораблей, к Аду оказался слишком резким. Нимиц еще не успел избавиться от густого зимнего подшерстка, отросшего еще на Сфинксе, до пленения хевами, и когда он внезапно угодил в Адскую жару, началась болезненная линька. Сбрасывалась не только зимняя шерсть, но и пух, в норме сохранявшийся круглый год: в результате Хонор и ее спутники были постоянно окружены облаком легчайших пушинок.

К счастью, его двуногие друзья понимали, что Нимицу приходится тяжелее, чем им. К тому же он был искалечен и не мог ухаживать за своей шкуркой должным образом. Лишенный способности нормально вылизываться, кот всегда мог рассчитывать на помощника, готового вычесать его мех щеткой. В других обстоятельствах он бы просто наслаждался подобными знаками внимания, но сейчас, как и люди, мечтал лишь о том, чтобы процедура поскорее закончилась.

Глядя на Хонор, он виновато мяукнул, и та, позабыв про свой нос, принялась почесывать его за ушами.

– Знаю, паршивец, – сказала она, склонившись пониже и коснувшись головы Нимица правой щекой, – ты ни в чем не виноват.

Хонор умолкла и в ожидании очередного, неотвратимо приближающегося чиха подняла глаза к ветвям росшего поблизости здоровенного (ствол у основания имел в обхвате не меньше метра) дерева, с виду слегка напоминавшего пальму. Там, на высоте примерно тридцати метров над ее головой, затаился среди листвы снаряженный словно в бой Эндрю Лафолле – с ручным коммуникатором, флягой, электронным биноклем, импульсным пистолетом, тяжелым ружьем оснащенным гранатометом, и, насколько могла судить едва видевшая его Хонор, миниатюрным термоядерным устройством.

«Меня не должно заботить, прихватил он с собой бомбу или нет, – с улыбкой сказала себе она. – Если это сделало его счастливым, то и слава богу. Во всяком случае „приказ“ занять наблюдательный пост избавил его от необходимости постоянно торчать здесь, внизу, оберегая мою спину. Пусть уж сидит там и охраняет все наши спины сразу. И... нам с ним – мне с ним! – чертовски повезло. Чертовски!»

Ее размышления прервались особенно мощным чихом: она отвлеклась, расслабилась – и тут же за это пострадала. На миг ей показалось, что с головы снесло макушку. Придя в себя, она с силой фыркнула и, склонившись набок, неловко потянулась за оброненной расческой. Поднять ее, не сбросив с колен Нимица, было непростой задачей: она не могла придержать кота левой рукой, поскольку руки у нее больше не было. Нимиц удержался на месте, с большой осторожностью уцепившись когтями за позаимствованные из комплекта штурмового шаттла хевов брюки. Во-первых, они были тоньше, чем те, что она привыкла носить, а во-вторых, заменить их, увы, было просто нечем. Когда ей наконец удалось зажать расческу в пальцах уцелевшей руки и выпрямиться, Хонор облегченно вздохнула.

– Достала! – торжествующе сообщила она коту и снова принялась вычесывать его, взметнув новое облако пуха.

Нимиц закрыл глаза и, вопреки страданиям от жары, заурчал. Благодаря телепатической связи Хонор ощутила его благодарность за помощь и удовлетворение тем фактом, что они оба живы, в силу чего она в состоянии предложить ему свою помощь, а он – принять ее. Правый уголок ее рта изогнулся в ответной улыбке, окрашенной скорбью по боевым товарищам, погибшим, помогая им вырваться из смертельной хватки Госбезопасности хевов. Кот приумолк, открыл один глаз, словно укоряя ее за печаль, но передумал и опустив подбородок, заурчал снова.

– Он когда-нибудь закончит линьку? – послышался невеселый вопрос.

Задавший его человек подошел к Хонор слева, а поскольку хевы выжгли ей электронные имплантанты и ослепили ее на левый глаз, она, чтобы увидеть говорившего, начала поворачиваться всем корпусом.

– О, прошу прощения, шкипер! – торопливо воскликнул новоприбывший. – Сидите спокойно. Это я виноват, совсем забыл про ваш глаз.

Низкая, похожая на папоротник, никогда не просыхающая трава захлюпала под ногами, и Хонор чуть заметнее улыбнулась половинкой рта: обойдя вокруг нее, перед ней очутились Алистер МакКеон и Уорнер Кэслет.

Как и почти все остальные члены маленького отряда, они укоротили хевенитские форменные брюки, превратив их в обкромсанные шорты. Наряд дополняла пропотевшая футболка, а на переброшенном через левое плечо ремне у каждого болтался девяностосантиметровый тесак. МакКеон носил также кобуру с тяжелым пульсером военного образца и немилосердно стоптанные ботинки, последний уцелевший элемент его мантикорского обмундирования.

– Ага, – заметила Хонор, – вот что, оказывается, носят потерпевшие кораблекрушение модники в этом году.

МакКеон, посмотрев на свои голые ноги, угрюмо ухмыльнулся. «Вряд ли можно представить себе что-то менее похожее на коммодора Королевского флота Мантикоры, – сухо подумал он. – За исключением, возможно, женщины, сидевшей сейчас перед ним».

– Может, получилось не слишком модно, но ничего удобнее для этой чертовой планеты и не придумаешь, – включился в шутливый разговор Уорнер Кэслет.

Он был уроженцем планеты Данвиль из принадлежавшей Народной Республике системы Пароа, и его выговор был резковат, но отличался приятным своеобразием.

– Имейте совесть! – упрекнула товарищей Хонор. – Мы находимся в самом центре экваториальной зоны, а старшина Харкнесс говорит, что в более высоких широтах температуры вполне приемлемые.

– О чем разговор! – хмыкнул МакКеон, утирая пот со лба. – Я так понял, в арктической зоне температура падает аж до тридцати пяти. Особенно ночью.

– Ты явно преувеличиваешь, – возразила Хонор, и в ее здоровом глазу заплясали озорные огоньки.

МакКеон почувствовал, что его собственная улыбка становится натянутой, и едва сдержал желание бросить на Кэслета укоризненный взгляд. Сотрудники Бюро Госбезопасности Народной Республики, не обладая познаниями, достаточными для того, чтобы просто отключить электронные имплантанты, пережгли искусственные нервы. В результате этой варварской операции Хонор ослепла на левый, искусственный глаз, левая половина ее лица оказалась парализованной, а речь, из-за неподвижности левой стороны рта, становилась невнятной, стоило ей забыть о необходимости тщательно выговаривать слова. Ощутив, как в нем, подобно вулканической лаве, начинает вскипать гнев, Алистер напомнил себе, что Уорнер Кэслет, пусть и офицер Народного флота, здесь ни при чем. На самом деле он оказался в этом, вполне сравнимом с настоящим адом, местечке именно потому, что, находясь на борту корабля Госбезопасности «Цепеш», делал все, чтобы помочь пленникам.

МакКеон, разумеется, прекрасно все это понимал, однако жгучая волна ненависти захлестывала его всякий раз, когда он задумывался о том, что сделали с Хонор костоломы ГБ. Разумеется, предусмотренная правилами содержания пленников дезактивация кибернетических имплантантов мотивировалась исключительно соображениями безопасности равно как и бритье головы производилось якобы в «санитарно-гигиенических» целях. Однако, хотя сама она на сей счет отмалчивалась, Алистер слишком хорошо знал, что ни «безопасность», ни «гигиена» не имели к издевательствам ни малейшего отношения. Все, что творили хевы, было проявлением бессмысленной злобы, не имеющей оправдания жестокости. Иногда МакКеон почти жалел о том, что совершившие это негодяи уже мертвы.

– Ладно, – проговорил он, стараясь, чтобы его голос звучал так же непринужденно, как у нее, – не тридцать пять, а тридцать. Но только зимой и осенью.

– Алистер, ты безнадежен!

Хонор с кривой полуулыбкой покачала головой. МакКеон был слишком дисциплинирован, чтобы дать волю эмоциям, но они с Нимицем явственно ощутили внезапную вспышку его ярости и прекрасно знали, чем она вызвана. Говорить об этом было бессмысленно, и Хонор просто перевела взгляд на Кэслета:

– Как вы себя чувствуете, Уорнер?

– Жарко и мокро, – с улыбкой отозвался Кэслет. Он посмотрел на МакКеона и протянул руку ладонью вверх. – Дайте мне вашу фляжку, Алистер. Дама Хонор, видимо, хочет поговорить с вами с глазу на глаз, а я пока наполню фляги, и свою и вашу. Нам ведь скоро отправляться назад.

– Спасибо. Пожалуй, идея хорошая, – ответил МакКеон.

Он отстегнул флягу, висевшую на ремне слева, уравновешивая пульсер, и бросил ее Кэслету. Тот поймал сосуд на лету, шутливо отдал честь и зашагал к шаттлам.

– Он хороший человек, – без всякой связи с предыдущим разговором тихо сказала Хонор МакКеону, провожая Уорнера взглядом.

Алистер шумно вздохнул и кивнул:

– Да, он хороший.

Фраза ничем не напоминала извинение, но именно им по сути и была, и Хонор не нуждалась в телепатических способностях, чтобы понять это. Собственно, еще на «Цепеше» между офицерами установились почти дружеские отношения, но – обостренные неизбежной напряженностью. Как человек Кэслет очень нравился и самой Хонор, она доверяла ему, однако, по крайней мере юридически, он оставался офицером вражеского флота, и между ними по-прежнему существовала невидимая граница. Уорнер понимал это ничуть не хуже и в сложившейся ситуации проявлял терпение и такт. Он сам в личной беседе предложил ей не выдавать ему огнестрельное оружие, да и сейчас вызвался наполнить фляги, только чтобы умело разрядить напряжение. Хонор никак не могла решить окончательно, что же с ним делать. Кэслет мог возмущаться тем, как головорезы из БГБ обращались с пленными и с ней самой, мог презирать и ненавидеть свое правительство, однако при всем этом он оставался принесшим присягу офицером и гражданином Народной Республики. Рано или поздно ему предстояло сделать нелегкий выбор. Точнее сказать, еще один трудный выбор, ибо само его пребывание здесь являлось следствием выбора, однажды уже сделанного.

«Правда, – напомнила себе Хонор, – это единственная причина, по которой он все еще жив. Если бы Алистер не прихватил его с собой, он разделил бы участь экипажа „Цепеша“, взорванного Харкнессом. А если бы каким-то чудом крейсер не взорвался, ему все равно не следовало оставаться. Корделия Рэнсом в жизни бы не поверила, что он ничем не помог нашему побегу. И угоди он ей в лапы...»

Хонор поежилась и, выбросив из головы посторонние мысли, пригласила МакКеона сесть рядом с ней.

Повинуясь молчаливой команде, Алистер устроился на поваленном стволе и пригладил мокрые волосы. Воздух под пологом джунглей был почти неподвижен, однако МакКеон проявил осторожность и, уловив едва ощутимое дуновение, расположился с наветренной стороны, так чтобы облачко кошачьего пуха сносило в сторону. Хонор хмыкнула.

– Минут десять назад Фриц принес мне бутыль со свежей водой, – сказала она, продолжая вычесывать Нимица не сводя с него здорового глаза. – Она там, в рюкзаке. Угощайся.

– С удовольствием, – отозвался МакКеон, – мы-то с Уорнером опустошили свои уже час назад. – Он запустил руку в вещевой мешок, и его глаза расширились. – Эй, она же ледяная! А ты об этом даже не сказала!

– Высокое положение имеет свои преимущества, коммодор МакКеон, – усмехнулась Хонор, – Пей на здоровье.

Упрашивать МакКеона не пришлось: отвинтив крышку, он закинул голову и с восторгом припал губами к горлышку. Поскольку холодный напиток предназначался для Хонор, он, по настоянию доктора Монтойи, был обогащен витаминами, протеинами, глюкозой и другими полезными вещами. Добавки придавали воде странноватый, несколько неприятный оттенок вкуса, но эти мелочи с лихвой искупались тем, что она была холодной...

– О-о-х... с ума сойти! – пробормотал МакКеон, оторвавшись, наконец, от бутыли.

Некоторое время он наслаждался ощущением прохлады во рту, потом вздохнул и завинтил крышку...

– Я уже почти забыл, что такое холодная вода, – сказал он, укладывая бутыль в рюкзак. – Спасибо, шкипер.

– Да ладно тебе, – ответила Хонор, замотав головой от неловкости.

Алистер невольно улыбнулся. Она до сих пор обижалась на Монтойю из-за того, что с ней все еще «нянчились». Свои чувства она старалась скрывать, но такое отношение казалось ей несправедливым и незаслуженным, ведь любой член их маленького отряда сделал для их спасения намного больше, чем она. Однако спорить не приходилось: во-первых, ее раны, полученные во время их отчаянного побега, а, во-вторых, голодный хевенитский паек довел ее почти до дистрофии. В их единственной стычке по поводу режима доктор Монтойя, наплевав на чудовищную разницу в званиях, прямо и недвусмысленно приказал ей заткнуться и не мешать ему «откармливать ее обратно до нормального состояния». С тех пор ей постоянно казалось, что все остальные урезают свои порции, чтобы подбрасывать ей лакомые кусочки.

Если, конечно, слово «лакомые» применимо к продуктам из аварийного пайка хевов. А ведь до того, как ее угораздило попасть на Ад, Хонор была уверена, что ничего противнее аварийных пайков Королевского флота просто не существует «Век живи, век учись», – подумала по этому поводу Хонор и, меняя тему разговора, спросила:

– Есть новости от разведчиков?

– Практически нет. Мы с Уорнером раздобыли все, что просил Фриц, но, думаю, толку от этих образцов будет не больше, чем от прежних. А Джаспер с Энсоном наткнулись на еще одного котомедведя, или как там его. Зверюга оказался таким же сердитым, как и те два, на которых нарвались мы. И ведь что обидно: мы этим бестиям в пищу не годимся им наше мясо не переварить, но они, позорники, об этом даже не догадываются. Если б они получше учились, может, оставили бы нас в покое.

– А может, и нет, – пробормотала Хонор, вытирая расческу о бедро, чтобы убрать застрявшую между зубцами спутавшуюся шерсть. – Мало ли существует всякого, что мы – или древесные коты – усваиваем плохо, но все равно едим, потому что вкусно. Не исключено, что с точки зрения котомедведя мы представляем собой низкокалорийный, зато изысканный деликатес.

– Он может считать меня чем угодно, – буркнул МакКеон, – но если он еще раз сунется ко мне так же невежливо, я накормлю его дротиками из пульсера.

– Не слишком дружелюбно, зато благоразумно, – признала Хонор. – По крайней мере эти зверюги поменьше, чем наши гексапумы или скальные медведи.

– И то верно, – отозвался МакКеон.

Он повернулся, не вставая с бревна, и бросил взгляд в сторону лагеря. Каждый из угнанных ими хевенских штурмовых шаттлов имел шестьдесят три метра в длину при максимальном размахе развернутых крыльев сорок три, а сложенных по швартовому варианту – девятнадцать метров. Как ни проклинали беглецы жаркие, влажные, душные, наполненные гниением и прожорливыми тварями джунгли, они не могли не признать, что в любой другой местности им не удалось бы столь надежно спрятать два здоровенных корабля. Особенность здешнего леса заключалась в том, что самые высокие деревья росли на большом расстоянии одно от другого, и пилотам удалось посадить оба шаттла, не зацепив ни единого ствола. Ну а сразу после посадки между этими самыми стволами натянули входившие в бортовой комплект каждого шаттла маскировочные сети, а лианы, лоза, ветви, сучья, листва, стволы и папоротник помогли сделать укрытие более надежным. Правда, для этого пришлось попотеть: натянуть сети над парой огромных кораблей с помощью всего семнадцати пар рук и четырех портативных гравиподъемников было адской работой, но альтернатива небывало способствовала трудовому подъему. Гостеприимством сотрудников Госбезопасности беглецы были сыты по горло.

– Как конверторы? – спросил, помолчав, МакКеон.

– Крутятся потихоньку, – ответила Хонор, очищая расческу от очередного клока шерсти. – По правде сказать, чем ближе я знакомлюсь с аварийным снаряжением хевов, тем больше удивляюсь. Я-то думала, что на борту будет только допотопное старье, но кто-то в НРХ здорово поработал над экипировкой обеих пташек.

– Они принадлежат БГБ, – пояснил с кривой усмешкой МакКеон. – Госбезопасность забирает все самое лучшее. Надо полагать, это относится и к аварийному снаряжению.

– Не уверена, что дело только в этом, – возразила Хонор. – Харкнесс, Скотти и Уорнер прошерстили все инструкции: они стандартные и предназначены для персонала Флота. Не БГБ, а флота! Возможно, эти шаттлы и оснащены несколько лучше обычных флотских, но общий уровень явно сопоставим.

МакКеон буркнул что-то невразумительное, и Хонор улыбнулась: через Нимица она ощущала, что отсутствие веских контраргументов вызывает у капитана досаду. Сама мысль о том, что хевы способны хоть в чем-то сравниться с Королевским флотом, казалась Алистеру крамольной.

– Вообще-то, – продолжила она, – мне кажется, что их энергетические конверторы даже получше наших. Громоздкие, да, но при этом очень эффективные.

– Ну уж во всяком случае их энергетическое оружие в сравнение с нашим не идет, – с ухмылкой (поняв, что она его поддразнивает) ответил МакКеон.

– Что правда, то правда, – серьезно кивнула Хонор – Полагаю, случись мне выбирать между лучшей модификацией гразера и лучшим энергетическим преобразователем для системы жизнеобеспечения, я выбрала бы оружие. Но, замечу, выбор был бы нелегким.

– Особенно в нынешних обстоятельствах, – уже без ухмылочки согласился МакКеон, и Хонор снова кивнула.

Алистер до сих пор не имел даже приближенного представления относительно дальних перспектив. Он решал сиюминутные задачи: собрать беглецов вместе, создать у хевов впечатление, будто все пленники погибли, укрыть угнанные шаттлы, чтобы исключить возможность случайного обнаружения... Зато, подозревал он, в голове Хонор уже вызревает план дальнейших действий. Шаттлам в этом плане наверняка отводилась не последняя роль, однако проблема заключалась в том, что трудно было найти среду, менее благоприятную для функционирования электроники и сложных механизмов, чем душная парилка джунглей Ада. Рабочая бригада главстаршины Линды Барстоу каждый божий день занималась тем, что боролась с лианами и прочими ползучими растениями, оплетавшими корпус, просачивавшимися в турбины и норовившими забить решительно все технологические отверстия обоих трофейных кораблей. Разумеется, бронированные корпуса боевых шаттлов могли противостоять и не такому воздействию, но жара и влажность в сочетании с агрессивной плесенью, грибками и микроорганизмами грозили уничтожить всю сложную, чувствительную к химическим и температурным воздействиям электронную начинку, оставив в целости лишь бесполезные каркасы. Поддержание систем жизнеобеспечения и остальных систем обоих шаттлов в рабочем состоянии требовало непрерывного внимания, немалых усилий и энергических затрат. Разумеется, они не шли ни в какое сравнение с чудовищными энергорасходами звездных кораблей, но исходящее излучение могли обнаружить любые сколько-нибудь чувствительные приборы. Оптимизм внушало лишь то, что сканировать данный регион специально причин ни у кого не было, а случайное обнаружение представлялось маловероятным. Беглецы намеренно посадили шаттлы как можно дальше от расположенного на океанском острове опорного пункта хевов, где был расквартирован основной гарнизон, да и тюремных поселений, судя по данным, извлеченным Харкнессом из компьютеров «Цепеша», не было в радиусе тысячи миль от места посадки.

Однако малая вероятность все же остается вероятностью, а строить планы, исходя из «вероятности», ни Алистеру МакКеону, ни Хонор Харрингтон не хотелось. Кроме того, даже если исключить возможность обнаружения шаттлов сенсорами спутников или атмосферных летательных аппаратов, существовала и другая опасность: непрерывный расход энергии должен был быстро исчерпать запасы реакторной массы в бортовых термоядерных установках.

Однако, к немалому удивлению королевских инженеров, оказалось, что хевы снабдили штурмовые шаттлы энергетическими конверторами, более эффективными, чем установленные на мантикорских малых судах. Разумеется, по замыслу конструкторов, конверторы предназначались прежде всего для обеспечения бесперебойной перезарядки энергетического оружия, однако энергии, пусть в обрез, хватало и для поддержания в рабочем режиме систем жизнеобеспечения. Хотя температура внутри шаттлов на несколько градусов превысила нормальную, в сравнении с забортной жарой она воспринималась как прохлада, а система очистки воздуха обеспечивала биологическую стерильность и безопасный для оборудования уровень влажности.

«А вдобавок, – подумал МакКеон, мечтательно припоминая вкус ледяной воды, – мощности хватило, чтобы сделать немножко льда».

Правда, воспоминание становилось все более и более тусклым. Алистера так и подмывало попросить у Хонор еще глоточек-другой, но он сурово подавил приступ малодушия Это была ее вода, и пищевые добавки – как и вложенный в рюкзак дополнительный рацион – были предназначены специально для нее. «Если Фриц узнает, что я слямзил из ее рациона пару лишних калорий, – с ухмылкой подумал Алистер, – он меня убьет... и правильно сделает!»

Впрочем, улыбка тут же истаяла, и он покачал головой. Ускоренный обмен веществ, необходимый для нормального функционирования организма Хонор, генетически модифицированного с целью адаптации к повышенной силе тяготения, едва не привел ее к гибели во время плена. Скудное питание – хевы кормили ее исходя из нормативов, рассчитанных на обычный метаболизм, – привело к крайнему истощению, и хотя теперь мышечная масса быстро восстанавливалась, до нормального веса все еще не хватало минимум десяти килограммов. Капитану требовалось усиленное питание, и, как бы ни ворчала она по поводу того, что с ней «нянчатся» и ее «балуют», МакКеон намеревался выполнять все распоряжения врача в точности до тех пор, пока Фриц Монтойя не объявит о полном выздоровлении шкипера.

– Есть у тебя соображения насчет того, что делать дальше? – спросил он.

Хонор приподняла бровь. После высадки Алистер впервые обратился к ней с деловым вопросом, и она скрыла ухмылку: если он подталкивает ее к принятию командных решений, выходит, она поправляется.

– Кое-какие имеются, – призналась Хонор. Закончив вычесывать Нимица, она спрятала расческу в карман и потянулась к рюкзаку за водой. МакКеону очень хотелось достать для нее бутыль и откупорить, но у него хватило ума не дергаться. Конечно, у него две руки, а у нее одна, но ей вряд ли понравится, что с ней обращаются как с инвалидом.

Хонор зажала бутыль между коленями, свинтила одной рукой крышку и пододвинула горлышко Нимицу. Кот выпрямился, стараясь не опираться на искалеченную среднюю лапу, и обеими передними взялся за бутылку. Сделав долгий глоток ледяной воды, кот блаженно вздохнул, затем потерся головой о плечо Хонор. Она навинтила крышку на место, убрала бутылку в рюкзак и стала почесывать коту щеку. Нимиц громко заурчал, посылая своему человеку ощущение нахлынувшей прохлады. Хонор разделила его удовольствие и снова подняла глаза на МакКеона.

– Конечно, это лишь грубые наметки, – сказала она, – но, похоже, здесь, – она постучала себя пальцем по виску, – кое-что начинает складываться. Правда, действовать придется осторожно. И нам нужно время.

– Ну, с осторожностью затруднений не будет, – отозвался МакКеон. – Другое дело – время. С ним сложнее. Все зависит от того, сколько его потребуется.

– Полагаю, – задумчиво произнесла Хонор, – с ним все утрясется. Самое узкое место в наших планах – продовольствие.

– Это да, – согласился МакКеон.

Как и все приданные военным кораблям малые суда, десантные шаттлы могли быть использованы в качестве спасательных шлюпок и имели на борту недельный запас продуктов. Недельный – в расчете на полный комплект персонала: малочисленным беглецам запасов должно было хватить не на один месяц. Однако рано или поздно им придется искать альтернативный источник питания, и разумно было бы позаботиться о нем заранее.

– Неужели Фриц вообще ничего не нашел? – спросил, помолчав, Алистер.

– Боюсь, что нет, – вздохнула Хонор. – Он пропустил через анализаторы все, что ему натаскали, и если ваша с Уорнером добыча не слишком отличается от прочих образцов, надеяться нам не на что. Наша пищеварительная система могла бы извлечь большую часть необходимых химических элементов из местных растений, и многие из них даже не отравили бы нас при этом, но проблемы это не решает. Ферменты, способные расщеплять здешний аналог клетчатки в нашем организме попросту отсутствуют, а мне вовсе не улыбается, чтобы у меня в животе образовался клубок непереваренных растительных волокон. Боюсь, флора и фауна этой планеты к аварийному рациону ничего не прибавят.

– Странно, но меня это не удивляет, – хмыкнул МакКеон. – Черт побери, шкипер, если бы все было так просто, мы бы здесь не понадобились! Разве не так?

– Истинная правда, – согласилась Хонор.

Обняв одной рукой Нимица, она привлекла его к себе, помолчала и снова посмотрела на МакКеона.

– И все-таки пора браться за дело. Знаю, ты и Фриц не сводите с меня глаз, как пара заботливых наседок, но поверь, я достаточно оправилась.

МакКеон открыл было рот, собираясь возразить, но она, потянувшись, похлопала его по колену.

– Да ладно, Алистер, не переживай так. Мы с Нимицем крепкие.

– Знаю, – пробормотал он, – просто мне чертовски... – МакКеон осекся и пожал плечами. – Наверное, мне давно пора понять, что Вселенная несправедлива, но порой надоедает смотреть, как упорно она пытается разжевать тебя и выплюнуть. Так что не относись ко мне слишком всерьез и не переживай. Идет?

– Идет, – хрипловато отозвалась она, снова похлопав его по колену. Затем отстранилась и глубоко вздохнула. – С другой стороны, то, с чего я собираюсь начать, не потребует особых физических сил ни от меня, ни от кого-то другого.

– Да? – МакКеон склонил голову набок.

– Я хочу, чтобы Харкнесс, Скотти и Расс взломали защиту спутниковой связи и придумали, как войти в планетарную компьютерную сеть хевов.

– Всего-то навсего? – хмыкнул Алистер.

– Ну, для начала я готова удовлетвориться прослушиванием текущего обмена информацией. А в перспективе мне хотелось бы заглянуть в файлы лагеря «Харон».

– Для того оборудования, которым мы располагаем, задачка нешуточная. Я имею в виду взлом. Если хевы не полные идиоты, их центральная система не примет команду на перепрограммирование, исходящую от периферийного устройства.

– Знаю. Я думаю не о перепрограммировании, а лишь о возможности скачать у них как можно больше информации. Вообще-то, если все пойдет, как задумано, нам и это может не понадобиться, но я хочу, чтобы такая возможность у нас была. На всякий случай. Если Харкнессу удалось взломать систему управления линейным крейсером с помощью мини-компьютера, то хакер он первоклассный, а планетарная защита едва ли сложнее корабельной. Тем более что здешние плохие парни твердо «знают»: на всей планете электронные устройства могут быть только у них.

– В этом есть смысл, – согласился МакКеон. – Определенно есть. Ладно, шкипер, пойду-ка я скажу тем трем парням, что для них нашлась работенка.

Он поднялся на ноги и, неожиданно прыснув, добавил:

– А когда они узнают, что работать будут не в этой парилке, а в прохладной кондиционированной каюте, мне вряд ли придется подгонять их пинками.

Глава 9

– Знаете, – заметил лейтенант Рассел Санко, – если бы эти придурки хотя бы трепались друг с другом, нам бы что-то светило.

– Уверен, если б они только знали, сколько беспокойства они тебе доставляют, лезли бы из кожи и болтали без умолку, – усмехнулся в ответ Джаспер Мэйхью. – С другой стороны, мы слушаем их всего две недели, и...

Пожав плечами, он откинулся в кресле, подставившись под поток сухого и прохладного кондиционированного воздуха.

– Ты гедонист, Мэйхью, – буркнул Санко.

– Чепуха. Просто я сформирован враждебной окружающей средой, – благодушно отозвался Джаспер. – В том, что малопригодная для жизни атмосфера делает людей помешанными на выживании, моей вины нет. Мы, грейсонцы, все такие: чувствуем себя не в своей тарелке, когда оказываемся под открытым небом или когда нам приходится дышать нефильтрованным воздухом. Б-р-р... – он изобразил содрогание. – Это, увы, неизлечимо. Вот почему леди Харрингтон поручила мне это дело. Исключительно из медицинских соображений. Все дело в учащенном сердцебиении и повышенном уровне адреналина. Какой ужас, – офицер сокрушенно покачал головой, – когда возможность подышать настоящим кондиционированным воздухом становится роскошью, доступной лишь по медицинским показаниям!

– Это точно.

Мэйхью прыснул. Санко покачал головой и вновь сосредоточился на пульте. Двадцатидевятилетний Джаспер был старше Рассела всего на три года, и оба молодых офицера дослужились до старшего лейтенанта. Правда, по производству в чин Мэйхью имел преимущество примерно в три месяца. До плена он служил в разведотделе штаба леди Харрингтон, тогда как Санко исполнял должность офицера связи на «Принце Адриане». Вообще-то обычные флотские, как правило, недолюбливают штабистов, и корни этой древней почитаемой традиции уходят в глубь веков. Однако общительный и веселый Мэйхью легко сходился с людьми и умел располагать их к себе отзывчивостью и готовностью всегда прийти на выручку, свойственной большинству знакомых Санко грейсонцев. По слухам, Джаспер состоял в родстве с самим грейсонским Протектором, но сам он никогда об этом не заикался и вел себя гораздо скромнее многих мантикорцев менее знатного происхождения.

Короче говоря, работать с таким напарником было бы удовольствием... если бы было над чем работать. Но, увы, дело обстояло иначе.

«В конце концов, – угрюмо подумал Санко, – хевы имеют все основания полагаться на надежность своей планетарной компьютерной сети. Сформированный из сотрудников БГБ гарнизон обладал в рамках планеты не только монополией на технику и энергию, но и имел возможность защитить свои коммуникационные системы с помощью новейшего оборудования. Ну, если и не новейшего, даже по понятиям хевов, то, во всяком случае, неплохого». Будучи связистом, Санко отчетливо понимал, что дела в этой области у хевов обстоят куда лучше, чем полагали в штабах Звездного Королевства. Конечно, определенное отставание наблюдалось, однако оно было меньше ожидаемого. А при создании лагеря «Харон» власти Народной Республики постарались оснастить его наилучшим образом.

К счастью, модернизация производилась не слишком часто, и техническая база Аида несколько устарела. Гарнизон планеты располагал замечательной спутниковой сетью – а почему бы и нет, если антигравитационная технология позволяла практически без затрат разместить на орбите любое количество коммуникационных и метеорологических спутников, – но вот наземные станции несколько подкачали.

И конечно, служащие базы не могли знать, что их переговоры пытаются подслушать посторонние, в распоряжении которых случайно оказалась пара штурмовых шаттлов, до последнего времени тоже принадлежавших БГБ... и оснащенных самыми совершенными, по меркам Народной Республики, коммуникационными системами. Оборудование, с которым работал Санко, было новее планетарных наземных станций лет на пятнадцать, если не двадцать, да и проектировалось оно в расчете на взаимодействие как со своими аналогами, так и со старыми образцами. Из чего следовало, что Санко и Мэйхью заодно с главстаршиной Харкнессом, лейтенант-коммандерами Тремэйном и Летриджем и энсином Клинкскейлсом были просто обязаны вскрыть эту «надежнейшую» систему защиты с такой легкостью, словно это упаковка с аварийным рационом.

Вскрыть-то они вскрыли, но оказалось, что хевы сеть практически не используют: за исключением рутинных сообщений и автоматической загрузки данных с метеорологических спутников, эфир был пуст. А информация о погоде для нынешних целей Мэйхью и Санко была абсолютно бесполезна.

«Вообще-то, – подумал Рассел, – это в определенном смысле логично. Гарнизон сосредоточен на базе „Харон“, осуществлять связь через спутники тамошним служакам попросту не с кем. Друг с другом они могут перекликаться, чуть ли не высунувшись из окошка, ну а тюремные поселения средствами связи попросту не оснащены. Не станут же сотрудники БГБ использовать секретные линии для разговоров с заключенными, да еще врагами народа!»

В результате группа прослушивания изнывала от скуки. Будь в распоряжении беглецов мало-мальски приличное компьютерное оснащение, они вообще доверили бы слежение электронным средствам, однако по адресу компьютерных достижений хевов мантикорские специалисты редко употребляли цензурные выражения. По мнению Санко, удивляться следовало не тому, что Харкнесс сумел проникнуть в сеть того чертова линейного крейсера, а тому, что на чертовом крейсере вообще имелась компьютерная сеть. Но то был линейный крейсер, а компьютерное оснащение шаттлов и вовсе не шло ни в какое сравнение с обеспечением аналогичных кораблей Альянса. Конечно, в том, что касалось непосредственно боевых функций – ведения огня, десантирования и тому подобного, – автоматика пусть и не вызывала восторга, но была вполне приличной, зато все остальное конструкторы, видимо, посчитали второстепенным. Многие системы или управлялись вручную, или контролировались такими топорными эвристическими программами, что впору было сесть и заплакать. Вот и приходилось живым, разумным людям безотлучно следить за компьютерами, чей искусственный интеллект не сумел бы сориентироваться в центре ночного Лэндинга при полной луне, если...

– База, это Гарриман, – донесся из коммуникатора усталый голос. – База, мне нужны данные по Альфа-семь-девять.

– Гарриман, ты придурок. – Прозвучавший в ответ женский голос звучал так язвительно, что мог бы, наверное, проесть бронированный корпус звездного корабля. – Бьюсь об заклад, второго такого тупицы не сыскать. Сколько раз повторять тебе одни и те же цифры?

Пальцы Мэйхью забегали по клавиатуре главного компьютера, а Санко сосредоточился на коммуникаторе. Вся информация по Аиду, которую Харкнессу удалось вытянуть из базы данных «Цепеша» до уничтожения крейсера, впоследствии была перекачана в более мощную бортовую систему шаттла, и, судя по тому, как удовлетворенно крякнул Мэйхью, не напрасно. Похоже, подслушанный разговор имел какое-то отношение к добытым Харкнессом данным.

Сам Санко в это время настроился на спутник связи, служивший передаточным звеном между Гарриманом и базой «Харон». Оборудование, находившееся в распоряжении Рассела, возможно, и не дотягивало до стандартов Королевского флота, однако было новее, чем в опорном пункте хевов, и факт его подключения к спутнику остался на базе незамеченным. Довольно долго наблюдение было безрезультатным, но нынче, похоже, настал долгожданный миг удачи. Информация с базы шла на спутник, а со спутника прямиком на дисплей Рассела. Сейчас все секретные коды, все данные, похороненные в протоколах безопасности автоматической передачи, прокручивались перед ним на экране, и с губ молодого офицера слетело рычание сфинксианской гексапумы, учуявшей добычу.

– А я почем знаю, куда они подевались, эти данные, – проворчал Гарриман. – Мне их не найти, иначе какого черта я стал бы запрашивать их снова.

– Ну ты и болван, ну и олух! – негодовала связистка с базы. – Можно подумать, будто ты записал эти сведения на клочке бумаги, а потом ненароком выбросил его в корзину Они же должны быть в твоем компьютере, остолоп!

– Неужели? – воинственно воскликнул Гарриман. – А то я не знал! Могу сказать, что я как раз сейчас таращусь на экран – и не черта не вижу. Потерялся файл, может, стерся может, еще что. Так или иначе, чем гадать и спорить, взяла бы да перекачала мне, что я прошу. Я отправляюсь на Альфа-семь-восемь через двенадцать минут, и мне еще нужно сделать кучу остановок.

– Боже правый! – воскликнула женщина. – До чего же вы, пилоты, бестолковый народ...

Она умолкла, прокашлялась и уже более четким и менее язвительным тоном произнесла:

– Начинаю передачу данных. Загружай.

На несколько секунд воцарилось молчание. Потом Гарриман хмыкнул.

– База, база, чудное у этих данных время создания, – проговорил он почти добродушно. – У меня создается впечатление, что эти данные были собраны... минут через семьдесят после моего отбытия.

– Да пошел бы ты, Гарриман! – буркнула связистка базы.

– Мечтай, пташка, мечтать не вредно, – проворковал Гарриман с преувеличенной нежностью.

База, воздержавшись от комментариев, отключилась.

– Ну как, получилось? – спросил Мэйхью.

– Похоже, что да, – ответил Санко, одновременно вызывая на экран информацию, которую сумел скачать, но в спешке не успел осмыслить и оценить. – Ого! – Рот его растянулся в довольной ухмылке. – На первый взгляд, время потрачено не зря. А как у тебя, Джаспер?

– Спорно, но интересно, – отозвался Мэйхью. Он ввел в систему несколько запросов и кивнул. – Сдается мне, не мешает позвать сюда леди Харрингтон с коммодором МакКеоном. А потом...

– Карсон вызывает базу. База, нахожусь у Гамма-один-семь, у меня проблема. Согласно полученным данным...

Зазвучавший в коммуникаторе голос заставил Мэйхью и Санко прервать обмен мнениями и вновь уткнуться в консоли.

* * *

– Так вот, миледи, – доложил Мэйхью, – в течение последних полутора часов мы перехватили еще шесть разговоров. А поскольку доступ у нас имелся лишь к спутникам, находившимся в зоне прямой видимости, можно предположить, что имели место и другие.

– Логично, – пробасил МакКеон.

Усаживаясь рядом с Хонор, он потер челюсть и прозондировал кончиком языка дырки, оставшиеся после встречи его зубов с прикладом ружья конвоира. Эта привычка, оставшаяся у него на память о путешествии на борту «Цепеша», похоже, помогала ему думать.

– Если вокруг планеты вертится столько шаттлов, эфир наверняка будет забит болтовней. Особенно если у пилотов вместо голов языкастые задницы.

– Алистер, как можно! – с улыбкой пробормотала Хонор, а Нимиц, лежавший у нее на коленях, издал негромкий смешок.

На прошлой неделе он закончил линьку и теперь переносил здешний климат гораздо легче, что, впрочем, не мешало ему радоваться царившей внутри шаттла кондиционированной прохладе. Ласково погладив кота по голове, Хонор склонилась над картой, которую Мэйхью развернул на откидном столе. Приличный голографический проектор имелся на борту лишь в рубке, однако для работы вполне годились и сделанные с компьютера распечатки. Правда, чтобы разобрать сделанные на пластике рукой Мэйхью пометки, Хонор пришлось склониться еще ниже, и она невольно пожалела о том, что кибернетического глаза лишилась, а у естественного отсутствует режим увеличения.

Разобравшись с записями, Хонор откинулась на стуле и погрузилась в размышления. Как и МакКеон, она вынесла с «Цепеша» своего рода нервный тик: правая ладонь непроизвольно поглаживала левую культю, в тщетной попытке унять «фантомную» боль в ампутированной конечности. То есть по правде сказать, это был скорее «фантомный зуд», но невозможность почесать там, где так отчаянно чесалось, просто сводила с ума.

– Именно задницы, – щербато ухмыльнувшись, настаивал на своем МакКеон. – Более того, судя по этой муре, – он ткнул пальцем в распечатку переговоров, – никто из них даже эту самую задницу не сумеет найти без детального полетного плана, дюжины навигационных маяков и посадочного радара.

– Может, и так, но как раз по поводу этой их особенности я сокрушаться не собираюсь, – сказала Хонор, и Нимиц поддержал ее одобрительным урчанием.

– Да уж, – согласился МакКеон. – Нам их дурость только на руку.

Хонор кивнула и, бросив попытки почесать отсутствующую руку, провела указательным пальцем по карте, прикидывая, что же они все-таки выяснили. Собственно, большая часть полученной информации служила лишь подтверждением сведений, добытых ранее Харкнессом, однако и подтверждение было отнюдь не лишним.

В отличие от описанного в поэме Данте, классика докосмической эпохи, здешний Ад состоял из четырех континентов и одного острова, большого, но все же не дотягивавшего до звания материка. Похоже, ни служащие Госбезопасности, ни участники экспедиций, первыми обследовавшие эту планету, поэтами не являлись: не напрягая фантазии, они присвоили этом участкам суши незатейливые имена «Альфа», «Бета», «Гамма» и «Дельта». Только остров, проявив-таки творческий подход, назвали Стиксом, но Хонор сочла их идею не слишком удачной. Банальным показался ей и назойливый повтор мотива названия трех лун: Тартар, Шеол и Нифльхайм. Увы, в те времена, когда естественные спутники планеты получали свои имена, никому не пришло в голову поинтересоваться мнением леди Харрингтон.

Руководствуясь информацией, добытой Харкнессом до побега, МакКеон посадил шаттлы на восточном побережье Альфы, самого обширного из материков. В результате лагерь беглецов и находившуюся на Стиксе базу «Харон» разделяло примерно две тысячи километров, что составляло почти ровно половину окружности планеты. Хонор в то время была без сознания, но случись ей принимать решение, оно оказалось бы таким же, и по тем же самым причинам. Иными словами, решение было лучшим из всех возможных, из чего, однако, не следовало, что оно являлось безупречным. С одной стороны, местоположение беглецов сводило вероятность их случайного обнаружения почти к нулю, однако большое расстояние не позволяло осуществлять слежение за неприятельской базой им самим.

Хорошо еще, что, когда пришло время развозить продовольствие по лагерям, переговоры, как и предполагала Хонор, резко оживились, а поскольку велись они через стационарные спутники, то оказались доступными для перехвата.

– Расс, по скольким их пташкам у нас есть коды опознавания «свой-чужой»? – осведомилась она.

– Э... пока по девяти, мэм.

– А какой шифр используется?

– Вообще никакого, мэм, если не считать системы автошифровки. Вообще-то при установке она была вполне приличной, но с тех пор сколько воды утекло. Наше программное обеспечение новее на несколько поколений, и все перехваченные сигналы дешифровались автоматически, причем все их системные шифры, также автоматически, загружались в нашу память. Если бы вам захотелось, мэм, – задумчиво добавил он, – мы в два счета могли бы продублировать форматы их сообщений.

– Понятно, – пробормотала Хонор и откинулась назад задумчиво почесывая Нимица за ушами.

«Санко несомненно прав», – размышляла она. Хотя нынешние хозяева Ада были уверены в полной своей неуязвимости, их предшественники, восемьдесят лет назад превратившие планету в тюрьму министерства внутренней безопасности, отличались меньшей самонадеянностью и не поленились оснастить базу самыми совершенными для того времени программными средствами защиты.. Разумеется, этой системой предусматривалось соблюдение строгого протокола связи согласно которому на каждой стадии процесса получатель любого запроса непременно идентифицировал отправителя, а отправитель получателя. Но то было раньше, а нынешних хозяев планеты такие вещи, похоже, особо не заботили. Правда, изымать соответствующие программы из памяти компьютеров они не стали, однако проверять результаты автоматической идентификации ленились, поскольку не видели в этом смысла. Центральная система управления движением ограничивалась тем, что присваивала каждому летательному аппарату взятый из банка памяти маяка код «свой-чужой» и автоматически запрашивала маяк всякий раз, когда летательный аппарат передавал позывные. Таким образом, все передачи, прошедшие через один спутник, маркировались одинаковыми кодами, и компьютеры могли отслеживать их без участия персонала.

В довершение ко всему этот самый персонал не утруждал себя хоть сколько-нибудь частой сменой упомянутых идентификационных кодов, полагаясь на сохранившийся с основания базы пакет автошифровки, что, по большому счету, было даже хуже, чем отсутствие какой-либо защиты. Если кто-то (в чем Хонор сильно сомневалась) и отягощал себя нечастыми размышлениями на сей счет, он тут же успокаивал себя тем, что защитная оболочка существует. Гадать, хороша она или нет, при столь благодушном подходе к делу едва ли пришло бы кому-нибудь в голову. Идентификация источника передачи как таковая заботила только центральный системный коммутатор «Харона». Дежурные операторы явно придерживались мнения, что сам факт присутствия сигнала в сети является доказательством того, что данный сигнал имел право туда попасть.

«Впрочем, – сказала себе Хонор, – возможно, они далеко не столь безответственны и глупы, как мне хочется думать». В конце концов, ситуация, сложившаяся сейчас, уникальна, и вероятность ее возникновения ничтожна. Сотрудники базы имели веские основания считать, что на всей планете, – да что там, во всей звездной системе, – никто, кроме них, компьютерным оборудованием не располагает. Чрезмерная забота о защите сетей при таких обстоятельствах могла показаться доказательством не разумной осмотрительности, но маниакальной подозрительности.

Подняв руку, Хонор мягко помассировала парализованную щеку, в то время как здоровая половина ее лица скривилась в гримасе. Да, безалаберность хевов была объяснима, но все равно оставалась безалаберностью. А коммодор Харрингтон давно усвоила, что безалаберность никогда не ограничивается единственной сферой: люди, проявляющие беспечность или небрежность в одной сфере, непременно проявят ее и в соседних. Что ни говори, а хевы на этой планете проявляли непростительные самоуверенность и благодушие.

«И жаловаться на это я уж точно не собираюсь!»

– Ладно, – сказала она и, знаком поманив МакКеона, снова постучала по карте. – Похоже, Алистер, они используют только примитивные коды «свой-чужой», а поскольку аппаратное обеспечение наших шаттлов это вполне допускает, мы могли бы одолжить один из опознавательных кодов...

– И ввести его в свой маячок, – закончил за нее МакКеон, и она кивнула.

Он почесал нос и шумно вздохнул.

– Позволять-то, да, позволяет, но ведь это штурмовые шаттлы, а не те летающие мусорные баки, на которых они развозят тюремные пайки. Эмиссионный след у нас совершенно иной, и стоит нам попасть в поле зрения хорошего сенсора, как нас мигом раскусят.

– Как пить дать, – согласилась Хонор, – раскусят, но только если удосужатся этот сенсор на нас направить. А все увиденное нами до сих пор говорит о том, что народ здесь обосновался ленивый. Самоуверенный и ленивый. Помнишь, что говорил адмирал Курвуазье на Высших Тактических Курсах? «Неожиданностью называют то, что случается, когда люди долгое время упорно не желают замечать очевидного».

– Думаешь, они опознают идентификатор и успокоятся?

– Еще как успокоятся, Алистер. Сам посуди: на планете любой кусок железа, способный взлететь и выйти на связь, принадлежит им. Чужих здесь нет и быть не может, так чего ради им напрягаться? Даже если кто-то засечет неидентифицируемый сигнал, это, во всяком случае поначалу, спишут на ошибку приборов. Откуда здесь взяться чужой пташке?

Она хмыкнула и добавила:

– На Старой Земле подобный подход очень дорого обошелся персоналу базы именовавшейся «Пёрл-Харбор» [4], однако операторы станций слежения из поколения в поколение повторяют ту же ошибку...

– Логично, – пробормотал он и мысленно почесал голову, гадая, как бы незаметно для Хонор выяснить, что это за история с Пёрл-Харбором. У нее в памяти хранилась уйма исторических фактов, и выяснение подоплеки тех или иных ассоциаций стало для него своего рода хобби.

– Вопрос в том, – размышляла вслух Хонор, – как регулярно и насколько часто осуществляется доставка продовольствия.

– Мне удалось получить кое-какие цифры, миледи, – доложил Мэйхью. Он сидел слева от нее, и, чтобы взглянуть на него зрячим глазом, ей пришлось повернуться в кресле. – Полной уверенности в их точности у меня нет, но я сопоставил их с информацией, добытой Харкнессом, и произвел на этой основе несколько экстраполяций.

– Так-так, слушаю.

– Короче говоря, коммандер Летридж, Скотти и я поработали с теми материалами, которые Харкнессу удалось вытащить из базы данных «Цепеша». Вообще-то ему было не до планеты: он полностью сосредоточился на взломе корабельной сети и фильтровать информацию не успевал. Мы покопались в том, что он скачивал между делом, и выудили интересные цифры. По нашим со Скотти прикидкам, здесь находится как минимум полмиллиона заключенных.

– Полмиллиона? – переспросила Хонор, и Мэйхью кивнул.

– По меньшей мере, миледи, по самым скромным подсчетам. Вспомните, эта планета уже восемьдесят лет служит местом содержания тех, кого власти считают особо опасными. Данные, касающиеся такой категории заключенных, как военнопленные – прежде всего, захваченные хевами при оккупации Тамбурина и звезды Тревора, – можно считать сравнительно надежными. Разумеется, в Ад отправляли не всех пленных: главным образом сюда попадали люди, не смирившиеся с новой властью и склонные создавать группы сопротивления. Впрочем, нынешняя Госбезопасность решила бы проблему проще, расстреляв смутьянов на месте. Так или иначе, в течение последних десяти лет перед атакой на Альянс население планеты почти не росло, а после обострения военных действий ГБ начала присылать сюда совсем не тех заключенных, которых ожидал бы увидеть я.

Хонор подняла бровь, и он пожал плечами.

– Будь я шефом Госбезопасности и имей я в своем распоряжении сверхсекретную и сверхнадежную тюрьму, у меня не было бы сомнений в том, что именно здесь следует содержать военнопленных владеющих важной информацией. Сами посудите: бежать отсюда нельзя, вызволить заключенных, поскольку место их заточения противнику неизвестно, никто не может, и я, таким образом, получаю возможность обрабатывать их и выколачивать из них информацию, не торопясь и ничем не рискуя. Но главари хевов почему-то предпочитают проводить допросы ближе к центру Республики, может быть, даже на самом Хевене. А здесь, в Аду, они держат не особо ценных заключенных, а особо опасных, тех, кто при содержании в других лагерях создает проблемы.

– Какого рода проблемы? – осведомился МакКеон.

– Да какие угодно, сэр, – ответил Мэйхью. – широчайший, от попыток побега до организации акций неповиновения. Или, скажем, стремления сохранить в лагерях для военнопленных дисциплину и структуру своих флотов. Короче говоря, Ад представляет собой штрафной лагерь для смутьянов.

– Вот как! – глаза Хонор блеснули. – Стало быть, сюда свозят самый отчаянный народ со всех тюрем Республики?

– Выходит, так. По нашим со Скотти подсчетам получается, что военнопленных на планете насчитывается тысяч сто восемьдесят-двести. Ну а остальные триста-четыреста тысяч – это гражданские лица. Примерно треть из них оказалась здесь после разгрома различных групп сопротивления на завоеванных планетах, но большинство – обычные жертвы политических репрессий.

Хонор хмыкнула, потерла кончик носа и стала поглаживать Нимица.

– Согласно статистике, последняя категория состоит большей частью из жителей самого Хевена, а среди последних лидируют уроженцы Нового Парижа, – продолжил Мэйхью. – Скорее всего, Бюро госбезопасности сосредоточило основное внимание именно на столице.

– Скорее всего, так оно и есть, – согласился МакКеон. – Народная Республика всегда была государством в высшей степени централизованным. Все информация стекается на Хевен, все решения принимаются там, и тот, кто контролирует метрополию, контролирует всю Республику. Неудивительно, что в первую очередь власти стремятся избавиться от вольнодумцев в своей столице. Сначала Законодатели спроваживали сюда смутьянов, сеявших недовольство среди пролов, ну а после убийства Гарриса пришел черед самих Законодателей.

– Похоже на правду, – отозвалась Хонор. – И то, что эта публика присутствует здесь в таком количестве, создать для нас дополнительные проблемы.

МакКеон поднял на нее недоумевающий взгляд, и она махнула рукой:

– Не скажу за всех, но политзаключенные, как мне кажется, более склонны сотрудничать с Госбезопасностью.

– Почему? – искренне удивился Алистер. – Разве их загнали сюда не за то, что они враги нынешнего режима?

– Их загнали сюда потому, что на момент их ареста люди, управлявшие Республикой, считали, что они представляют угрозу для власти. Во-первых, из этого вовсе не следует, будто угроза и впрямь имела место, а во-вторых, как кто-то здесь верно заметил, за последние восемь лет внутренняя ситуация в государстве существенно изменилась. Некоторые из заключенных наверняка верны Народной Республике, точно так же, как мы верны Короне, хотя БГБ может придерживаться на сей счет иного мнения. Подумайте: те, кого сослали сюда Законодатели, могут весьма одобрительно относиться к перевороту, совершенному Пьером и компанией. Я уверена, что среди них нашлись желающие продемонстрировать лояльность новому режиму и заслужить освобождение с помощью слежки и доносов на товарищей по несчастью. Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов истинных патриотов, которые, пусть им и ненавистна обосновавшаяся в Новом Париже клика, никогда не пойдут на сотрудничество с представителями державы, против которой их родина ведет войну. Ну и наконец, многие стали осведомителями не по доброй воле, а поддавшись нажиму: ГБ могла шантажировать их, угрожая расправиться с близкими.

– Хм... признаюсь, в таком аспекте я ситуацию не рассматривал, – покачал головой МакКеон.

– Я не утверждаю, будто на планете нет политических заключенных, которые могли бы поддержать нас, поскольку являются истинными противниками Пьера, Сен-Жюста и прочих головорезов из Комитета. Как не утверждаю и того, что среди военнопленных нет предателей. Почти в любой группе людей найдется несколько слабаков, не говоря уж о том, что безнадежность способна сломить даже тех, под силу выдержать пытки.

Когда Хонор произносила эти слова, правая, живая сторона ее лица была почти столь же неподвижной, как парализованная левая, и МакКеон поежился. Он понял, что она говорит, основываясь на собственном опыте, на том, о чем размышляла во время казавшегося безнадежным одиночного заключения. Несколько секунд взгляд ее был прикован к чему-то, чего никто другой увидеть не мог, но она почти сразу встряхнулась и продолжила:

– Сложность в том, что нам, скорее всего, не удастся обойтись собственными силами. Придется обратиться за помощью. Надеюсь, риск будет меньше, если мы свяжемся с военнопленными или жителями покоренных миров. Надо полагать, Госбезопасности труднее склонить их к сотрудничеству, и коллаборационистов среди них меньше. Впрочем, с заключениями лучше не торопиться.

Она снова погладила Нимица, и в глубине ее здорового глаза зажегся мрачный огонек. Это не укрылось от МакКеона, но в ответ на его вопрошающий взгляд Хонор лишь покачала головой. Алистер, в свою очередь, пожал плечами, полагая, что неоднократно проверенная проницательность леди Харрингтон не подведет и на сей раз.

– Надо полагать, так оно есть, – осторожно сказал он. – Но, вообще-то, Джаспер рассказывал что-то о частоте продовольственных рейсов.

– Да, верно, – кивнула Хонор, – мы отвлеклись. Джаспер, продолжайте.

– Слушаюсь, миледи. Вот такими красными точками, – он указал несколько меток на карте, – обозначено местоположение известных нам лагерей. Сведения, само собой, неполные: даже если на «Цепеше» имелись сведения по всем местам содержания заключенных, это данные двухлетней давности. Но, так или иначе, поселения находятся в основном на Альфе, Бете и Гамме. Дельта слишком близка к южному полюсу, однако и на трех материках места для размещения полумиллиона заключенных более чем достаточно. Причем обратите внимание: здесь, на Альфе, чем ближе к экватору, тем реже попадаются поселения.

Хонор кивнула: учитывая температуру за бортом шаттла это ничуть не удивляло. Попасть в такой климат – для выходца с любой обитаемой планеты это уже само по себе было тяжким наказанием. Причем если здоровье заключенных мало беспокоило надзирателей из БГБ, то агрессивность экваториальных джунглей осложняла жизнь в первую очередь им самим. Здешнему лесу ничего не стоило в считанные недели поглотить любую станцию или базу. Конечно, натиску природной среды могли противостоять организованные усилия людей, но для этого хевам пришлось бы снабдить заключенных соответствующими техническими и энергетическими средствами... «Если, конечно, – угрюмо подумала она, – они не решили бы наплевать на эти лагеря, позволив им просто исчезнуть с лица планеты... вместе с узниками».

Так или иначе, почти полное отсутствие поселений в экваториальной зоне стало одной из причин, побудивших беглецов приземлиться именно здесь. У хевов не было решительно никаких причин шляться по дикой, необжитой местности.

– По нашим прикидкам, – продолжил Мэйхью, – на каждый лагерь приходится в среднем по две с половиной тысячи узников, или, иными словами, у них имеется примерно две сотни поселений. На острове Стикс их нет вовсе, а на материках они расположены не ближе чем в пятистах километрах один от другого. Это разумно, ибо, с учетом отсутствия у заключенных средств связи, полностью исключает сговор и скоординированные действия обитателей разных поселений.

– А вот я на месте хевов не спешил бы с подобными выводами, – подал голос МакКеон. – Конечно, пятьсот километров – это чертовски много, особенно без дорог и транспортах средств, но человеческая изобретательность способна одолевать и не такие преграды. Например... – он постучал пальцем по изображению находившегося в северной части континента Альфа озера, – множество поселений сосредоточено по берегам этой лужи. Трудно поверить, что никто из заключенных не додумался соорудить лодку или что-то в этом роде.

– Возможно, вы правы, сэр, – ответил Мэйхью, – но у хевов, видимо, есть основания полагать, что заключенные из разных лагерей, если и свяжутся между собой, действовать заодно все равно не смогут.

– Непонятно, почему они не укрупнили лагеря, – заметил Санко. – Ведь это позволило бы существенно увеличить расстояние между ними, а значит, уменьшить вероятность контакта.

– Позволить-то позволило бы, – согласилась Хонор, – но существенно усложнило бы контроль. Две с половиной тысячи человек – это одно дело, а тысяч тридцать – совсем другое. В таком огромном лагере можно незаметно создать подпольную группу сопротивления или еще что-то. Да и какой смысл препятствовать контактам между поселениями, но сами эти поселения объединять?

Санко кивнул. Хонор повернулась зрячим глазом к Мэйхью, и грейсонец продолжил:

– В конце концов, важно не то, какими соображениями руководствуются хевы и оправдан ли их подход к содержанию заключенных. Для нас имеют значение факты как таковые. Из перехваченного разговора пилота транспортника с базой «Харон» можно сделать вывод о том, что количество пайков, полагавшееся лагерю Альфа-семь-девять, при условии, что в нем содержится две с половиной тысячи человек, рассчитано на один стандартный месяц. Те же данные подтверждаются и по лагерю Бета-два-восемь. Из этого следует, что доставка припасов, скорее всего, осуществляется раз в месяц. Чего мы не знаем – и пока не имеем возможности выяснить, – это осуществляют они операцию единовременно для всех лагерей или по какому-то иному графику. По своей лености здешние ребята могли бы выбрать и тот и другой варианты: у обоих есть свои преимущества. Но похоже, им больше нравится день-два провозиться с доставкой, а потом целый месяц бить баклуши. В пользу этого говорит тот факт, что мы отслеживали линии связи две недели, а разговоры начались только сейчас. Правда, это слабое доказательство, но других у нас нет.

– Месяц, – пробормотала Хонор себе под нос, и взгляд ее здорового глаза вновь устремился в неведомые дали. Через некоторое время она кивнула. – Ладно, Алистер, так или иначе, мы точно знаем интервал посещения каждого отдельно взятого лагеря. Хотя скорее всего Джаспер прав, и они раз в месяц облетают всех. Таким образом, сведениями о временном промежутке мы располагаем. Знать бы еще, как их с толком использовать.

Глава 10

– А вот это уже интересно, – пробормотал лейтенант-коммандер Скотти Тремэйн.

– О чем речь? – послышался голос с мягким грейсонским акцентом, и светловолосый офицер обернулся к товарищу, делившему с ним рубку.

До того как они угодили в плен к хевам, коммандер Соломон Маршан служил старшим помощником капитана тяжелого крейсера Грейсонского военно-космического флота «Джейсон Альварес». Тремэйн, отвечавший в штабе Харрингтон за координацию всех электронных систем эскадры, по долгу службы находился в постоянном контакте со старпомом флагманского корабля, и черноволосый коммандер пришелся мантикорцу по душе. В отличие от многих грейсонцев, Маршан вовсе не благоговел перед Королевским Флотом, хотя и относился к нему с должным уважением. Кроме того, готовый мигом поставить на место любого дурака или невежду, Соломон каждого, с кем его сводила судьба, считал человеком разумным и ответственным до тех пор, пока не получал от него существенных доказательств противного.

– Засек я тут кое-что из того, что мы раньше проморгали, – ответил Тремэйн. Маршан поднял бровь, и Скотти показал на дисплей. – Нет бы мне раньше заметить, так ведь прозевал! Да и Джаспер с Энсоном наверняка маху дали.

– Да в чем дело? – спросил Маршан с едва уловимой ноткой раздражения, и Тремэйн мысленно ухмыльнулся.

Все беглецы ошалевали от безделья. Принято считать что потерпевшим кораблекрушение приходится выбиваться из сил, чтобы остаться в живых, но в данном случае классическая схема сбойнула. Ничего съедобного на планете не было, так что необходимость заниматься охотой или земледелием отпадала сама собой, не говоря уж о том, что проведение сколько-нибудь масштабных работ расходилось с интересами маскировки. Патрули под началом коммодора МакКеона прошерстили джунгли в радиусе добрых тридцати километров, но после того, как это было сделано и на подходах к лагерю разместили и подключили к волоконно-оптическим линиям невидимые для посторонних, дистанционно управляемые пассивные сенсоры, всем было велено держаться поближе к шаттлам. Поддерживать в порядке сами шаттлы поручили главстаршине второго шлюпочного отсека «Принца Адриана» Линде Барстоу, и большинству офицеров стало решительно нечем себя занять. Многие дошли до того, что вызывались подменить рядовых и старшин из рабочей команды Барстоу, лишь бы только не сидеть сложа руки.

Прекрасно понимая сложившееся положение, леди Харрингтон старалась, по мере возможности, найти дело для каждого. Конечно, работенка порой выпадала не самая увлекательная, однако среди спасшихся с «Цепеша» идиотов не встречалось: сложность ситуации осознавали все. Кроме того, бессмысленная на первый взгляд деятельность могла привести к неожиданным результатам. Просмотр вроде бы уже сто раз изученных файлов мог принести настоящее открытие.

– Похоже, здесь, на Альфе, есть лагерь, не имеющий номера, – заявил Тремэйн и, увидев недоумение на лице Mapшана добавил: – Зато у него есть название, и неслабое – «Геенна». И что любопытно; эта самая «Геенна» представляет собой единственный лагерь на планете, расположенный не просто в экваториальной зоне, а практически на линии экватора.

– На линии?.. – Маршан присмотрелся к карте и покачал головой. – Где, черт возьми? Никаких лагерей на экваторе не обозначено.

– Не обозначено, потому что это наша первоначальная карта. Мы с Джаспером составляли ее, основываясь на данных с «Цепеша», а в их списках никакой «Геенны» не значилось. Но вчера Росс скачал телеметрию с метеоспутников. Там нашлась климатическая карта Альфы с обозначением мест лагерных поселений. Оказалось, что за то время, пока на «Цепеше» не обновлялась база данных, здесь добавилось с полдюжины новых пунктов.

Он нажал клавишу, и на карте зажглись новые красные точки. Одна из них была выделена дополнительной подсветкой.

– Оно бы и ладно, – продолжил Скотти, – в том, что здесь периодически возникают новые поселения, ничего удивительного нет, но это местечко привлекло мое внимание своим необычным местоположением. Вроде бы в экваториальной области они ничего такого не размещали. Любопытство меня заело, и я перелопатил всю имевшуюся информацию. По ходу дела я залез в один из цепешевских секретных файлов БГБ, и оказалось, что лагерь вовсе не новый. Он существовал давно, но не имел номера и не был внесен ни в какие списки – видимо, по причине чрезвычайной секретности.

– Понятно, – иронично хмыкнул Маршан, и Тремэйн ответил кислой усмешкой. Оба они считали, что соображения, которыми руководствуется в своих решениях и поступках БГБ, с трудом поддаются обычному логическому анализу.

Тремэйн тем временем вывел на экран обнаруженный им внутренний меморандум БГБ, касавшийся как раз «Геенны».

Едва Маршан, поверх его плеча, взглянул на экран, как зеленые глаза грейсонца блеснули, и он резко выдохнул.

– Ну, дела! – сказал он, уже без намека на иронию. – Сдается мне, следует немедленно показать этот материал леди Харрингтон и коммодору МакКеону.

* * *

– Надо же... – пробормотала Хонор, глядя на распечатку обнаруженных Тремэйном данных. – Это сулит интересные возможности.

– Сулит, мэм, да еще какие! – согласилась коммандер Джеральдина Меткалф, до плена служившая под началом МакКеона в должности главного тактика «Принца Адриана».

– Согласен, Джерри, – подал голос Алистер, – но давайте не будем торопиться. Вспомните, этому меморандуму больше двух лет. В конце концов, нас ничто, кроме запасов провизии, во времени не ограничивает. А если с тех пор произошли существенные изменения, мы рискуем нарваться на крупные неприятности. Лучше выждать и присмотреться, чем действовать наскоком и вскочить прямиком на виселицу.

– Полностью с вами согласна, шкипер, – кивнула Меткалф. – Но если это все верно, – она постучала по распечатке, – то здешние плохие парни оказали нам немалую услугу.

– Что правда, то правда, – сказала Хонор, откидываясь назад и задумчиво поглаживая по спине лежавшего у нее на коленях Нимица.

Кот пока еще не исцелился настолько, чтобы занять привычную позицию на ее плече, но, перелиняв, меньше страдал от жары и чувствовал себя гораздо лучше. Неправильно сросшиеся кости по-прежнему доставляли ему беспокойство, однако теперь он лучился добродушной уверенностью, передававшейся и самой Хонор.

– Конечно, – продолжила она, помолчав, – сами-то они не думали, что оказывают нам услугу. Их действия не лишены определенной логики, а менять что-то им было бы не с руки. Хлопотно, да и смысла нет: не могли же они предусмотреть наше появление. Вот почему я склонна довериться этим данным, пусть они и не новые.

МакКеон хмыкнул, почесал подбородок и, прищурившись, кивнул.

– Звучит все чертовски логично, не придерешься. Только вот если бы мне доставалось по доллару за каждое логически безупречное рассуждение, обернувшееся проколом, я бы давно разбогател.

– Тоже правда. – Снова погладив Нимица, Хонор еще раз пробежала глазами по распечатке Тремэйна.

«Жаль, что я не могу переговорить об этом с Уорнером. Джерри с Соломоном молодцы, и Скотти тоже... но они все намного младше меня и Алистера по званию. Никто из них не решится всерьез с нами спорить. Алистер ни секунды не задумается возразить, если увидит, что я не права, – бог свидетель, он всегда так поступал, – но мы с ним слишком давние друзья. Мы знаем, что каждый из нас скажет, еще до того, как второй открывает рот. Это прекрасно, когда нет времени разъяснять приказы, но в мозговом штурме два одинаково мыслящих человека одинаково слепы. А к Уорнеру это не относится, и мозги у него острые и гибкие, как хлыст. Уж в Силезии я в этом убедилась, и здесь бы могла этими мозгами воспользоваться, если бы... не сложное положение, в котором он находится. И, – призналась она, – если бы я была в нем твердо уверена. Иди знай, перевесит в нем чувство долга – и он ударит нас в спину».

Хонор ненавидела такие вот вычисления. Кэслет угодил во всю эту заваруху именно потому, что обостренное чувство долга заставило его принять сторону военнопленных против Госбезопасности. Благодаря Нимицу Хонор ясно читала его эмоции, она знала, что Кэслет ей не враг, а друг. Все его поведение, и на «Цепеше», и после бегства, диктовалось упрямой честностью, уважением и фундаментальной порядочностью этого незаурядного человека.

Увы, Хонор также знала, что именно в силу названных качеств Уорнер пребывает в тяжком разладе с собой: если не из-за того, что уже сделал, то из-за того, что мог сделать. Присягу офицера Народного флота он пока не нарушил, но очень близко подошел к самому пределу, и леди Харрингтон не знала, в чем и до какой степени может рассчитывать на его сотрудничество. Самое разумное, что можно было сделать в такой ситуации, это ни во что его не впутывать и, по возможности, оставить в покое.

– А во время последнего развоза провизии доставили пайки в эту «Геенну»? – осведомилась Хонор.

– Если б мы знали, мэм, – отозвался Энсон Летридж.

Эревонец был некрасив – настолько, что лица его казалось жестоким, почти безжалостным. В штабе Хонор он занимал должность астрогатора, а все это время работал вместе с Мэйхью и Тремэйном. Все трое сидели сейчас лицом к кормовому люку тактического отсека шаттла – и к начальству, расположившемуся в первом ряду пассажирских кресел.

– Мы можем судить с уверенностью только о рейсах в Альфа-семь-девять и тех, относительно которых пилоты вели переговоры с базой «Харон», – продолжил он бархатным голосом, плохо вязавшимся с внешностью. Погладив аккуратно подстриженную вандейковскую бородку, офицер пожал плечами. – Без перехвата переговоров, касающихся конкретного рейса, мы можем лишь предполагать, что он состоялся. Если схема, о которой мы говорили, верна, то провизия была доставлена и в «Геенну». Но вывод, так или иначе, остается предположительным.

– Это я и боялась услышать, – сказала Хонор, одарив его одной из своих полуулыбок. Затем вздохнула, задумчиво покачалась в кресле и, взглянув на МакКеона, сказала: – Думаю, из этого нам и придется исходить.

Две или три секунды Алистер молча смотрел ей в рот а потом кивнул.

– Джерри, – она обернулась к Меткалф, – вы и Сара присоединитесь к старшине Барстоу. Скотти, я надеюсь, вы с Харкнессом тоже окажете необходимую помощь. Объявляю аврал: к ночи оба шаттла должны быть готовы к полету.

– Оба? – уточнил МакКеон, и она усмехнулась.

– Именно оба. Оставлять один здесь нет никакого смысла, а использование обоих может в определенных обстоятельствах дать нам некоторые преимущества.

– Но разумно ли класть все яйца в одну корзину? – возразил МакКеон. – К тому же два шаттла труднее замаскировать.

– Знаю, – кивнула Хонор, – но не хочу, чтобы мы разделялись. Оставаясь вместе, мы не распыляем ресурсы – а они могут потребоваться – и избавляемся от необходимости поддерживать связь. Чем меньше болтаешь, тем меньше риск быть услышанным. При здешнем рельефе местности укрыть два шаттла не намного труднее, чем один, зато разделясь на два отдельных отряда, мы вдвое увеличиваем вероятность обнаружения одного из них. Будем реалистами: если поднимется тревога, тот факт, что у нас останется в резерве шаттл, едва ли будет иметь значение. По правде сказать, если на базе «Харон» что-то заподозрят до того, как мы предпримем решающий шаг, нам конец.

МакКеон кивнул в знак согласия, и она резко вздохнула.

– Ну что ж, тогда за дело.

* * *

Перелет предстоял не слишком далекий. Лагерь «Геенна» находился примерно в тысяче четырехстах километров от первоначального места посадки, что на максимальной скорости заняло бы у шаттла не больше двадцати минут. Правда, лететь на максимальной скорости они не решились. Им удалось установить координаты каждого из контролировавших данный сектор поверхности спутников слежения, и, согласно произведенным расчетам, имелось трехчасовое окно, позволявшее добраться до цели, оставшись не замеченными с орбиты. Правда, расчеты могли оказаться ошибочными, не говоря уж о том, что нагрев обшивки при движении шаттла на максимальной скорости мог уловить один из находившихся на геостационарной орбите метеорологических спутников отмечавших локальные перепады температур. Поэтому лететь было решено не высоко и быстро, а низко и медленно, причем без помощи антигравов. Это позволяло, во-первых, укрыться от гравитационных детекторов, а во-вторых, снизить расход энергии.

Правда, как и всякий другой, данный план имел не только достоинства, но и недостатки. Скотти Тремэйн и Джеральдина Меткалф, которым выпало пилотировать шаттла, большую часть полета скрежетали зубами, проглатывая ругательства. Вести тяжелые корабли вручную, полагаясь только на зрение, над самыми верхушками взращенных Адом деревьев, не включая – из опасения быть засеченными по их излучению – активные сенсоры... В общем, полет мало походил на увеселительную прогулку.

Скотти едва не срезал макушку неожиданно возникшего прямо по курсу лесного исполина. Таких сюрпризов попадалось хоть отбавляй, но и без них придерживаться заданного маршрута было сущим мучением. Сам маршрут проложили достаточно точно: место собственной посадки беглецы знали, а координаты «Геенны» установили с помощью метеорологической карты. Исходя из этих данных Тремэйн и Меткалф и составили полетное задание, однако дело существенно осложнялось полным отсутствием навигационных маяков, которые позволяли бы подправлять курс в ходе полета. Разумеется, теоретически в качестве ориентиров можно было использовать спутники хевов – пилоты БГБ именно так и поступали, – но спутники не маяки. Они не передают данные непрерывно, а делают это лишь в ответ на запрос с поверхности, и хотя техническая возможность послать такой запрос с движущегося шаттла имелась, Хонор и МакКеон решили, что не стоит чрезмерно увеличивать риск обнаружения. Таким образом, идея спутниковой навигации была отвергнута, и пилотам пришлось полагаться на столь далекий от совершенства инструмент, как человеческое зрение. При этом следовало учитывать, что на расстоянии тысячи четырехсот километров даже небольшая навигационная ошибка могла увести их далеко от цели.

Конечно, для толкового пилота ручное управление не в тягость, но только при хорошей видимости. Увы, видимость была далека от идеала. Сказать попросту, она никуда не годилась. Да, все три луны Ада светили ярко, но это лишь ухудшало дело, поскольку две из них, Тартар и Нифльхайм, находились над горизонтом одновременно. Оба светила отбрасывали блики на неровный, колышущийся покров джунглей, порождая игру света и теней, влиявшую на глаза и способность ориентироваться далеко не лучшим образом. А сам лагерь «Геенна», как выяснилось, когда до него добрались, тоже наземными ориентирами не баловал. Разумеется, пространство вокруг лагеря должно было быть расчищено для безопасной посадки хевовских жестянок, доставлявших продовольствие, но в мешанине теней и верхушек деревьев ни черта не удавалось разглядеть. Как правило, населенные пункты видны издалека благодаря искусственному освещению, вот только для этого требуется наличие электрической энергии.

По всем названным причинам шаттлам пришлось лететь дольше, чем хотелось бы, и затратить дополнительное время на поиски места для посадки. Что вовсе не радовало. Во-первых, увеличивался риск оказаться замеченными со спутников, а во-вторых, кто-нибудь на земле мог удивиться и заинтересоваться: с чего это шаттлам БГБ приспичило кружить над лесом близ лагеря, да еще посреди ночи?

«На это можно было бы махнуть рукой, – подумала Хонор, – будь у нас уверенность, что в лагере нет подсадных уток Госбезопасности». Но такой уверенности не было. Коммодору Харрингтон, конечно, не нравилось представлять себя на месте сотрудника БГБ, однако она твердо знала, что, оказавшись на этом месте, непременно обзавелась бы доносчиками в каждом поселении.

– Пора бы нам что-нибудь заметить, мэм, – сказал Тремэйн.

Любому постороннему его голос показался бы спокойным, но Хонор знала Скотти еще энсином получившим первое назначение.

– Терпение, Скотти, – отозвалась она с обычной полуулыбкой. – Терпение. Давно ли мы начали искать?

Молодой офицер, глядя на рычаги управления, скривился, но вздохнул и заставил напряженные плечи расслабиться.

– Я понимаю, мэм. Это почти то же, что искать внизу невидимку. Только...

Осекшись, он снова пожал плечами, и Хонор усмехнулась.

– Только очень хочется побыстрее найти нужную точку и сесть, потому что на земле безопасней. Так?

– Ну... В общем-то так, мэм. – Он повернулся к ней, возвращая невеселую улыбку. – Наверное, мне и вправду недостает терпения, а?

– Не без того, – согласилась Хонор.

– Вообще-то за мной такое водится, – признал он, – но...

– Извиняюсь, мистер Тремэйн, – прервал его рассуждения голос из коммуникатора. – Сдается мне, я кое-что вижу.

– Что с вами происходит, старшина? – строго одернул подчиненного Тремэйн. – Донесения о визуальном контакте должны быть четкими.

– Так точно, сэр! Виноват, сэр! Постараюсь исправиться, сэр! – затараторил Харкнесс, и Хонор, чтобы не расхохотаться, пришлось закашляться. – Наверное, старею, сэр. Но если мне удастся подобрать для вас бортинженера помоложе да посноровистее, то...

– То у меня появится надежда узнать результаты этих наблюдений раньше, чем я вернусь в эту точку, и тогда мне не придется посылать главстаршину Ашер вправить вам мозги, – закончил за него Скотти.

– Ну вот, уже и угрозы пошли, – проворчал Харкнесс, одновременно выводя на экран рубки карту со светящимся обозначением обнаруженного им объекта.

Он находился позади и слева, так что Тремэйну пришлось начать разворот по широкой дуге.

– Как там номер второй, не потерялся? – спросил он.

Хонор прильнула к прозрачной бронепластовой стенке фонаря со своей стороны, но ничего не увидела. Впрочем, У Горацио Харкнесса условия наблюдения были намного лучше.

– Так за нами и чешет, сэр, ровно приклеенный, сэр, – доложил он, – сейчас, правда, чуток поотстал, но держится по правому борту и дистанции не увеличивает.

– Это потому, что пилотом там офицер и леди, – наставительно сказал Тремэйн. – Она все делает как надо, и если что-то увидит, то сообщит об этом вовсе не после того, как пролетит мимо и умчится в такую даль, откуда уже ни черта не найти.

– А ни черта искать и не надо, – благодушно отозвался Харкнесс – А в другой раз, сэр, когда вам случится потерять собственную задницу, посветите фонариком.

– Я потрясен, Харкнесс. Просто потрясен. Как можно ляпнуть такое офицеру и джентльмену, – несколько рассеянно проговорил Тремэйн, не прекращая всматриваться в темноту. – Мне хотелось надеяться, что после стольких лет...

Неожиданно он осекся. Полет шаттла замедлился еще больше.

– Похоже, старшина, мне придется извиниться, – пробормотал он. – Самую малость, но придется. Мэм, – он повернулся к Хонор, – вы видите?

– Вижу.

Харрингтон поднесла к правому глазу старомодный оптический бинокль, вглядываясь в пятнышко света: лишившись кибернетического глаза, улучшить видимость по-другому она не могла. Похоже, в глубине джунглей горел факел. Она удивилась, что Харкнесс вообще заметил этот свет. Конечно, у него, кроме глаз, были тактические сенсоры, но все пассивные средства обнаружения, нашедшиеся у хевов, оставляли желать лучшего.

– Что вы намерены предпринять, мэм? – с обманчивым равнодушием в голосе осведомился сгоравший от нетерпения Тремэйн.

Предупредить коммандера Меткалф и подняться на несколько сот метров, – ответила она. – Надо посмотреть, не найдется ли бреши в этой листве.

– Есть, мэм!

Скотти подал световой сигнал и принял назад рукоять управления. Шаттл стал плавно набирать высоту, в то время как второй, получив предупреждение, слегка отвернул вправо, но высоты полета не изменил. Шаттл Тремэйна между тем поднялся на триста метров и возобновил горизонтальный полет.

С такой высоты рассмотреть неяркие огни, замеченные Харкнессом, было легче, и Хонор приникла к биноклю. Оказалось, что под пологом леса укрывался двойной ряд источников света, расположенных под прямым углом. Большинство огней еле светилось, но пять или шесть точек, ближе к месту пересечения, горели поярче, и Хонор даже показалось, будто ей удается различить плоские крыши. Она напряглась, но в результате была вынуждена отложить бинокль и потереть заболевший от усилия зрячий глаз тыльной стороной ладони.

Лежавший на импровизированном ложе из одеял Нимиц тихонько заурчал, и она, успокаивающе улыбнувшись ему, снова взялась за бинокль.

– Что это за линия, там, к востоку? – спросила Хонор через некоторое время.

– На каком расстоянии? – донесся из коммуникатора уточняющий вопрос Мэйхью.

– Примерно... Скотти, сколько там будет? Километров двадцать, двадцать пять?

– Что-то вроде того, – ответил Тремэйн. – Старшина?

– Примерно двадцать три, – ответил, сверившись с данными пассивных сенсоров, Харкнесс.

– В таком случае, миледи, это река, – сказал Мэйхью, и она услышала шелест пластика: он рассматривал распечатку составленной им и Расселом Санко карты. – В файлах «Цепеша» данных о характере местности не было: мы скачали информацию с метеоспутников. Правда, река так себе, скорее речушка.

Хмыкнув, Хонор положила бинокль, задумчиво потерла нос и повернулась к Скотти:

– Как насчет того, чтобы провести там шаттл без антигравитации?

– Без... – Тремэйн вытаращился, резко втянул в себя воздух, но тут же с напускной бодростью выпалил: – Легко!

Хонор усмехнулась.

– Спокойней, Скотти, из тебя тестостерон так и брызжет. Я просто хочу знать, можешь ты нас туда доставить или, нет?

– Возможно, мэм, – неохотно ответил Тремэйн, – но гарантировать успех я не могу. Если бы мы летели на нашем, мантикорском шаттле, другое дело, но эти пташки слишком тяжелы. Управлять ими вручную не так-то просто, не говоря уж о том, что я пока просто не успел освоиться с управлением вектором тяги.

– Но ты все равно думаешь, что смог бы сделать это?

– Так точно, мэм.

На несколько секунд Хонор задумалась, потом покачала головой.

– Хотелось бы мне поймать тебя на слове, Скотти, но, боюсь, риск слишком велик. Главстаршина!

– Слушаю, мэм?

– Активируйте реактор!

– Есть, мэм. Раскочегариваю. Рабочего уровня достигнем через четыре минуты.

– Спасибо, старшина. Скотти, дай сигнал коммандеру Меткалф.

– Есть, мэм!

Тремэйн развернул шаттл плоскостями к шаттлу Меткалф, и посигналил ей огнями на кончиках крыльев.

– Номер второй на сигнал ответил, – донесся голос грейсонца.

– Спасибо, Карсон, – ответила Хонор и откинулась назад, чтобы не отвлекать Тремэйна.

Разогрев термоядерного реактора и активация антигравитационной установки увеличивали риск обнаружения шаттла спутником, в поле зрения которого они могли случайно попасть. Хонор надеялась, что этого не случится, но, не имея гарантии успеха, сочла необходимым предупредить Меткалф без помощи коммуникаторов.

«Во всяком случае, – сказала она себе, – установки будут работать недолго. А антигравитация позволит легче, быстрее – и безопаснее – посадить шаттлы».

– Рабочая готовность, – доложил Тремэйн, прервав ход ее размышлений. – Можно включать антиграв.

– Видишь вон ту загогулину, на юге? – спросила она.

– Так точно, мэм.

– Похоже, это брешь между деревьями, причем довольно широкая. Попробуешь доставить нас туда, на западную сторону?

– Да, мэм! – ответил Скотти, ухитрившись почти не дрогнуть.

Хонор почувствовала, как правый уголок ее рта дернулся в усмешке. Ладонь ее опустилась на бок Нимица, и в ответ длинные пальцы его передней лапы ласково прикоснулись к ее запястью. В этот момент Тремэйн начал сбрасывать высоту и скорость.

Хоть он и ворчал по поводу сложности ручного управления, его ловкости в пилотировании тяжеленного штурмовика можно было лишь позавидовать. Антигравитация позволила ему сложить крылья, не утратив управляемости, а гул турбины подсказал Хонор, что он уменьшил вес судна и сбавил тягу.

Шестидесятиметровый фюзеляж с тяжеловесной элегантностью заскользил над землей. Хонор всматривалась вперед сквозь бронепластовую стенку фонаря.

Извилистая щель в лиственном покрове оказалась неглубокой рекой: вода, пенясь и бурля, перекатывалась через замшелые валуны. Деревья росли у самого берега, однако влажность здесь была пониже, чем на месте первоначального лагеря беглецов, и подлесок, соответственно, был не таким густым и пышным. Во всяком случае, хотелось верить, что он пореже и пожиже. Меньше всего сейчас им было нужно чтобы турбину забило листвой.

– Мэм, взгляните направо, – сказал Тремэйн. – Что это?

Хмыкнув, Хонор изогнулась и посмотрела в указанном направлении. Судя по всему, огромное – просто чудовищных размеров! – дерево рухнуло на землю, прихватив с собой еще два, чуточку поменьше. Проломив лиственный навес, лесные гиганты образовали многообещающую прогалину.

– Славное местечко, – сказала, поразмыслив, Хонор. – Попробуем сунуться туда, но не торопясь. Скотти, убавь еще весу у пташки – чтобы можно было приглушить вертикальную тягу. Не стоит поднимать мусор и рисковать турбинами.

– Мысль заманчивая, – отозвался, скрывая напряжение под усмешкой, Тремэйн. – Старшина Барстоу, надо думать, придет в восторг.

– К черту Барстоу! – буркнул по коммуникатору Харкнесс – Это моя пташка, сэр, а она пусть присматривает за номером два.

Тремэйн что-то буркнул в ответ, однако все его внимание уже было поглощено управлением: руки с небрежной быстротой концертирующего пианиста бегали по кнопкам и рычагам, тогда как взгляд не отрывался от предполагаемого места посадки.

Хонор подмывало помочь ему, но она знала, что делать этого не следует. Потеря руки сделала ее медлительной и неловкой, так что любое ее действие обернулось бы не столько помощью, сколько помехой.

Поблескивавший в лунном свете шаттл медленно спускался навстречу раскинувшемуся внизу черному пологу джунглей. Тремэйн снизился до высоты в шесть метров, Хонор с нескрываемым волнением следила за тем, как колышется внизу зеленый ковер. Даже при пониженной тяге листья срывались с ветвей и вихрем взлетали в воздух; если турбину забьет мусором, это плохо кончится для них всех.

К счастью, турбины продолжали гудеть равномерно, а Тремэйн осторожно вел шаттл вниз и вперед. Он уже нырнул под нависавшие с обеих сторон длинной прогалины кроны и, чуть отклонившись влево, скользил внутри темного древесного туннеля.

– Мне едва ли удастся забраться так же далеко и спрятаться так же надежно, как в пункте один, мэм, – обронил он сквозь сжатые зубы. Голос его по-прежнему звучал непринужденно, хотя лоб лоснился от пота, а лицо было напряжено. Пальцы чутко удерживали рычаги. – Лучшее, что я могу сделать, это проломиться прямиком сквозь поросль и проложить дорожку для Джерри.

– Да уж как получится, Скотти, – мягко ответила Хонор.

Посадка и впрямь осуществлялась в очень сложных условиях, но Тремэйну сам бог велел садиться первым: по своим природным данным он был лучшим пилотом, чем Меткалф, и ничем не уступал Хонор – причем в ту пору, когда она имела две руки и находилась в наилучшей форме. Заложив еще метров на двадцать лево по борту, он кивнул сам себе и попросил Хонор:

– Мэм, опоры, пожалуйста.

Потянуть рычаг не составляло труда и одной рукой. Плавно выдвинулись посадочные опоры, и Тремэйн с удивительной аккуратностью опустился на землю. Правда, неровная почва все же дала о себе знать: шаттл слегка накренился на правый борт, и на панели вспыхнул красный огонек, однако компьютер, контролировавший опоры, быстро выправил положение. Корабль выровнялся, тревожный сигнал погас, и Тремэйн, ежесекундно сверяясь с показаниями приборов, стал снижать мощность антиграва. Наконец он шумно вздохнул:

– Порядок, мэм, мы сели. Главстаршина, можете выключить реактор.

– Есть, сэр! – ответил Харкнесс.

Хонор, неловко изогнувшись, потрепала Тремэйна по плечу.

– Молодчина, Скотти! – искренне сказала она, и он улыбнулся.

В следующий миг Хонор уже приникла к боковой стенке фонаря, наблюдая за тем, как на дальнем конце прогалины сажает свой шаттл Джеральдина Меткалф. Со стороны этот изящный маневр казался не требовавшим усилий, но Хонор только что наблюдала, как непросто осуществить его на деле.

– Молодцы, ребята, – сказала она, когда и второй шаттл уравновесился на посадочных опорах. – А теперь устанавливаем сети, и как можно быстрее. Главный старшина О'Йоргенсон!

– Слушаю, мэм?

Главстаршина Тамара О'Йоргенсон, уроженка Сфинкса, служила на «Принце Адриане» техником систем жизнеобеспечения, но за время службы полностью прошла подготовку стрелка маломерных судов.

– Вы займете позицию в верхней башенке. Будете прикрывать нас, пока мы работаем снаружи.

– Есть, мэм!

– Ну что ж, все замечательно. – Хонор отстегнула ремни безопасности и встала. – За дело, ребята.

Глава 11

Они закончили установку сетей к самому рассвету, причем, хотя Хонор и старалась не подавать виду, качество маскировки ее беспокоило. Климат здесь был определенно суше, чем на месте предыдущей посадки, и растительность, соответственно, не отличалась буйством и пышностью. Укрыть шаттлы под сенью здешних, не столь высоких и раскидистых деревьев было не так-то просто, к тому же ползучей растительности, которая великолепно дополняла камуфляж, в окрестностях нашлось немного. Хонор знала что МакКеон встревожен ничуть не меньше: они уже подумывали наломать ветвей и нарезать папоротников для дополнительной маскировки, но этим можно было заняться только следующей ночью. Ну а до темноты оставалось лишь надеяться, что и наспех сооруженное укрытие не подведет.

– Если все получится, стоит поразмыслить об отправке одного шаттла назад, к Точке-один, – сказала она, сидя рядом с Алистером под крылом и глядя на восходящее солнце.

МакКеон покосился на нее, и она пожала плечами, зная, что он примет ее невысказанное извинение.

– Может, и так, – согласился Алистер спустя мгновение, – Пожалуй, мы могли бы использовать как средство связи узкий направленный луч одного из спутников. Если действовать осторожно, засечь его будет нелегко... хотя риск все равно сохраняется.

Кивнув в знак согласия, Харрингтон откинулась на спинку сиденья, которое Харкнесс и Эндрю Лафолле специально вынесли для нее из шаттла. Силы ее еще далеко не восстановились, и она чувствовала себя совершенно вымотанной.

– Не стоило тебе так напрягаться, – мягко укорил ее МакКеон, а Нимиц, прихрамывая, подошел к своему человеку, взобрался к ней на колени и свернулся клубочком у груди. Хонор обняла кота единственной рукой и устало закрыла глаза.

– Иначе нельзя, – сказала она. – Командиру положено воздействовать на подчиненных личным примером. Я прочла это в какой-то книжке еще на острове Саганами.

– Это точно! – с понимающим смешком отозвался старый друг. – Но тут случай особенный: ты, может, и не замечаешь, что у тебя одной руки не хватает, но нам со стороны виднее. Так что когда в следующий раз Фриц предложит сделать перерывчик, ты уж будь добра, сделай, как он говорит, черт возьми!

– Это что, приказ? – сонно спросила она, убаюканная любовным, успокаивающим урчанием Нимица.

– В общем-то да, – отозвался МакКеон, снова усмехнувшись. – В конце концов, мы теперь оба коммодоры. Ты мне сама сказала, хотя официального подтверждения от лордов Адмиралтейства я так и не дождался. У меня такое ощущение, что они потеряли мой адрес.

Хонор прыснула, и он с улыбкой добавил:

– Кроме того, мисс Coup de Vitesse, при нынешнем твоем состоянии я, наверное, сумею положить тебя на лопатки. Если, конечно, Эндрю не разорвет меня в клочья.

– Я изо всех сил постараюсь вас не поранить, сэр, – подал голос Лафолле, как всегда находившийся близ своего землевладельца.

– Ага, – сонно пробормотала Хонор, – Эндрю тебя остановит.

– Вы меня неверно поняли, мэм, – со смехом возразил Лафолле. – Я имел в виду, что постараюсь не поранить коммодора, пока буду помогать ему заставлять вас сделать перерывчик.

– Предатель! – промурлыкала Харрингтон, и на ее правой щеке появилась ямочка.

Так, с улыбкой, она и погрузилась в сон.

* * *

Местность оказалась не только более засушливой, но и более жаркой. Поселение, метко названное «Геенной», находилось практически на линии экватора, причем в самом центре материка, вдали от несущих прохладу и влагу океанских ветров. То, что Нимиц успел сбросить зимний мех до перелета, несколько облегчало дело, однако к полудню ему и Хонор пришлось укрыться от зноя на борту.

Хевы их, похоже, не засекли, так что ближе к вечеру МакКеон, Маршан и Меткалф организовали рабочие группы по усовершенствованию маскировки с помощью природной зелени. Тем временем Харкнесс, Барстоу и Тремэйн подключили все термальные конвекторы, и температура внутри шаттлов заметно снизилась. В результате часа за три-четыре до сумерек посвежевшая и отдохнувшая Хонор вновь переместилась под крыло шаттла. На сей раз компанию ей, кроме неизменного Лафолле, составили Карсон Клинкскейлс и Джаспер Мэйхью. Светлая кожа рыжеволосого Клинкскейлса оказалась слишком нежной для Адского солнцепека. На Точке-один он держался под плотным лиственным навесом и постоянно пользовался предохраняющими от ожогов препаратами из аварийной аптечки хевов – только поэтому ему до сих пор удавалось не обгореть. Зато теперь его физиономия сделалась багровой, как свекла, что, в сочетании с его габаритами, производило устрашающее впечатление. Вымахав до метра девяноста, он на добрых пару сантиметров возвышался даже над Хонор и, по грейсонским меркам, считался настоящим великаном.

В данный момент этот великан стоял скрестив руки, и физиономия его была столь же кислой, как у Эндрю Лафолле. Или у Джаспера Мэйхью. «Точно такая же, – невесело подумала Хонор, – будет у Алистера с Фрицем, когда они узнают. К счастью, высокий ранг имеет свои преимущества... к тому же, когда им станет известно, что я задумала, мы уйдем довольно далеко».

– Миледи, Карсон, Джаспер и я вполне в состоянии справиться своими силами, – спокойно произнес Эндрю. – Честно говоря, вы будете только мешать.

– Да ну? – Хонор склонила голову набок. – Неужели? Насколько мне помнится, присутствующий здесь Джаспер вырос в Остин-сити, где джунглями и не пахнет. Карсон, если не ошибаюсь, уроженец лена Маккензи: никогда не слышала, чтобы это место славилось дикими зарослями. Короче, я не знаю ни одного грейсонца, который знает, что такое лес. У вас не та планета, чтобы разгуливать под открытым небом. А я выросла в Медных Стенах. Конечно, джунглей нет и на Сфинксе, но уж лесов-то хватает. Есть и заросли, и лианы, и чащи, не говоря уж о здоровенных голодных хищниках, с которыми я училась обращаться чуть не с младенчества.

Лафолле заскрежетал зубами.

– Может, оно и так, миледи, – проворчал он, – но это дело не для вас. Вы слепы на один глаз и все еще не окрепли.

О недостающей руке телохранитель умолчал, но само отсутствие этого упоминания лишь подчеркнуло очевидное.

– Что до условий на Грейсоне, вы, конечно, правы, миледи, и я действительно не умел плавать, пока не поступил к вам на службу. Но телохранителей дворцовой службы безопасности учат действовать не только в городской среде, мы проходим такие же тренировки, как армейский спецназ: и в дикой местности, и в сложных ландшафтах. Правда, за последние несколько лет мне не выпадало случая тряхнуть стариной, но ведь это – как с ездой на велосипеде. Не разучишься.

– Эндрю, хватит спорить! – с улыбкой, но твердо заявила Хонор. – Я согласна с тобой насчет слабости и зрения, но мне нужно быть там. Если придется принимать решение, времени на обмен сообщениями может и не найтись.

Она не сказала майору, что считает себя не вправе подвергать риску других, если не рискует сама, но блеск в его серых глазах не оставлял сомнений: он все понял.

Несколько мгновений Лафолле угрюмо молчал, потом вздохнул и покачал головой.

– Ладно, миледи, сдаюсь. Пора бы мне усвоить, что спорить с вами бесполезно.

– Ну, если на выяснение такой простой истины требуется так много времени, то моей вины в этом нет, – с усмешкой сказала она, похлопав телохранителя по плечу. – С другой стороны, я где-то слышала, что грейсонцы бывают малость упрямы.

– Какое уж тут упрямство! – буркнул майор, и на сей раз прыснули Мэйхью с Клинкскейлсом. – Но раз уж вы решили идти, миледи, то давайте уберемся отсюда, пока известие о вашей затее не дошло до коммодора МакКеона или коммандера Монтойи. Уверен, вы и их переупрямите, но к тому времени, когда они выдохнутся, наступит полночь.

– Есть, сэр! – дурашливо отчеканила она.

Лафолле одарил ее сердитым взглядом, после чего нагнулся, поднял изготовленную Харкнессом по просьбе шкипера переноску для древесного кота и помог застегнуть лямки.

Нимиц не мог, как прежде, перемещаться, восседая на плече Хонор; для этого ему требовалось вернуться домой и побывать в руках хорошего хирурга, который восстановил бы подвижность покалеченной лапы. Но даже будь он здоров, Хонор все равно не могла носить его так, как привыкла, поскольку мундиров с наплечниками в ее распоряжении не осталось, а обычную одежду когти древесного кота мигом изорвали бы в клочья. Из-за собственного увечья она не могла носить любимца и на руках, поэтому Харкнесс и главстаршина Ашер соорудили для нее нечто вроде переносной стоячей колыбельки. Эту помесь рюкзака с корзинкой следовало носить на лямках, но не на спине, а на груди, так что Нимиц имел возможность, удобно устроившись, смотреть вперед.

– Мне все-таки хотелось бы уговорить вас остаться, миледи, – пробормотал Лафолле так тихо, что остальные двое не могли расслышать адресованных только Хонор слов. – Серьезно. Дело рискованное, а вы еще очень слабы. Сами ведь знаете.

– Знаю, – так же тихо ответила она. – А еще я знаю, что как старший офицер просто обязана быть с вами, когда вы встретите кого-то из заключенных «Геенны». Ответственность за принятие решений лежит на мне, и я должна принимать их, находясь на месте событий. Кроме того, для меня важно... почувствовать того, с кем мы вступим в контакт.

Лафолле явно собирался настаивать на своем, но последняя ее фраза, похоже, перевесила его сомнения. Далеко не все в отряде знали, что благодаря способностям Нимица Хонор воспринимает чужие эмоции. Лафолле же был свидетелем того, как эта способность по меньшей мере однажды спасла ей жизнь. Если кто-то и способен удостовериться в том, можно ли доверять встреченному на этой, проклятой Испытующим, планете человеку, то лишь леди Харрингтон. С помощью Нимица.

Телохранитель помог ей отрегулировать длину лямок, быстро, но тщательно проверил ее снаряжение и взял ружье наизготовку. Кроме мачете, Хонор, как и майор, захватила позаимствованные из арсенала хевов очки ночного видения. Висевшая на ее правом бедре кобура с импульсным пистолетом уравновешивалась флягой и футляром с биноклем. Вздохнув, Эндрю оглядел остальных двоих. Мэйхью, как и он сам, вооружился, в дополнение к пистолету, импульсным ружьем, а энсин Клинкскейлс прихватил легкий трехствольник. Майор хотел было возразить, но передумал. Конечно, нормальному человеку не пришло бы в голову тащиться в разведку с такой пушкой, однако здоровяк Карсон управлялся с ней запросто, а штука эта – штатное средство огневой поддержки пехоты – была весьма эффективной. Трехствольник позволял выпускать от сотни до двух или трех тысяч сверхскоростных дротиков калибром пять миллиметров в минуту. На спине Клинкскейлса был укреплен зарядный ранец весьма внушительной емкости.

– Все в порядке, – со вздохом признал гвардеец. – Идемте.

* * *

Хонор приложила все усилия к тому, чтобы скрыть от объявившего очередной привал Лафолле свое глубочайшее облегчение. Ей вовсе не хотелось замедлять продвижение маленького отряда, точно так же, как и давать телохранителю повод вежливо, но строго сказать: «А я ведь предупреждал». Увы, он действительно предупреждал – и в том, что касалось ее физического состояния, был совершенно прав. Со времени бегства оно значительно улучшилось, однако Хонор все еще оставалась бледной тенью леди Харрингтон, которой была до плена. Тот факт, что сила тяжести на Аиде составляла семьдесят пять процентов от сфинксианской, несколько облегчал положение, однако Хонор никогда не занималась самообманом. Привычка к регулярным упражнениям и почти сорок стандартных лет упорных занятий боевыми искусствами научили ее объективно оценивать состояние своего организма. Сейчас она села и привалилась к древесному стволу, стараясь дышать как можно медленней и глубже.

Лафолле быстро осмотрел окрестности места привала, причем двигался он с бесшумной грацией снежного барса. «Правда, – подумала Хонор с невеселой усмешкой, – сейчас когда мой пульс громыхает, как оркестр ударных инструментов, я не расслышала бы не только шаги разведчика, но и топот стада бизонов с Беовульфа».

Когда Эндрю, выскользнув из зарослей, присел рядом с ней на корточки, Хонор подняла голову и присмотрелась. Очки ночного видения скрывали выражение его лица, но благодаря Нимицу Харрингтон ясно читала эмоции своего телохранителя, а потому чувствовала себя, как нашкодившая девчонка под взглядом строгого учителя. Нимиц, которого тревоги Эндрю немало забавляли, ободряюще чирикнул из своей корзинки, но и это не помогло. Хонор ухитрилась выжать из себя половинку улыбки, вытерла пот со лба и только после этого позволила своей руке опуститься на подставленную голову Нимица.

– Эндрю, надеюсь, ты не слишком торжествуешь по поводу того, что справедливость восторжествовала? – тихонько спросила она.

Гвардеец издал смешок и покачал головой.

– Миледи, я давно уж отчаялся призвать вас к благоразумию.

– Не такая уж я плохая, – возразила она, и он рассмеялся громче.

– Вы ужасны, миледи, так плохи, что хуже некуда. Но это нормально: окажись вы другой, мы бы вообще не знали, что с вами делать. А так при всех естественных трудностях нам хотя бы понятно, чего ждать.

– Ну спасибо, – пробормотала Хонор.

Из темноты, примерно с того направления, где должны были находиться Клинкскейлс и Мэйхью, донесся приглушенный смех.

Хонор невольно подумала о том, что отряд беглецов – может быть, к счастью – достаточно мал для того, чтобы все его члены сошлись поближе на неформальной основе. Хотя ей удалось привыкнуть к роли землевладельца, внутренне она по-прежнему ощущала себя частью строго иерархически выстроенного флота, с которым была связана вся ее жизнь начиная с семнадцати лет. Она прекрасно понимала важность субординации и дисциплины, однако сейчас под ее началом оказалось подразделение, даже меньшее по численности, чем на ЛАК-113, внутрисистемном кораблике, которым она командовала двадцать восемь лет назад. Как опытный командир Харрингтон четко осознавала, что для сплочения столь компактной и действующей совершенно самостоятельно боевой группы дух товарищества значит ничуть не меньше, чем выучка и готовность исполнять приказы. Кроме того – и на данный момент это имело даже большее значение, – ей было в радость ощущать, что должность и звание не являются преградой между нею и людьми, которые, будучи подчиненными, остаются в то же время и ее друзьями.

– Как ты думаешь, далеко мы ушли? – спросила она спустя мгновение.

Лафолле поднял запястье и, присмотревшись к светившемуся в темноте наручному дисплею, ответил:

– Примерно на девятнадцать километров, миледи.

Кивнув, Хонор прислонилась затылком к древесному стволу и задумалась. Не приходилось удивляться, что она смертельно устала. Возможно, подлесок здесь был не так густ, как на месте первоначальной стоянки, но, продираясь сквозь него в темноте, она вымоталась до крайности.

С наступлением сумерек их продвижение замедлилось: несмотря на приборы ночного видения, то одному, то другому случалось запнуться о корягу или камень, угодить ногой в нору или запутаться в сетке лиан. Сама Хонор падала лишь дважды, однако отсутствие второй руки не позволяло нормально подстраховаться. В последний раз ей удалось лишь обхватить рукой переноску Нимица и развернуться в падении правым плечом вперед, чтобы упасть на бок и не придавить кота своим весом.

Возникший ниоткуда Джаспер Мэйхью помог ей встать и, хотя она ненавидела, когда с ней «нянчились», ей пришлось принять помощь. Несколько секунд Хонор стояла, опершись о плечо молодого офицера, и отстранилась лишь после того, как унялось головокружение.

Осторожно разминая плечо, она с облегчением вздохнула. Похоже, отделалась ссадинами и ушибами, от вывиха или растяжения связок удалось уберечься. Подняв голову, Хонор попыталась сориентироваться по светилам. Неба из-под дерева видно не было, но свет обеих лун Ада пробивался сквозь лиственную кровлю, пятная серебром стволы деревьев и травяной покров. «Должно быть, Шеол уже клонится к закату, – подумалось ей, – а Тартар закатится примерно через час. Таким образом, до рассвета осталось около трех часов, а до „Геенны“ – не менее четырех, а то и пяти километров». Набрав воздуху, Хонор рывком поднялась на ноги, а когда Лафолле вскинул на нее глаза, ухмыльнулась и потрепала гвардейца по плечу.

– Может быть, я и ослабла, Эндрю, но в развалину пока не превратилась.

– Ничего подобного, миледи, мне и в голову не приходило, – заверил ее майор. – Разве что иногда казалось, что вы порой бываете немного упрямы. Во вред себе.

Легко вскочив, он окинул ее внимательным взглядом, потом кивнул и, не проронив больше ни слова, двинулся путь.

* * *

– Стало быть, это и есть «Геенна», – пробормотала Хонор, лежа в компании троих грейсонцев на крутом склоне невысокого холма к востоку от поселения.

Подперев подбородок тыльной стороной ладони, она рассматривала лагерь. На вершине холма росло несколько высоких деревьев, позволявших надеяться на дополнительной защиту и хоть немного тени после восхода солнца, а в склон порос высокой, в рост человека, жесткой травой. Каждая травинка походила на клинок. Местность под склоном, где жались одно к другому лагерные строения, была расчищена от деревьев два-три года назад и уже зарастала: западную сторону ограды плотно оплели лианы. В целом поселение выглядело неухоженным, даже запущенным.

Впрочем, подумала Хонор, первое впечатление, пожалуй, ошибочно. На расстоянии пятнадцати метров вокруг ограды трава была выкошена или вытоптана, а вьюн на заборе мог появиться не случайно. Вплотную к изгороди обнаружились четыре хижины-самостройки, и им зеленая завеса на ограде сулила дополнительную тень.

Примерно в километре к северу от жилых строений выступала из травы керамобетонная посадочная площадка, рядом тянулись корпуса пакгаузов, а почти в самом центре огороженной территории на тонких, высоких опорах покоилась пластиковая цистерна с водой. Ветряная мельница с унылым, нескончаемым скрипом вращала колесо помпы, подававшей воду в резервуар. Для получения электричества ветряк не использовался.

С вершины холма, из травы, они разглядели и замеченные ранее огни. У поселения имелось четверо ворот, ориентированных точно по сторонам света. Сейчас они были заперты, но от каждого въезда начиналась прямая дорога, окаймленная рядами тусклых, подвешенных на трехметровых столбах фонарей. Самые яркие светильники обозначали перекресток.

– Как думаете, миледи, сколько их здесь? – тихо спросил Карсон Клинкскейлс.

Трудно было предположить, что кто-то в лагере, даже найдись там бодрствующий человек, мог услышать их с такого расстояния, но великан-энсин все равно говорил почти шепотом.

– Не знаю, – честно ответила она, задумчиво почесывая подбородок лежавшего рядом Нимица.

Лагерные хижины выглядели вместительными, в каждой из них, в зависимости от плотности наполнения, можно было поселить от пятнадцати до пятидесяти человек. «Возьмем среднюю цифру – человек тридцать, – решила Хонор. – В таком случае....»

– Думаю, наберется сотен шесть-семь, – высказала он предположение и, повернув голову, взглянула на лежавшего справа на животе Лафолле. – Эндрю, что скажешь?

– Я бы сказал то же самое, но по прежним подсчетам вроде бы выходило, что в каждом лагере должно содержаться тысячи по две.

– Для обычных поселений – верно, – отозвалась Хонор, – но этот лагерь особенный. Штрафной. В тех заключенные просто содержатся, а здесь отбывают дополнительное наказание.

– Ну что ж, миледи, нельзя не признать, что они разместили его в самом подходящем месте, – пробормотал Клинкскейлс и тут же резко шлепнул себя по шее, прихлопнув крылатую дрянь из местных кровососов, которых Сара Дюшен окрестила «адскитами». В отличие от москитов Старой Земли, эти похожие на них с виду насекомые летали только поодиночке. Что не могло не радовать – нападение роя кровососущих насекомых, каждое размером с ладонь, привело бы к самым тяжким последствиям. Впрочем, адскитам не помешало бы сообразить, что человеческая кровь не годится им в пищу и даже ядовита. Увы, безмозглые и кровожадные, они вновь и вновь алчно устремлялись навстречу собственной гибели.

– Думаю, я бы это место в два дня возненавидел, – добавил энсин.

Хонор хмыкнула. Испытания сделали Карсона Клинкскейлса совсем другим человеком: никто не узнал бы в нем прежнего робкого, неуклюжего юнца, то «ходячее недоразумение», каким он поступил к ней на службу в качестве адъютанта. Теперь это был крепкий, мужественный, уверенный в себе молодой офицер.

– Подозреваю, именно на это и рассчитывали хевы, – откликнулась она.

На сей раз Карсон рассмеялся. Вырвавшийся из его могучей груди смешок походил на раскат грома.

– С другой стороны, – продолжала Хонор, – у меня нет оснований обижаться на их действия. Ведь они существенно упростили мою задачу, любезно собрав в одном – таком славном и аккуратном – месте как раз тех людей, с которыми мне хотелось бы познакомиться.

Трое собеседников кивнули, а Нимиц в знак согласия чирикнул. Меморандум, извлеченный Скотти Тремэйном из файлов «Цепеша» позволял сделать вывод о том, что БГБ переводила в «Геенну» нарушителей дисциплины и смутьянов из всех прочих лагерей. Разумеется, речь шла не о бунтовщиках – тех просто расстреливали, – но сюда попадали люди, не слишком склонные мириться со своим положением. За первое нарушение в штрафной лагерь отправляли на один местный год (он был чуть короче стандартного земного), при повторной провинности срок увеличивался, а некоторые из обитателей пребывали здесь постоянно. Харрингтон подозревала, что «Геенна» нужна в первую очередь как средство устрашения. Все знали, что пребывание здесь не намного лучше смертной казни, и перспектива угодить сюда заставляла всех потенциальных бунтарей основательно задуматься: а стоит ли проявлять свои склонности. Бюро госбезопасности позаботилось о том, чтобы все знали: даже обитателей Ада можно сделать еще более несчастными, причем не только временно, но и навечно.

«Вот только, – подумала Хонор, и ее уцелевший глаз зажегся в полумраке опасным огнем, – создатели штрафного лагеря не подумали, что подпилили ветку, на которой сидят». Никому не приходила в голову, что горстка беглецов с уничтоженного корабля будет искать здесь союзников, намереваясь устроить в Аду самый настоящий ад. И уж конечно, никто не предполагал, что в распоряжении этих беглецов окажется пара десантных шаттлов с полным запасом вооружения. Иными словами, если в «Геенне» отыщется пять-шесть сотен людей, готовых оправдать репутацию непокорных смутьянов, у коммодора Харрингтон найдется, чем вооружить их всех до единого. Правда, она не знала, согласятся ли заключенные на бунт, однако выяснить это можно было только одним способом.

– Давайте вернемся под деревья, – тихо сказала она, – и соорудим что-нибудь вроде навеса: скоро взойдет солнце, а мне вовсе не хочется поджариться или прокоптиться. Только постарайтесь, чтобы наше укрытие не бросалось в глаза.

– Слушаюсь, миледи!

Кивнув, Лафолле подал знак Мэйхью и Клинкскейлсу, и офицеры исчезли со склона. Сам телохранитель остался рядом с Хонор, разглядывавшей лагерь в электронный бинокль. Некоторое время он молчал, а потом, вопросительно подняв бровь, осведомился:

– Миледи, вы уже придумали, как установить контакт?

Хонор покачала головой.

– Нет, но время пока терпит. Лучше понаблюдать, присмотреться к ним повнимательней. Было бы неплохо перехватить одного-двоих за пределами лагеря и потолковать по душам. Прежде чем совать туда нос, надо разобраться в обстановке.

– Логично, – ответил, поразмыслив, телохранитель. – Мы с Джаспером и Карсоном займемся наблюдением и всем прочим.

– Но я тоже могу... – начала было Хонор.

Лафолле решительно замотал головой.

– Нет, – тихо, но твердо сказал он. – Настояв на том, чтобы отправиться сюда, миледи, вы, наверное, были правы, но с текущими задачами мы справимся и без вас. А вам лучше как следует отдохнуть, чтобы быть в форме к тому времени, когда появится возможность потолковать с кем-нибудь из здешних. Да и Нимица не стоит таскать по солнцепеку.

– Это запрещенный прием, – буркнула Хонор, и майор оскалил зубы в улыбке.

– Зато эффективный, – сказал он и, ткнув пальцем в направлении деревьев, добавил: – Вы не оставили мне особого выбора, приходиться прибегать к тем средствам, какие удается наскрести. Так что, миледи, шагом марш в укрытие.

Глава 12

– Похоже, Эндрю, эти двое нам подойдут, – спокойно сказала Хонор на утро второго дня наблюдений за «Геенной», лежа в развилке ветвей в четырех метрах над землей и всматриваясь в бинокль.

Телохранитель был отнюдь не в восторге оттого, что его землевладелец расположилась на такой высоте, ни за что не держась (единственная рука была занята биноклем), однако Хонор оставила его мнение по данному вопросу без внимания. Она лишь позволила ему помочь ей вскарабкаться наверх и следить за ее безопасностью. Впрочем, гвардеец не мог не признать, что свалиться отсюда трудно. Здешние деревья сильно отличались от похожих на пальмы великанов, росших у места их первой высадки. У тех были гладкие стволы, лишенные ветвей почти до самой макушки, а у этих – шершавая, плотная кора и могучая крона в виде перевернутого конуса. Чем выше, тем шире раскидывались ветви, но становились при этом все тоньше. Нижние были самыми толстыми, а поскольку Хонор взобралась не так уж высоко, ветка, служившая ей ложем, была вдвое, если не втрое толще ее тела и скорее могла назваться не веткой, а полкой.

Правда, Лафолле все равно тревожился.

Стиснув зубы, он бросил взгляд наверх, на Нимица. Кот находился двумя метрами выше, он висел на стволе, вцепившись в шершавую кору когтями здоровых лап. Лафолле испытывал определенное извращенное удовольствие при виде того, как землевладелец тревожится за шестилапого. Нимиц попытался взобраться, на дерево впервые после прибытия на планету и, Эндрю не мог не признать, справился с этой задачей более ловко, чем следовало ожидать, глядя, как он ковыляет по земле. Конечно, ему было далеко до прежней грациозной текучести движений, он испытывал сильную боль, но жалости к себе у Нимица не было. Кот, несмотря на ограниченные возможности, снова чувствовал себя при деле; заметив взгляд Лафолле, он отсалютовал гвардейцу веселым чириканьем и взмахом пушистого хвоста.

Гвардеец отвел взгляд от кота, прикрыл глаза ладонью и принялся рассматривать двух людей, находившихся под прицелом бинокля его землевладельца. Многих деталей было не разобрать, но даже отсюда было ясно: это та самая пара, которую они видели вчера.

Мужчина был низеньким, лысым, как яйцо, а кожу имел столь черную, что она казалась чуть ли не пурпурной, и ее цвет подчеркивали яркие, почти вызывающие тона одежды. Женщина, возвышавшаяся над спутником не меньше чем на пятнадцать сантиметров, одевалась в тускло-серое, но отрастила свисавшую до пояса золотистую косу. Более разномастную пару было трудно себе представить. Да и понять, с какой целью они гуляют по расчищенному периметру лагеря, никак не получалось.

Создавалось впечатление, будто они что-то высматривают среди травы и деревьев, но особой настойчивости или спешки заключенные не проявляли. Шли они медленно, останавливались часто и подолгу стояли на месте. Эндрю начинался склоняться к мысли, что после долгого пребывания в Аду они просто слегка не в себе.

– Вы уверены, что с ними есть смысл разговаривать, миледи? – спросил Эндрю, безуспешно пытаясь скрыть звучавшее в его голосе сомнение.

– Думаю, да, – спокойно отозвалась Хонор.

– Но они выглядят... несколько...

Лафолле умолк, не найдя точного слова, и Хонор прыснула со смеху.

– Чокнутыми? – поддразнивая, предложила она свой вариант.

Он кисло улыбнулся.

– В общем, да, миледи, – признал он, помолчав. – Вы только посмотрите на них: чем они занимаются? Кого ищут? Ладно бы они знали о нашем присутствии и искали встречи – но в таком случае это самые бестолковые разведчики, каких только можно представить. Но ведь они ничего не знают! Бродят себе, под оком Испытующего, таращатся на деревья...

Он покачал головой.

– Возможно, ты и прав, Эндрю. Долгое пребывание в Аду может свести с ума кого угодно, но я сомневаюсь, что в данном случае дело зашло так далеко. Я выбрала их по совершенно иной причине. Взгляни: все остальные, кого мы видим, держатся группами человек по пять, причем каждая группа явно выполняет какую-то конкретную задачу.

Чтобы убедиться в ее правоте, Лафолле не требовалось бинокля. Две группы, человек по десять-пятнадцать, приносили из леса охапки лиан, папоротников и ветвей, а еще пятеро, вооруженные длинными тонкими копьями, их охраняли. Еще одна группа с помощью неуклюжих деревянных серпов выкашивала траву по периметру, причем тоже под охраной копейщиков. Практически все находились на виду друг у друга, и лишь эта пара, похоже, была предоставлена сама себе.

– За этой парочкой никто не следит, и она вдобавок направляется в нашу сторону. Полагаю, вы с Джаспером могли бы незаметно перехватить их вон там, – она указала на ближние густые заросли, – и пригласить сюда, ко мне на беседу.

– Пригласить! – фыркнул Лафолле. – Ну что ж, миледи, дело ваше. Пригласить так пригласить.

* * *

Хонор сидела на толстом узловатом корне, прислонясь спиной к древесному стволу и держа на коленях Нимица. Двоих пленных в сопровождении грейсонцев она увидела издалека. С такого расстояния она не могла отчетливо улавливать их эмоции, но настороженность и неуверенность были заметны по самой манере держаться. Оба жались друг к другу, беспрестанно озираясь, мужчина вдобавок обнимал женщину за плечи, словно желая защитить. При их разнице в росте это могло показаться забавным, если бы не искренняя ярость буквально исходившая от них.

Джаспер Мэйхью шел следом, держа ружье наизготовку но не нацеленным на пленных. Замыкал шествие Лафолле не преминувший, как отметила Хонор, отобрать у пленников копья. Он нес их в одной руке, держа ружье в другой. Длинные листовидные наконечники копий были вырезаны из какого-то белого камня. Заметив на поясах пленных пустые ножны, Хонор вновь перевела взгляд на гвардейца и увидела, что за пояс у него заткнуты два кинжала из того же белого материала.

При их приближении Нимиц беспокойно заворочался на ее коленях, и она, мысленно потянувшись к нему, вздрогнула, словно от удара. Ей никогда не доводилось сталкиваться с такой волной страха, совмещенной с еще более мощной волной ненависти. Буря эмоций была столь сильна, что казалось, любой из них может сорваться и броситься в самоубийственную атаку на Мэйхью. Однако сдерживал их не только страх. Сквозь пелену ярости Хонор улавливала искорку растерянности... Или даже любопытства.

Поднявшись на вершину, они замерли, завидев Хонор с сидевшим у нее на коленях Нимицем. Спустя мгновение они опомнились и зашагали прямо к незнакомке.

Взяв Нимица на руку, она выпрямилась и ощутила пробившееся сквозь страх и ненависть откровенное изумление.

Повисла тишина. Потом женщина тряхнула головой и спросила:

– Эй, кто вы такие?

Стандартный английский стал межзвездным языком человечества с самых первых дней Расселения. Являясь международным языком Старой Земли, он сделался средством межзвездного общения почти автоматически, хотя многие миры и звездные государства использовали у себя на планетах языки земных наций, сыгравших решающую роль в их формировании. В Андерманской империи говорили по-немецки, на Сан-Мартине – по-испански, на Новом Дижоне – по-французски. На Ки-Рин и Нагасаки, соответственно, по-китайски и по-японски, в Иудейской лиге – на иврите. Однако все межзвездные средства массовой информации использовали исключительно английский, что способствовало сохранению его относительного единообразия. И все-таки Хонор пришлось сосредоточиться, чтобы разобрать мягкую скороговорку собеседницы. Ничего подобного ей прежде слышать не доводилось, она даже не смогла понять, какой язык лежит в основе родного языка этой женщины. Но времени на удовлетворение пустого любопытства не было, поэтому она встала навытяжку и представилась.

– Коммодор Харрингтон, Королевский флот Мантикоры.

– Королевский флот Мантикоры?

И в голосе, и в чувствах женщины звучали гнев и презрение, а взгляд ее был устремлен на черные брюки Хонор. Форменные брюки БГБ.

– Именно так, – спокойно ответила Хонор. – Я понимаю, о чем вы думаете, но одежда для женщины не главное. Бывают обстоятельства, когда порядочной женщине приходится ходить в том, что... как бы это... удалось позаимствовать.

Несколько мгновений пленница в суровом молчании сверлила незнакомку взглядом, потом ее брови поползли на лоб.

– Постойте! Вы сказали «Харрингтон»? Хонор Харрингтон?

Пришел ее черед удивляться.

– До сих пор меня звали именно так, – осторожно ответила она, бросив вопросительный взгляд на грейсонца.

Тот лишь покачал головой.

– Боже мой! – воскликнула женщина, повернувшись к своему спутнику.

Тот в ответ молча развел руками.

– Могу я спросить, откуда вы обо мне знаете? – сила Хонор.

– Как раз перед тем, как «черноногие» сослали меня в «Геенну», в мой прошлый лагерь доставили пару дюжин пленных манти, и они много рассказывали нам о Харрингтон – если вы и впрямь та самая Харрингтон. Говорили, будто еще до начала войны вы ухитрились подбить линейный крейсер хевов на тяжелом, а потом задали им перцу в какой-то дыре под названием Ханкок. А еще, – взгляд ее переместился к Нимицу, – толковали, будто вы всегда держите при себе какого-то чудного домашнего зверька. Это все про вас?

– Ну, – рассмеялась Хонор, – все обо мне, хотя, конечно, не без преувеличений. Сражением у Ханкока командовал адмирал Сарнов, я служила при нем флаг-капитаном. В деле с линейным крейсером мне здорово помогли, а Нимиц – уж точно не домашнее животное. Но так или иначе – да. Думаю, я та, кого вы имеете в виду.

– Проклятье! – сказала женщина с холодным ожесточением. – Значит, эти ублюдки зацапали и вас.

– И да, и нет, – ответила Хонор. – Как вы, возможно, заметили, мы оснащены несколько лучше, чем вы.

Лафолле подошел к ней, и Хонор, передав ему Нимица, взяла копье, осмотрела и демонстративно похлопала по кобуре своего пистолета.

Реакция женщины оказалась совершенно неожиданной.

– Боже, неужто вы его сбили! ? – в ужасе вскричала она.

– Кого сбили? – не поняла Хонор.

– Шаттл, который доставляет продовольствие, – хриплым от страха голосом пояснила женщина.

– Нет, никаких продовольственных шаттлов мы не сбивали.

– Ага! А ваши пушки висели в лесу на ветках!

– Нет, – спокойно ответила Хонор, – пушки мы забрали у хевов. Как и многое другое. Но мы разжились всем этим добром еще до входа в атмосферу планеты.

Пленные вытаращились на нее, как на сумасшедшую, и живая сторона ее рта искривилась в мрачной усмешке.

– Может быть, кто-нибудь из вас видел вот там, – она указала направление примерно, поскольку небо было не видно за кронами, – огромную вспышку? Примерно пять стандартных месяцев назад?

– Да, – медленно ответила блондинка, и глаза ее сузились. – Что-то такое было. Что же?

– Это как раз мы прилетели, – пояснила Хонор. Через Нимица мгновенно накатило острое недовольство Эндрю: телохранитель не хотел, чтобы она с ходу выкладывала все секреты. Однако Хонор лишь улыбнулась, коснувшись его плеча. Если она решит, что эти двое не заслуживают доверия, то они отправятся к шаттлам вместе со всей компанией – если понадобится, то под дулом пульсера, – но прямо сейчас ей было необходимо убедить их в своей искренности. Ибо в противном случае они никогда не доверятся ей, а она – соответственно – не сможет доверять им.

– Вы? – недоверчиво сдвинув брови, спросила женщина, и Хонор кивнула.

– Мы. Мы попали в плен к хевам в системе Адлера. Нас передали в ведение БГБ и отправили сюда. Вообще-то, по прибытии на место меня собирались вздернуть, но у некоторых моих людей возникли более интересные... идеи.

– Вот как?

– Да. Один из моих старшин здорово разбирается в компьютерах. Он нашел доступ к корабельной сети и обрушил систему целиком, а когда на борту поднялась сумятица, моим друзьям удалось выдернуть меня из одиночного заключения, – (при мысли о том, чего это стоило, сердце ее сжалось), – они захватили причальный отсек, угнали пару шаттлов, а корабль взорвали вскоре после отлета.

– Взорвали корабль? – В голосе женщины слышалось явное недоверие. – Вот так взяли и взорвали? Каким, хотелось бы знать, способом?

– Мы продемонстрировали хевам, что происходит, если запустить импеллер бота прямо в шлюпочном отсеке.

Несколько мгновений собеседница ошарашено молчала, потом содрогнулась, словно от удара в живот.

– Господи! – прошептана она. – Но это значит...

– Да, – закончила за нее Хонор. – Погибли все до единого. Поэтому о нашем бегстве и спасении ни одна сволочь даже не подозревает. И поэтому, как я уже сказала, мы экипированы несколько лучше, чем можете позволить себе вы.

– Но откуда вы знаете...

Мужчина в первый раз подал голос, и его говор оказался еще невнятнее, чем у женщины. Хонор напрягла слух.

– Откуда вы знаете, что они о вас ничего не знают? – повторил он, стараясь четче выговаривать каждое слово.

– Скажем так, мы проверяем их почту, – ответила Хонор.

– Но это значит... – Женщина заморгала и обернулась к своему спутнику. – Анри, у них есть бот! Боже правый, у них есть бот!

– Но...

Анри осекся. Мужчина и женщина уставились друг на друга с совершенно ошалелым видом. Потом они снова повернулись к Хонор, и она ощутила, как их недоверие и страх сменяются ликованием.

– У вас правда есть бот, да? – спросила женщина. – Бот... Господи, на нем же должно быть компьютерное оснащение!

– Что-то в этом роде, – ответила Хонор, глядя на собеседницу с уважением и удивлением.

Убраться с корабля они могли и в спасательных шлюпках, но упоминание о перехвате коммуникаций тут же позволило собеседнице свести все воедино и сделать правильный вывод. Слишком быстро, как показалось Хонор – возможно, из-за странного акцента, заставлявшего заподозрить в собеседнице уроженку отсталой планеты, где в школах даже не учат правильному английскому.

– Но зачем вам... – почти рассеянно, как бы размышляя вслух, произнесла блондинка и тут же сообразила: – Ну конечно. Конечно, вам нужны люди. Вы подыскиваете союзников и рассчитываете найти их здесь, в «Геенне». Так?

– Примерно так, – признала Хонор, стараясь не выдать своего удивления сообразительностью собеседницы. Она не знала, долго ли пробыла эта женщина в плену, но заточение никак не сказалось на ее умственных способностях.

В следующий миг женщина устремилась вперед. Эндрю дернулся было наперехват, однако его вмешательства не потребовалось. Пленница пылко протянула руку, и Хонор, пожав ее, ощутила поток почти маниакального восторга.

– Рада знакомству с вами, коммодор Харрингтон! Меня зовут Бенсон, Гарриет Бенсон, а это, – она указала на своего лысого спутника, – Анри Десуи. В прошлой жизни я была капитаном флота системы Пегаса, а Анри – лейтенантом Гастонской морской пехоты. Я торчу на этой дерьмовой планете уже шестьдесят пять чертовых стандартных лет, и за все это поганое время ни разу не была так рада новому знакомству!

Глава 13

– Ну вот, в общем, и все, – сказала Бенсон пятнадцать минут спустя.

К этому времени все уже перезнакомились, и двое заключенных сидели, скрестив ноги, под деревом вместе с Хонор. Лафолле, все так же настороженно, маячил за плечом землевладельца, Мэйхью с Клинкскейлсом несли караул.

– Я была молоденькой дурочкой: сразу после оккупации меня угораздило вступить в группу сопротивления, и Внутренняя безопасность в два счета запихала всю нашу группу сюда. – Бенсон скривилась. – Знай я, что никто не сможет противостоять их чертову флоту целые полвека, так, наверное, предпочла бы сидеть тихонько и не высовываться.

Хонор кивнула. Координаты системы Пегаса она представляла себе смутно, но догадывалась, что это совсем рядом с системой Хевена... а значит, Пегас стал одной из первых жертв экспансии Народной Республики. Ну а характер Гарриет Бенсон заставлял Хонор думать, что капитан попыталась бы оказать сопротивление хевам, даже зная, что ее ждет.

– А вы, лейтенант? – Хонор взглянула на Десуи.

– Анри угодил сюда десятью годами позже меня, – ответила за него Гарриет.

Хонор несколько удивилась, но Десуи воспринял вмешательство женщины как должное и лишь кивнул в знак подтверждения. Возможно, он стеснялся говорить сам из-за акцента, гораздо более сильного, чем у Бенсон.

– Откуда?

– С Тулона, в системе Гастона, – ответила Гарриет. – Когда хевы обрушились на Тулон, Гастонский флот сумел задать им более основательную трепку, чем мы на Пегасе. Правда, – она скривилась, – у них было время подготовиться. А первым предупреждением которое получили мы было появление передовой оперативной группы этих ублюдков. Анри служил в морской пехоте на одном из их кораблей....

– На «Даге», – вставил Десуи.

– Да, на «Даге», – кивнула Бенсон. – Так вот, когда правительство системы капитулировало, капитан «Даги» отказался подчиниться приказу о прекращении огня и на свой страх и риск занялся каперством. Более года он перехватывал транспорты хевов, но в конце концов его загнали в угол. Корабль превратился в груду обломков, всех старших офицеров расстреляли за «пиратство», а младших отправили на Ад, где они уже никого не могли побеспокоить. Когда это было, Анри, лет десять назад? Тогда мы и познакомились.

– Около того, – кивнул Десуи. – Меня перевели в твой лагерь, чтобы отделить от моих подчиненных.

– Ну, а в «Геенну»-то вы как попали? – осведомилась Хонор.

– О, я всегда была завзятой смутьянкой, коммодор, – ответила Бенсон с горькой усмешкой. – А вот Анри пострадал из-за меня.

– Прекрати! – решительно возразил Десуи. – Твоей вины в этом нет, дорогая. Я принял решение сам. Как и все мы.

– А подтолкнула вас к этому я, – настаивала Бенсон. Спустя мгновение она вздохнула. – Впрочем, и мой Анри по-своему прав. Он у меня упрямец.

– Можно подумать, ты не такая! – фыркнул Десуи.

– Ну уж, не тебе чета! – заключила со смехом Бенсон и снова обернулась к Хонор. – Так вам хотелось узнать, как мы сюда попали? Ответ прост – безобразен и прост. Видите ли, ни безопасники Законодателей, ни нынешние «черноногие» совершенно не беспокоились насчет такой мелочи, как Денебские соглашения. Мы для них не пленные – мы собственность. С любым из нас можно вытворять что угодно, начальство и глазом не моргнет. Так что, если ты недурна собой и какой-нибудь «черноногий» положил на тебя глаз...

Она умолкла, и лицо Хонор окаменело.

– Короче говоря, – продолжила Гарриет, – в том лагере, куда я попала сначала, я оказалась старшим офицером и стала кем-то вроде старосты. А помогали мне близнецы, брат и сестра. Они были не военнопленными, а политзаключенными, кажется с самого Хевена. Сами на сей счет помалкивали, видимо понимали, что и в Аду есть чего бояться. Оба они были хороши собой, тем более что прошли пролонг второго поколения.

Гарриет рассеянно провела рукой по своей светлой косе: на таком близком расстоянии Хонор видела вплетенные в золото седые пряди, да и загорелое лицо Бенсон выдавало больший возраст, чем могло показаться на первый взгляд. Видимо, она, как и Хэмиш Александер, была пролонгом первого поколения.

«С чего это я в такое время вспомнила о нем?» – мимолетно удивилась Хонор и вернула свое внимание собеседнице.

– Короче говоря, лет шесть – так, Анри? – Десуи кивнул, и Гарриет продолжила: – Лет шесть назад один из этих «черноногих» ублюдков положил глаз на сестру. Он был бортинженером на шаттле, доставляющем продовольствие... ну и когда собрался лететь на Стикс, велел ей залезать в этот чертов шаттл.

Хонор чуть изменила позу, брови ее дернулись, и Бенсон, умолкнув, подняла на нее вопросительный взгляд.

– Я не хотела вас прерывать, – сказала Хонор, – просто... Просто мне казалось, что пленных на Стикс не допускают.

– Пленных не допускают, а рабов – сколько угодно! – резко ответила Бенсон. – Да и вообще, эти ублюдки считают, что им все позволено. Считают – и делают все, что им вздумается. Почему бы им не заставить рабов выполнять за них на Стиксе всю грязную работу... да еще и ублажать их в постели?

– Понимаю, – холодно произнесла Хонор.

– Надеюсь, – отозвалась Бенсон, с горечью скривив губы. – В общем, этот сукин сын велел Эми забираться в свой долбанный шаттл, и она впала в панику. Со Стикса еще никто не возвращался. Она бросилась бежать, тот сукин сын погнался за ней, а Адам набросился на него с кулаками. Наверное это было глупо, но он любил сестру. Ему даже удалось сбить хева с ног, но тут из шаттла выбрался пилот и разнес беднягу в клочья из пульсера.

Она снова умолкла.

– Я хотела перебить всю эту сволочь, – проговорила она через некоторое время. – Вытряхнуть их из их поганого шаттла и разорвать на куски голыми руками. Мы могли это сделать, коммодор. На этой поганой планете такое случалось, даже дважды. Но у хевов на сей счет хитрая политика. Вот почему я испугалась, подумав, что вы захватили один из транспортников: в лагерь, где было совершено нападение на шаттл, другой уже не прилетит. Точка. Этот лагерь просто списывают со счетов... А без поставок продовольствия...

Она умолкла и пожала плечами.

– Мы знали это, а потому не тронули шаттл. Но я просто не могла позволить им заполучить Эми, особенно после того, как за нее погиб Адам. Поэтому, когда «черноногий» снова погнался за ней, я задержала его.

– Задержала?

Десуи хрипло рассмеялся.

– Она просто встала у этих подонков на пути, – с яростной гордостью пояснил он. – Встала – и ни с места. Они могли пристрелить ее, но она не шелохнулась.

– А Анри встал рядом, – продолжила Бенсон, – потом к нему присоединились двое, за ними последовала дюжина, и наконец нас собралось сотни две-три. Нас били прикладами, но никто из нас не поднял на врага руку. Мы просто стояли плотной стеной и не пропускали их. В конце концов они плюнули и ушли.

Она снова замолчала, вспоминая момент, когда за ее спиной сплотились сотни людей, и гордость в ее чувствах мешалась с горечью.

– Но они поквитались с нами, прервав поставки продовольствия, – продолжила она с глубоким вздохом. – Вы заметили, какой у нас с Анри выговор?

– Ну, в общем, да, – смущенно ответила Хонор. Бенсон невесело рассмеялась.

– Это не природный акцент, а дефект речи. Вы здесь недавно и, наверное, не знаете, что на самом деле здесь есть одно растение, которое, с известными допущениями, можно признать съедобным. Мы называем его «псевдокартофелем»... Каков этот картофель на вкус, вам лучше не знать, да и нам хотелось бы забыть. Но так или иначе, наша пищеварительная система в состоянии частично его усваивать. Какое-то время на этом овоще можно продержаться, но он, к сожалению, содержит токсин, который аккумулируется в мозгу и поражает речевые центры. Докторов у нас не было, и о долгосрочных последствиях этой «диеты» мы не знали, но когда поставки прервались, нам оставалось жрать либо псевдокартофель... либо друг друга. А к такому мы еще не были готовы.

– В двух других лагерях, которые Tiges-Noires [5] бросили умирать от голода, дошло и до такого, – тихонько сказал Анри, и Бенсон кивнула.

– Да, это правда. Хевы сами позаботились, чтобы мы обо всем узнали, их психологи записывали все, а потом продемонстрировали нам. Для наглядности урока.

– Боже Всемилостивый! – прошептал стоявший позади Лафолле.

Желудок Хонор сжался в комок. Однако она укротила подступившую тошноту и лишь выжидающе смотрела на Бенсон.

– Мы продержались, – продолжила наконец та. – Каждый месяц над нами зависал шаттл, и все мы прекрасно знали: стоит выдать им Эми, и поставки возобновятся. Не скрою, такие предложения звучали, но большинство не желало уступать шантажу. Более того, мы не позволили ей сдаться самой, поскольку прекрасно понимали, что ждет ее на Стиксе.

Она снова умолкла, погрузившись в холодный яд старых воспоминаний.

– Наверное, мы все были малость не в себе, – сказала она. – Про себя-то я точно знаю. Трудно представить, чтобы две тысячи человек морили себя голодом – или травили проклятущим псевдокартофелем – ради одной-единственной женщины. Но мы пошли на это... наверное, из принципа. Мы просто не могли пойти на предательство и продолжать считать себя людьми. Но положение было безвыходным, и выход нашла сама бедняжка Эми. Когда чертов шаттл снова завис над нами, она, обманув всех нас, выскочила на посадочную площадку, так чтобы ее было хорошо видно, а как только шаттл приземлился... – Голос Бенсон упал. – Она выхватила кинжал, – Гарриет указала подбородком на белые клинки, все еще заткнутые за пояс Лафолле, – и полоснула себя по горлу у всех на глазах.

Эндрю резко вздохнул, и Хонор накрыла хлынувшая от него волна ярости и потрясения. Лафолле был грейсонцем, на его планете женщин (порой даже против их желания) с яростным фанатизмом оберегали уже тысячу лет. Неудивительно, что рассказ Бенсон поразил его, как удар молота.

– Они улетели, – безжизненным голосом продолжила женщина. – Просто поднялись и улетели, бросив ее там, словно падаль. И не прилетали еще месяц, заставив нас думать, будто она умерла зря. Одиннадцать из нас умерли как раз в этот, последний месяц, перед тем как они возобновили поставки. А еще пятнадцать покончили с собой, потому что не верили, что эти проклятые поставки возобновятся. Вот чего добились эти кровожадные ублюдки!

– Doucement, ma petit [6], – нежно произнес Анри и крепко сжал ее руку.

Бенсон закусила губу, сердито пожала плечами.

– Короче говоря, леди Хонор, по этой причине мы с Анри и оказались здесь. Как зачинщики мы, в назидание прочим, получили пожизненный срок с отбыванием в «Геенне».

– Понимаю, – тихо сказала Хонор.

– Полагаю, коммодор, вы действительно понимаете.

Несколько мгновений две женщины пристально смотрели друг на друга, затем Хонор решила несколько снизить накал разговора.

– Как вы понимаете, у меня к вам много вопросов, – сказала Хонор, стараясь, чтобы ее голос, насколько позволяли наполовину парализованные мышцы, звучал естественно.

«Не много ли нас тут собралось, покалеченных и обиженных? – с мрачным юмором спросила она себя. – Бенсон и Десуи с их псевдокартофелем, я со своими пережженными нервами... Боже, неудивительно, что мы так легко сговорились!» Нимиц, с любопытством следивший за ее умозаключениями, расчирикался от смеха, и она встряхнулась.

– Как я уже сказала, – продолжила она уже спокойнее, – вопросов у меня множество, но на один я хотела бы получить ответ прямо сейчас.

– Слушаю, – сказала Бенсон.

– Чем вы с лейтенантом Десуи занимались, когда мои люди, хм, пригласили вас побеседовать со мной.

– Занимались? – не поняла Бенсон.

– Да. Нам понятно, что делали люди там, – Хонор махнула рукой в направлении лагеря, – но вы с лейтенантом, признаюсь, поставили нас в тупик.

– А, это! – Выражение лица Бенсон прояснилось, и она не без смущения, улыбнулась. – Мы... ну, скажем, наблюдали за птицами.

– За птицами? – изумилась Хонор, и Бенсон пожала плечами.

– Конечно, это не птицы, настоящих птиц здесь нет Но они похожи на птиц, и такие забавные. – Она снова пожала плечами. – Это наше общее с Анри хобби. Вчера и сегодня у нас с ним выходной, вот мы и решили присмотреть ту парочку, которая рыскала в меч-траве всю последнюю неделю. Вы ведь знаете, да, что вся фауна Ада трисексуальна? – Глаза женщины зажглись неподдельным интересом. – Вообще-то у них четыре пола, но четвертый, насколько нам удалось выяснить, репродуктивной функции не выполняет. Его роль сводится к выхаживанию потомства и добыче пищи. Ну, а сочетание появляющихся на свет полов, видимо, регулируется неким биологическим механизмом, который...

Она осеклась и залилась румянцем. На суровом загорелом лице капитана смущение выглядело потрясающе. Десуи восторженно рассмеялся.

– Видите, леди Хонор, – сказал он, – некоторые люди ухитряются даже в Аду обзавестись хобби.

– Вижу, – отозвалась Хонор со своей полуулыбкой и, снова откинувшись на ствол дерева, задумалась.

Нимиц урчал, прижавшись подбородком к ее колену. Он все время следил за эмоциями заключенных, но теперь, когда они успокоились, кот тоже позволил себе расслабиться.

Хонор поняла, что ему комфортно с этими людьми. По правде говоря, она тоже неплохо чувствовала себя в их обществе. Она улавливала смягчившуюся сейчас, но затаившуюся в душе Бенсон ярость берсерка, однако понимала, что капитан научилась держать свои чувства под железным контролем. В противном случае за долгие годы пребывания в этом кошмарном месте она просто лишилась бы рассудка.

И главное, благодаря Нимицу Хонор знала, что каждое услышанное ею слово было правдой. Более того, она ощущала их сдерживаемое желание обрушить на нее поток вопросов и мрачную, жгучую надежду на то, что ее появление в их жизни что-то... означает. Они не знали – пока не знали, – что именно, но страстно надеялись, что у них появился шанс, пусть призрачный, посчитаться с тюремщиками. И Хонор после рассказа Бенсон прекрасно их понимала.

– А здесь, в «Геенне», вы тоже старший офицер? – спросила Хонор у Бенсон.

– Нет, – ответила та.

Хонор мысленно пожала плечами. Ну конечно, всегда надеешься на лучшее, но заполучить с первого раза старшего из командиров лагеря было бы слишком большой удачей.

– В каком-то смысле я тоже старший офицер, – сказала, поразмыслив, Бенсон. – Я была во втором потоке отправленных в Ад и, с этой точки зрения, «старше» чуть ли не всех на этой проклятой планете. Но старшим пожизненником здесь, в «Геенне», видимо, следует считать коммодора с Сан-Мартина, по фамилии Рамирес. Черт побери, – добавила она с усмешкой, – иногда мне кажется, что эту поганую дыру, «Геенну», выстроили специально для него. Он задал хевам шороху, когда они захватывали звезду Тревора, до последнего удерживал терминал сети, пока уходили спасавшиеся корабли, да и здесь, в Аду, доставил им больше хлопот, чем мы с Анри вместе взятые.

– Впечатляющий портрет, – задумчиво произнесла Хонор и, склонив голову набок, устремила взгляд на своих гостей. – А не согласились бы вы послужить в качестве... хм... моих посланников к этому достойному офицеру?

– Бенсон с Десуи переглянулись, пожали плечами и снова повернулись к Хонор.

– Что именно вы имеете в виду? – с ноткой осторожности спросила Бенсон.

– Судя по вашему рассказу, хевы едва ли держат в «Геенне» своих шпионов, – ответила Хонор. – Лично я на месте здешнего начальства непременно напичкала бы лагерь жучками, но у меня сложилось впечатление, что здешнюю Госбезопасность вопросы настоящей безопасности волнуют не слишком.

– И да, и нет, леди Хонор. Да, насчет соглядатаев вы правы, и я не думаю, чтобы в «Геенне» имелись подслушивающие устройства, но о собственной безопасности эти поганцы очень даже заботятся. Они и двух секунд не поколеблются, чтобы пристрелить любого, кто покажется им хоть малейшей угрозой. Видите эти ножи и копья? Мы носим их для защиты от местных хищников, которые никак не запомнят, что сожрать любого из нас они могут, а вот переварить – ни в какую. Но если «черноногие» увидят хотя бы одного человека с копьем ближе чем в ста метрах от посадочной площадки, они откроют огонь без предупреждения и не сядут, пока не перебьют всех пленных внутри посадочной зоны. – Она пожала плечами. – Как я уже говорила, «черноногим» можно все, а до нас никому нет дела.

– Я это учту, – мрачно отозвалась Хонор, – И возможно, кто-то из «черноногих» скоро пожалеет о беспределе. Но сейчас важно вот что: мы полагаем, что «Геенна» не находится под наблюдением, но полной уверенности у нас нет. Рисковать я не вправе, но мне позарез нужно потолковать с коммодором Рамиресом. Надеюсь, вы попросите его прийти сюда сегодня вечером, чтобы мы могли поговорить? И попросите его сделать это незаметно, на тот случай, если жучки в «Геенне» все же имеются?

– Да – на оба вопроса! – с готовностью ответила Бенсон.

– Прекрасно!

Хонор крепко пожала руку пегасского капитана, и все трое поднялись на ноги.

– Эндрю, – с улыбкой сказала Хонор, обращаясь к Лафолле, – верни нашим новым знакомым их оружие. Думаю, они на нашей стороне.

С учтивым поклоном телохранитель вручил пленным копья и ножи, после чего с убежденностью, проистекавшей из неколебимой веры в способность его землевладельца читать в сердцах и мыслях людских, произнес:

– Я искренне рад видеть таких людей друзьями, а не врагами.

Глава 14

Сказать, что мужчина, шагавший следом за Бенсон и Десуи по освещенному закатным солнцем склону, был здоровенным, значило не сказать ничего. Поначалу Хонор казалось, что это игра света и тени делает его похожим на тролля или великана из детской сказки, но, когда он подошел поближе, ей пришлось изменить свое мнение. Пришедший обогнал ее в росте на пять сантиметров, но не это делало его настоящим гигантом. Из всех заселенных людьми миров Сан-Мартин обладал самой высокой гравитацией. Даже такие люди, как Хонор, генетически приспособленные для жизни на планетах с высокой силой тяжести, на Сан-Мартине бы не выжили. Помимо чудовищного тяготения, этот мир отличался чрезвычайно плотной атмосферой, насыщенной парами углекислого газа и даже кислород содержавшей в опасных концентрациях. Жизнь на уровне моря была невозможна даже для генетически модифицированных людей, так что населению пришлось обосноваться на высоких горных плато. Ну а телосложение уроженцев Сан-Мартина отражало особенности их сурового мира, и прежде всего – немыслимую силу тяжести.

Таков был и мужчина, поднявшийся на вершину холма и остановившийся при виде Хонор. Благодаря Нимицу она ощутила его легкое удивление и сдерживаемое любопытство.

Хонор не знала, что рассказали ему Бенсон и Анри, – очевидно, не все, иначе удивлению не было бы места, – однако в этом человеке угадывалась гибкость мышления, которой Хонор могла лишь позавидовать.

– С кем имею честь? – прогромыхал он гулким басом.

Чего-то такого и следовало ожидать от гиганта под сто восемьдесят кило весом. Впрочем, мягкий акцент придавал его громовому голосу добродушный оттенок. Очень похожий акцент Хонор слышала не так давно – он был у одного склонного к садизму сотрудника Госбезопасности. Но в голосе коммодора Рамиреса звучало что-то...

Подойдя поближе, так чтобы солнце не било в глаза, она вгляделась в лицо собеседника и ахнула. Короткая бородка не скрывала характерных черт: она услышала, как за ее спиной тихо выругался Лафолле. Он тоже узнал.

Хонор была потрясена до глубины души. Имя с самого начала наводило ее на смутные подозрения, но оно было обычным для Сан-Мартина, а тот человек считался давно погибшим. А уж шанс встретиться с ним на секретной тюремной планете хевов представлялся и вовсе невероятным.

– Харрингтон, – услышала она свой голос словно со стороны. – Хонор Харрингтон.

– Харрингтон, – повторил пришелец, почти проглотив первую букву, но тут его взгляд упал на кобуру, пристегнутую к поясу...

... и черные форменные брюки БГБ. Хонор едва не сбила с ног волна безумной ярости. Каменный клинок со скрежетом вылетел из ножен, гигант метнулся вперед.

– Стоять! – рявкнула Харрингтон.

Одно-единственное слово ударило сквозь раскаленный воздух, как удар молнии. В этом голосе чувствовался тридцатилетний опыт командования, это был голос капитана, ни секунды не сомневавшегося, что его приказ будет выполнен.

И этот командный окрик заставил Рамиреса на мгновение замешкаться. Даже на долю мгновения, но этого хватило, чтобы Лафолле взял его на прицел.

– Ублюдки!

В голосе больше не было мягкости, глаза свирепо сверкали, но коммодор сумел взять себя в руки. При всей своей ненависти к врагу он не собирался бросаться на верную гибель без надежды прихватить с собой хотя бы одного противника.

Но его взгляд, обращенный к Бенсон и Десуи, был исполнен глубочайшего презрения.

– Минуточку, коммодор! – Резкий оклик Хонор почти против воли Рамиреса вернул его внимание к ней. – Я не виню вас за подозрительность, но все же, прежде чем хвататься за нож, стоило бы позволить мне представиться полностью. Я служу не в Бюро государственной безопасности, а в Королевском флоте Мантикоры.

– Н-да? – недоверчиво уронил гигант, вскинув голову.

«Это будет повторяться с каждым, кому мне придется представляться на этой треклятой планетке?»

– Да, я офицер Короны, – повторила она, стараясь не давать воли досаде, – и у меня есть к вам предложение.

– Конечно, как же иначе! – сухо сказал он.

– Послушайте, коммодор! – уже не скрывая раздражения, заговорила Хонор. – За каким чертом хеву могло бы понадобиться заманивать вас сюда, выдавая себя за мантикорца? Им ничего не стоит покончить с вами и всем вашим лагерем, прекратив снабжение. А мало покажется – польют лагерь напалмом, или сыпанут шариковых бомб, или на старый лад устроят зачистку пехотой. Ради бога, что вы о себе думаете! Вас прихлопнут в один миг!

– Не сомневаюсь, – по-прежнему сухо ответил он.

Ненависть укоренилась в душе коммодора слишком глубоко. Он умел держать ее под контролем, но она мешала ему объективно оценивать ситуацию.

– Коммодор, – продолжала увещевать Хонор. – Нам нужно поговорить. Мы можем помочь друг другу, отомстить врагу, а при удачном стечении обстоятельств даже убраться с этой проклятой планеты. Но чтобы хоть что-то из перечисленного получилось, вы должны понять, что я и мои люди – не хевы.

– Ясное дело, не хевы! – буркнул он. – Кто же еще может разгуливать здесь в форме «черноногих» и с их оружием. Только офицеры Короны!

Секунд десять Хонор смотрела ему прямо в глаза, после чего раздраженно взмахнула рукой.

– Да, именно так! – рявкнула она. – И не будь вы еще упрямее, тупоголовее и упертее, чем ваш сын, вы бы давно уже это сообразили!

– Мой... кто? – ошеломленно переспросил гигант.

– Сын, вот кто, – невозмутимо ответила Хонор. – Томас Сантьяго Рамирес.

Коммодор Рамирес изумленно вытаращил глаза, и она вздохнула.

– Я хорошо его знаю, коммодор. Кроме того, я знакома с вашей женой Росарио, да и с Еленой и Хосефой тоже.

– Томас... – прошептал он, потом заморгал и встряхнулся. – Вы правда знаете малыша Томасито?

– Хорош «малыш», – суховато откликнулась Хонор. – Ростом он почти не уступает вам, а сложением, как и вы, сильно смахивает на каменную стенку. А служит ваш «малыш» полковником Королевской морской пехоты.

Рамирес лишь растерянно качал головой. Хонор сочувственно хмыкнула.

– Поверьте мне, сэр, я удивлена встречей с вами больше, чем вы – встречей со мной. Ваша семья уверена, что вы погибли при захвате хевами звезды Тревора.

– Они выбрались?! – чуть ли не вымаливая подтверждение, воскликнул Рамирес – Они добрались до Мантикоры? Они...

Он осекся и закрыл лицо руками.

– Выбрались все, – мягко ответила Хонор, – а Томас стал одним из самых близких моих друзей. Мне следовало подумать о вас, едва капитан Бенсон упомянула «коммодора Рамиреса». Ручаюсь, окажись Томас в плену, он тоже заслужил бы себе пожизненную «Геенну». Кто мог подумать...

Она покачала головой.

– Но... – У Рамиреса не хватило дыхания.

Хонор, потянувшись, положила руку ему на плечо, на мгновение стиснула и кивком указала на дерево, под которым (и на котором) провела весь этот день.

– Устраивайтесь в моем кабинете, – предложила она, и я все вам расскажу.

* * *

Хесус Рамирес, размышляла Хонор примерно час спустя, и впрямь удивительно напоминал своего сына. Во многих отношениях Томас Рамирес был одним из самых добродушных и мягкосердечных людей, каких ей доводилось знать, но все его добродушие улетучивалось, едва речь заходила о Народной Республике. Он и в Королевскую морскую пехоту вступил лишь потому, что считал войну неизбежной, а уничтожение Народной Республики – целью своей жизни. По мнению Хонор, это граничило с навязчивой идеей.

Теперь ей стало ясно, откуда что растет.

«Вот мы и встретились в Аду! Впрочем, я всегда подозревала, что Всевышний отличается специфическим чувством юмора. Если вдуматься, так Рамиресу, завзятому смутьяну, здесь самое место. А поскольку, если я вообще хочу отсюда выбраться, мне следовало искать как раз смутьянов, наша встреча, пожалуй, была предопределена».

– Ладно, коммодор Харрингтон, ваш замысел мне ясен, – прогромыхал в темноте его бас. – Но вы понимаете, что будет, если ваша попытка закончится неудачей?

– Мы все умрем, – спокойно ответила Хонор.

– Не просто умрем. Если сложим головы в бою, то нам повезет. А в случае неудачи окажемся в лагере «Килкенни номер три».

– Килкенни?

– Ну да. Помните, есть такая сказка, вывезенная со Старой Земли, про кошку из Килкенни? Они имеют в виду, что этот лагерь не снабжается и мы сами должны ловить мышей. Юмор у них такой. Но суть не в этих шутниках, а в том, чтобы вы поняли, каковы ставки. Если дело сорвется, поплатится каждый – каждый! – человек в лагере. Сам-то я, не будь в ответе за людей, давно отмочил бы какую-нибудь глупость. И кого бы вы тогда сейчас уговаривали поучаствовать в вашей затее?

– Она не так уж и глупа, коммодор.

– Может, и нет... если сработает...

Она угадала в темноте пожатие плеч, наступило молчание. Хонор не торопила его: она ощущала, как напряженно и всесторонне обдумывает он предложенные ею наметки плана.

– Знаете, – задумчиво пробормотал он наконец, – это такая дичь, что, пожалуй, может и сработать. Если все пойдет как надо или хоть наполовину как надо, у нас будет шанс.

– Я обычно оставляю себе шанс на успех, – сухо заметила Хонор.

– Ага, коммодор, у меня тоже была такая привычка. И где мы встретились?

– Справедливо, – согласилась Хонор. – Но я предлагаю рассматривать Ад не как место вечного пребывания. Пусть это будет Чистилище, пройдя которое мы благополучно воспарим в эмпиреи.

– Вы большая оптимистка, коммодор Харрингтон, – хмыкнул Рамирес и неожиданно с силой хлопнул себя по ляжкам. – Но, черт побери, если вы достаточно чокнутая, чтобы за это взяться, то я достаточно чокнутый, чтобы вам помочь.

– Прекрасно! – сказала Харрингтон и перешла на более осторожный тон. – Теперь, коммодор, нам осталось решить только один вопрос.

– Да?

Голос его звучал невозмутимо, но Хонор, неожиданно для себя, ощутила за ним сдержанное веселье.

– Нам нужно утрясти вопрос с подчинением, – решительно заявила она.

– Понимаю, – пробормотал он, откидываясь рядом с ней плотным сгустком темноты. – Звание у нас с вами одно, так что, видимо, придется определить командира по выслуге. Мне присвоили коммодора в тысяча восемьсот семидесятом году эры Расселения. А вам?

– В восемьсот семидесятом мне было одиннадцать стандартных лет, – возмутилась Хонор.

– Правда? – В голосе Рамиреса рокотнул смех. – Значит, я прослужил в звании коммодора чуточку дольше вас.

– Это правда, коммодор, но, при всем своем уважении, должна заметить, что вы торчите в Аду уже сорок лет, коммодор! Во флоте все изменилось, разработаны...

Она оборвала фразу и стиснула челюсти. «Сказать ему, что я адмирал Грейсонского флота? Нет, не стоит. Если я сделаю это сейчас, получится...»

– Да не переживайте вы, коммодор Харрингтон, – расхохотался Рамирес – Неужто вы и вправду считаете меня законченным тупицей? Я так давно провел свою последнюю операцию, что сейчас едва ли найду дорогу на флагманский мостик. И дело не только в этом. Раз вы и ваши люди сумели захватить шаттлы с оружием, то именно вам и следует довести дело до конца.

Он говорил совершенно серьезно, Нимиц подтвердил это.

– Тот факт, что вам удалось провернуть такую операцию, сам по себе дает вам право на командование. И уж чего мы никак не можем себе позволить, так это споров о старшинстве. Может быть, юридически преимущество и на моей стороне, но в данной ситуации я с готовностью признаю вас своим командиром.

– Надеюсь, вы поддержите меня не только на начальной стадии, – настаивала Хонор. – Если мы хотим убраться с планеты, нам придется провести многоэтапную компанию, а такого рода операции не допускают коллегиального руководства. – Она помолчала и еще более настойчиво продолжила: – Я полностью отдаю себе отчет в том, что и у вас лично, и у тысяч других заключенных в случае нашего первоначального успеха возникнет много интересных соображений относительно того, как поступить с хевами. Но если мы хотим добиться окончательного успеха, то есть убраться отсюда, вопросы такого рода тоже должны будут решаться исключительно в рамках единоначалия.

– В таком случае у нас могут возникнуть проблемы, – невозмутимо отозвался Рамирес – Многим из тех, кто провел в Аду не один год, захочется свести счеты с гарнизоном. И если вы намерены этому воспрепятствовать...

– Я этого не говорила, – возразила Хонор. – Капитан Бенсон вкратце рассказала мне о том, как обращается с пленными здешний персонал, да у меня и самой имеется по этой части некоторый опыт, хоть и недолгий, но незабываемый Но тот факт, что хевы позволяют себе нарушать Денебские соглашения, отнюдь не освобождает от их соблюдения меня – как действующего офицера Короны. Однажды я едва об этом не забыла, и, хотя до сих пор чувствую, что как человек имела на это полное право, я нарушила бы воинскую присягу. А пока я на службе, присяга мною нарушена не будет.

– Значит, вы... – начал было Рамирес. Хонор оборвала его снова.

– Дайте мне закончить, коммодор. Как уже было сказано, я считаю соблюдение Денебских соглашений своим непреложным долгом, но если мне не изменяет память, соглашения содержат особый пункт, касающийся злостных нарушителей. Они подлежат суду. Разумеется, в первую очередь имеется в виду возможность предоставлять их дела на рассмотрение судов общей юрисдикции. Однако мы находимся в особой ситуации... и я полагаю, что на планете найдется достаточно компетентных офицеров разных флотов, чтобы сформировать военный трибунал.

– Военный трибунал?

– Именно. Прошу учесть: я не допущу бессудных расправ. Наказания могут быть сколь угодно суровыми, но лишь в рамках действующих военных законов. Мы должны вести себя как цивилизованные люди, а не унижать себя варварством.

– Понятно? И это ваши единственные условия?

– Да, сэр.

– Хорошо, – спокойно ответил он и, словно увидев, как поднялись ее брови, пояснил: – Честный, справедливый, законный суд – это гораздо больше того, на что мы могли надеяться в отношении этих людей. Мы полагали, что никто и никогда не призовет наших мучителей к ответу. Вы, коммодор Харрингтон, даете надежду на осуществление справедливости, и попытка добиться ее стоит любого риска. Возможно, нам так и не удастся убраться с этой планеты, и «черноногие» перебьют нас всех до единого. Но если нам все же повезет, я хочу, заглянув в зеркало через десять лет, увидеть там человека, которого смогу уважать. Поэтому, даже будь у меня возможность проделать с этими подонками то, что мне хочется, я этого делать не стану.

Хонор вздохнула с глубоким облегчением, ибо эмоции Рамиреса полностью подтверждали его слова. Он не кривил душой.

– Я рада, что вы понимаете меня, – сказала она, – но согласятся ли с вами другие узники?

– Возможно, не все, – признал он. – Но если вы сумеете провернуть этот трюк, у вас будет право гнуть свою линию. Да и в любом случае: оружие и шаттлы имеются только у вас, и я не думаю, что многим захочется конфликтовать с вами ради возможности линчевать «черноногих». Как бы ненавистны они ни были.

– Мне все понятно. Могу я считать, коммодор Рамирес, что мы договорились по всем пунктам?

– Так точно, коммодор Харрингтон.

Из темноты выдвинулась ладонь размером с лопату, и Хонор крепко пожала ее, ощущая силу и радуясь стоящим за ней искренностью и решимостью.

Книга третья

Глава 15

– Спасибо, что пришли, гражданин адмирал. И вам тоже, гражданка комиссар.

– Всегда рад служить, гражданка Секретарь, – ответил гражданин адмирал Хавьер Жискар, словно у него имелся выбор: принять или не принять «приглашение» Военного секретаря Республики.

Его комиссар, темнокожая, с платиновыми волосами женщина по имени Элоиза Причарт, ограничилась молчаливым кивком. Она подчинялась не Военному секретариату, а Бюро государственной безопасности и отчитывалась не перед Эстер МакКвин, а перед Оскаром Сен-Жюстом. Однако, во всяком случае в настоящее время, звезда МакКвин явно устремлялась к зениту. Причарт была осведомлена на сей счет не хуже остальных – как и о склонности МакКвин использовать любые возможности для расширения личного влияния. В топазовых глазах гражданки комиссара застыла настороженность.

И МакКвин это, естественно, заметила. Указывая гостям на стулья, она намеренно не оглянулась на Эразмуса Фонтейна – сторожевого пса БГБ, приставленного к ней самой. Гражданин Фонтейн состоял при ней со времени убийства Гарриса, но лишь двенадцать месяцев назад она вдруг осознала, что он гораздо умнее – и опаснее, – чем можно предположить, глядя на этого вечно смущенного и растерянного рохлю со стороны. Не то чтобы она недооценивала его раньше, но...

Нет, скажем себе правду. Она всегда знала, что он должен быть хоть чуточку способнее, чем старается выглядеть, но все же недооценила его истинные таланты. Ее спасло только то, что она давно взяла за правило ориентироваться на худший из возможных вариантов и ничего не предпринимать без двойной, а то и тройной страховки. В противном случае эта недооценка могла стать фатальной. Кроме того, она действительно была лучшей в своем ремесле. В конце концов, вздумай Фонтейн подвести ее под зачистку до мятежа Уравнителей, от Комитета общественного спасения не осталось бы и следа. Эстер не знала, как принималось решение о ее выдвижении и связано ли оно с подавлением фанатиков Ла Бёфа, однако была твердо уверена, что без Фонтейна дело не обошлось.

Она мысленно рассмеялась, предположив, что этого человека оставили при ней и после повышения, исходя из вполне логичного предположения: он знает ее лучше, чем кто-либо другой, и, однажды одураченный, не позволит одурачить себя еще раз. Впрочем, это не имело особого значения. Наверное, у БГБ и гражданина Фонтейна имелись на ее счет свои планы... но и у нее в запасе тоже кое-что есть.

– Гражданин адмирал, – сказала она, когда пришедшие расселись, – я пригласила вас, чтобы обсудить новую операцию. Операцию, которая, по моему разумению, способна оказать существенное влияние на ход войны.

Она выдержала паузу, глядя лишь на Жискара, намеренно исключив из диалога обоих комиссаров. Это было частью игры, все участники которой делали вид, будто флотом по-прежнему командуют адмиралы. На самом деле все знали, что решающее слово на каждом уровне принадлежит соответствующему комиссару. Именно это МакКвин намеревалась изменить едва ли не в первую очередь, но ведь Жискар этого знать не может, не так ли? А хоть бы и знал – поверит он, что она справится с такой задачей?

Он слегка покосился на Причарт и склонил голову набок, выжидающе глядя на гражданку Секретаря. Адмирал был рослым, слегка за сто девяносто, жилистым мужчиной, с худощавым лицом и горбатым носом. Лицо его представляло собой маску, превосходно скрывающую мысли, но светло-карие устремленные на МакКвин глаза выдавали настороженность человека, который недавно стал козлом отпущения за проваленную по чужой вине операцию. Едва избежав беды, он с опаской относился к любым планам, способным «существенно повлиять на ход войны».

– Одна из причин, по которой я обратилась именно к вам, – продолжила МакКвин, выдержав паузу, – это ваш каперский опыт. Да, Силезская операция обернулась не так, как нам хотелось, но не думаю, что это ваша вина. Я довела свое мнение по этому поводу до сведения гражданина Председателя Пьера.

За светло-карими глазами что-то промелькнуло, и МакКвин скрыла улыбку. Кстати, она сказала истинную правду: Жискар был слишком способным и компетентным командиром, чтобы списать его со счетов из-за одной проваленной операции. К тому же провалена она была действительно не по вине адмирала: это признавала даже Причарт. Подумать только, даже народный комиссар защищает командира флота, заявляя, что его «провал» – дело рук вышестоящих идиотов, которые связали его по рукам и ногам бестолковыми приказами. Кроме того, главной причиной этого прискорбного происшествия явилась неосведомленность разведки относительно кораблей-ловушек манти. И (как втайне признавалась себе МакКвин) относительно Хонор Харрингтон. Но о ней в настоящем времени говорить уже не стоит... а вот Жискар сидит здесь. Для системы, в целом работающей никудышно, расклад совсем неплохой.

– Спасибо, гражданка Секретарь, – сказал, помолчав, Жискар.

– Не стоит благодарить за правду, гражданин адмирал, – отозвалась она, обнажая зубы в хищной улыбке. – Просто оправдайте оказанное вам доверие, гражданин.

– Постараюсь, мэм, – ответил Жискар с кислой улыбкой. – И конечно, у меня появится шанс справиться с заданием лучше, если я буду осведомлен об операции хотя бы настолько, чтобы знать, куда двигаться.

– Вы справитесь, я уверена, – улыбнулась МакКвин, – ведь я пригласила вас – и, разумеется, гражданку комиссара Причарт – именно для того, чтобы как можно полнее ввести в курс дела. Не проследуете ли за мной?

Она встала – и в силу некой персональной магии все, включая Эразмуса Фонтейна, посторонились, освобождая ей дорогу, – обошла письменный стол и направилась к двери. Худенькая, как птичка, она была ниже всех присутствующих, уступая сантиметров пятнадцать даже Элоизе Причарт, однако ее лидерство воспринималось как нечто само собой разумеющееся.

Жискар не мог не признать, что она произвела на него сильное впечатление. Ему не доводилось служить с МакКвин, и до убийства Гарриса их пути почти не пересекались. Другое дело, что после назначения Эстер Военным секретарем только идиот не навел бы справки. Адмирал был наслышан о ее амбициозности, но несомненный и мощный магнетизм этой личности оказался для него сюрпризом.

«Правда, – размышлял он, – у всего есть оборотная сторона. Не думаю, что Госбезопасность в восторге от харизматического Военного секретаря, пользующегося, вдобавок, славой выдающегося флотоводца».

Они дошли до конца коридора. Морской пехотинец у двери вытянулся по стойке «смирно», МакКвин набрала секретный код, дверь плавно отошла в сторону и за ней открылась превосходно оборудованная совещательная комната. За большим круглым столом сидели адмирал Иван Букато и полдюжины офицеров, младший из которых был в ранге капитана.

На двух креслах были таблички с именами Жискара и Причарт; это указывало, что их здесь ждали.

МакКвин заняла место во главе стола – в огромном черном кожаном кресле ее фигурка показалась еще более хрупкой – и предложила всем сесть. Фонтейн устроился в таком же роскошном кресле справа. По левую руку от Эстер сел Жискар, рядом с ним Причарт. Их кресла, однако, были не столь мягкими и глубокими.

– Гражданин адмирал Жискар, полагаю, вы знакомы с гражданином адмиралом Букато? – спросила МакКвин.

– Так точно, мэм, знаком, – подтвердил Жискар, кивнув адмиралу, фактически исполнявшему обязанности начальника Главного оперативного штаба флота.

– С остальными офицерами вы познакомитесь в течение ближайших месяцев, и достаточно хорошо, а сейчас я хочу представить вам наши замыслы. Гражданин адмирал Букато, прошу.

– Слушаюсь, гражданка Секретарь.

Букато ввел команду в терминал, мгновение спустя над массивным столом возникла сложная голограмма. Основной объем представлял собой мелкомасштабную звездную карту западного квадранта владений Народной Республики, линию фронта и территорию Мантикорского Альянса вплоть до Силезской границы. Но были и дополнительные изображения: графическое сопоставление численности и тоннажа по классам кораблей, а также сравнительные характеристики судостроительных и судоремонтных предприятий обеих сторон.

Адмирал откинулся в кресле, внимательно изучая голограмму. Он чувствовал, что комиссар делает то же самое, и с не меньшим вниманием. В отличие от большинства офицеров флота, Жискар действительно интересовался мнением своего комиссара. Во-первых, благодаря природному уму Причарт часто подмечала важные детали, ускользавшие от внимания профессионалов. А во-вторых... у него имелись и другие причины ценить ее мнение.

– Как видите, гражданин адмирал Жискар, – сказал, помолчав, Букато, – хотя с начала войны манти сумели прорваться в глубь нашей территории, после захвата звезды Тревора их продвижение остановилось. Наши аналитики полагают, что им необходимо переоснащение, возмещение потерь и отдых перед новым, решительным натиском. Некоторые считают, что после присоединения столь значительных территорий их агрессивный пыл начал угасать. Однако ни гражданка Секретарь МакКвин, ни я не рассчитываем на то, что они добровольно уступят инициативу. По нашему мнению, они в ближайшее время непременно возобновят наступление, скорее всего от звезды Тревора к системе Барнетта. По этой причине мы продолжаем направлять подкрепления гражданину адмиралу Тейсману. Гражданин Секретарь Кляйн намеревался – возможно, лучше сказать «надеялся», – что гражданин Тейсман отвлечет на себя силы манти и удержит их от броска в глубь Республики. Предполагалось, что он навяжет противнику сражение и измотает его. Но на удержание системы Барнетта никто на самом деле не рассчитывал.

Жискар едва не подскочил в кресле; глаза его расширились. Конечно, Военный секретарь Кляйн – заурядный политикан, некомпетентный в военном деле, а оттого еще более склонный унижать офицеров, которых считал тайными сторонниками аристократии, мечтающими восстановить военную элиту, – отнюдь не пользовался уважением и популярностью на флоте. Но то, что Букато позволил себе высказать пренебрежение по отношению к пусть отставному, но Секретарю, в присутствии двух комиссаров, указывало на куда более радикальный характер изменений в верхах, чем предполагало большинство.

– Однако, – продолжил Букато, – наши амбиции заходят дальше. Мы продолжаем направлять ресурсы Тейсману в расчете на то, что он и вправду отстоит Барнетт, и система будет использована как трамплин для возвращения звезды Тревора. Разумеется, мы не планируем такой бросок на следующей неделе или в следующем месяце, но время постоянного отступления, по нашему глубокому убеждению, миновало.

Тихий гул обежал стол, и сердце Жискара дрогнуло: он давно не сталкивался со столь единодушным и искренним одобрением. Адмиралу оставалось лишь дивиться тому, как МакКвин умеет воодушевить и объединить людей. Недаром она является одним из лучших боевых командиров! И недаром слухи о ее политических амбициях до смерти пугают иных народных комиссаров!

– Наши сведения о наличных ресурсах вражеского флота, к сожалению, не столь точны, как бы нам хотелось, – продолжил Букато. – С началом войны эффективность наших разведывательных операций в Звездном Королевстве заметно снизилась. По правде сказать, мы подозреваем, – он покосился на Фонтейна и Причарт, – что манти пользовались нашими собственными шпионами, чтобы поставлять нам дезинформацию.

И снова Жискар постарался не выдать своих чувств, хотя это было трудно. Большинство старших офицеров нового поколения (в том числе, разумеется, и сам Жискар) были почти уверены, что так оно и есть, просто никто не смел высказываться вслух. Что-то ведь побудило Амоса Парнелла перегруппировать все военные силы в самый канун войны! В заговор офицеров-Законодателей, задумавших с неведомой целью предать свой народ, не верил решительно никто. Официальная версия провозглашала причиной всех бед и злоключений первого этапа войны преступное предательство старшего офицерского состава – что и дало новому политическому руководству повод для расстрела большей части прежнего высшего командования. Но со слов Букато получалось, что Парнелл, опозоренный и разжалованный бывший главнокомандующий Вооруженными Силами НРХ, был не предателем, а жертвой дезинформации, организованной контрразведкой манти.

«Господи, как же все меняется!» – изумленно подумал он, покосившись на Фонтейна. Гражданин комиссар, надо отдать ему должное, и бровью не повел. Он сидел с совершенно бесстрастным видом, и эта бесстрастность сказала Жискару даже больше, чем слова Букато.

– Несмотря на отсутствие надежных данных, поступающих от секретных агентов, – продолжил адмирал, – полученные техническими средствами сведения о развертывании противника позволили нам сделать некоторые оценки. Прежде всего, анализируя удар гражданина контр-адмирала Турвиля по системе Адлера, следует отметить, что манти не разместили там свою обычную сверхсветовую сенсорную сеть. Исходя из наблюдения за их пикетами вокруг звезды Тревора можно прийти к выводу, что им недостает ресурсов для развертывания полномасштабной сети даже там. Это со всей очевидностью свидетельствует о наличии кризиса производства. Разумеется, все подобные допущения – не более чем допущения, однако похоже, этот вывод согласуется с имеющимися сведениями о темпах строительства. С самого начала войны их производство неуклонно возрастало, но теперь, судя по всему, верфи загружены на полную мощность, и дальнейший рост невозможен. Не только нехватка сверхсветовых средств вокруг Адлера и звезды Тревора, но и тот факт, что в Силезии им пришлось полагаться на вспомогательные крейсера из-за явной неспособности высвободить для полицейских операций боевые корабли, говорит нам, что возможность строительства новых корпусов достигла предела. Иными словами, они перенапрягли свои довоенные промышленные мощности и не могут больше наращивать темпы строительства, пока не введут в строй дополнительные верфи. Это позволяет объяснить очевидную пассивность, проявляемую ими со времени захвата звезды Тревора.

Букато прервался, чтобы сделать глоток холодной воды и дать аудитории возможность осмыслить услышанное. Затем откашлялся.

– Есть и другие указания на снижение их наступательных возможностей. Адмирал Белой Гавани по-прежнему остается на звезде Ельцина и пытается собрать новый флот на основ не собственно мантикорских, а союзнических подразделений. Добавим к этому, что все большее число вражеских кораблей нуждается в капитальном ремонте. Техника работала на пределе, и ее надежность начинает снижаться.

«Ну что ж, это приятно слышать, – внутренне усмехнулся Жискар. – Наш-то собственный флот нуждается не только в капитальном ремонте, но еще и в персонале, который мог бы этот ремонт осуществить. Поскольку специалистов не хватает, срок службы нашей аппаратуры гораздо ниже расчетного, тогда как корабли манти на девяносто процентов вырабатывают плановый ресурс. Правда, для этого хороших корабельных техников мало. Тут необходима всесторонняя, высококлассная, хорошо организованная базовая система поддержки... и регулярное переоснащение кораблей». Сейчас, по всей видимости, возможности манти по переброске тяжелых кораблей в тыл для проведения плановых ремонтных работ не удовлетворяли текущих потребностей. Поскольку своевременное проведение профилактики являлось для всякого мантикорского капитана таким же инстинктом, как заполнение водородных бункеров, это служило лишним подтверждением правоты Букато.

– И наконец, – сказал адмирал, – давайте предположим, что может произойти через год и далее в перспективе. С нашей стороны, разумеется, следует максимально задействовать неиспользуемые мощности верфей и реорганизовать обучение персонала, однако, положа руку на сердце, рассчитывать на существенный прирост темпов в ближайшее время не приходится. Что же до манти, то у них появилось несколько судостроительных комплексов – вроде новой верфи на звезде Ельцина. Кроме того – и в этом для нас кроется, пожалуй наибольшая опасность, – сократив число фортов, контролирующих туннельные терминалы Сети, манти смогут использовать высвободившийся персонал для пополнения корабельных экипажей. Итак, что мы здесь видим? У манти задействованы все имеющиеся ресурсы. Данная стратегическая ситуация может быть точно описала как чрезмерное расширение и перегруженность.

Он снова выдержал паузу, и гражданка Секретарь МакКвин, подавшись в кресле вперед, оперлась локтями о стол и покосилась на Жискара с улыбкой, в которой смешались и вызов, и предупреждение, и... какая-то чертовщинка. Словно она приглашала его посмеяться шутке... или рискнуть вместе с ней жизнью в донкихотской попытке спасти их звездную державу. А в следующий миг он понял, что разницы между этими двумя предложениями, в общем-то, и нет... и какой-то внутренний порыв подталкивает его безоговорочно принять оба.

– А теперь, гражданин адмирал Жискар, – заговорила Эстер, – пришло время поговорить о роли, которая отводится вам. Мы, разумеется, продолжим наращивать силы Тейсмана и не сомневаемся, что он найдет им достойное применение. Но в мои планы отнюдь не входит просто удерживать то, что у нас осталось, дожидаясь, когда манти переведут дух и решат, куда им нанести следующий удар. Пока – пусть в меньшей степени, чем в начале войны! – преимущество по корпусам и тоннажу остается за нами, и я намерена этим воспользоваться. Одной из причин, по которой манти били нас до сих пор, являются изъяны нашей собственной стратегии. В силу некоторых причин, – (Жискар отметил, что на Фонтейна она даже не взглянула), – мы последовательно стремились удерживать одновременно все и быть сильными везде – а в результате оказывались неспособными остановить манти ни на одном конкретном направлении. Это порочный подход. Нам следовало пойти на определенный риск, ослабив защиту второстепенных участков, с тем чтобы иметь возможность сосредоточить освободившиеся силы на генеральных направлениях. Именно это я и предлагаю сделать!

«Вот это да! – подумал Жискар. – Каждому ведь ясно почему мы старались прикрыть все дырки: на случай локального восстания. Неужели она сумела переубедить Комитет?..»

– Сконцентрировав силы, мы сформируем новый флот – спокойно продолжила она, подтверждая, таким образом, что согласие Комитета уже получено. – Его костяк составят линкоры, отозванные из пикетов в менее уязвимых и, по совести, менее ценных областях. Надеюсь, вы понимаете, что мы оставим ряд участков практически беззащитными, поэтому новый флот надлежит использовать в высшей степени эффективно. В этом, адмирал, и заключается ваша задача.

– Понимаю, мэм, – ответил он, поражаясь спокойствию собственного голоса.

Она предлагала ему шанс, который предоставляется единожды в жизни – возможность в решающий момент войны принять командование ударными силами. В нем всколыхнулись честолюбие, профессиональная гордость и патриотизм. Правда, в случае неудачи (которая вполне возможна) никакие силы во Вселенной не уберегут его от стервятников, управляющих ныне Народной Республикой.

– Я доверяю вам, гражданин адмирал, – сказала она с мягкой улыбкой (а ее зеленые глаза, казалось, сверлили его насквозь, читая самые потаенные мысли). – Мы, со своей стороны, обеспечим всю возможную поддержку. Вы – и, конечно же, гражданка комиссар Причарт, – МакКвин вежливо кивнула комиссару, – будете свободны в выборе штабных и флаг-офицеров – из тех, кого мы сможем предоставить в ваше распоряжение. Гражданин адмирал Букато и его штаб будут участвовать в координации и планировании операций: вам отведена приоритетная роль во всем флоте. Но это ваша операция, гражданин адмирал. Вы и только вы ответственны за достижение успеха.

«Я дам тебе лучших командиров, каких только можно раздобыть, – думала она, – даже Турвиля, если мне все-таки удастся выцарапать его у Сен-Жюста. „Расследование“, как же! Они маринуют команду „Тилли“ на орбите, чтобы парни никому не могли рассказать, что на самом деле случилось с этой сукой! Хватит, наигрались – мне позарез нужен Турвиль! Он уже десять месяцев ржавеет от безделья!»

– Так точно, мэм, – сказал Жискар. – И какова моя цель?

– О непосредственных целях в пространстве я еще скажу, – ответила она, – однако для нас главное не конкретная звездная система, в которую вы вторгнетесь, а моральная победа. С самого начала войны мы пляшем под дудку манти. Знаю, официально мы этого не признаем, но здесь, в этом конференц-зале, мы не можем позволить себе игнорировать реальность.

Она посмотрела-таки на Фонтейна, но народный комиссар ограничился молчаливым ответным взглядом, и она снова переключилась на Жискара.

– В этом вся суть, Хавьер, – сказала МакКвин, впервые назвав его по имени. – Мы просто обязаны заставить их хоть разок, для разнообразия, станцевать под нашу музыку. Ты готов к этому?

«Черт возьми, до чего же хороша!» – шептал ему внутренний голос. Он ощутил прилив воодушевления, и добилась она этого простым, но в конечном итоге самым действенным способом: сказала правду и позвала за собой. И он понимал, что хочет идти за ней, невзирая на все слухи о ее политиканстве, о непомерных амбициях, невзирая на опасность оказаться причисленным к ее клике. «Я хочу идти за ней!»

– Так точно, мэм, – словно со стороны услышал адмирал собственный голос – Я готов.

– Рада это слышать, – сказала она, и ее улыбка стала с еще более свирепой... и радушной. – В таком случае, гражданин адмирал, принимайте командование операцией «Икар».

Глава 16

Командующий Двенадцатым флотом гражданин адмирал Жискар вошел в штабную рубку своего нового флагманского корабля и оглядел собравшийся в помещении такой же новехонький коллектив штабных офицеров, которым предстояло помогать адмиралу в осуществлении операции «Икар» Сам Жискар предпочел бы назвать ее «Дедал» – старший из героев мифа по крайней мере остался жив, – но его мнения никто не спрашивал.

«Кроме того, – подумал Хавьер, – я бы вообще не задумался над символикой названий, если бы манти не драли нам все время задницу».

Отбросив посторонние мысли, адмирал подошел к свободному креслу во главе стола. Элоиза Причарт, недреманное око Госбезопасности, молчаливой бесстрастной тенью проследовала за ним и заняла место по правую руку.

В целом он был удовлетворен и кораблем, и персоналом. Правда, «Саламис» не самый новый из супердредноутов Народного Флота, и в Третьей битве при Найтингейле получил серьезные повреждения. Зато он только что сошел с верфи, пройдя полный капитальный и восстановительный ремонт. Все на борту сверкало, а капитан Шорт, командир флагмана, уверял, что надежность модернизированных бортовых систем близка к ста процентам. Насколько долго это останется так, конечно, еще требовало практической проверки, однако инженерный департамент был полностью укомплектован квалифицированными специалистами, и это позволяло надеяться, что вопреки обычному разгильдяйству оборудование еще долго будет находиться в исправном состоянии.

Удобно отрегулировав кресло, он включил терминал, мысленно прокручивая сведения о «Саламис», уже занесенные в его собственную память. Затем отбросил посторонние мысли и обвел взглядом собравшихся за столом офицеров.

Несмотря на то что МакКвин обещала ему полную свободу в подборе людей, на практике он, разумеется, не получил в этом отношении и десятой доли тех полномочий, какими располагал командир его ранга до убийства Гарриса. По существу ему удалось настоять лишь на двух кандидатурах: операционисте флота гражданине коммандере Эндрю Макинтоше и астрогаторе гражданке коммандере Фрэнсис Тайлер.

С Макинтошем адмиралу прежде служить не доводилось, однако черноволосый, сероглазый коммандер пользовался репутацией смелого и энергичного человека, и оба этих качества, ставшие весьма редкими в результате нескончаемых чисток, были бесценны для операции «Икар». С Тайлер дело обстояло совершенно иначе. Всего двадцати девяти стандартных лет от роду, она была слишком молода для своего ранга даже по кадровым нормам, сложившимся после переворота, и своим быстрым продвижением была в немалой степени обязана личному покровительству Жискара. Учитывая несомненную привлекательность молодой рыжеволосой женщины, кто-то мог бы заподозрить, что адмирал руководствуется отнюдь не профессиональными соображениями, но такое обвинение было сущей чепухой. В юной Фрэнни, тогда еще младшем лейтенанте, Жискар увидел не только несомненные способности, но и готовность пойти на риск при исполнении долга. Как и Макинтош, она, в отличие от большинства своих опасливых сверстников, с готовностью брала на себя дополнительную ответственность, даже рискуя навлечь недовольство начальства и Госбезопасности. Такие офицеры представляли ценность для любого флота, а уж для нынешнего флота Республики – тем паче.

Гражданин капитан Леандер Жубер, новый начальник штаба Жискара, внешне был похож на Макинтоша. Ростом еще выше (сто восемьдесят пять сантиметров против ста восьмидесяти одного), глаза не серые, а карие, но такая же смуглая кожа и темные волосы. Разница в возрасте между ними составляла всего четыре стандартных года. Если же оставить в стороне внешность, Жубер ничем не походил на Макинтоша. В свои тридцать один Жубер занимал слишком высокую должность, да и ранг был для него высоковат, и контраст был даже более резким, чем для Тайлер. Этого было достаточно, чтобы насторожить Жискара независимо от обстоятельств. Он не утверждал, что молодой офицер не подходит для своей должности – он ей вполне соответствовал. Просто когда человек стремительно взлетает от лейтенанта до капитана всего за четыре стандартных года, невольно подумываешь о том, что за столь головокружительной карьерой стоит не только профессиональная компетентность. А если принять во внимание еще и тот факт, что на кандидатуре Жубера настаивала, причем упорно ссылаясь на анонимные авторитеты БГБ, гражданка комиссар Причарт, то все становилось на свои места. Жискар противился изо всех сил – какому адмиралу захочется иметь вместо начальника штаба осведомителя БГБ, – однако в действительности присутствие Жубера огорчало его гораздо меньше, чем следовало из его громогласных жалоб и возражений. В конце концов, если уж без шпиона не обойтись, то лучше знать его в лицо.

Гражданка лейтенант-коммандер Юлия Лапиш, штабной офицер связи, производила впечатление человека компетентного, но предпочитающего не высовываться. Будучи уроженкой Мидсаммера, мира с очень низкой гравитацией, она отличалась почти эльфийским телосложением. Окружающие обычно воспринимали ее как особу «не от мира сего».

Гражданин лейтенант Мэдисон Тадеуш, офицер разведки, в известном смысле представлял собой загадку. В свои сорок два года он был старейшим по возрасту офицером штаба Жискара, имея при этом относительно невысокое звание. А поскольку его профессиональная компетентность не вызывала ни малейших сомнений, тот факт, что этот тонкий, умевший проникать в мысли противника аналитик на много лет застрял в лейтенантском звании, наводил только на одну мысль: где-то в файлах БГБ, столь секретных, что доступа к ним не имела даже Причарт, на него имелся серьезный компрометирующий материал. С другой стороны, коль скоро проштрафившийся, но способный офицер не был зачищен, отделавшись задержкой в продвижении, стало быть, здравый смысл хоть изредка, но торжествовал над паранойей.

Баталеру флота, гражданке лейтенанту Джессике Шалло, было тридцать пять; тоже многовато для лейтенанта флота, в котором рвение БГБ и успехи противника создавали множество вакансий. У Жискара возникло подозрение, что в данном случае причины медленного продвижения по службе имели сугубо профессиональный характер. Разумеется, все ее донесения не вызывали ни малейших нареканий, но она обладала мышлением статистика, уместным скорее на верфи, нежели борту боевого корабля. Жискар, как любой боевой офицер, признавал это с неохотой, однако снабженцы значили для флота очень и очень много. Только благодаря баталеру на борт поступало все необходимое... и чуть-чуть сверх того. Ради этого снабженцам зачастую приходилось идти на нарушение правил, инструкций и предписаний, а от Шалло такого, подозревал адмирал, не дождешься. Равно как и вообще какой-либо личной инициативы. Ну что ж, придется смириться. В конце концов, если Макинтош прямо скажет ей, что и где следует взять, то уж заявки Шалло составит по всем правилам.

Сообразив, что мысли уводят его слишком далеко, Жискар встряхнулся. Пора приступать к делу.

– Доброе утро, – сказал он. – Сегодня мы с вами встречаемся впервые. Перед прыжком в неизвестность я бы очень хотел дать нам возможность узнать друг друга получше, но времени на это у нас, увы, нет. Подразделения, выделенные для участия в операции «Икар», собираются со всех концов Республики. На сбор уйдет не меньше двух месяцев, на подготовку, притирку и прочее потребуется еще месяц, а поскольку приказ предписывает нам начать действовать в кратчайшие сроки, мы должны приступить к разработке основных планов прямо сейчас, не дожидаясь сбора всех сил.

Он обвел взглядом собравшихся, желая убедиться, что его поняли. Удивления на лицах не проявилось.

– Мы с гражданкой комиссаром Причарт имеем долгий и успешный опыт совместной работы, – продолжил он.

Это было правдой. Совершенно очевидно, что любой адмирал, не сработавшийся со сторожевым псом БГБ, кончил бы плохо, какие бы перемены ни замышляла МакКвин.

– Поэтому полагаю, что могу говорить не только от своего, но и от нашего имени: мы ожидаем от всех вас не столько скрупулезного соблюдения процедур, инструкций и наставлений, сколько инициативы и активности. Гражданка комиссар? Он взглянул на Причарт, и та спокойно подтвердила:

– Думаю, это верное заключение, гражданин адмирал. В конце концов, наша главная цель есть поражение олигархических режимов... и, разумеется, возмездие их пособникам, предавшим интересы народа.

От последних ее слов повеяло холодком, и Жискар почувствовал, как у него поджались губы. То была единственная форма протеста, какую мог позволить себе благоразумный адмирал, а потому он прокашлялся и продолжил обычным тоном:

– Ближайшие несколько дней мы посвятим поэтапному рассмотрению оперативного плана военного ведомства: разложим его по частям, проанализируем каждую в отдельности, а потом снова сведем воедино. Разумеется, каждый из вас считает себя специалистом в определенной области, однако, надеюсь, никто не оставит при себе посетившую его интересную идею лишь на том основании, что это – «сфера чужой компетенции». Успех наше миссии важнее любой осторожности, и я предпочитаю иметь дело с офицерами, готовыми рискнуть и высказать даже самые спорные предложения. Сойти за умника, держа язык за зубами, может любой, но по-настоящему умен тот, кто не боится показаться глупцом. Помните это, и мы поладим.

На сей раз он намеренно не посмотрел на Причарт: это был не вызов, но недвусмысленное указание на то, кто, по его мнению, призван осуществлять контроль в сугубо профессиональной сфере.

– Итак, – адмирал перевел взгляд на Макинтоша. – Гражданин коммандер, ознакомьте граждан офицеров с основными параметрами оперативного плана штаба флота.

– Есть, гражданин адмирал!

Макинтош сверился с данными на дисплее и обвел взглядом сослуживцев.

– По существу, – начал он, – гражданка Секретарь МакКвин и гражданин адмирал Букато решили, что временное бездействие манти, впервые с начала войны, представляет нам возможность перехватить стратегическую инициативу. Приходится признать: хотя мы по-прежнему имеем существенное превосходство над врагом по тоннажу, однако по сравнению с началом войны оно заметно снизилось. Прежде всего это касается кораблей стены. Из чего следует, что отвлечение крупных сил для осуществления операции «Икар» потребует значительного напряжения и буквально оголит некоторые участки. К сожалению, это напряжение не позволит нам создать запас прочности на случай возможной ошибки, который хотелось бы иметь. Штаб особо подчеркивает, – и, по моему мнению, вполне справедливо, – что мы должны расходовать предоставляемые в наше распоряжение ресурсы самым экономным образом. Однако оперативные потери на пути к достижению успеха, увы, неизбежны и не будут поставлены нам в вину.

«Дай-то бог!» – подумал адмирал, но оставил эту мысль при себе.

– Гражданка Секретарь МакКвин особо указывает на то, что самым действенным нашим оружием должны стать смелость и напор. Однако для успешного осуществления операции «Икар» нам надлежит распределить имеющиеся силы тщательнейшим образом.

Он выдержал паузу и снова сверился со своими заметками.

– По плану наш боевой порядок должен быть эквивалентом двух эскадр дредноутов и четырех эскадр супердредноутов – в общей сложности сорок восемь кораблей стены. В добавление к ним мы получим десять эскадр линкоров, то есть всего у нас будет сто двадцать восемь тяжелых кораблей. Также линейные крейсера – три эскадры общей численностью в двадцать четыре корабля. На борту одного из них, в качестве заместителя командующего Двенадцатым флотом, к нам скоро прибудет контр-адмирал Турвиль.

При этих словах несколько человек сверкнули глазами и Жискар подавил улыбку. Как и большинство присутствовавших здесь офицеров, он был возмущен казнью Хонор Харрингтон, но тот факт, что Турвиль захватил ее в плен, а также одержал блистательную победу в системе Адлера, вознес его и без того высокую профессиональную репутацию почти до небес. И сам факт назначения этого блистательного и дерзкого тактика заместителем командующего мог рассматриваться офицерами как подтверждение того, что высшее командование не только провозглашает, но и действительно считает операцию «Икар» жизненно важной. А такое в Народном флоте бывало нечасто.

У Жискара имелись свои соображения – не относительно способностей Турвиля, но относительно причин его прикомандирования к «Икару». История с полетом Турвиля в сопровождении Рэнсом к системе Цербера сама по себе была темной: едва ли Корделия хотела посоветоваться с ним насчет того, в какой цвет красить стены ее каюты на борту «Цепеша». Но всей правды теперь уже никто не узнает. Жискар принадлежал к очень немногим высшим офицерам, кто вообще знал, что случилось с «Цепешем» (и гражданкой Секретарем Рэнсом), – да и то лишь потому, что располагал собственными источниками информации, какими могли похвастаться лишь немногие боевые командиры.

«Цепеш» погиб девять месяцев назад, и адмирал не раз задавался вопросом, когда же, наконец, о кончине Рэнсом будет объявлено официально и Комитет открытой информации преподнесет для отечественного и иностранного потребления свою версию перехода этой особы в мир иной. Конечно, наверху не могли не понимать, что Рэнсом неспроста поволокла Турвиля на Цербер, и уже сам факт, что контр-адмирал уцелел, позволял сделать довольно интересные выводы. Например, что некоторые из высокопоставленных коллег покойной из Комитета общественного спасения не разделяли ее предубежденности против буйного вояки. А возможно, и не слишком сокрушались по поводу ее безвременной кончины. Неужели Эстер МакКвин сумела вытащить его из этой истории только потому, что доказала его ценность как специалиста? А что, если в верхах на самом деле вовсе не считали успех операции «Икар» таким жизненно важным, как декларировали МакКвин и Букато?

Любой из этих вариантов был возможен. Вот, кстати, еще один: высшее руководство прочит Турвиля на роль того самого упавшего парня – в случае, если Икар слишком близко подлетит к солнцу. Но почему только Турвиля? Прекрасным кандидатом на роль козла отпущения был и еще один офицер, так недавно прощенный после провала операции в Силезии...

– ... по меньшей мере одной флотилией легких крейсеров и значительным, хотя, возможно, и не полностью укомплектованным заслоном из эсминцев, – продолжал между тем Макинтош.

Жискар выбросил из головы размышления о Турвиле, постаравшись сосредоточиться на текущем докладе.

– К сожалению, окончательные цифры еще не определены, что, разумеется, затрудняет на настоящий момент детальное планирование. Однако меня заверили, что названное число супердредноутов, дредноутов и линкоров можно рассматривать как минимальное. Октагон постарается высвободить для нас как можно больше кораблей этих классов. Учитывая, что насчет линейных крейсеров я таких же заверений не получил, следует предположить, что с этим классом у нас возникнут проблемы. Кроме того прямо сейчас мы испытываем недостаток легких кораблей не меньший, чем кораблей стены. Учитывая то, какое количество линкоров нам придают, проблема должна обострится еще сильнее. Ведь системы которые прикрывали до того линкоры придется, – (ему достало осторожности не сказать «по политическим соображениям»), – прикрывать кому-то другому и, похоже, Генеральный штаб выделяет для этого эсминцы и легкие крейсера. А это не может не сказаться на доступности кораблей этих классов для нас. Что до материально-технического обеспечения, – Макинтош кивнул в сторону гражданки лейтенанта Шалло, которая нисколько не обрадовалась тому, что оказалась в центре внимания, – нам гарантирована всесторонняя поддержка. Помимо танкеров и ремонтных судов, командование намерено выделить нам две полностью укомплектованные эскадры быстрых транспортников под конкретную задачу: обеспечение нас максимальным запасом новых ракетных подвесок.

Он обнажил зубы в свирепой ухмылке: офицеры за столом встретили это заявление одобрительным гулом.

– Тот факт, что в этой области мы теперь в состоянии потягаться с манти, едва ли является для них тайной, во всяком случае с того момента, как гражданин адмирал Турвиль задал им жару при Адлере, но это будет первый случай, когда новые системы будут поставлены нами на вооружение в массовом масштабе. Кроме того, благодаря помощи из... э-э... определенных источников, – (упомянуть о Солнечной Лиге Макинтош не решился даже в столь узком кругу), – мы смогли существенно модернизировать наши сенсорные платформы. Таким образом, мы приближаемся к тому, чтобы сравниться с манти по количеству и качеству оборудования РЭБ. Не стану утверждать, будто они утратили свое преимущество, однако в сравнении с тем, что мы видели в последние четыре года, разрыв значительно сокращен, и есть надежда, что они пока об этом даже не подозревают. На нашей стороне – эффект неожиданности. Мы должны максимально развить успех, прежде чем они сумеют перегруппировать свои силы и замедлить наше продвижение.

Многие офицеры заулыбались. Волна оживления затронула даже капитана Жубера. Только Шалло, похоже, не разделяла всеобщего восторга.

– Продолжим, – сказал Макинтош, введя в терминал еще несколько команд. – Как вы знаете, командование пожелало найти для вторжения относительно спокойную зону – чтобы мы не наткнулись на подавляющие силы манти, – но в то же время достаточно важную, чтобы привлечь их внимание. И, похоже, – он с улыбкой ввел последнюю команду, – у них получилось.

Над столом появилась новая голограмма, и Жискар заметил, что гражданка коммандер Тайлер, впервые увидев предполагаемое оперативное пространство, резко выпрямилась в кресле. Правда, острой была не только ее реакция. Из присутствующих лишь сам Жискар, Причарт, Жубер и Макинтош заранее знали, где будет разворачиваться операция «Икар», а когда информация стала всеобщим достоянием, у многих непроизвольно сузились глаза и поджались губы.

В не слишком плотном звездном скоплении выделялись красные точки, обозначавшие базы КФМ и системы, входившие в Мантикорский Альянс, но ярче всего полыхала одна звезда: Василиск. Терминал Мантикорской туннельной Сети, тот самый, где почти четыре стандартных года назад началась война.

– Высшее командование предоставляет нам достаточную свободу в выборе порядка нанесения ударов в указанной зоне, однако основной план предписывает приступить к действиям здесь (в контуре засветилась стрелка курсора), а потом двинуться в этом направлении....

Курсор пополз наверх, неуклонно продвигаясь сквозь звездную россыпь к Василиску, и Жискар, откинувшись в кресле, стал слушать так же внимательно, как и самый младший офицер из его штаба.

* * *

Совещание завершилось спустя два часа. Когда участники уже расходились, гражданка комиссар Причарт неожиданно обратилась к Жискару:

– Гражданин адмирал, мне хотелось бы поговорить с вами. С глазу на глаз.

Кое-кто из офицеров вздрогнул, и не потому, что в ровном голосе комиссара прозвучал хотя бы намек на угрозу, а потому, что за все прошедшее время она не проронила ни слова. А ведь известно, что народные комиссары не отличаются чрезмерной молчаливостью: их работа отчасти заключается в том, чтобы никто ни на миг не забывал о постоянном присутствии Госбезопасности как недремлющего стража интересов народа. Что позволяло предположить: либо сам адмирал Жискар, либо кто-то из его офицеров перешел черту дозволенного, и гражданка Причарт вознамерилась пресечь крамолу в корне.

– Разумеется, гражданка комиссар, – ответил Жискар после секундного замешательства. – Поговорим прямо здесь?

– Нет, – отозвалась Причарт, оглядев еще не успевших разойтись офицеров. – Может быть, в вашей каюте? – предложила она, со своей стороны.

– Как вам удобнее, гражданка комиссар, – откликнулся Жискар со спокойствием, вызвавшим у его новых подчиненных смесь восхищения и трепета.

– Гражданин капитан Жубер, – сказал он напоследок, – я жду вашего доклада – и докладов гражданина коммандера Макинтоша и гражданина лейтенанта Тадеуша – в четырнадцать-ноль-ноль.

– Есть, гражданин адмирал, – почтительно поклонился начальник штаба, однако взгляд его едва заметно метнулся к Причарт.

Гражданка комиссар оставила этот взгляд без внимания, и Жубер повернулся к Макинтошу. Жискар между тем с легким поклоном указал на выход из помещения и невозмутимо произнес:

– После вас, гражданка комиссар.

Глава 17

У каюты Жискара не было поста часового, какой полагался бы офицеру его ранга на любом мантикорском корабле. От этой «аристократической привилегии» старшим офицерам Народного флота было предписано отказаться, и в настоящий момент Хавьер Жискар был этому только рад. Отсутствие часового означало отсутствие лишней пары глаз, которые следили бы за его приходами и уходами. Впрочем, для большинства подчиненных тот факт, что адмирала сопровождала главный шпион и политический диктатор «Саламис», с лихвой компенсировал отсутствие рядового соглядатая.

Но они ошибались. Или, наоборот, были совершенно правы, но отнюдь не в том смысле, какой вкладывали в происходящее сами. Отношения Жискара с его политической надзирательницей были не совсем такими... а точнее, совсем не такими, какими они виделись сослуживцам.

Едва ступив за порог, Причарт достала из кармана миниатюрный пульт дистанционного управления, нажала кнопку и, когда люк за ними плавно закрылся, облегченно вздохнула.

– Слава богу, это закончилось! – сказала она, отключила со своего пульта контролировавшие каюту Жискара приборы наблюдения, повернулась и раскрыла ему объятия.

– Аминь! – страстно произнес он, и их губы слились в жадном поцелуе.

Сила этого чувства продолжала удивлять его, и даже больше, чем раньше, ибо вспыхнувшая между ними два стандартных года назад, в пору злосчастного провала Силезской операции, страсть с тех пор лишь разгоралась жарче и жарче, словно пламя любви старалось развеять сгущавшиеся над ними тени. Случись кому-то в руководстве БГБ узнать об этой недопустимой, преступной связи, судьба обоих любовников была бы ужасной. Возможно, эта история получила бы огласку, и их публичная казнь послужила бы примером для прочих агентов БГБ, которым надлежит помнить, что они приставлены к офицерам для надзора и контроля, а не для любовных шашней. При ином раскладе он и она могли просто исчезнуть: в конце концов, стоит ли делать общим достоянием тот факт, что преступникам удавалось так долго сохранять свое злодеяние в тайне?

Жискар понятия не имел, какое решение предпочел бы Сен-Жюст... и узнавать ему не хотелось. И без того им с Причарт приходилось вести сложную и отчаянно рискованную игру, исполняя свои роли с изощренностью, которая посрамила бы любого драматического артиста. Это давалось им нелегко, однако иного выхода у обоих попросту не было.

Прервав, наконец, поцелуй, она со стоном откинулась его объятиях. Ее лучезарная улыбка парализовала бы любого кто знал Причарт лишь в обличье народного комиссара, чьи холодные топазовые глаза надзирают за каждым шагом окружающих с расчетливой скрупулезностью палача. Три с половиной стандартных года назад, при первой встрече, Жискар тоже был обманут этой маской и в глубине души до сих пор удивлялся способности Элоизы к преображению.

– Я так рада, что мы вернулись в космос, – со вздохом сказала она, обвив его талию рукой и положив голову ему на плечо.

Он крепко прижал ее к себе, и они направились к стоявшей напротив письменного стола маленькой кушетке. Опустились на нее, и Хавьер припал губами к ее волосам. Сладкий аромат заставил затрепетать его ноздри.

– Я тоже, – отозвался ой, – и не только потому, что это значит, что мы не занесены в «черный список».

Он снова поцеловал ее, и она рассмеялась. Смех ее был чистым, звонким и мелодичным – и этому он тоже не уставал удивляться. Он звучал светло и заразительно – это при ее-то профессии и репутации, – и для Хавьера было самым драгоценным слышать, как он возникает вот так, ни с того ни с сего.

– Снова стать главным шпионом и соглядатаем при адмирале – это совсем неплохо, – согласилась она, и оба настроились на серьезный лад.

Составление официальных отчетов для БГБ стало для Причарт нелегкой задачей еще со времен Силезии. Требовалось выбрать верную ноту, чтобы, с одной стороны, подчеркнуть компетентность и профессионализм адмирала, а с другой – не дать ни малейшего повода заподозрить ее в пристрастности и неравнодушии к его судьбе. Насколько она могла судить, Сен-Жюст и его приближенные аналитики продолжали полагаться на ее донесения, однако исключить возможность установления дополнительной слежки Причарт не могла.

Но сейчас и адмирал, и комиссар имели полное право вздохнуть с облегчением, ибо, появись у патронов Причарт хотя бы тень подозрений относительно подлинного характера их отношений, нынешнее назначение было бы невозможным. Разумеется, из этого не следовало, что любовники могли позволить себе хоть на миг ослабить бдительность: в составе флота, кроме комиссаров, имелись и негласные информаторы БГБ. Правда, в большинстве своем они адресовали свои доносы именно Причарт, а следовательно, и Жискару, однако нельзя было исключить присутствие шпионов, о которых любовники ничего не знали. Более того, известные Причарт агенты, появись у них доказательства ее «особых» отношений с командиром флота, наверняка донесли бы об этом непосредственно наверх.

Но, при всех сложностях, нынешнее положение предоставляло им несравненно больше возможностей для встреч наедине, чем пребывание на планете.

– Этот Жубер, смотрю, та еще штучка, – заметил Жискар.

Причарт тонко улыбнулась.

– Да, тот еще фрукт, – согласилась она. – Но для нас он будет прекрасным страховым полисом. Ну а твои упорные возражения против его назначения – это просто шедевр актерского мастерства. Сен-Жюсту понравилось: ты бы видел, как блестели его глазенки, когда я «категорически настаивала» на назначении Жубера начальником твоего штаба. К тому же он, похоже, не только шпион, но и толковый офицер.

– Да, в профессиональном отношении претензий к нему нет, – согласился Жискар и откинулся назад, увлекая ее за собой; она по-прежнему прижималась головой к его груди. – Правда, меня беспокоит, как скажется его присутствие на боевом духе штаба. Макинтош, по-моему, уже заподозрил в нем шпиона, да и Фрэнни ему... не доверяет.

– Не то слово! – фыркнула Причарт. – В его присутствии она следит за каждым своим словом почти так же, как в моем!

– Что служит лишним доказательством ее благоразумия, – рассудительно сказал Жискар, и она кивнула.

– Я понимаю, Хавьер, он несколько осложнит тебе жизнь, – заговорила Причарт через некоторое время, – но, если потребуется, я попробую нажать на него – объясню, что необходимо, по возможности, «избегать трений». И уж во всяком случае его доносы в первую очередь будут ложиться на мой стол. Если личность доносчика известна это уже полдела, а когда можно контролировать и сами доносы, то дело, можно считать, в шляпе. А тот факт, что он назначен вопреки твоим «возражениям», укрепил доверие ко мне со стороны моего начальства.

– Знаю, знаю, – вздохнул Жискар. – И не думай, будто я не испытываю благодарности. Но если мы хотим, чтобы операция оказалась успешной, – а мне кажется, МакКвин и вправду рассчитывает, что «Икар» поможет переломить ход войны, – я должен абсолютно доверять всему моему штабу. Как раз моя личная способность сработаться с Жубером мне тревоги не внушает, но остальные офицеры штаба младше его по званию. Он может стать фактором разлада, а как только начнется стрельба, это превратиться в непозволительную роскошь.

– Если припечет, я его уберу, – пообещала Причарт. – Но пока этого делать нельзя. Ты должен проявить благоразумие, и...

– Ох, перестань!.. – Жискар снова поцеловал ее волосы и, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно, сказал: – Глупая женщина, я же не прошу тебя принимать меры. Ты меня знаешь: я просто стараюсь все просчитать заранее, чтобы проблемы не обрушились на меня неожиданно и разом. И ты совершенно права насчет того, что он послужит прекрасным прикрытием для нас обоих.

– Особенно для меня, – подтвердила она.

Хавьер непроизвольно, ощутив подспудный страх, покрепче прижал ее к себе.

«Чудны дела твои, Господи! – подумал он. – Я, адмирал, знающий, что многие флотоводцы были расстреляны как „враги народа“ только потому, что правящие политиканы ставили перед ними заведомо невыполнимые задачи, смертельно боюсь не за себя, а за женщину, приставленную этими самыми политиканами шпионить за мной!»

Порой Жискар сам не мог решить, благословением или проклятием стал для него роман с Элоизой: когда он автоматически воспринимал любого сотрудника БГБ как врага, жизнь его была значительно проще. При этом Жискар отнюдь не склонен был проливать слезы по старому режиму. Законодатели сами обрекли себя на погибель, и Жискару, с высоты его положения, был лучше многих других виден вред, нанесенный Республике и Народному флоту их монополией на власть. Более того, поначалу он с энтузиазмом поддерживал многие из публично провозглашенных Комитетом общественного спасения целей... да, собственно говоря, поддерживал их до сих пор. Речь, разумеется, шла не о пропагандистской муре, которой Комитет открытой информации оболванивал пролов, а о фундаментальных реформах, в которых остро нуждалась Народная Республика.

Но перегибы и бесконечные – во имя «защиты интересов народа» – массовые репрессии, исчезновения и казни людей, виновных лишь в том, что они не справились с заведомо невыполнимыми заданиями, – все это действовало отрезвляюще, преподнося один за другим суровые уроки. Они научили тому, что между раем земным, обещанным Комитетом, и реалиями повседневной жизни существует бездонная пропасть; что нет ничего страшнее толпы, вырвавшейся из цепей. Благодаря этим урокам он понял то, о чем не решился бы сказать ни одной живой душе: члены Комитета сами испугались выпущенного ими из бутылки джинна террора и теперь готовы были на что угодно во имя собственного выживания. И вот ведь странно: при прежнем режиме он, адмирал Жискар, был патриотом, служившим своей родине, невзирая на очевидное несовершенство ее управления... и при новом остался тем же, кем был. Изменился лишь характер вставших перед страной проблем, да эксцессы правления сделались более пагубными.

Правда, при этом он знал, что требуется для выживания Надо выполнять приказы, добиваться успеха, даже если это невозможно, и никогда, ни при каких обстоятельствах, не доверять людям из БГБ. Опрометчивое слово, сказанное в присутствии представителя ведомства Сен-Жюста, могло оказаться опаснее супердредноута манти.

И тут появилась Элоиза. Жискар не сразу поверил, что она не такая, как все, довольно долго он подозревал изощренную западню, но когда поверил, вся его жизнь перевернулась.

– Как бы мне хотелось, чтобы ты была не так заметна, – сказал он, не желая проявлять тревогу, но и не имея сил ее скрыть. – Верховный народный комиссар флота, и апрелистка... да они следят за тобой, как коршуны.

– Бывшая апрелистка, – возразила она как можно более беспечным тоном, поглаживая его руку. – Хавьер, не стоит тратить душевные силы, переживая за меня. Займись лучше операцией «Икар». До тех пор пока ты будешь успешно воевать, не допуская выпадов против руководящей линии, а МакКвин сохранит за собой руководство Военным секретариатом, никто и не вспомнит о моем апрелистском прошлом.

– Знаю, – покаянно сказал адмирал. Не потому, что согласился с ней, но потому, что ему вообще не следовало затрагивать эту тему. В результате, наверное, она проведет следующий час их драгоценного уединения, убеждая его в том, что ей ничто не грозит... хотя оба они знали правду.

«Увы, это тоже часть общего безумия», – с горечью подумал Жискар. До переворота Элоиза была руководителем ячейки Союза гражданских прав, точно так же, как и Корделия Рэнсом, но на этом сходство между ней и покойной Секретарем Комитета открытой информации заканчивалось. Термин «террорист» был лишь бледной характеристикой для большинства боевиков организации, и многие, та же Рэнсом, например, с гордостью принимали это наименование. Жискар подозревал, что для иных «борьба против угнетения и привилегий эксплуататоров» была лишь предлогом, позволяющим дать волю самым низменным, разрушительным инстинктам.

Но ячейка Элоизы входила в Апрельский трибунал, небольшую, но влиятельную (и опасно эффективную) фракцию, отколовшуюся от СГП. Они получили название в память о расправе, устроенной министерством внутренней безопасности над демонстрацией пролов в апреле 1861 года. Даже сами апрелисты не считали, что «Апрельская резня» была целенаправленной акцией Законодателей: это была трагическая случайность – просто ситуация вышла из-под контроля. Однако старый режим представил ее как незначительное происшествие, словно гибель сорока семи сотен людей, чьих-то отцов и матерей, братьев или сестер, мужей и жен, была сущим пустяком. И, само собой разумеется, властям и в голову не пришло подвергнуть кого-либо из виновников бойни хотя бы дисциплинарному взысканию.

Задачу возмездия поставил перед собой Апрельский трибунал, и это существенно отличало данную организацию от остальных структур СГП. Остальные обычно совершали террористические акты против гражданских объектов (в конце концов, они ведь ставили своей задачей ослабление режима Законодателей всеми доступными средствами), зато акции апрелистов были направлены исключительно против МВБ, военных и правительственных учреждений. Жажда справедливости, как это часто бывает, быстро перерождалась в неприкрытую месть, но к власти они не рвались. Последнее различие было тонким, но весьма существенным, и для Элоизы Причарт, как и для большинства ее соратников, воссоединение с СГП было непростым решением. Сама она пришла к нему лишь после тяжелой личной потери.

Но после убийства Гарриса апрелисты оказались в щекотливом положении. С одной стороны, даже среди той части населения, которая не одобряла деятельность СГП в целом, они пользовались репутацией «городских партизан», а не «террористов». С этой точки зрения включение их представителей в Комитет общественного спасения придавало правительству Роба Пьера своего рода «респектабельность».

Но зато в глазах радикалов, вроде Корделии Рэнсом, апрелисты являлись подозрительными «чистоплюями», и подозрения в их адрес усиливались по мере раскручивания маховика репрессий.

К счастью для Причарт, почти сразу после переворота она оказалась в штабе Сен-Жюста. Ей хватило ума не отказываться от этого предложения, и в результате, пока другие лидеры апрелистов исчезали один за другим в угоду... более ревностным защитникам интересов народа, Причарт заняла прочное положение народного комиссара.

Опыт подпольщицы сослужил ей добрую службу: она умела маскироваться, не поддалась охватившей многих в первые дни правления Комитета эйфории и не разделила судьбу менее осторожных (и поплатившихся за это) товарищей по борьбе. Когда Комитет усилил свою стальную хватку и соратники Элоизы пали жертвой тех, кого считали идеологическими союзниками, Причарт уже снискала репутацию не просто бывшей подпольщицы, но ревностного хранителя Нового Порядка в Народной Республике. Она балансировала на краю пропасти, однако ее донесения, касавшиеся офицеров невысокого ранга, над которыми ей поручали надзирать на первом этапе, произвели на Сен-Жюста самое благоприятное впечатление. По правде сказать, он оценил относительную умеренность, выгодно выделявшую ее на фоне избыточного революционного рвения большинства народных комиссаров. Ей стали давать все более деликатные поручения, ее положение в БГБ становилось все более прочным. О ее истинных мыслях и чувствах высшее руководство, разумеется, не догадывалось.

А потом ее приставили к Жискару. Неужели это случилось всего четыре года назад? Порой ей казалось, что с тех пор прошла целая жизнь, порой – что это случилось только вчера. Втянутая в безумный водоворот проводимых Пьером преобразований, она стала участницей сюрреалистической драмы – истории любви между офицером флота и его комиссаром.

То, что им удавалось скрывать свои отношения так долго, было настоящим чудом. Каждый день являл собой очередное торжество над обстоятельствами, очередной выигрыш в смертельно опасной игре. Оба они знали, что ни в одной игре нельзя выигрывать вечно, но единственное, что им оставалось, это идти дальше и дальше по тонкой, туго натянутой проволоке, увертываясь от подстерегавших их на каждом шагу ударов судьбы, и надеяться... что когда-нибудь, как-нибудь все изменится....

Странно, но Жискар ни разу даже не задумывался о возможности изменить все самому. Ни он, ни она не представляли себе возможности перехода на сторону противника. Горстка офицеров, включая бывшего наставника Жискара, Альфредо Ю, сделала такой выбор. Но хотя Хавьер относился к Ю с глубочайшим уважением, он просто не мог последовать его примеру, причем сам не знал, считать это признаком добродетели или беспросветного идиотизма.

– Ты правда веришь, что МакКвин сумеет это провернуть? – спросил он, помолчав.

Причарт, откинувшись назад, подняла бровь и пожала плечами.

– Думаешь, она действительно сумеет наладить нормальную работу военного ведомства и не попасть при этом под чистку? – пояснил Жискар.

– Необходимые способности у нее, несомненно, есть, – задумчиво произнесла Причарт. – И возможность использовать свои способности ей представилась лучшая, чем кому-либо другому. Но вот удастся ли ей использовать их полностью...

– Признаюсь, меня тревожат разговоры о ее непомерных амбициях, – сказала Жискар.

– Заверяю тебя, Сен-Жюст прекрасно осведомлен. Я не видела ее досье, сам понимаешь, но слышала, что решение о ее назначении Пьер продавил не без сопротивления.

– Несмотря на то, что она прихлопнула Уравнителей? – Жискар попытался пошутить, но шутка прозвучала фальшиво, и Причарт скорчила гримасу.

– Может быть, как раз из-за того, что она прихлопнула Уравнителей. Уж больно лихо это у нее получилось. К тому же она проявила недюжинную выдержку и снискала популярность в народе. Кроме того, многие считают, что, если бы не та авария, она не остановилась бы на достигнутом. Мне все же кажется, что они ошибаются. Уверена, Фонтейн, да и сам Сен-Жюст, придерживаются того же мнения. Полагаю, она сообразила, что отсутствие у нее широкой опоры во властных структурах не позволит ей удержать власть, даже если она захватит ее силой, и, хочется верить, ей противна мысль о возможных последствиях попытки переворота для нашей многострадальной Республики. Но сейчас дело обстоит иначе. Если ей удастся создать основательную базу и найти, на кого опереться, она может повести себя более решительно.

– Но это понимаешь не только ты, – указал Жискар. – Так что, во всяком случае до поры, ей следует соблюдать крайнюю осторожность, ибо любая оплошность даст ее противникам сильные козыри.

– Ума у нее хватает, и до сих пор она вроде бы все делала как надо. Но у нее те же проблемы, что и у нас с тобой, Хавьер. Чем лучше она делает свое дело, чем больших успехов добивается, тем опаснее становится в их глазах.

– Замечательно, – с горечью вздохнул он. – Мало того что мы живем в дурдоме, так еще и заправляют в нем не доктора, а психи!

– Что правда, то правда, – невозмутимо согласилась Причарт. – Но тут мы с тобой ничего поделать не можем. Остается лишь постараться выжить, а попутно попробовать сделать что-нибудь полезное для Республики.

Их взгляды снова встретились, и Жискар криво улыбнулся. Оба они, оставаясь наедине, редко произносили слово «народ». Их верность принадлежала Республике. Или, по крайней мере, тому республиканскому идеалу, возвращение к которому обещал Пьер. Что, с точки зрения БГБ, могло бы стать исчерпывающим доказательством их неблагонадежности.

Эта мысль заставила Жискара хмыкнуть, и Причарт подняла бровь, словно прося его произнести шутку вслух. Но Жискар лишь покачал головой, после чего наклонился и припал к ее губам. Им удалось оказаться наедине впервые за долгое время, и от этого поцелуя у обоих закружилась голова.

Оторвавшись (это произошло не скоро), Хавьер заглянул в ее сияющие топазовые глаза.

– Думаю, гражданка комиссар, нам есть чем заняться, – задыхаясь, пробормотал он и, нежно подхватив ее на руки, направился к дверям спального отсека своей адмиральской каюты.

Глава 18

– А ну вылазь, чертова штуковина... Ага!

Скутер Смит снова сел на корточки и торжествующе ухмыльнулся: ему, наконец, удалось извлечь дефектный привод третьего лазерного кластера. Смит ума не мог приложить, каким образом бракованная деталь прошла сквозь многочисленные проверки, но факт оставался фактом: установленный привод во время вчерашнего испытания мало того что отказал, так он еще и деформировался. В результате, для того чтобы извлечь неисправный блок, техникам пришлось разобрать всю секцию, но даже после этого они провозились с ним добрых два часа.

Смит бросил деталь технику и встал, потирая затекшую поясницу.

Одним из приятных новшеств, связанных с работой в доках «Минотавра», было то, что кто-то скрупулезно позаботился обо всех мелочах, касающихся обслуживания и снабжения. До перевода сюда Смит занимал должность начальника секции штурмовых шаттлов на борту «Лойцена» и, как всякий специалист, отвечающий за поддержание малых судов в рабочем состоянии, привык проводить как минимум треть рабочего времени в контактном или тяжелом скафандре, плавая в вакууме при полной невесомости.

Легкие атакующие корабли «Минотавра» во многих отношениях представляли собой этаких несколько укрупненных собратьев шаттлов и ботов, и Смит полагал, что ему придется столкнуться со знакомыми проблемами, причем в соответственно увеличенном масштабе. Однако его ждало приятное разочарование.

Проектировщики «Минотавра» сделали все возможное, чтобы создать условия для эффективной работы экипажа. Даже сейчас, прослужив на корабле пять месяцев, Смит все еще благоговел перед высочайшим уровнем автоматизации «Минотавра». Как правило, экипаж военного корабля заметно превосходил по численности команду гражданского судна равного тоннажа. Это объяснялось тем, что торговые суда представляют собой главным образом корпуса с грузовыми трюмами, тогда как военные корабли под завязку нашпигованы оружием, навигационными системами, электроникой, генераторами защитных полей, резервными термоядерными реакторами, парусами Варшавской, более мощными бета-узлами и множеством прочих приспособлений. На «купцах» все это не устанавливалось, а стало быть, гражданские суда не нуждались в обслуживающем сложную технику персонале. Кроме того, торговцы сокращали численность экипажей и за счет автоматизации управления.

Военный флот подходил к этому вопросу с большей осторожностью, ибо наличие большой команды являлось своего рода страховкой. В конце концов, даже самая совершенная автоматика может дать сбой, и тогда возникает нужда в обычном мастере, имеющем под рукой чемоданчик с инструментами. Человек, по существу, представляет собой тот же пульт дистанционного управления, но пульт самопрограммирующийся и самостоятельно перемещающийся. Если какая-то установка или блок отключались от центральной системы управления или сами центральные компьютеры выходили из строя, достаточные людские ресурсы позволяли военному кораблю сохранить управляемость.

Такова, во всяком случае, была официальная позиция. Сам Смит подозревал, что нынешнее положение дел во многом объясняется лишь традицией. Военные корабли всегда имели многочисленные команды: как говорится, «не нами заведено, не нам и менять». Военный флот, и это относилось даже к Королевскому флоту Мантикоры, всегда являлся консервативным институтом.

Однако настало время, когда Звездное Королевство уже не могло позволить себе опираться на традицию ради самой традиции. Смит не был знаком с цифрами – старшин на совещания бюро кадрового состава не приглашали, – но он и без того знал, что флот все более и более остро ощущает нехватку персонала. Ни для кого не являлось секретом, что совокупная численность Королевского флота и морской пехоты приближалась к двадцати миллионам человек, при этом, по мере того как Альянс захватывал новые территории, где требовалось размещать гарнизоны, возрастали кадровые аппетиты и Королевской армии. В настоящее время военную форму носили примерно тридцать миллионов человек, что приближалось к одному проценту населения Звездного Королевства.

На первый взгляд один процент – это не слишком много, однако следовало учесть, что страна вела звездную войну в масштабах, каких Галактика не знала как минимум четыреста лет, а все эти люди были отвлечены от производственных, в том числе и военных, секторов экономики. В конечном счете, не без давления со стороны кадровиков, кораблестроители взяли курс на сокращение персонала за счет автоматизации и добились в этом определенного успеха. Даже с учетом персонала, обслуживающего ЛАКи, численность экипажа «Минотавра» составляла около двух тысяч человек, то есть меньше штатной численности команды линейного крейсера, тоннаж которого в семь раз меньше. Конечно, «Минотавр» не был оснащен бортовым вооружением, обычным для кораблей стены, однако Смит полагал, что и команду обычного военного корабля можно сократить процентов на шестьдесят, если использовать те же стандарты автоматизации и дистанционного управления. Что, в свою очередь, могло иметь огромное значение для сил, находящихся на передовой линии.

Люди есть люди, и Смит не сомневался, что у новой концепции неизбежно найдутся критики. Более того, он признавал, что некоторые критические замечания справедливы, однако его все равно раздражало брюзжание тех, кто зациклился на «зависимости» от компьютеров. Ведь эта зависимость сохранялась в любом случае: есть операции, осуществлять которые вручную просто невозможно. Взять хотя бы звездную навигацию, или управление термоядерным реактором, или... да мало ли на корабле такого рода задач! Конечно, компьютерную, как и любую другую, зависимость следует минимизировать, однако о том, чтобы избавиться от нее вовсе, не приходится даже мечтать. Зато, черт возьми, располагая хорошо оснащенной мастерской, Смит мог просто-напросто собрать любой корабельный компьютер на замену вышедшему из строя! А раз так, то не пошли бы все нытики и зануды к чертовой бабушке? Чтоб не мешали ему наслаждаться чудесными возможностями, открывавшими перед ним новый мир!

Достаточно сказать, что на «Минотавре» более восьмидесяти процентов рутинной работы по обслуживанию ЛАКов выполнялось автоматически, без участия человека. Разумеется, некоторые люди – Максвелл, например, – и при этом исхитрялись вывести из строя что угодно: как раз сейчас Максвелл выкинул свой коронный номер в отсеке № 46. Смит вообще не мог понять, как человек со столь выдающимися способностями мог одновременно являться ходячим несчастьем. И тем не менее...

Создавалось впечатление, будто он представляет собой стихию – или живое воплощение закона Мэрфи. Парень все делал точно по инструкции... с неизменно негативным результатом. Смиту оставалось лишь надеяться, что перевод его приятеля из палубной команды «Минотавра» на должность помощника инженера ЛАК-01-001 как-то изменит ситуацию, хотя он не мог не удивляться мужеству капитана Армон, решившейся взять этого малого на свой личный ЛАК.

Но что бы там ни отчебучивал «Серебряный Гаечный Ключ», новые системы дистанционного управления приводили Смита в неописуемый восторг, ибо предоставляли почти такие же возможности для технического обслуживания, как полностью оснащенная верфь. Конструкция ангаров ЛАК включала в себя «переходный туннель» пятнадцати метров в диаметре в который входил нос кораблика (а именно там устанавливались лазерные кластеры и все прочее вооружение), что позволяло работать, не надевая скафандра. А дополнительные сервисные рукава давали возможность производить загрузку ракет в револьверные магазины ЛАКов непосредственно из погребов «Минотавра».

В целом Смит считал эти конструктивные решения огромным шагом вперед по сравнению с тем, с чем ему приходилось иметь дело на «Лойцене». Легкие атакующие корабли превосходили по массе штурмовые шаттлы, с которыми он работал раньше, раз в тридцать пять, однако секцию из шести кораблей, за которую он отвечал здесь, было легче обслуживать и поддерживать в должном порядке, чем секцию из стольких же шаттлов на борту «Лойцена». Правда, неизвестно как сказалось бы на целостности корпуса корабля даже случайное попадание какого-либо злосчастного хева в огромные и уязвимые ангары ЛАКов, – но ни один проект не обходится без издержек.

– Ну вот, Стэнфорд, – сказал он, выходя из рабочего бокса на палубу, – замени эту железяку и сообщи мне, когда можно будет провести проверку.

Нос ЛАКа возвышался над ними. Хотя в сравнении с «Минотавром» легкий кораблик был совсем крохотным, члены рабочей бригады рядом с ним выглядели лилипутами.

– Есть, старшина! – подтвердил приказ техник, подхватив испорченную деталь. – Думаю, на это уйдет минут пятьдесят.

– Приемлемо, – отозвался Смит, потирая ноющую спину. Вытащить поврежденный привод было очень непросто, но с установкой на место нового не должно было возникнуть никаких проблем. – Если что, я буду в тридцать шестом: Кермон хотела обсудить какую-то проблемку с главным радаром.

– Понял, – отозвался Стэнфорд.

Смит, кивнув, двинулся дальше. Ему требовалось сделать еще одну маленькую остановку, но это было по пути к тридцать шестому сектору, где его ждала Кермон. Нашарив в кармане карту с данными, Смит усмехнулся: ему нравился лейтенант-коммандер Эшфорд, в самом деле нравился, но было что-то восхитительное в том, чтобы не просто получить от начальства официальное разрешение на такую шуточку, а самый настоящий приказ проделать этот фокус с вышестоящим офицером.

«Это научит его скромности, да, научит, – жизнерадостно размышлял он. – А скромный офицер намного лучше помнит, на чьих плечах в действительности держится флот ее величества. А с другой стороны, высочайшая санкция там или нет, дьявол забери, я надеюсь, он в жизни не допетрит, что это я над ним такое отчебучил!»

Дойдя до переходного рукава, ведущего к пташке Эшфорда, он остановился. ЛАК стоял в гордом одиночестве, дожидаясь экипажа, который должен был прибыть после обеда для выполнения серии упражнений. Лучшего шанса ему не представится, подумал Смит и с невинным выражением лица нырнул в рукав.

* * *

– И какого, хотелось бы знать, черта вы себе думали, когда вас туда понесло, Эшфорд? – добродушно поинтересовалась капитан Армон, указывая старомодной указкой на выделенный участок застывшей над столом голограммы.

Крохотные ЛАКи (не больше ногтя ее мизинца, каждое звено обозначено своим цветовым кодом) атаковали «Минотавр», изображение которого тянулось на половину длины руки. Примерно за секунду до того, как Жаклин остановила движение в голоконтуре, большинство из тридцати шести ЛАКов изменили курс, повернувшись носами к «Минотавру», – все, кроме одной шестерки. Темноволосая, темноглазая капитан строго смотрела на лейтенант-коммандера, командовавшего проштрафившимися боевыми единицами.

– Э, ну, в общем, мэм... – замялся Эшфорд, потом резко выдохнул. – По правде сказать, – признался он упавшим голосом, – я запутался в цифрах!

– Ответ исчерпывающий, но не обнадеживающий, – прокомментировала Армон – правда, без едкого раздражения, которого так страшился лейтенант.

Его выручила честность: те, кто пытался юлить или, не приведи господь, сваливал вину на кого-нибудь из товарищей, быстро усваивали, что язык у капитана острый как бритва. Причем Армон не всегда ограничивалась выволочками: двоих командиров звеньев уже отправили собирать вещички, причем с такими характеристиками, что занять новую командную должность они смогут разве что по личному ходатайству Господа Бога.

– Вы случайно не знаете, как это вам удалось, как вы говорите, «запутаться»? – спросила она, держа указку поперек груди обеими руками.

– Я уже пытался проанализировать причину оплошности, шкипер, – ответил Эшфорд. – Похоже, что мы столкнулись с программным сбоем в тактическом компьютере. Мы сейчас расшифровываем всю последовательность, чтобы провести сравнение с системными файлами, но в данный момент лучшее объяснение, которое я могу дать, это человеческий фактор. Была совершена ошибка – боюсь, мной лично – при вводе обновленных данных на эту атаку. Когда пришла вводная на последний маневр, Келли был занят, заново вычисляя ускорение, поэтому я взял работу с компьютером на себя и произвел нужные изменения. И должно быть, ошибся, потому что в результате компьютер развернул нас на 180 градусов – в противоположном направлении.

– И вот что получилось, – подвела итог Жаклин Армон и кивнула.

Коммандер МакГивер, по существу начальник штаба Армон (хотя устав еще не определился насчет того, полагается ли командиру ЛАК-крыла штатный начальник штаба), повинуясь непроизнесенному приказу, нажал кнопку, и фигурки в голоконтуре вновь обрели подвижность. Было прекрасно видно, как звено Эшфорда развернулось и помчалось прочь от «Минотавра»... и его ЛАКи тут же вспыхнули ярко-малиновым светом: они подставились под удар бортовых лазеров и гразеров носителя, и серия ударов точно «под юбку» клина разнесла все кораблики вдребезги. МакГивер снова остановил движение. «Подбитые» корабли застыли на голограмме, как свежие капли крови.

– Будь это не учение, а настоящая атака, – сухо заметила Армон, – последствия этой маленькой ошибки были бы непоправимы. В данном случае никто не пострадал, но вот то, что в реальном бою все подчиненные коммандера Эшфорда погибли бы, не успев понять, что с ними произошло, очень плохо. Мы не можем позволить себе роскошь при ведении боевых действий губить людей собственным недомыслием.

Она обвела взглядом собравшихся и лишь после того, как каждый из них кивнул, снова повернулась к Эшфорду. На сей раз ее взор несколько смягчился.

– Для сведения, – сказала она ему. – Мы с коммандерами МакГивером и Стаховичем проверили записи и пришли к выводу, что ваше предположение не лишено смысла. В ходе учебной операции мы забросали вас множеством сообщений и инструкций, включая изменения профильного плана задачи. Наверное, вносить столько изменений в профиль реальной операции было неразумно.

Один или двое из офицеров снова кивнули. Учебные операции, как правило, сложнее реальных (если, конечно, не считать выброс адреналина, страх, гибель товарищей и смертельную опасность). И это правильно. В реальном бою (и это при условии, что все идет гладко и вам удалось обнаружить противника) проводится только одна атака, тогда как на учениях, как правило, выполняется несколько «атак» за один вылет, и составители учебных заданий стараются включить в них как можно больше самых неожиданных и трудных для выполнения элементов.

Это было очевидно, равно как и то, что капитану Армон и штабу ЛАК-крыла приходилось с нуля разрабатывать новую тактическую концепцию, а потому капитан была просто беспощадна. Кстати, кое-кто из командиров звеньев порой скулил по поводу того, что капитан включила в группу планирования лейтенанта Эрнеста Такахаши. Сам Эрнест, бесшабашный молодой офицер, всем нравился, но его опережала его репутация. История о том, как он «подправил» полетный тренажер в Крескин-филд... мягко говоря, настораживала.

Жаклин Армон прекрасно знала, о чем думают сидящие перед ней офицеры, и внутренне улыбалась. Лейтенант-коммандер Эшфорд и его люди, конечно, будут иметь довольно бледный вид, когда обнаружат, наконец, из-за чего произошел сбой. При условии, что вообще разберутся в том, что они обнаружили. Но в конце концов, понимают они это или нет, такой анализ представляет собой немаловажный аспект тренировки. Интересно, сумеют ли они ответить на вопросы «как» и «почему», а не только «что»? Правда, напомнила она себе, Эрнест слишком хитер, чтобы подстроить каверзу, которую легко вычислить. Она бросила взгляд на добродушную физиономию младшего лейтенанта, мысленно покачала головой и отвела взгляд.

«Такой на вид юный и невинный, а на деле шельма, – добродушно подумала она. – Интересно, а тот факт, что он и Смит вместе служили на „Лойцене“, не повредит? Или все-таки послужит подсказкой? Но все-таки хотела бы я посмотреть на физиономию Эшфорда в тот момент, когда до него дойдет, что я с помощью подчиненного ему старшины намеренно ввела в программу ошибку, изменившую первоначальное задание!»

Другое дело, что вычислить это непросто. Программа, уложившая звено Эшфорда на смертельный курс, была прекрасно замаскирована под случайный сбой, и Брюс МакГивер побился об заклад на пять баксов, уверяя что Эшфорд со своими ребятами в жизни не сообразят, что их накололи. Однако одна из причин, по которым капитану Армон нравился Эшфорд (хотя она и не собиралась ему об этом рассказывать), заключалась в том, что он был не только смышлен, но и дотошен. Если кто и способен разгадать ловушку Такахаши, так это Эшфорд... и если он действительно докопается, наградой ему будет командная должность. Впрочем, испытание Эшфорда на сообразительность с перспективой карьерного роста – лишь второстепенная цель учений, напомнила себе капитан и откашлялась.

– Какова бы ни была причина возникновения данной проблемы, – сказала она, – давайте проанализируем последствия.

Она снова кивнула МакГиверу, и голограмма пришла в движение. У кого-то из офицеров вырвался громкий стон: неожиданная прореха в общей схеме атаки повлекла за собой целую цепь, вернее, усиливающийся водопад ошибок у всех эскадрилий и звеньев крыла... причем никто из остальных командиров не мог оправдаться запланированным программным сбоем, подстроенным Армон и Такахаши.

«И именно это я и хотела продемонстрировать», – думала Армон, наблюдая, как тщательно подготовленная атака превращается в хаос только потому, что в одном-единственном шаге была допущена заведомая ошибка. Закон Мэрфи по-прежнему оставался первым законом войны, и командирам таких хрупких боевых единиц, как легкие атакующие корабли, следовало накрепко усвоить, что к этому закону надлежит относиться с глубоким уважением.

* * *

– Похоже, шкипер, они мыслят в нужную сторону, – с ухмылкой заметил лейтенант Гирман, когда последние командиры эскадрилий и звеньев удалились. – Думаю, хоть один да сообразит, что коммандера Эшфорда подставили вы.

– Я? – Армон воззрилась на своего инженера с невинным видом. – А кто это сказал?

– Тут и говорить ничего не надо, шкипер. Гляньте на Эрнеста, он ведь ухмыляется, как тот знаменитый Чеширский кот.

– Котов у меня в роду не было, сэр, – возразил Такахаши.

– Ясное дело, не было, – согласился коммандер МакГивер, могучий и поразительно красивый сфинксианец, обладатель роскошной платиновой шевелюры, дивного загара и ослепительной улыбки. Движения его сковывала хромота, последствия тяжелого и с трудом поддававшегося лечению перелома, полученного во время скоростного лыжного спуска. – Лично мне всегда казалось, что вы, сэр, в родстве скорее с хорьком, чем с котом. Или с вот такой, – он сделал волнообразное движение рукой, – хитрой змеюкой. Из тех, что подкрадутся незаметно в травке, а как отвернешься, тут же цапнут тебя за задницу!

– Не понимаю, о чем вы, сэр? – хмыкнул Такахаши. – Я в змеях не разбираюсь: знаете ведь, у нас на Мантикоре они не водятся.

– Зато на Сфинксе их хоть отбавляй, – сообщила Стахович. – Правда, на Сфинксе они с ногами, тогда как на Старой Земле вроде бы обходились без них... но ведь на Сфинксе все особенное: и флора, и фауна.

– И люди? – сверкнув глазами, осведомился МакГивер.

– О, сэр, ради бога! Разве я могла такое сказать?

Как и Такахаши, Стахович была родом с Мантикоры и умела придавать лицу не менее невинное выражение.

– Лично я, – заметила Армон, усаживаясь и устраиваясь поудобнее в кресле, – всегда считала, что Кэррол придумал своего Чеширского кота после того, как ему в опиумном бреду привиделся древесный.

– Вы пытаетесь уклониться от темы, – заметил Гирман. – Разве не по вашей милости бедняга Эрнест сейчас потрошит программы по байтику?

– Все может быть... – отозвалась Армон с ленивой улыбкой, являвшейся, по убеждению Гирмана, почти признанием.

Он покачал головой и откинулся в кресле. Капитан Армон отличалась от всех знакомых Гирману офицеров, кто, как и она, удостоился четырех нашивок. По части дерзости и уверенности в себе она как минимум не уступала никому из ее тщательно отобранной команды, обладала великолепным чувством юмора, а по отношению к своим обязанностям проявляла заразительный энтузиазм – и всячески поощряла это чувство во всех своих подчиненных.

Майкл частенько подумывал, что ей следовало бы родиться пару тысяч лет назад, когда такие же сумасброды поднимались в воздух и охотились один на другого с помощью управляемых вручную и оснащенных пулевым оружием летательных аппаратов, именовавшихся «самолетами». Практиковавшиеся ею методы боевой подготовки являлись, мягко говоря, нетрадиционными – что в полной мере подтвердила ее последняя каверза. Однако этот «неформальный» подход давал отличные результаты, и она с успехом прививала своим подчиненным качество, которое в старину называли «бойцовским духом».

Гирман впервые услышал этот термин от Стахович, а когда, заглянув в словарь, уточнил его значение, пришел к выводу, что для характеристики капитана Армон он подходит как нельзя лучше. Такой стиль командования вполне соответствовал новаторскому характеру ее новых обязанностей. Он не мог не признать, что никто из привыкших строжайше придерживаться устава командиров, под началом которых ему доводилось служить прежде, не смог бы добиться столь впечатляющих результатов за столь короткий срок.

Прикрыв глаза, лейтенант помассировал веки, размышляя о достижениях последних пяти месяцев. Капитаны Трумэн и Армон, пожалуй, могли бы преподать урок тем надсмотрщикам со Старой Земли, которые заставляли рабов строить пирамиды. Но они успешно делали свое дело и, плюс к тому, сумели создать прочный esprit de corps[7].

Казалось немного странным, что на борту одного корабля занимают командные должности два капитана, пусть даже один первого, а другой второго ранга. В критической ситуации это могло привести к опасной путанице, и, чтобы избежать этого, к Армон все чаще обращались не «капитан», а «КоЛАК». Специально для нее придуманная аббревиатура означала «Командир легкого атакующего крыла». Армон пыталась возражать, уверяя, что словечко наводит на мысль о «коликах» или «колите», однако необходимость в новом обращении была очевидна: оно сразу однозначно устанавливало, о ком идет речь. (Кстати, Эрнест Такахаши – как всегда с невинным видом – предложил, что раз уж капитану не нравится наименование «колак», можно попробовать аббревиатуру «кок» – командир крыла. Предложение было отвергнуто с поистине невероятной скоростью. Еще более невероятным офицеры единодушно сочли тот факт, что Такахаши остался жив и даже невредим.)

Однако новое обращение – сущая мелочь на фоне всех новшеств, которые приходилось вводить и осваивать командованию и экипажу «Минотавра». По существу, впервые в истории современного флота – впервые за две тысячи лет! – «батарея главного калибра» тяжелого корабля находилась не на борту этого корабля... и управлялась в бою не его капитаном. Гирман с трудом представлял себе офицера, который справлялся бы с должностью командира «Минотавра» лучше, чем Элис Трумэн. Наряду с опытом и уверенностью она обладала гибкостью, позволявшей ей приспосабливаться к радикальным изменениям в схеме командования. Майкл полагал, что многим неплохим капитанам это оказалось бы не по силам. Следовало учитывать тот факт, что при полной штатной численности ЛАКов на борту носителя Джеки Армон, простой капитан второго ранга, получала в свое распоряжение в два раза больше энергетического оружия и в шесть с половиной раз больше ракетных пусковых стволов, чем имел командир линейного крейсера класса «Уверенный». Более того, когда ЛАКи начинали атаку, инициатива в бою полностью переходила к Армон и ее крылу, а самому «Минотавру» оставалось лишь держаться в сторонке.

И это означало, что между Трумэн и Армон должно существовать подлинно товарищеское взаимодействие. Вопрос «кто главнее» вообще не поднимался, ибо Трумэн прекрасно понимала, в каких случаях право решающего голоса принадлежит Армон. При разделении и определении сфер ответственности они ухитрились обойтись практически без трений. Более того, они совместно разработали оперативное наставление, куда, в качестве составных частей, вошли обе должностные инструкции. Когда будет введен в строй следующий носитель легких атакующих кораблей, его капитану уже не придется разбираться с путаницей, кто есть кто.

Из тех же соображений Гирман намеревался составить инструкцию для инженеров легких атакующих кораблей. Должность инженера «Гарпии» – личного ЛАК капитана Армон (официальный позывной «Золото-1») – практически делала его инженером штаба ЛАК-крыла, и он тайком признавал, что, глядя на дивные игрушки, которыми одарил его флот, чувствует себя, как ребенок под рождественской елкой.

«Шрайки» представляли собой восхитительный класс малых судов, оснащенных инерциальными компенсаторами новейшего поколения, позволявшими развивать такое ускорение, что в это трудно было поверить. Ну а уж системы управления... Все вызывало восторг и работало почти безукоризненно, хотя в ходе организованных Армон безжалостных проверок все же удалось выявить некоторые недоработки.

А вот что стало для Гирмана полнейшим откровением – так это новые энергетические установки. В теории он представлял, какими они должны быть, но дистанция между теорией и практикой оказалась огромной. Порой он ловил себя на мысли о том, что, наверное, и другие «общеизвестные» веши можно увидеть в неожиданном ракурсе. В этом смысле показательным было влияние Грейсона, чьи инженеры побудили специалистов Звездного Королевства пересмотреть ряд «незыблемых» постулатов. «Правда, – тут же подумал Майкл, – пройдет немало времени, прежде чем Бюро кораблестроения согласится на установку реакторов расщепления хотя бы на малых судах межзвездного класса».

Теперь, разобравшись в теории, он понял, почему первые модификации таких реакторов, разработанные еще на Старой Земле, равно как их примитивные аналоги, заново изобретенные на Грейсоне, считались таким опасными. Безусловно, многие современные технологии, даже освоенные и прочно вошедшие в употребление, таили в себе угрозу в случае ошибок в эксплуатации или неверного концептуального подхода. Специалисты Бюро кораблестроения ознакомились с историческими материалами и убедились, что пионеры расщепления ядра на Старой Земле явно недооценили возможную опасность. Гирман просто поражался тому, как могли они запустить в ход первые реакторы, не разработав технологию утилизации радиоактивных отходов. Но, с другой стороны, он признавал, что эта проблема, несомненно, была бы со временем решена, если бы ударившиеся в панику истерические крикуны вместе с водой не выплеснули из ванночки и младенца. Хотя...

Впрочем, что бы ни думали о ядерных реакторах его далекие предки, Гирману эти устройства, питавшие новые корабли, нравились. Они были компактнее термоядерных установок, меньше весили, отличались простотой в обращении, а уж их превосходство в продолжительности работы просто поражало воображение. Он на предыдущем месте службы частенько относился к расходу реакторной массы с легкой паранойей – то было оправдано, поскольку на легком корабле запасы были намного более ограничены, – однако то, с чем Майкл столкнулся здесь, превзошло все ожидания. Конечно, были и недоработки, к числу которых относилась, например, процедура аварийного отключения в случае повреждения в бою. Термоядерный реактор отключается просто: перекрыл доступ водорода – и готово. Но в ядерной установке реакторное ядро само служит топливом. И если во внештатной ситуации подведет охлаждение, то... мало не покажется. Правда, грейсонцы были уверены в надежности своих систем аварийного отключения, но отнюдь не все инженеры Звездного Королевства с ними соглашались – учитывая общий уровень грейсонской технологии.

Гирман мысленно встряхнулся. Да, в сравнении с мантикорской грейсонская технология оставалась грубоватой, но за прошедшие после присоединения к Альянсу девять с половиной лет Грейсон добился впечатляющих успехов в сокращении этого разрыва. Кроме того, «грубый» вовсе не обязательно означает «примитивный», и уж тем более – «неэффективный»: тому примером служит хотя бы новое поколение инерциальных компенсаторов. И ядерные реакторы, надо думать, станут новым подтверждением того же принципа.

Раздумья Майкла прервала капитан Армон, обратившаяся к лейтенант-коммандеру Стахович:

– Барб, я уговорила капитана Трумэн израсходовать на завтрашних учениях несколько настоящих ракет.

– Здорово, капитан! – обрадовалась операционист крыла. – А боеголовки будут учебные или боевые?

– И те и другие, – с акульей ухмылкой ответила Армон. – По «Минни», конечно, будем палить учебными, но уж все остальное накроем боевыми. Маневры будут что надо, с участием пяти эскадрилий.

– Что, займемся «Призрачным всадником»? – с блеском в глазах спросила Стахович.

Армон кивнула:

– Да. Снабженцы только что доставили на борт полный комплект боеголовок-имитаторов с совершенно новыми усилителями сигналов – те самые, о которых мы с вами говорили в прошлом месяце. Нам, правда, придется поделиться с базой «Ханкок», но хватит на всех.

– Вот это да! – почти благоговейно сказала Стахович и глянула на МакГивера с улыбкой, затмившей даже ухмылку капитана. – Я ведь тебе говорила, Брюс, что эти штуковины дорогого стоят. Теперь я тебе это покажу. Спорим на пять баксов, Брюс, что их применение на тридцать пять процентов уменьшит способность «Минотавра» обнаруживать нас – и это с учетом осведомленности БИЦ относительно наших намерений!

– Согласен, спорим на пятерку! – со смешком согласился МакГивер.

Армон покачала головой.

– Кое-кто готов биться об заклад даже насчет того, с какой стороны взойдет солнце, – пробормотала она. – Но теперь, когда самый важный финансовый вопрос согласован, давайте все-таки уточним некоторые детали предстоящих маневров. Во-первых, Барб...

Опершись о стол, Армон подалась вперед и принялась излагать, что именно и как она намеревается предпринять. Офицеры внимательно слушали, порой делая пометки в планшетах.

Глава 19

Стоя на галерее шлюпочной палубы, граф Белой Гавани всматривался сквозь бронепласт в ярко освещенный, прозрачный вакуум дока. Порой он сам удивлялся тому, что, прожив, по земному счету, девяносто два года и проведя в пустоте космоса гораздо больше времени, чем на твердой земле, он все равно воспринимал как «норму» то, что укоренилось в его сознании с юности, проведенной на поверхности планеты Клише «кристально чистый воздух» звучало осмысленно лишь до тех пор, пока человек не встречался с подлинной, незамутненной чистотой вакуума, однако последняя все равно воспринималась как нечто сюрреалистическое: ее можно ощутить, воспринять, но точному определению она все же не поддается.

Граф хмыкнул, отстраненно удивившись ходу своих мыслей. Одновременно он краем уха следил с помощью наушника за разговором между дежурным офицером шлюпочного отсека и готовившимся пристыковаться к флагманскому кораблю ботом. Абстрактные размышления одолевали адмирала всякий раз, когда его мозг не был занят решением какой-то конкретной задачи, однако в последнее время это стало происходить чаще обычного.

Повернув голову, он бросил взгляд на выстраивавшийся почетный караул морской пехоты. Выучка пехотинцев не вызывала нареканий, хотя они и носили не мантикорские черно-зеленые мундиры, а коричнево-зеленые грейсонские. Супердредноут «Бенджамин Великий» – «Бенджи», как неофициально называли его члены экипажа (и только в отсутствии капитана), – принадлежал не к Королевскому, а к Грейсонскому космофлоту. Сошедший со стапеля всего год назад, он на момент постройки, вероятно, являлся самым мощным кораблем Альянса, однако технические возможности военных кораблей менялись с ошеломляющей скоростью. После семи столетий неспешной (а по мнению некоторых, почти замороженной) эволюции все элементы, делавшие военный корабль эффективным, оказались брошенными в плавильный чан, и никто, похоже, не был уверен в том, что появится из этого тигля после переплавки С определенностью можно было сказать лишь одно: надежность давних, испытанных систем вооружения, а также рассчитанных на эти системы тактических приемов подвергнута пересмотру, и следует ожидать появления чего-то нового, возможно настолько нового, что весь прежний опыт, все с трудом приобретенные навыки и умения окажутся устаревшими и бесполезными.

«А за пределами Альянса, похоже, никто и не догадывается о происходящих переменах... пока», – не без внутренней тревоги подумал граф, снова повернувшись к стерильной статичности шлюпочной палубы.

Подсознательно он отчасти желал, чтобы эти перемены миновали и Альянс, во всяком случае, так было до недавнего времени, но, напомнил себе граф, леди Харрингтон задала ему основательную взбучку, после которой уже нельзя было прятать голову в песок.

И как всегда, даже мимолетное воспоминание о Харрингтон вызвало укол боли. Он проклинал свою предательскую память – она, увы, была превосходной, она хранила и раз за разом проигрывала для него каждое мгновение встреч с Хонор, их разговоры, его упреки и выговоры (хотя и редкие), его наставления и сентенции о том, что привычка лезть на рожон во имя долга, конечно, хороша, но когда-нибудь может повезти и хевам...

Графу удалось заставить свои мысли свернуть с наезженной колеи, но не раньше, чем в сердце его вновь разгорелась жгучая ярость. Сознавая, что это глупо, Белая Гавань гневался на Хонор за то, что она умерла, и этот иррациональный гнев не позволял ему простить ее даже сейчас, спустя восемь стандартных месяцев после казни.

Вздохнув, граф закрыл голубые глаза и презрительно усмехнулся, оценивая собственные чувства. Конечно, он винил ее, а как же иначе? Ведь в противном случае ему оставалось винить лишь самого себя.

Он снова открыл глаза и стиснул зубы, заставив себя взглянуть на ситуацию объективно. Он знал Хонор Харрингтон девять с половиной лет, с того дня, когда впервые встретился с ней здесь, в этой самой системе. Он своими глазами видел, как она ради спасения чужой планеты направила свой тяжелый крейсер прямо навстречу вражескому линейному. Долгое время он считал ее выдающимся молодым офицером, возможно, самым выдающимся из ее поколения – но не более того. Во всяком случае, так было до того вечера в библиотеке, когда у нее хватило духу (и доводов), чтобы в пух и прах разнести традиционно проводимую им в жизнь политику неприятия любых предложений jeune ecole[8]. И она была права.

То, что она оказалась права, ошарашило и взбесило его но, ошарашенный и взбешенный, он увидел в ней нечто большее, чем блестящего командира, карьере которого он всячески способствовал, ибо признавал ее дарования и считал непреложным долгом всякого флотоводца заботиться о подготовке достойной смены. Да, он уважал ее, искренне и глубоко, он восхищался ее достижениями, но она всегда оставалась для него младшим офицером. Тем, кого следует лелеять и воспитывать, развивать его, руководить им – с тем, чтобы когда-нибудь, в перспективе, этот молодой офицер превзошел даже достижения своего наставника. Да, это неминуемо произойдет... Когда-нибудь. Потом. В один прекрасный день.

Но в тот вечер в библиотеке граф внезапно понял, что это «когда-нибудь» уже наступило. С юридической точки зрения (во всяком случае, на службе Короне; ранг Харрингтон в Грейсонском флоте следовало рассматривать особо) она имела сравнительно невысокий по сравнению с адмиралом чин, но привычное ощущение того, что ему всегда найдется чему ее научить, а ей – чему у него научиться, исчезло. Он увидел в ней равную себе.

И это ее убило.

Взглянув в лицо правде (время было не самое подходящее, но, похоже, во всем, что касалось Хонор, он разучился правильно выбирать время и место), граф ощутил в своих голубых, как лед, глазах жжение. Правда заключалась в том, что убил ее он.

Адмирал до сих пор не понял, как это случилось, как и когда он себя выдал. Должно быть, какое-то его слово, какой-то мелкий поступок открыл ей потаенные мысли, не имевшие права на существование. Они оба являлись офицерами Короны, и отношения между ними должны и могли быть лишь отношениями между боевыми товарищами, как бы ни изменилась его личная оценка ее способностей, уровня компетентности и подготовленности к высшему командованию. Однако его подсознание устроило ему ловушку, заставив увидеть в ней не только равного себе стратега-флотоводца, но и опасно привлекательную женщину.

И она каким-то неведомым способом догадалась об этом. Почувствовала. Ощутила. И поспешила вернуться на действительную службу. Только поэтому ее эскадра была послана в Адлер... и угодила в западню, расставленную хевами.

Новая волна ярости обожгла его душу, а проклятая память уже прокручивала ту ужасную сцену. Скрип, натянувшаяся веревка, дергающееся тело...

Адмирал сумел выбросить из головы эту картину, но ничего не мог поделать с осознанием собственной вины, настигшим его здесь, в причальной галерее. Чувство вины – и более глубокое чувство, главная причина случившегося. Наверное, он не осознавал его так долго, потому что оно вызревало исподволь, постепенно. Хотя – стоит ли лгать себе? Нет, он догадывался об этом растущем чувстве, но, повинуясь долгу, запрещал себе признавать его. А теперь, после ее гибели, ложь не имела смысла.

«Может быть, что-то не так со мной самим? Или это просто злая шутка Вселенной, которая отмечает поцелуем смерти всех, кого я полюбил. Эмили, Хонор...»

Граф горько усмехнулся, оценив эту мысль как постыдное проявление жалости к себе, но не имея сил отбросить ее с ходу. Пусть он и нытик, кому, черт побери, есть до этого Дело? Имеет он, черт побери, право поплакаться в собственную жилетку?

Янтарные световые нити над причальными буферами служили верным признаком того, что бот готов к стыковке и пилот уже высматривает этот визуальный сигнал, однако Белая Гавань этого не заметил. А может, и заметил – просто мигающие огни вернули его на пятьдесят лет назад, в тот ужасный день, когда сверхзвуковой медицинский экипаж скорой помощи, мигая тревожными огнями, доставил искалеченное тело его жены в главный травматологический центр Лэндинга. Он тогда тоже находился в столице, по делам Адмиралтейства, но никак не мог предотвратить тот несчастный случай. Или мог? Конечно же, нет! Его не было с ней, ибо он исполнял свой долг. Оба они воспринимали разлуки спокойно, ибо прошли пролонг, а стало быть, располагали целыми столетиями, чтобы скомпенсировать время, затраченное на исполнение признанно «необходимых» общественных и служебных обязанностей.

Увы, надежда на эти столетия рассыпалась прахом. В отличие от самого Александера, Эмили относилась к тем немногим людям, которые, в силу генетических особенностей, не поддавались регенерационной терапии. Как и Хонор, промелькнуло у него в голове. В точности как Хонор – еще одна общая черта!

Эмили выжила. Это было настоящим чудом, в которое, при всех чудесах современной медицины, не верили и сами выхаживавшие ее врачи. Впрочем, они не знали Эмили так, как знал ее Белая Гавань, не имели ни малейшего представления о ее бесстрашии и силе воли. Однако они хорошо знали свое дело, и если она сумела преподнести им сюрприз, оставшись в живых, то во всем остальном врачи не ошиблись. Они заявили, что она никогда не встанет с кресла жизнеобеспечения, – и оказались правы. Эмили не вставала с него уже пятьдесят лет.

Осознание того, что этот врачебный приговор окончателен и обжалованию не подлежит, едва не стоило ему жизни. Он не желала признавать его, цепляясь за любую, самую призрачную надежду. Ему казалось, что, пустив в ход все семейное состояние и обшарив все лучшие университеты и клиники Старой Земли, Беовульфа и Гамильтона, он обязательно вызволит ее из плена неподвижности. И он старался, он делал все возможное и невозможное, однако все его старания пропали втуне. Кресло жизнеобеспечения стало пожизненной тюрьмой прекрасной, восхитительной, чувственной женщины, которую он любил всем сердцем. Актрисы, писательницы, продюсера, политического аналитика и историка, чей разум, в отличие от тела, сохранил всю свою силу и блеск. Зная об этом, в том числе и о безысходности своего положения, Эмили не сдалась. Она продолжала жить полноценной интеллектуальной жизнью, но во всем остальном...

Бывшей наезднице, теннисистке и гравилыжнице удалось на семьдесят пять процентов восстановить функции одной кисти. Точка. И все. Все, что осталось ей в этой жизни до скончания дней.

И он сломался. Он не знал, как Эмили пережила этот его надлом, неизбывное чувство вины, признание поражения. Никто не мог изменить то, что случилось с его женой, никто не мог исправить непоправимое, но ведь он обязан был это сделать, он всегда совершал невозможное ради тех, кого любил или кого любила Эмили, но теперь он потерпел неудачу и ненавидел себя за этой с такой горечью и яростью, что одно воспоминание сотрясло его даже теперь.

Но в конце концов ему удалось взять себя в руки. Пусть это было нелегко, и он нуждался в помощи, но он все-таки справился. И это принесло ему новое чувство вины, поскольку за помощью ему пришлось обратиться к Феодосии Кьюзак. Это было «безопасно» – Феодосия знала его с детства. Она была его другом, поверенной его тайн, а когда потребовалось, ненадолго стала его любовницей.

Гордиться здесь было нечем, но силы его были на исходе. Александер Белая Гавань знал, что такое долг и обязанности. Долг мужа и королевского офицера предписывал ему быть сильным, и он до последнего мгновенья старался быть сильным. Феодосия понимала это. Она знала, что он обратился к ней потому, что у него не было иного выхода, и потому, что он доверял ей... а не потому, что любил ее. Он ее никогда не любил. А она была его другом, а потому помогла ему собрать осколки того человека, каким он себя видел, и склеить из них нечто, почти соответствующее этим представлениям. А когда Александер вновь стал, или почти стал, самим собой, она тактично прервала их связь – и они вновь стали просто друзьями.

Правда, Белая Гавань остался перед ней в неоплатном долгу. Благодаря Феодосии он выжил, а заодно кое-что узнал – а может быть, открыл для себя заново. Причина едва не сломивших его непосильных мук было проста: он любил свою жену. Всегда любил, и всегда будет любить. Ничто не могло изменить этого факта, но именно любовь делала его горе столь сильным, чувство вины столь острым, а безысходность столь горестной. И, как ни странно, обращение за помощью к Кьюзак тоже было проявлением любви к Эмили. Именно из-за жены он не мог позволить себе сломаться окончательно, и уж тем более не мог взвалить свои проблемы на плечи любимой, которая столь мужественно справлялась со всем, что обрушил на нее Рок. Ради Эмили он обратился к Феодосии, а та помогла ему исцелиться и вернуться к Эмили.

Она все знала. Он никогда не рассказывал ей об этом, но в том не было нужды. Эмили приветствовала его улыбкой, по-прежнему способной озарить всю комнату, улыбкой... заставлявшей сердце таять в груди. Они никогда не обсуждали случившееся, но знание передавалось на ином, глубинном уровне. Эмили просто знала, что он обращался за утешением, зачем ему это понадобилось... и почему он вернулся к ней.

Белая Гавань остался с ней навсегда. Конечно, за последние сорок с лишним лет у него было несколько кратковременных связей. И он, и Эмили происходили из аристократических семей Мантикоры, самого космополитического мира Звездного Королевства, обычаи которого существенно отличались от обычаев сурового Грифона или пуританского Сфинкса. В Королевстве имелось некоторое количество лицензированных профессиональных куртизанок (девяносто процентов из них жили на столичной планете), и Белой Гавани случалось прибегать к услугам этих дам. Эмили знала и об этом – она знала, что эти женщины нравятся ему, пользуются его уважением. Любви ни к одной из них он не испытывал. Он любил Эмили. Все эти годы он по-прежнему делил с нею все, кроме физической близости, которая, увы, навсегда стала для них недоступной. Его короткие увлечения причиняли ей боль, и не потому, что она чувствовала себя преданной, а потому, что напоминали о том, чего она не могла больше дать мужу. И Белая Гавань вел себя крайне осторожно. Он никогда не допустил бы и намека на огласку, не позволил бы и тени возможного скандала коснуться его Эмили, но вместе с тем никогда не скрывал правду, ибо считал себя в долгу перед ее честностью. Да, она была искалечена, но оставалась одним из самых сильных людей, каких он когда-либо знал... и единственной женщиной, которую он когда-либо любил. Во всяком случае, до последнего времени.

До Хонор Харрингтон. До того, как профессиональное уважение и восхищение неким непостижимым образом трансформировались в совершенно иное, личное отношение, подстроив ему коварную ловушку. Он ничего не предпринимал, он лишь однажды выдал себя, каким-то образом проявив крошечную частицу своего чувства, не больше. Но сейчас, когда она была мертва, самообман не имел смысла: его чувство к ней вовсе не походило на то, что связывало его с Феодосией Кьюзак. Это чувство было столь же глубоким и сильным – и столь же внезапным, – как поразившая его некогда страсть к Эмили. И столь же трагичным: в силу непонятной, злобной причуды Вселенной он предал обеих женщин, которых любил.

Любовь к Хонор нисколько не изменила его отношения к Эмили. Хонор существовала отдельно от Эмили – а может, наоборот, дополняя ее, однако сама серьезность этого чувства заставляла его чувствовать себя предателем. А позволив своим чувствам проявиться хотя бы намеком, он обрек Хонор на гибель.

Разумеется, все произошло ненамеренно, он не совершил ни единого поступка, который мог бы трактоваться как предательство по отношению к одной из них. Ну а о том, что между ним и Хонор вообще что-то произошло, не мог догадаться ни один человек во всей Вселенной. Но ему не было дела до Вселенной, он знал правду, и она ранила его так, как никогда не ранила мысль о связи с Феодосией. На этот раз у него не было оправдания. Если тогда он нуждался в исцелении, то теперь непостижимым, сводящим с ума образом оказался влюбленным одновременно в двух равно великолепных, хотя и совершено различных женщин.... Одна из которых была неизлечимым инвалидом, а другая погибла.

Боже правый, какая же это боль!

Проступившие в вакууме очертания причаливающего бота заставили его встряхнуться. Глубоко вздохнув, адмирал убрал наушник в карман и одернул мундир; почетный караул подравнял строй, горнист «Бенджамина Великого» поднес к губам свой инструмент. Бот мягко лег на причальные опоры, и палубная команда поспешила подвести к люку переходный рукав. Хэмиш Александер, тринадцатый граф Белой Гавани, приметив совершенно ошалелый взгляд грейсонского лейтенанта, криво усмехнулся. Разумеется, не каждый день, да еще в разгар войны, Первый космос-лорд Королевского флота Мантикоры наносит визит в соседнюю звездную систему. Поэтому экипаж «Бенджамина Великого» лез из кожи вон, только бы не ударить в грязь лицом.

Белая Гавань разделял рвение экипажа.

«Во всяком случае, – сказал он себе, – так должно быть. Это моя работа. Мой долг. Смысл существования».

Чувством ответственности адмирал был похож на них обеих – и на Эмили, и на Хонор. Ни та ни другая никогда не позволили бы себе пренебречь долгом, разве не так? Ну а раз так, ему остается лишь попытаться хоть в чем-то быть достойным этих замечательных, так много значивших для него женщин.

«А все-таки, – насмешливо сказал ему внутренний голос, – есть у тебя, Хэмиш, привычка предаваться самобичеванию в самые неподходящие моменты».

Уголки губ Александера искривились в невеселой улыбке.

Много, много лет назад старший инструктор по тактике отвел юного гардемарина-четверокурсника Хэмиша к себе в кабинет. За самим Хэмишем никакой вины не было, но, будучи командиром Синих, которые показали себя на учениях не лучшим образом, он чувствовал себя виноватым. Лейтенант Рауль Курвуазье усадил его на стул и, глядя ему прямо в глаза, сказал:

– Мистер Александер, есть два аспекта реальности, контролировать которые не способен ни один командир. Это решения других людей и действия Всевышнего. Умный офицер всегда помнит об этом, а мудрый и осмотрительный офицер никогда не бранит себя за то, что Господу Богу было угодно явить свою волю и ни с того ни с сего сорвать выполнение вроде бы безупречного плана.

Лейтенант откинулся в кресле и улыбнулся.

– Привыкайте к этому, мистер Александер. Если что-то в нашей жизни и можно считать несомненным, так это наличие у Вседержителя весьма своеобразного чувства юмора... И привычки еще более своеобразно выбирать время для своих шуток.

«Да, Рауль, ты всегда умел найти нужное слово», – с любовью подумал Хэмиш Александер и, под золотистый звук горна, шагнул вперед, чтобы приветствовать прибывших на борт высоких гостей – сэра Томаса Капарелли и своего брата Вилли.

Глава 20

– Великолепный корабль, Хэмиш, – сказал лорд Вильям Александер.

После затянувшегося обхода лейтенант Робардс, грейсонский флаг-лейтенант Александера-старшего, привел их, наконец, в адмиральскую каюту «Бенджамина Великого».

– И это тоже совсем неплохо, – добавил Александер-младший оглядев роскошные апартаменты.

– Да, неплохо, – согласился Белая Гавань. – Прошу садиться.

Он указал на удобные кресла напротив письменного стола. Робардс подождал, пока гости и сам граф сядут, после чего нажал кнопку коммуникатора.

– Да? – послышалось сопрано.

– Мы вернулись, старшина, – просто сказал лейтенант.

– Ясно, сэр, – донеслось по внутренней связи, и почти сразу же отворилась боковая дверь, связывающая каюту с буфетной.

Старший стюард Татьяна Джеймисон внесла серебряный поднос с четырьмя хрустальными бокалами для вина и пыльной бутылкой. Поставив поднос на краешек стола перед графом Белой Гавани, она осторожно надломила восковую печать на бутылке и ловко извлекла старомодную пробку. Понюхав ее, Татьяна улыбнулась и разлила темно-красную жидкость по всем четырем бокалам: сначала гостям Белой Гавани, потом ему самому и, наконец, Робардсу. Отдав легкий поклон, Джеймисон бесшумно исчезла.

– Выходит, старшина Джеймисон по-прежнему с тобой, – заметил Вильям, подняв бокал, и залюбовался тем, как полыхает на свету его рубиновое сердце. – По-моему, она служит у тебя уже четырнадцать лет.

– Точно, – подтвердил Белая Гавань, – и если ты до сих пор надеешься переманить ее, брось эту затею. Татьяна – флотская до мозга костей и ни за что не согласится заведовать винным погребом какого-то штафирки.

Вильям состроил нарочито обиженную физиономию, а старший брат хмыкнул.

– И нечего присматриваться к вину. Его выбирал не я, а сама Джеймисон, а прислал сам Протектор.

– Ну, если так...

Вильям пригубил, после чего глаза его расширились в одобрительном удивлении.

– Замечательно, – сказал он после второго, более основательного глотка. – Хорошо, что у такого невежды, как ты, есть такая замечательная хозяйка, как твой стюард.

– В отличие от бездельников-штатских, мы, военные, слишком заняты, чтобы возводить сибаритские наклонности в ранг искусства, – сухо отозвался граф и перевел взгляд на Капарелли. – Вы согласны, сэр Томас?

– Не стану с вами спорить, милорд, – улыбнулся Первый космос-лорд, хотя уголки его рта изогнулись в подобии усмешки.

В обществе Белой Гавани Капарелли всегда чувствовал себя неуютно. Оба вельможи не слишком жаловали друг друга, хотя трения между ними в последнее время сошли на нет, расплавившись в суровом горниле войны. В шевелюре Капарелли, вопреки пролонгу, появилась седина, и причиной тому было не биологическое старение, а сокрушительный груз ответственности за ход войны, и он же избороздил морщинами лицо Первого космос-лорда. Ну а Белая Гавань, так или иначе, был его десницей, вооруженной самым остро отточенным, разящим хевов мечом.

– Прекрасное стратегическое решение, – сделал ему комплимент Александер, после чего, пригубив вино, поставил бокал и поднял глаза на Робардса.

– Натан, капитан Альбертсон готов к совещанию?

– Так точно, милорд. Готов прибыть в любое время, когда вам удобно.

– Хм. – Белая Гавань уставился на свой бокал и спустя несколько секунд кивнул, словно в подтверждение собственным мыслям. – Будьте любезны, зайдите к нему и передайте, что мы начнем... э-э... минут через тридцать-сорок.

– Будет исполнено, милорд.

Изменение было неожиданным, однако в карих глаза Робардса не промелькнуло ничего, даже отдаленно похожего на удивление. Он просто осушил свой бокал и исчез почти так же незаметно, как Джеймисон.

– У этого молодого человека хорошая выучка, – заметил Вильям Александер, когда за лейтенантом закрылась дверь. – Могу я предположить, – тут он взглянул на брата, – что ты отослал его не без причины?

– Можешь, – подтвердил Белая Гавань. – Вообще-то у меня их даже две. Важнейшая из них то, что по моему глубокому убеждению, вы двое свалились сюда вовсе не из-за того, что указано в официальном коммюнике. А поскольку у меня есть не слишком приятное подозрение относительно одной из причин вашего визита, я решил очистить палубу. Обсудить проблему в сугубо мантикорском кругу.

Вильям хмыкнул, отпил глоток и приподнял бровь, предлагая брату продолжить.

– Уже почти год я пытаюсь собрать Восьмой флот, – спокойно произнес Белая Гавань. – По плану формирование должно было завершиться за девять стандартных месяцев, но я так и не получил в свое распоряжение предусмотренных приказами сил. Между тем подразделения, выделенные Грейсоном, Эревоном и другими флотами Альянса, давно прибыли на место сбора. А вот кораблей Королевского флота что-то не видно, и некоторые нюансы в содержании депеш, прибывающих из Звездного Королевства, наводят на мысль, что увижу я их не скоро. Должен ли я предположить, что Аллен Саммерваль направил сюда второе лицо в правительстве и главу Адмиралтейства с намерением объяснить мне – а может, и Протектору, – какого черта происходит.

Гости адмирала переглянулись, и Капарелли, помолчав, взял инициативу на себя.

– Все верно, – тихо сказал он. – Кораблей пока нет. Мы не сможем выделить для вас ни единого еще как минимум два стандартных месяца.

– Это слишком большой срок, милорд, – так же тихо ответил Белая Гавань. – Мы потеряли слишком много времени. Вы видели сводки последнего месяца? Хевы увеличивают военное присутствие у Барнетта.

– Видел, – признал Капарелли.

– В таком случае вам известно, что Тейсман наращивает силы быстрее, чем я. Мы даем им время – время собрать флот и перевести дух, а между тем это просто недопустимо. Особенно в ситуации, когда военным ведомством у них стала заправлять такая энергичная особа, как Эстер МакКвин.

– Мы не знаем, насколько вольна МакКвин в своих действиях, – попытался возразить Капарелли. – Пат Гивенс работает над этим. Не то чтобы ее аналитики располагали избытком материала, но вероятность того, что Комитет предоставит адмиралу полномочия выстраивать собственную стратегию, оценивается не выше чем в двадцать пять процентов. Политиканы Нового Парижа слишком боятся военного переворота.

– При всем моем уважении к Патриции, – невозмутимо произнес Хэмиш, – в данном случае она ошибается. Я сталкивался с МакКвин в бою, и, по моему глубокому убеждению, она лучший флотоводец из тех, кто у них остался. И они, будьте уверены, тоже это знают. Да, наша разведка постоянно подчеркивает ее амбициозность, но раз уж это известно нам, то Сен-Жюсту с его молодчиками и подавно. Иными словами, хевы назначили ее на высокий пост, зная, что делают. Они намереваются отвести ей главную роль в определении стратегии.

– Хэм, что-то я не понимаю, к чему ты клонишь, – сказал, помолчав, Вильям.

– Пораскинь мозгами, Вилли. Если ты боишься кого-то, считаешь его представляющим для тебя угрозу, но все же назначаешь его на высокий пост, значит, у тебя есть серьезный побудительный мотив. Скорее всего, что-то кажется тебе более опасным, чем амбиции этого человека. Комитет общественного спасения счел возможным назначить МакКвин Военным секретарем по очень простой причине. До Пьера и его банды наконец дошло: при столь тяжелой ситуации на фронтах им не обойтись без настоящего профессионала. Даже если возвышение такого профессионала чревато потенциальной угрозой военного переворота. – Белая Гавань пожал плечами. – Иными словами, назначив адмирала МакКвин главой военного ведомства, но не дав ей при этом возможности использовать свои профессиональные знания в профессиональной сфере, члены Комитета выказали бы себя не просто дураками, а патологическими кретинами. А он отнюдь не являются кретинами. Вот почему, сэр, – он снова повернулся к Капарелли, – предоставляя им время, мы совершаем весьма, весьма серьезную ошибку.

– Ваши рассуждения вполне логичны, – признал Капарелли, устало проведя ладонью по лицу и откинувшись в кресле. – Возможно, аналитики Пат и вправду то ли недодумали, то ли перемудрили. Однако согласитесь: предоставление ей всей полноты военной власти должно означать и коренное изменение всех отношений между их народными комиссарами и офицерским корпусом.

– Полагаю, – заметил Александер-старший, – такого рода изменения, во всяком случае неформальные, в некоторых частях и подразделениях уже произошли. Скажем, у Тейсмана. Его тактика при Сибринге, использование им ракетных подвесок при Адлере – все это указывает на то, что он может или, по крайней мере, считает, будто может, положиться на своего комиссара. Похоже, они действуют единодушно. Это опасно, сэр. Сложившаяся структура двойного командования и взаимного недоверия играла на руку нам, а вот взаимопонимание и сотрудничество между командирами и комиссарами не в наших интересах. Не исключено, что Комитет позволил МакКвин, особенно с учетом того, что именно она подавила мятеж Уравнителей, установить с ее личным комиссаром совершенно особые отношения. Я отнюдь не исключаю возможности того, что со временем они постараются отыграть все уступки назад, но пока военная ситуация остается сложной, этого не произойдет.

– Может, ты и прав, Хэм, – сказал Вильям, – но из воздуха резервов не выжмешь. Как бы нам ни хотелось, у нас просто нет кораблей для немедленного пополнения твоего флота. У нас просто ничего нет. Ноль.

– Но... – начал было Белая Гавань, однако умолк, поскольку Капарелли поднял руку.

– Я знаю, что вы хотите сказать, милорд, однако лорд Александер прав. Кораблей у нас нет. Точнее сказать, их гораздо меньше, чем требуется. Мы слишком глубоко внедрились в пространство хевов: линия фронта растянута, а вот с ремонтом, увы, имеет место отставание от графика.

– Понятно, – пробормотал Белая Гавань, побарабанив пальцами по столу.

Как командующий флотом он, в отличие от Капарелли, не владел всей полнотой информации по Королевскому флоту Мантикоры. Теперь стало ясно, что его прежние, не слишком оптимистичные оценки были чрезмерно оптимистичными.

– Скверно? – спросил он.

– Плоховато, – признал Капарелли. – Как адмирал, захвативший звезду Тревора, вы должны понимать, сколько плановых капитальных ремонтов нам пришлось отложить, чтобы дать вам возможность осуществить операцию.

Он сделал паузу, и Белая Гавань кивнул. Почти двадцать процентов кораблей, использованных им в том сражении, нуждались в профилактическом ремонте, ну а участие в бою, само собой, их состояния не улучшило.

– Скажу для сведения, – продолжил Первый космос-лорд, – мы находимся в безвыходном положении. Нам пришлось отправить на ремонтные верфи более четверти наших кораблей стены.

– Четверть?!

Белая Гавань не смог скрыть удивления, и Капарелли мрачно кивнул. Нормы, даже военные, предусматривали одновременную постановку на ремонт не более пятнадцати процентов боевых единиц; эта цифра была превышена на три четверти.

– Будь у меня возможность, – продолжил Капарелли, – я отправил бы в ремонтные доки все тридцать процентов. То, чего мы достигли, милорд, досталось слишком дорогой ценой. И дело не только в необходимом ремонте. Мы занимаемся переоснащением кораблей новым оружием и компенсаторами, но более половины бортов отстают от технологического графика как минимум на два года. Это не позволяет нам в полной мере воспользоваться преимуществами нового аппаратного обеспечения, особенно компенсаторов поскольку наши эскадры в техническом отношении неоднородны. Что хорошего, если три корабля в эскадре способны ускоряться при 580 g, если остальные пять едва дотягиваю до пятисот десяти! Мы просто обязаны поднять уровень модернизации кораблей стены!

Белая Гавань хмыкнул, повертел в руках пустой бокал. Мысли его при этом крутились в голове с сумасшедшей скоростью. Цифры оказались даже хуже, чем он ожидал, однако логика Капарелли была ему понятна. Граф даже готов был признать правоту Первого космос-лорда, но у него была и своя правда. И оба они были правы... каждый по-своему.

– Мы загрузили все мощности, Хэм, – вновь вступил в разговор Вильям. – но, увы, получается не так быстро, как хочется. Приходится экономить на всем. В моем ведомстве даже постоянные секретари и их помощники начинают поговаривать о прогрессивном подоходном налоге.

– Что? – Глаза Белой Гавани расширились. – Но это неконституционно!

– Не совсем, – возразил Вильям. – Конституция гласит, что базовый подоходный налог равен для всех граждан, но допускает временное изменение ставки налога в чрезвычайной ситуации.

– Временное! – фыркнул Белая Гавань.

– Временное, – твердо повторил Вильям. – Любая прогрессивная налоговая шкала может быть принята лишь на ограниченный срок, причем не дольше, чем до первых всеобщих выборов, которые состоятся после ее введения. И для введения такой шкалы необходимо большинство в две трети голосов обеих Палат.

– Ха!

– Хэмиш, в финансовых вопросах ты всегда был чертовски консервативен. И я не скажу, что ты не прав. Провалиться мне на этом месте, если я сам не консерватор! Но задумайся, мы уже четыре раза повышали ставку сбора за транзит через узлы Сети и облагали дополнительными пошлинами собственные торговые перевозки, не говоря уж об импорте. Да, до пор нам удавалось выкручиваться, нам не приходилось грабить Петра, чтобы заплатить Павлу, – во всяком случае, до сих пор мы обходились без вооруженного грабежа. Но продержаться дольше не отыскав дополнительных источников финансирования вроде все того же прогрессивного налога, нам не светит. Мы уже вынужденно заморозили рост государственных пенсий и гуманитарных пособий... – а как отреагировала на это Марица Тернер со своей камарильей, можешь додумать самостоятельно.

– Могу себе представить, – буркнул Белая Гавань. Спустя секунду брови его поползли вверх. – Ты хочешь сказать, что Новый Киев развязала публичное обсуждение?

– Не напрямую. Они вертятся вокруг да около, словно пробуя воду перед купанием, но я не могу гарантировать, что оппозиция этим и ограничится. Подожди еще, перед выборами такое начнется!

– Неужели все так паршиво? – с тревогой спросил Белая Гавань.

На этот раз первым ему ответил не брат, а Томас Капарелли:

– И да, и нет, милорд. Мы, то есть Адмиралтейство, делаем все возможное для сокращения бюджетных расходов, и с чисто военной точки зрения у нас еще имеются незадействованные промышленные мощности. Одна из насущных проблем, которые стоят перед лордом Александером и герцогом Кромарти, заключается в том, как использовать эти мощности, не травмируя гражданские сектора экономики. Но есть другая проблема, и более сложная. Она связана с тем, что политика есть игра ощущений, а мы вплотную приблизились к моменту, когда правительству придется потребовать от гражданского населения определенных жертв.

Белая Гавань опешил. Тот Томас Капарелли, которого он знал более четверти века, никогда не произнес бы этого замечания, просто потому, что не уловил бы ряда подразумевавшихся в нем тонких нюансов. Но, похоже, должность Первого космос-лорда существенно расширила его кругозор.

– Сэр Томас прав, – сказал Вильям прежде, чем граф успел как-то отреагировать на услышанное. – Нет, мы пока еще далеки от того, чтобы завести разговор о нормировании продуктов, однако перед нами впервые за шестьдесят лет во весь рост встала угроза инфляции, а по мере того как мы будем переводить промышленность на военные рельсы, а в карманах потребителя начнет копиться характерная для военного сектора сравнительно высокая заработная плата, положение будет усугубляться. Опять же, лично между нами: я присутствовал на закрытых переговорах с владельцами картелей, где обсуждались перспективы введения централизованного планирования.

– Это у нас уже есть, – возразил Белая Гавань.

– Этого у нас еще нет. Речь шла о настоящей централизации, Хэмиш, – очень серьезно возразил его брат. – Не о комиссиях по планированию и распределению заказов, а об установлении полного контроля над всеми секторами экономики.

– Бог мой, но ведь тогда от вас отвернутся лоялисты!

– Это еще не факт, – возразил Вильям. – Да, в отношении финансов они еще большие консерваторы, чем мы, но ведь централизация будет осуществляться под эгидой Короны, а стало быть, косвенно способствует укреплению монаршей власти. Вот поддержки независимых, особенно в палате лордов, мы и вправду рискуем лишиться... Зато порадуем либералов и прогрессистов. – Он хмуро и удрученно покачал головой. – Мы к этому вовсе не стремимся, Хэм. Однако боимся, что описанная сэром Томасом промышленная и экономическая ситуация не оставит нам другого выбора.

– Понятно, – медленно произнес Белая Гавань и задумчиво потер нижнюю губу.

Либералы и прогрессисты всегда выступали за усиление правительственного влияния на экономику Звездного Королевства, тогда как центристы Кромарти, особенно после того, как Народная Республика начала соскальзывать к финансовому краху, всячески этому противились. Они являлись сторонниками свободного рынка и снижения налогов, что позволяло добиться увеличения доходов за счет расширения налогооблагаемой базы. Либералы и прогрессисты со своей стороны, считали нерегулируемый рыночный капитализм изначально несправедливым и воспринимали правительство прежде всего как инструмент более равномерного перераспределения национального дохода. Белая Гавань признавал, что позиции обеих сторон были неплохо аргументированы. У него, разумеется, имелась и собственная точка зрения, но как честный человек граф допускал, что она продиктована его принадлежностью к аристократии и наличием огромного наследственного состояния.

Однако, что бы ни думал по этому поводу некий Хэмиш Александер, Кромарти и Вильяму, должно быть, нелегко давалось даже рассмотрение вопроса о том, чтобы выпустить джинна из бутылки. Стоит правительству, по какой угодно причине и под каким угодно предлогом, установить над экономикой жесткий контроль – и отмена его впоследствии потребует воистину Геркулесовых усилий.

Дорвавшись до власти, чиновники и бюрократы ни за что не поступятся даже малой ее толикой, ведь правительство всегда найдет, куда потратить деньги, на которые удалось наложить лапу. Но, пожалуй, еще важнее то, что при таком повороте событий либералы и их союзники получат законное основание для пропаганды своих любимых идей. Коль скоро Звездное Королевство считает возможным принимать драконовские законы ради военной победы над Народной Республикой, значит их следует считать оправданными и в другой войне – войне с бедностью и социальным расслоением.

– Мы видим альтернативы и ориентиры, – сказал Вильям, прервав размышления брата. – Не стоит думать, что положение Альянса столь уж беспросветно. Грейсонцы, скажем, добились за время войны ощутимого прогресса. А знаешь ли ты, что Занзибар и Ализон готовятся ввести в строй собственные верфи?

– Занзибар? – Белая Гавань поднял брови, и его брат кивнул.

– Ага. Они создали с картелем Гауптмана совместное предприятие и построили нечто вроде малой версии верфи на «Вороне». Строить будут – во всяком случае, в первые два года – только крейсера, максимум линейные, но самой современной модификации. То же относится и к Ализону. Ну а Грейсон просто поражает воображение. Возможно, дело в том, что грейсонцам уже довелось повоевать в космосе, а возможно, в том, что их довоенный уровень жизни был гораздо ниже нашего, но они просто горы сворачивают, Хэмиш... и гражданский сектор их экономики продолжает расти не менее бурно, чем оборонный. Правда, им на руку играет, что их гражданский сектор все еще отстает от потребностей рынка, в то время как наш... – Он пожал плечами, – Нам мешает и то, что мы до сих пор не в состоянии обеспечить безопасность торговых маршрутов в Силезии. Торговый оборот с конфедерацией снизился почти на двадцать восемь процентов.

– Неужели андерманцы перехватывают наши рынки?

– Скорее соларианцы, – ответил Вильям, снова пожав плечами. – Это, кстати, объясняет, почему некоторые политики Лиги являются сторонниками неограниченного экспорта военных технологий в Народную Республику.

– Замечательно!

Белая Гавань помассировал виски и, взглянув на Капарелли, вернул разговор к началу:

– Итак, получается, что раньше, чем через два месяца, пополнение ко мне не прибудет?

– Увы, – ответил сэр Томас – Нам пришлось выбирать между вашим флотом и обороной звезды Тревора, а по правде сказать, фиаско у Адлера нагнало на всех, особенно на слабых членов Альянса, нешуточный страх. Я делаю все, чтобы вернуть корабли, которые нам, по политическим соображениям, пришлось рассредоточить по периферийным пикетам, но звезда Тревора – это совсем другое дело. На месте хевов я обозначил бы эту систему и находящийся там терминал как первоочередную цель, а оснований считать противника дурнее меня у меня нет.

Белая Гавань хмыкнул, обдумал услышанное и медленно наклонил голову. Да, будь он на месте Эстер МакКвин и располагай он необходимыми силами – в первую очередь отвоевал бы звезду Тревора. Правда, сил у нее вроде бы нет, но почему Капарелли решил не уступать ей ни малейшего шанса, граф понимал. Другое дело, что ему самому от этого понимания легче не становилось.

– Ладно, – сказал он наконец. – Я понимаю, что происходит, и осознаю свое место в списке приоритетов. Но я также надеюсь, что и вы, сэр Томас, и прочие лорды Адмиралтейства поймете меня правильно: при такой задержке в формировании флота сама возможность выполнения поставленных ранее задач представляется мне крайне сомнительной. Судя по взятым хевами темпам роста оборонительных сил Барнетта, к моменту нашего выступления они достигнут со мной паритета, а уж ни о каком нашем превосходстве не будет и речи. А судя по тому, что я знаю о гражданине адмирале Тейсмане, атаковать его равными силами – не лучший способ добиться успеха.

– Понимаю, милорд, – вздохнул Капарелли. – Мне остается лишь просить вас сделать все возможное. Поверьте, никто в Адмиралтействе не жалеет о задержке кораблей больше, чем я. По возвращении мною будут предприняты все возможные меры для ускорения дела.

– В конце концов, темпы строительства продолжают возрастать, – сказал Вильям тоном человека, пытающегося сказать хоть что-то утешительное.

– Верно, – подхватил Капарелли, – и если проект «Анзио»...

Он осекся и, взглянув на графа Белой Гавани, с ухмылкой сказал:

– Могу лишь сообщить, милорд, что у нас имеется реальная возможность наращивания сил в разумные сроки. Если эти ублюдки дадут нам всего лишь четыре месяца, мы сможем возобновить наступление.

– Помните, что говорил о времени Наполеон, – предостерег Белая Гавань.

– Намек понят, милорд. Но такой войны, как нынешняя, никто не вел уже триста стандартных лет, да и тогда она не охватывала такие пространства, – пожал плечами Первый лорд. – Получается, что мы разрабатываем новую стратегию развертывания по ходу боевых действий, и хевы тоже. Да, у нас есть проблемы и мы знаем, в чем они заключаются, но давайте не драматизировать ситуацию, предполагая, будто противник обходится без своих сложностей, которые стоят наших.

– Разумно, – согласился Белая Гавань.

Он снова откинулся в кресле, пригубил вино и задумался. Несколько секунд брат молча наблюдал за ним, а потом прокашлялся, и граф поднял глаза.

– Насколько я понял, ты хотел обсудить с нами две проблемы, – напомнил Александер-младший. – С одной мы разобрались. В чем состоит вторая?

– А? Нет, это по с