загрузка...
Перескочить к меню

Пепел победы (fb2)

файл не оценён - Пепел победы (а.с. Хонор Харрингтон-9) 1234K, 663с. (скачать fb2) - Дэвид Марк Вебер

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Дэвид Вебер Пепел победы

Предисловие редактора


Вы, уважаемые читатели, наверняка заметили самое бросающееся в глаза исправление из сделанных мною. Переводчики этой замечательной серии переименовали главную героиню в Викторию, а я «вернул» ей собственное имя: Хонор. Проблема в том, что, в отличие от Веры, Надежды и Любви, нет русского имени Честь. note 1 Хонор превратили в Викторию явно под воздействием первой книги («Космическая станция Василиск»). Да, вполне подходящее имя для той, кто способна буквально вырвать победу. Однако, во-первых, ее боевой путь — не есть цепочка блестящих побед. Было разное, в том числе и плен, о чем вы уже прочитали. Единственное, что ей никогда не изменит — это Честь. И, во-вторых, большая часть книг серии имеет в названии игру слов, которую, к сожалению, невозможно адекватно передать по-русски и в которой обыгрывается значение имени Хонор.

Д.Г.

Глава 1

Адмирал леди Хонор Харрингтон стояла в причальной галерее «Фарнезе», флагмана Елисейского космического флота, и старалась не допустить, чтобы бушевавший вокруг беззвучный ураган эмоций заставил ее пошатнуться.

Прижавшись лбом к бронепласту шлюпочного отсека, она искала защиты от этой бури в стерильной безмятежности вакуума. Защита была сомнительной. По крайней мере утешало одно: ей приходилось терпеть этот бедлам не в одиночку. Здоровый уголок рта изогнулся в улыбке, когда шестилапый древесный кот, ощущавший тот же вихрь, прижал уши и заерзал в висевшей на спине Хонор переноске. Как и прочие представители его вида, он воспринимал чужие эмоции гораздо острее, чем его человек, и сейчас разрывался между желанием укрыться от водопада чувств и своеобразной эйфорией, порожденной избытком эндорфина в мозгу людей.

Впрочем, напомнила себе Хонор, у них с Нимицем было время попрактиковаться. Три стандартных недели назад ее люди в полном ошеломлении обнаружили, что склепанный на коленке из поврежденных при захвате трофейных кораблей флот, чуть ли не в насмешку названный Елисейским космофлотом, полностью уничтожил вражескую оперативную группу и завладел транспортами, позволившими всем желающим покинуть тюремную планету Аид. Тогда ей казалось, что никакое чувство не сравнится с ликованием, охватившим экипаж корабля, прежде принадлежавшего хевам, а затем ставшего ее флагманом, однако нынешний эмоциональный накал, похоже, достиг более высоких температур. И не без причины. В конце концов, Хонор с ее соратниками удалось совершить побег из тюрьмы, которую власти Народной Республики считали самым надежным местом заточения в истории человечества. Некоторым из бежавших, например капитану Гарриет Бенсон, командиру корабля «Кутузов», не доводилось дышать воздухом свободы более шестидесяти лет. Эти люди уже не могли вернуться к жизни, оставшейся позади, но мысли об открывающихся перспективах и созидании новой жизни полыхали в них неистовым пламенем. А вот бывшим пленникам, попавшим в лапы Комитета общественного спасения сравнительно недавно, не терпелось поскорее увидеть своих близких и связать заново нити судеб, которые казались им разорванными навеки. В отличие от тех, кому пришлось провести на планете, прозванной Адом, десятилетия, у них оставалась надежда на возвращение к прежней жизни.

Эмоциональный подъем был столь силен, что даже окрашивался оттенком иррационального сожаления. К осознанию того, что все они вошли в легенду, примешивалось печальное понимание: об их подвигах будут рассказывать снова и снова, многократно преувеличивая и приукрашивая… но даже самые невероятные истории непременно заканчиваются.

Чтобы оказаться здесь, в этой причальной галерее и в этой звездной системе, им пришлось совершить немыслимое и преодолеть неодолимые препятствия. И они знали, что все украшения будущих пересказов — в том числе и их собственные — будут несущественными относительно главного. Ерунда. Мелочь.

Люди сожалели о неизбежном расставании с боевыми товарищами. Разумеется, память о том, кем они были и что совершили, останется с ними до конца дней, однако воспоминания, увы, — лишь далекое эхо реальности. Той реальности, которая, когда схлынул способный остановить сердце ужас, стала для них наивысшей жизненной ценностью.

Все это вместе и порождало тот эмоциональный шторм, что бушевал вокруг… и фокусировался на Хонор Харрингтон. Ибо она была их вождем, а значит, символом их ликования и средоточием светлой печали.

Это смущало само по себе. А тот факт, что никто не знал о ее способности улавливать чужие эмоции, усугублял смущение. Ей казалось, что она прячется у них под окнами, прислушиваясь к разговорам, для ее ушей совершенно не предназначенным. И хотя у нее не было выбора — она просто не могла отгородиться от этого бурлящего котла, — это почему-то лишь усугубляло чувство вины.

Однако больше всего ее беспокоило, что она никогда не сможет достойно вознаградить их за эту победу. Люди искренне приписывали честь свершенного ей, но они ошибались. Именно они сделали все (нет, намного, намного больше того!), о чем она могла их просить и чего вправе была ожидать. Многие ее нынешние подчиненные когда-то принадлежали к вооруженным силам десятков звездных государств, которые хевы считали давно выброшенными на свалку истории. И вот, восстав из небытия, они нанесли Народной Республике, возможно, самое сокрушительное поражение, какое ей когда-либо довелось испытать. Масштаб этого поражения определялся не тоннажем уничтоженных кораблей или захваченными звездными системами, но чем-то иным, нематериальным, но оттого гораздо более важным. Смертельный удар, нанесенный Хевену бежавшими пленниками, обратил в прах устойчивое представление о всемогуществе внушавшего ужас Бюро государственной безопасности.

И они сделали это! Она пыталась хотя бы отчасти донести до них свою благодарность, но, увы, это было невозможно. Им недоставало присущей ей способности различать за невыразительными словами подлинные, глубинные чувства. И все ее усилия ни на йоту не сократили водопад преданности изливавшийся на нее.

Вот если бы…

Мелодичный звук гонга — негромкий, но пронзительный — ворвался в ее мысли, когда первый бот начал заход к причалу. За ним следовали и другие малые суда, включая десятки ботов трех тяжелых эскадр вышедших навстречу «Фарнезе» и более десятка пассажирских шаттлов с планеты Сан-Мартин. Они выстроились позади головного бота, и при виде этой очереди она едва сумела сдержать вздох облегчения. Ей и ее старпому Уорнеру Кэслету удалось набить «Фарнезе» под завязку, и точно так же были набиты людьми все прочие корабли Елисейского флота. К счастью, системы жизнеобеспечения военных кораблей создаются со значительным резервом: они выдержали, хотя работали на пределе возможностей и теперь нуждались в серьезном ремонте. Да и на людях, набившихся на борт как сельди в бочку, скученность сказывалась далеко не лучшим образом. Прибывшим пассажирским челнокам предстояло переправить людей Хонор на гористую поверхность Сан-Мартина. Планету со столь сильным тяготением едва ли можно назвать курортом, но там, по крайней мере, хватало места, а после двадцати четырех стандартных дней, проведенных чуть ли не друг у друга на голове, двойное увеличение веса казалось не столь уж высокой платой за роскошь свободного пространства. Как это здорово, если можно потянуться, не рискуя ткнуть кому-нибудь в глаз!

Но при всей важности скорейшей эвакуации людей основное внимание Хонор было приковано к головному боту, ибо она знала, кому он принадлежит. Этого человека она не видела более двух лет. Она думала, она надеялась, что те сомнительные чувства, которые она некогда испытывала по отношению к нему, растаяли за это время без следа. Однако теперь стало ясно, что она ошибалась: ее собственные эмоции вихрились, бурлили и клокотали чуть ли не сильнее, чем чувства окружающих.

* * *

Командующий Восьмым флотом, Зеленый адмирал КФМ Хэмиш Александер, тринадцатый граф Белой Гавани, напрягал все силы, сохраняя невозмутимое выражение лица, пока бот «Бенджамина Великого» приближался к линейному крейсеру ЕКФ «Фарнезе». Стараясь отвлечься, граф принялся размышлять о том, что вообще может обозначать аббревиатура «ЕКФ». «Надо будет спросить», — отметил он про себя, присматриваясь к кораблю. Тот неподвижно висел на фоне ярких звезд, достаточно далеко от Сан-Мартина, чтобы никто лишний не узнал о нем и его хевенитском происхождении. «Придет время признать его существование, но не сейчас», — подумал граф глядя через иллюминатор на корабль, по логике никак не могущий находится здесь. Нет, не сейчас.

Линейный крейсер класса «Полководец» выглядел внушительно. Он обладал грациозной стройностью, свойственной крейсерам, хотя по размеру превосходил корабли Королевского флота, относившиеся к классу «Уверенный». Разумеется, в сравнении с флагманским супердредноутом самого графа корабль был невелик, но объективно представлял собой мощную боевую единицу. Белая Гавань знал характеристики «Полководцев», читал подробные разведывательные рапорты относительно данного класса, а корабли под его командованием уничтожали «Полководцев» в бою, однако увидеть сам крейсер вблизи ему довелось впервые. По правде сказать, он и не думал, что ему выпадет в жизни такой случай: разве что в отдаленном грядущем, когда в Галактике вновь воцарится мир.

«Впрочем, — мрачно напомнил себе граф, — мир воцарится очень не скоро. И даже будь у меня какие-либо сомнения на сей счет, достаточно бросить один взгляд на „Фарнезе“, чтобы развеять их без остатка».

Пилот бота, повинуясь приказу адмирала, зашел к крейсеру с правого борта, и граф стиснул зубы. Повреждения с этой стороны были ужасны: мощная, многослойная броня покоробилась, все сенсоры, все противоракетные лазерные кластеры были разворочены или снесены. На этом борту едва ли осталось хоть какое-то действующее оружие, а генераторы защитного поля работали еле-еле, если вообще работали.

«Как раз в ее стиле, — хмуро и чуть ли не сердито подумал граф. — Ну почему, ради Христа, эта женщина никогда не возвращается на целом, неповрежденном корабле? Что за дьявол заставляет ее…»

Он заставил себя мысленно заткнуться, и его губы изогнулись в сардонической усмешке. Не подобает распускаться флотоводцу его ранга. Совсем недавно (всего семь часов двадцать три минуты назад) граф, как и весь Мантикорский альянс, был уверен, что Хонор Харрингтон мертва. Как и все остальные, он видел голографическую запись ее казни и даже сейчас поежился, вспомнив, как открылся люк виселицы и тело Хонор…

Адмирал вышвырнул из головы эту картину и зажмурился. Ноздри его затрепетали, поскольку перед внутренним взором предстала другая картина, появившаяся на дисплее менее восьми часов назад. Наполовину парализованное, но волевое, четко очерченное лицо. Лицо, которое он уже не чаял увидеть снова.

Граф заморгал и глубоко вздохнул. В его голове теснились мириады вопросов, и он прекрасно знал, что отнюдь не один такой любопытный. Каждый журналист в пространстве Альянса — и, без сомнения, половина из пространства Лиги, — пойдет на что угодно — посулы, взятки, мольбы, угрозы, — лишь бы разузнать малейшие подробности этого поразительного спасения. Но любые вопросы, пусть они и не давали покоя самому графу Белой Гавани, все же были второстепенными, почти несущественными в сравнении с тем простым фактом, что она жива.

И не только потому, что эта женщина была одним из лучших флотоводцев своего поколения, и таким образом Альянс вновь обрел блистательного стратега, буквально восставшего из могилы.

Обогнув по дуге корпус «Фарнезе», адмиральский бот подошел к причалу и мягко качнулся, захваченный причальными лучами. Хэмиш Александер усилием воли взял себя в руки. Один раз он уже натворил бед, позволив себе увидеть в леди Харрингтон, которой он протежировал на протяжении десяти с лишним лет, не только прекрасного офицера, но и прекрасную женщину. Граф по-прежнему не имел ни малейшего представления, чем и как он себя выдал, однако твердо знал, что это произошло. Он ощутил возникшую между ними неловкость и понял, что Хонор поспешила приступить к исполнению служебных обязанностей именно по этой причине. Вот уже два года он жил, твердо зная, что не вернись она в космос так рано, ей не пришлось бы отправиться с тем эскортом, а стало быть, она не попала бы в плен к хевам… и не была бы приговорена к смертной казни.

Эта мысль терзала и жгла его, ибо виновником смерти Хонор Харрингтон адмирал считал только себя. Он не мог простить себя, однако же весть о ее кончине избавила его от необходимости разбираться в своих чувствах к ней. Теперь, после чудесного воскрешения, эта необходимость не только возникла снова, но и усугубилась.

Граф не имел права любить женщину, годившуюся ему по возрасту в дочери и никогда не выказывавшую по отношению к нему ни малейшего романтического интереса. К тому же он был женат, и жену свою, хотя она уже почти пятьдесят стандартных лет была прикована к креслу жизнеобеспечения, продолжал любить искренне и преданно. Ни один мужчина, если он человек чести, не должен был дозволять этому случится. Но он дозволил и был достаточно честен с самим собой, чтобы это признать.

«Ну конечно, — мысленно сказал себе Белая Гавань, в то время как тяги подтаскивали бот к причалу, — тебе хочется считать, что ты честен с самим собой. Правда, чтобы эта пресловутая честность пробудилась, тебе пришлось дождаться известия о ее смерти!» Но ведь пробудилась же она, черт побери!

Бот уже швартовался, и граф дал себе молчаливый обет: какие бы чувства ни одолевали его, он сделает все, чтобы Хонор — вот уж воистину человек чести! — ничего о них не узнала. Это пока еще в его силах.

Бот сел на опоры, был зафиксирован причальными захватами, и как только к нему подвели переходной рукав, Хэмиш рывком встал с удобного сиденья и всмотрелся в свое отражение в бронепластовом иллюминаторе. Потом он улыбнулся, удивившись, как естественно выглядела эта улыбка, кивнул отражению, расправил плечи и повернулся к люку.

* * *

Увидев над причальной трубой зеленый огонек индикатора, свидетельствующий о безупречной герметизации и выровненном давлении, Хонор заложила руку за спину. Люк галереи плавно открылся.

Поймав себя на размышлении о том, что одну руку и за спиной-то держать мудрено, поскольку держаться не за что, она вышвырнула этот вздор из головы и кивнула майору Чезно. Командир бортового отряда морской пехоты «Фарнезе» кивнул в ответ и развернулся на каблуках лицом к почетному караулу.

— Смирно! — скомандовал он. — На кар-р-раул!

Бывшие пленные синхронно вскинули трофейные импульсные ружья. У Хонор, наблюдавшей за ними с гордостью собственника, не возникло даже искушения улыбнуться. Да, мужчины и женщины, набившиеся в корабль, как в переполненную ночлежку, и намеревавшиеся расстаться, едва только доберутся до места назначения, в течение всего полета находили нужным тратить время на строевую подготовку и ружейные приемы, и кому-то это обстоятельство, несомненно, показалось бы полнейшей нелепицей. Зато экипажу «Фарнезе» оно нелепым не казалось… и Хонор Харрингтон тоже.

«Пожалуй, — мысленно сказала она, — это наш способ объявить всему миру, кто мы и что собой представляем. Мы не несчастные робкие овечки, сбившиеся в кучу, чтобы сбежать от волков. Нет, черт возьми, „волки“ здесь как раз мы — и пусть все об этом знают!» При этой мысли Хонор усмехнулась, но усмешка относилась не к морпехам, а к ней самой. Если ее подчиненными овладела гордыня, то не ее ли в том вина?

Почетный караул замер в ожидании: по переходному туннелю поплыл первый гость. Хонор глубоко вздохнула и постаралась взять себя в руки. По традиции Королевского флота старший по званию офицер последним поднимался на борт катера и первым с него сходил, так что она знала, кого ей предстоит увидеть, задолго до того, как высокий широкоплечий мужчина в безукоризненном черном с золотом мундире адмирала Королевского флота Мантикоры взялся за поручень и перескочил из невесомости в зону нормального тяготения.

Зазвучали боцманские дудки (этот устаревший ритуал был данью уважения традиционалистам, каковых, по понятным причинам, в Елисейском флоте насчитывалось немало), и адмирал отдал честь стоявшему во главе протокольной группы старпому «Фарнезе». Несмотря на выработанное за шестьдесят лет флотской службы самообладание, он не сумел скрыть изумления, и Хонор едва ли могла его за это упрекнуть. Другое дело, что ей с трудом удалось сдержать озорную усмешку. Во время переговоров с командным пунктом сил обороны звезды Тревора она намеренно не назвала своего первого помощника. В конце концов, граф заслужил несколько сюрпризов. Он был готов ко многому, но никак не ожидал, что первым на борту этого корабля его будет приветствовать офицер в мундире Народного флота.

* * *

Когда старший помощник «Фарнезе» приветствовал его ответным салютом, Александер уже ухитрился вернуть лицу невозмутимое выражение. Никак, впрочем, не соответствующее внутреннему состоянию. Хев? Здесь? Хэмиш понимал, что выдал свое изумление, но не думал, что его за это осудят. Во всяком случае, в данных обстоятельствах.

Взгляд адмирала пробежал по радужной пестроте мундиров выстроившихся за спиной хева людей. Боцманские дудки настолько забивали сознание, что адмирал не сразу сообразил, что означает представшая перед ним какофония цветов. Но сообразил достаточно быстро — и понял вдруг, что одобрительно кивает. Возможно, на Аиде многое было в дефиците, но сырья для производства тканей и красителей, равно как умелых ткачей и портных, все же хватило. Стоявшие на галерее люди были облачены в военную форму тех государств, которым служили до того, как по воле хевов оказались в «надежнейшей тюрьме Галактики, побег откуда невозможен». Смешение цветов, фасонов, разнообразие галунов и головных уборов, со строго военной точки зрения, могло показаться чрезмерным, но что с того? Некоторые из этих флотов и армий прекратили свое существование более полувека назад. Даже те, кто сопротивлялся до последнего, были смяты и сокрушены неодолимой мощью Народной Республики, но, опять же, что с того? Люди, надевшие эти мундиры, заслужили право возродить свои уничтоженные Вооруженные силы, а если что-то в деталях не вполне соответствовало требованиям давно забытых уставов, к этому вряд ли стоило придираться.

Дудки наконец смолкли, и адмирал опустил руку от берета.

— Прошу позволения подняться на борт, сэр, — обратился он, согласно церемониала, к старшему помощнику.

— Добро пожаловать на «Фарнезе», адмирал Белая Гавань, — ответил тот, отступая в сторону с вежливым жестом приглашения.

— Благодарю вас, коммандер, — отозвался граф столь же невозмутимо любезным тоном.

Голубые глаза Хэмиша светились ледяным спокойствием, и никому не дано было знать, какое пламя обожгло его душу, когда взгляд адмирала, пройдя мимо хева, остановился на стоявшей позади почетного караула рослой однорукой женщине.

Он смотрел — и не мог отвести от нее глаз: наверное, так же люди смотрели на воскресшего Лазаря.

«Выглядит она жутко и… она прекрасна», — думал адмирал, оглядев синий грейсонский адмиральский мундир, надетый ею вместо униформы мантикорского коммодора. Тому, что она облачилась в соответствии с грейсонским званием, граф радовался по сугубо личной причине. Ее ранг в ГКФ превосходил даже его собственный, ибо она являлась вторым по старшинству флотоводцем в этом стремительно растущем военном формировании. А значит, он вправе был говорить с нею на равных, забыв о дистанции, разделяющей адмирала и простого коммодора.

Да и мундир сидит на ней великолепно, отметил про себя граф, отдавая должное мастерству неизвестного портного.

Но как ни был хорош мундир, взгляд приковывали обрубок руки и парализованная половина лица. Ее искусственный глаз был мертв, и адмирал ощутил жгучую волну ярости. Хевы не убили ее, но, похоже, изувечили и едва не убили.

В который раз!

«Пора бы ей с этим завязывать, — доверительно шепнул Хэмишу внутренний голос. — В конце концов, всему есть предел… даже способности оставаться в живых, танцуя на лезвии бритвы».

Правда, граф понимал, что его советы не будут приняты во внимание. Точно так же, случись им двоим поменяться ролями, оставил бы уговоры без внимания и он сам. Впрочем, даже с этим допущением, граф осознавал существовавшие между ними различия. Он командовал в сражениях эскадрами, оперативными соединениями и флотами, одерживая почти непрерывную череду побед. Он видел, как разлетаются на части взорванные корабли, и не раз ощущал содрогание палубы, когда вражеский огонь прорывал защиту его флагмана. Как минимум дважды он оказывался в нескольких шагах от смерти. Однако за все время своей службы адмирал ни разу не был ранен в бою и ни разу не встречался с противником лицом к лицу. Не сходился с ним врукопашную. Его всегда отделяли от врага световые минуты и секунды, он воевал с помощью лазеров, гразеров и ядерных боеголовок. В уважении и доверии своих подчиненных граф мог быть уверен, но он никогда не был для них кумиром.

Таким, каким являлась для своих людей Хонор Харрингтон. Окрестив ее «Саламандрой», журналисты в кои-то веки попали в точку: она словно притягивала к себе самый жаркий огонь. Ей, сравнительно молодой женщине, довелось участвовать в не менее масштабных битвах, чем графу Белой Гавани, и к тому же она обладала личным магнетизмом, побуждавшим подчиненных, не дрогнув, идти за ней в самое пекло. Но в отличие от графа она порой сталкивалась с людьми, желавшими ее смерти, настолько близко, что видела их глаза и ощущала запах их пота. Господь ведает, при каких обстоятельствах она лишилась руки! Конечно, довольно скоро он об этом узнает, но не станет ли это знание еще одним поводом для тревоги? Страха, что такое может повториться снова? И ведь нельзя сказать, что она, как могло показаться со стороны, нарочно ищет смерти. Просто…

Спохватившись, адмирал Александер понял, что застыл в неподвижности на миг дольше, чем следовало, и, уже ловя на себе недоуменные взоры, выдавил улыбку. Он не мог допустить, чтобы люди догадались о его потаенных мыслях.

— Добро пожаловать домой, леди Харрингтон, — сказал граф, протянув ей руку, и почувствовал, как длинные изящные пальцы сжали его ладонь с осторожной силой, характерной для уроженцев миров с высоким тяготением.

* * *

— Добро пожаловать домой, леди Харрингтон.

Пожимая протянутую руку, она слышала эти слова, но они показались ей прозвучавшими издалека, с другого конца неустойчивой линии коммуникатора. Его низкий, звучный голос был именно таким, каким она его запомнила (может быть, запомнила куда более отчетливо, чем ей бы того хотелось), и вместе с тем казался совершенно новым, словно был услышан впервые. Видимо, потому, что она воспринимала услышанное на нескольких уровнях. Ее способность к восприятию чувств окружающих возросла: раньше она лишь подозревала это, но теперь знала точно. Впрочем, не исключено, что ее особая восприимчивость относилась в первую очередь к его эмоциям. Такая вероятность существовала, и это внушало тревогу. Однако независимо от причины Хонор воспринимала не просто слова или даже мысли, передававшиеся улыбающимися голубыми глазами. Нет, она слышала все, чего он не сказал. То, что ему хотелось сказать, но он сдержался, призвав на помощь все свое самообладание.

Промолчал, не зная, что все равно выдал себя, как если бы прокричал о самом сокровенном во все горло.

На одно мгновение Хонор позволила себе поддаться слабости и окунуться в головокружительный вихрь скрытых за его холодной улыбкой чувств. Она знала, что ему страстно хочется заключить ее в объятия, но за неистовостью этого желания ощущалось отчетливое понимание невозможности и недопустимости подобного жеста.

Итак, все обстоит еще хуже, чем она опасалась. На миг эта мысль омрачила радость встречи. Хонор знала, что Хэмиш всегда с ней, в ее мыслях и сердце. Теперь ей стало ясно, что и он не расставался с ней в чувствах и помыслах, но никогда не позволит себе в этом признаться.

За все на свете надо платить… и чем значительнее дар, тем выше цена. В глубине души Хонор Харрингтон всегда знала это, а за последние два года поняла, что такова плата, причитающаяся с нее за единение с Нимицем. Но то, что давала ей эта глубочайшая неразрывная связь, стоило любой платы.

Даже такой, сказала себе Хонор. Даже уверенности в том, что Хэмиш Александер любит ее, и что будь мироздание устроено справедливей, все могло бы сложиться по-другому. Он никогда не признается ей в своих чувствах, так же как и она ему, но в отличие от него, ей все известно. Понять бы еще, что для нее это знание — счастье или проклятье.

— Благодарю вас, милорд, — сказала леди Хонор Харрингтон, и ее прохладное, чистое, как вешние воды, сопрано лишь слегка исказилось из-за наполовину неподвижных губ. — Вернуться домой — это большая радость.

Глава 2

Бот графа Белой Гавани в отличие от остальных малых судов отчалил почти пустым. Хонор и Хэмиш Александер в соответствии с их рангом заняли места у самого выхода. Вокруг сам собой возник островок уединения: сопровождающие разместились поодаль. Эндрю Лафолле, личный телохранитель леди Харрингтон, сел позади них, а лейтенант Робардс, флаг-адъютант графа Белой Гавани, на два ряда дальше. Еще дальше рассредоточились летевшие тем же ботом Уорнер Кэслет, Карсон Клинкскейлс, Соломон Маршан, Джаспер Мэйхью, Скотти Тремэйн и главстаршина Горацио Харкнесс. Алистер МакКеон должен был лететь с ними, однако остался с заместителем Хонор по эскадре Хесусом Рамиресом, чтобы помочь тому организовать переправку «елисейцев» на поверхность планеты.

Вообще-то она считала, что ей следовало остаться на «Фарнезе» и заняться этим самой, однако Белая Гавань вежливо, но твердо настоял на отлете леди Харрингтон с ним, чтобы она могла рассказать ему свою историю, прежде чем встретиться с представителями высших властей. Так и получилось, что организация транспортировки на планету бежавших с Ада людей легла на плечи Алистера, а сама Хонор оказалась на борту адмиральского бота. Оглянувшись на сопровождающих, Хонор снова сосредоточила внимание на человеке, сидевшем рядом с ней.

Теперь это было легче, чем считанные минуты назад. Как оказалось, избыточно сильные эмоций потрясают настолько, что люди вынуждены как бы отступить, внутренне отстраниться, чтобы собраться с духом. Что, к счастью, сделали и она, и граф. Бурный поток чувств спал, а если журчащее подводное течение и осталось, то его вполне можно было терпеть. И если не игнорировать, то во всяком случае выносить.

— Уверен, миледи, пройдет не один месяц, прежде чем мы сумеем во всем разобраться, — сказал граф.

Его официальный тон вызвал у Хонор мысленную гримасу. Он явно не собирался обращаться к ней по имени… что, вероятно, было с его стороны только благоразумно.

— Господь свидетель, — продолжал Белая Гавань, — мы с вами едва успели затронуть самые общие моменты. Но есть несколько вопросов, которые мне хотелось бы задать вам прямо сейчас.

— Каких именно, милорд?

— Ну, например, что вообще означает аббревиатура ЕКФ.

— Прошу прощения? — Хонор склонила голову набок.

— Я могу понять — коль скоро вы выступаете в качестве грейсонского адмирала, — что эти корабли не могли быть причислены к Королевскому флоту. Но мне казалось, что в таком случае они должны были идти под грейсонским флагом. Однако данное название не вызывает у меня никаких ассоциаций.

— Ну, вообще-то идея принадлежит коммодору Рамиресу, — ответила Хонор, одарив Хэмиша полуулыбкой и пожав плечами.

— Тому гиганту с Сан-Мартина? — уточнил граф Белой Гавани, наморщив лоб, ибо правильно связывать имена с лицами, которые он видел на экране коммуникатора, пока получалось не без труда.

— Ему самому, — подтвердила Харрингтон. — Он был старшим офицером в лагере «Геенна», и без его поддержки нам ни за что не удалось бы провернуть нашу авантюру… и ему пришло в голову, что раз уж мы вырвались с планеты, официально именуемой Аидом, то самым подходящим именем для нашего соединения будет «Елисейский космический флот». Так мы и назвались…

— Понятно.

Александер потер подбородок и, взглянув на нее с усмешкой, спросил:

— Вы хоть понимаете, что опять ухитрились породить юридическую коллизию?

— Прошу прощения? — несколько растерянно произнесла Хонор.

Граф, видя ее очевидное недоумение, рассмеялся.

— Миледи, позволю себе напомнить вам, что вы действовали как грейсонский адмирал, однако вы являетесь не только адмиралом, но и землевладельцем. А насколько я помню, в Конституции Грейсона имеется весьма интересная статья, касающаяся личных вооруженных формирований землевладельца.

— Ч-черт!..

Хонор осеклась, ее единственный глаз расширился. Сзади до нее донесся хриплый захлебывающийся вдох телохранителя.

— Вы наверняка осведомлены на сей счет лучше меня, — продолжил Белая Гавань, поскольку Хонор решила отмалчиваться, — но если я не ошибаюсь, там строго оговорено число вооруженных гвардейцев каждого землевладельца. Таких, как, — он кивнул в сторону Лафолле, — присутствующий здесь майор.

— Это верно, милорд, — ответила Хонор после недолгого размышления.

Она носила титул Землевладельца Харрингтон так долго, что уже свыклась с ролью феодального сеньора, однако ей и в голову не приходило, что ее действия в Аду могут как-то соотноситься с определенными ограничениями, налагаемыми на таких сеньоров грейсонской Конституцией.

А об этом стоило задуматься, ибо существовал пункт, по которому названная Конституция не допускала никаких послаблений. Конечно, каждый представитель силовых структур лена Харрингтон так или иначе подчинялся Хонор, но для большинства подчинение было опосредованным и осуществлялось через разветвленный административный аппарат. Лишь пятьдесят человек были ее личными вассалами, принесшими клятву верности не лену, а персонально Землевладельцу. Любой приказ, отданный ею этим пятидесяти, имел для них силу закона если не вступал в противоречие с Конституцией, но даже если такое противоречие имело место, ответственность ложилась не на них, а на нее. Факт получения приказа от землевладельца служил им защитой от преследования и правосудия. Однако размер личных вооруженных сил любого землевладельца ни при каких обстоятельствах не мог превышать это число — пятьдесят человек.

Разумеется, землевладельцы могли занимать командные посты в вооруженных силах планеты, но лишь будучи назначенными верховным правителем. А Протектор Бенджамин Девятый пока даже не подозревал о формировании какого-то там Елисейского флота.

Хонор оглянулась через плечо и встретилась взглядом с Лафолле. Его серые глаза выдавали легкое беспокойство, и она вопросительно подняла бровь.

— Что, Эндрю, я здорово споткнулась о собственный меч? — спросила она.

Телохранитель невольно улыбнулся, ибо слову «меч» на Грейсоне придавали особое значение. Но спустя мгновение выражение его лица стало очень серьезным.

— Боюсь, миледи, я даже не знаю, что сказать. Наверное, все это не лишено смысла, и мне следовало предостеречь вас, но в то время подобные вопросы просто не приходили мне в голову. Конституция на сей счет и вправду строга: одного землевладельца даже казнили за создание собственных войск. Это случилось лет триста назад, но…

Он пожал плечами, и Хонор рассмеялась.

— Прецедент не радующий, зато давний, — пробормотала она и снова обернулась к Белой Гавани. — Да, милорд, пожалуй, мне стоит присоединить эти корабли к Грейсонскому космофлоту.

— Или к Грейсонскому, или к Королевскому, — рассудительно сказал граф. — Вы занимаете командные должности в обоих, так что и то и другое было бы юридически корректно. Но нынешняя ситуация создает определенные затруднения. Мы с Натаном, — он показал на флаг-лейтенанта, — обсуждали этот вопрос по пути на «Фарнезе». Он даже обратился за консультацией в библиотеку «Бенджамина Великого». Кажется, прецедент, упомянутый майором Лафолле, был единственным — но тот факт, что землевладелец не только взял на себя командование, но и создал самостоятельные вооруженные силы без санкции Протектора, может вызвать жаркий протест. Конечно, не у Протектора Бенджамина, — граф жестом отмел в сторону саму мысль о такой возможности, — однако на Грейсоне еще есть немало… недовольных проводимыми реформами. В вас видят символ этих реформ, и представители оппозиции ухватятся за любую возможность поставить в неловкое положение и вас, и самого Протектора. И уж точно не упустят столь благоприятный для них юридический казус. Не сомневаюсь: советники Бенджамина сумеют разобраться в этой проблеме быстрее и лучше, чем я, однако мне показалось разумным предостеречь вас, чтобы вы тоже об этом поразмыслили.

— Огромное спасибо, милорд! — ответила Хонор, и они оба прыснули.

Ощущение, пусть и продолжавшееся лишь мгновение, было восхитительным. По крайней мере, они могли вести себя друг с другом естественно, и кто знает, если это будет получаться и в дальнейшем, то, возможно, их отношения и вправду станут естественными. Это было бы хорошо. Наверное…

Отбросив посторонние мысли, Хонор откинулась в кресле и, игнорируя шутливый протест сидевшего на ее коленях Нимица, скрестила ноги.

— Надеюсь, милорд, у вас нет других столь же интересных соображений? — учтиво осведомилась она.

— Столь же интересных нет, — с равной любезностью ответил граф, но тут же рассеял радость, добавив: — С другой стороны, вы отсутствовали более двух стандартных лет. Надеюсь, вы понимаете, что неминуемо возник ряд проблем, на решение которых потребуется время.

— Да уж куда яснее, — со вздохом ответила Харрингтон, непроизвольно пробежав пальцами по коротко остриженным волосам.

Ей недоставало длинной пышной прически, которую она носила до плена, однако на борту «Цепеша» хевы обрили ее наголо, а отращивать волосы снова, имея всего одну руку, было бы непрактично.

— Увы, миледи, без осложнений действительно не обойдется, — сказал граф Белой Гавани, а в ответ на ее вопросительный взгляд пожал плечами. — Я не слишком хорошо представляю себе их природу, могу только догадываться… В общем, я думаю, вам лучше будет поговорить с Протектором Бенджамином.

Лицо графа оставалось невозмутимым, однако Хонор чувствовала, что на самом деле ему известно нечто важное. Правда, он не испытывал особой тревоги а стало быть, пресловутые «осложнения» не несут для нее особой угрозы. Его переполняло не столько беспокойство, сколько почти дотягивавшее до злорадства лукавое предвкушение. Для ее «сканера эмоций», седой адмирал представлялся озорным мальчишкой шепчущим про себя: «Знаю, а не скажу!»

Она одарила его взглядом, исполненным сдержанной благосклонности, и он ответил понимающей улыбкой. И снова возникло приятное ощущение естественности, несколько подпорченное любопытством: ей все же очень хотелось узнать, что же это такое загадочное он знает, но считает нужным скрывать.

— В Звездном Королевстве, — продолжил граф после непродолжительной паузы, — тоже возник ряд проблем, и относительно них я осведомлен лучше. Так, после официального объявления о вашей кончине титул перешел к вашему кузену Девону.

— Девону? — Хонор потерла кончик носа, потом пожала плечами. — Вообще-то я вовсе не рвалась в графини. Это была воля ее величества. И жаловаться на то, что мой титул перешел к кому-то другому, не собираюсь. Пожалуй, да, с юридической точки зрения, Девон является моим ближайшим наследником, хотя я на этот счет особо не задумывалась. Наверное, — добавила она с кривой усмешкой, — задуматься следовало, но я так и не привыкла руководствоваться династическими соображениями. Впрочем, — она лукаво хихикнула, — и Девон тоже. Вы случайно не знаете, как он воспринял известие о том, что неожиданно сделался пэром?

— Насколько мне известно, с раздражением, — ответил граф Белой Гавани, пожав плечами. — Сказал, что все эти глупости могут помешать его исследованиям и работе над новой монографией.

— Да, он такой, — хмыкнула Хонор. — Превосходный историк, но полностью зарывшийся в прошлое и нипочем не желающий высовывать оттуда нос.

— Мне тоже об этом говорили. Однако ее величество настояла на том, чтобы титул графов Харрингтон продолжил существовать. По словам моего брата, она была просто непреклонна.

Белая Гавань умолк, и Хонор понимающе кивнула. Брат адмирала, Вильям Александер, был канцлером казначейства, то есть вторым по рангу министром правительства герцога Кромарти, и если кто-то и был осведомлен об умонастроении королевы, то именно он.

— Она лично обсудила этот вопрос с вашим кузеном… как я понимаю, весьма обстоятельно, — добавил граф.

— Ну, надо же! — Хонор покачала головой, и ее здоровый глаз засверкал весельем.

Ей самой доводилось плотно общаться с Елизаветой Третьей, и мысль о том, что ее дорогой кузен, консервативный книжный червь Девон, оказался в том же положении, неприлично ее позабавила.

— Она также повелела, — продолжил Александер, — присовокупить к титулу подобающие земли. Таким образом, новоиспеченный граф Харрингтон получил доход, достаточный для поддержания достоинства своего титула.

— Вот как? — переспросила Хонор и, когда ее собеседник кивнул, уточнила: — А что за земли?

— Очень неплохой участок из Резерва Короны, кажется, в Поясе Единорога.

В Звездном Королевстве термином «земли» обозначалось любое приносящее доход владение, связанное с дворянским титулом. Разумеется, понятие было архаичным, но такие понятия буквально кишели и в изначальной хартии колонистов, и в самой Конституции. Со времени основания Мантикорской колонии один и тот же термин использовался для обозначения как собственно участков планетарной или астероидной поверхности, так и права на разработку недр, квот на лов рыбы, диапазона частот в телекоммуникациях и множества других привилегий, распределявшихся между первыми колонистами пропорционально финансовому вкладу в освоение новой системы. Пожалуй, не менее трети нынешних наследственных пэров Звездного Королевства, владея «землями», не обладали реальными участками планетарной поверхности. Точнее сказать, хотя бы крохотный участок имел почти каждый, ибо это считалось желательным для поддержания аристократического имиджа, но реальный доход обычно извлекался совсем из других источников.

Что могло показаться необычным, так это факт пожалования земель из Резерва Короны, то есть из личной собственности Елизаветы Третьей. Со времени основания Звездного Королевства Резерв сильно сократился, и уже довольно давно, в случае необходимости осуществить земельное пожалование, Корона обращалась в палату общин с предложением выделить требуемые владения из государственного кадастра. Пожизненным пэрам «земли» из Резерва выделяли, однако со временем эти владения возвращались в собственность Короны. В данном же случае, пожаловав землями наследственный графский титул, королева произвела бесповоротное отчуждение части сказочно богатого пояса астероидов — Пояса Единорога — в пользу Девона и будущих лордов Дома Харрингтон.

Неожиданная мысль заставила Хонор резко выпрямиться в кресле.

— Простите, милорд, — сказала она, — вы сказали, что Девон унаследовал мой мантикорский титул?

Граф кивнул.

— А вы случайно не знаете, что предпринял Грейсон в отношении моего лена? Его тоже передали Девону?

— Кажется, этот вопрос долго обсуждался… — пробормотал Белая Гавань.

Глаза Хонор сузились: она почувствовала, что эта тема откровенно забавляет собеседника.

— … и в конце концов они остановились на другом варианте.

— Каком именно?

— Полагаю, миледи, — отозвался он с редкостно невозмутимым выражением лица, — мне не подобает касаться этих вопросов. Ситуация и так непростая, а ваше нежданное воскрешение из мертвых усложнит ее до предела. А поскольку данный вопрос является сугубо внутриполитическим и касается лишь Грейсона, я не считаю, что вправе высказывать свою точку зрения.

— Понятно, — сказала Хонор, выдержала мгновение, глядя ему в глаза, и слегка улыбнулась. — Я поняла вас, милорд, и надеюсь, когда-нибудь у меня появится возможность достойно отплатить вам за вашу восхитительную сдержанность.

— В жизни всегда есть место надежде, — с готовностью согласился Хэмиш. — С другой стороны, меня терзают смутные сомнения, удастся ли мне когда-нибудь совершить нечто подобное чудесному воскрешению из мертвых после публичной казни.

— Не знаю, что меня ждет в соответствии с вашими туманными намеками, — язвительно откликнулась Хонор, — но, по-моему, мне надо было хорошенько подумать, стоило ли вообще воскресать.

Ее собеседник не удержался и захихикал; спустя мгновение его лицо и настроение снова сделались серьезными.

— Миледи, скажу со всей откровенностью и без шуток: известие о вашей кончине повергло Грейсон в куда большую сумятицу, чем Звездное Королевство. Пэров на Мантикоре сотни, а Землевладельцев на Грейсоне менее девяноста. Известие о вашей смерти имело множество серьезных последствий в самых разных областях. По этой причине мы с губернатором Кершо и адмиралом Кьюзак единодушно согласились, что первым делом вам следует отправиться на Грейсон.

Хонор снова кивнула. Хотя Восьмой флот Белой Гавани, готовясь к дальним операциям, базировался у звезды Тревора, должность военного коменданта системы занимала Феодосия Кьюзак. Она уступала Белой Гавани по старшинству, но именно ее Третий флот нес ответственность за оборону системы.

Губернатор Уинстон Кершо был высшим гражданским администратором, представителем Мантикорского альянса, главой комиссии по формированию планетарных органов власти освобожденного Сан-Мартина. А еще он был младшим братом Джонатана Кершо, Землевладельца Денби, и одним из самых стойких сторонников реформ Бенджамина Девятого. Этот человек имел четкое представление о том, как следует улаживать политические аспекты возвращения Хонор, и, в частности, считал, что сам факт ее возвращения не должен предаваться огласке до личной встречи Землевладельца Харрингтон с Протектором.

— Не уверена, что я полностью согласна с губернатором, — сказала, помолчав, Хонор, но ее собеседник покачал головой.

— А вот я полагаю, что он совершенно прав. Политические и дипломатические последствия вашего побега обещают стать грандиозными, и Грейсон заслуживает того, чтобы узнать все подробности первым. Конечно, мы отправим курьерские яхты и на Ельцин, и на Мантикору, но депеши будут засекречены и зашифрованы на высшем уровне. Их содержание останется тайной даже для курьерских экипажей, а со всех, кто вступал в контакт с вами здесь, будет взята подписка о неразглашении. Не мне решать за ее величество, но не думаю, что она допустит просачивание в средства массовой информации хотя бы намека на эти сведения до тех пор, пока Протектор не побеседует с вами лично, а его правительство не выработает программу действий.

— Вы уверены в правильности этих решений, милорд? — спросила Хонор. — Я не оспариваю вашу логику, но почему бы вместо депеши не отправить на курьерской яхте меня! И почему вместо пути на Мантикору избран какой-то круговой маршрут? Чтобы попасть на Грейсон, не проходя через туннель, мне потребуется более трех недель. Подписки подписками, но это слишком большой срок, чтобы сохранить в тайне прибытие на Сан-Мартин такого количества людей.

— Ну, как раз насчет секретности можно не беспокоиться. Разумеется, ваше прибытие уже наделало много шуму, и скоро в системе о нем будут знать все от мала до велика. Но мы контролируем оба конца туннеля сети, а стало быть, никто вне системы не услышит эту новость, пока мы не начнем пропускать корабли на Мантикору. Конечно, информация расползается по космосу и обычными гиперпространственными рейсами, но таким способом внешние миры познакомятся с новостями только через несколько недель. А то и позже, учитывая, что у нас здесь установлен жесткий транспортный контроль. Его пришлось установить после того, как МакКвин начала свои чертовы рейды.

Адмирал нахмурился.

— Эти рейды продемонстрировали, что мы были непозволительно беспечны в отношении мер безопасности. А их разведка оказалась на высоте. Бьюсь об заклад, они наверняка использовали в качестве шпионов нейтральных торговцев, проходивших через терминалы. Это может многое объяснить, во всяком случае в отношении Василиска и звезды Тревора. Пусть у торговцев нет чувствительных сенсоров: старое доброе визуальное наблюдение может немало рассказать толковому человеку. Однако правительство решило, что дальнейшее ограничение движения гражданского транспорта через сеть нежелательно. По этой причине мы свели к минимуму перемещение по туннелям военных кораблей… особенно новейших, существование которых хотим сохранить в тайне от хевов.

Адмирал пожал плечами, давая понять, что если и не вполне согласен с мнением гражданских властей, то решение их выполнять все равно обязан.

— Так или иначе, — продолжил он, — мы сумеем сохранить новость в секрете до тех пор, пока Грейсон не разберется со своими внутренними проблемами. Что же до кружного маршрута, то тут дело в корабле, на котором мы полетим. Это новейшая секретнейшая модель, и нам не хочется, чтобы лишние глаза увидели ее раньше времени. На этом настаивал губернатор Кершо, и хотя я понимаю, что вы предпочли бы маршрут покороче, вам все-таки подобает лететь на важнейшем из находящихся здесь кораблей Грейсонского флота. И даже будь у меня иное мнение, я не настолько глуп, чтобы вступать с грейсонцами в спор по такому вопросу.

Оценив выражение ее лица, он ухмыльнулся, но тут же снова сделался серьезным.

— Кроме того, ваш перелет даст королеве и Протектору время проработать подробности официального объявления о вашем возвращении. Уверен, им есть над чем подумать. Трудно представить, какая буря разразится вскоре на дипломатическом фронте. Вы хоть понимаете, какой удар нанесен вами по престижу Народной Республики, а в особенности Бюро государственной безопасности и Комитету открытой информации?

— Вообще-то по пути сюда я нашла часок-другой, чтобы поразмыслить на эту тему, — с лукавым блеском в здоровом глазу сказала Хонор.

Граф ответил ей озорной улыбкой.

— Честно говоря, — призналась она после недолгого молчания, — я размышляла об этом не раз… и не без злорадства. Особенно о своем повешении. Я ведь тоже просмотрела запись казни: она нашлась в файлах «Фарнезе».

Воспоминание заставило Хонор непроизвольно поежиться, а лукавый блеск в глазу сменился опасным пламенем гнева.

— Могу себе представить, — продолжила она, — как отреагировали на это мои родители. И Мак с Мирандой… — На мгновение она стиснула зубы. — Тот, кто смонтировал эту гнусную садистскую фальшивку, должен получить свое, и поскольку я понимала, что Пьер и Сен-Жюст очень постараются найти козла отпущения, это значительно скрасило мне несколько последних недель.

— Ничуть в этом не сомневаюсь, — кивнул Александер. — Судя по тому, что вы успели нам сообщить, одним козлом дело не обойдется. Последствия будут куда более значительными. Вы хоть понимаете, что совершили самый массовый побег из мест заключения в истории человечества? Скольких вам удалось вызволить? Около четырехсот тысяч?

— Да, с прибытием группы Синтии Гонсальвес число беглецов приблизится к этой цифре, — сказала Хонор.

Адмирал кивнул. Капитан Синтия Гонсальвес покинула систему Цербера задолго до Хонор, но она вывозила людей на транспортах, более медлительных по сравнению с военными кораблями. Их прибытие ожидалось лишь через несколько недель.

— Так или иначе, — сказал граф Белой Гавани, — это самая масштабная единовременная операция по освобождению военнопленных, но даже ее размеры не столь важны в сравнении с тем, откуда вам удалось осуществить побег. От такого удара Госбезопасности не оправиться никогда. Я уж не говорю, что начнется, когда люди вроде Амоса Парнелла расскажут журналистам, кто в действительности виновен в убийстве президента Гарриса…

Граф пожал плечами, и Хонор кивнула. Не приходилось сомневаться в том, что Комитет открытой информации сделает все возможное, дабы дезавуировать разоблачения бывшего главнокомандующего Вооруженными Силами НРХ, однако с учетом железобетонного компромата, извлеченного из компьютеров лагеря «Харон», их ждет непростая задача. Пропагандистам придется убеждать людей в том, что комендант важнейшей в Республике государственной тюрьмы, распинавшийся во время допросов арестованных Законодателей о действительной подоплеке убийства Гарриса и последовавшей резни, просто болтал, сам не зная что и не отвечая за свои слова. Известие же о том, что во главе Комитета общественного спасения, призванного спасти Республику от заговора военных, «организовавших предательское убийство», стоит истинный организатор этого злодеяния, обещало существенно повлиять на межзвездную дипломатию.

— Собственно говоря, — продолжил граф, прервав течение ее мыслей, — независимо от моей радости — и профессиональной, и личной — Хонор ощутила, как он внутренне смутился при слове «личный», — по поводу вашего возвращения, воздействие на боевой дух Альянса будет огромным, во всяком случае в ближайшее время. Откровенно говоря, миледи, мы отчаянно нуждаемся в хороших новостях. Эстер МакКвин, впервые со времени Третьей битвы при Ельцине, удалось заставить нас перейти к обороне, и это привело к росту упаднических настроений, особенно среди гражданского населения. Из чего следует, что ваше появление обрадует все правительства Альянса.

Хонор поежилась. Она понимала, что адмирал прав, но ей не хотелось даже думать о том, что она вновь окажется в центре внимания. Куда лучше было бы спрятаться, забиться в самую глушь, однако леди Харрингтон понимала, что не может позволить себе ничего подобного. Бремя ответственности лежало на ее плечах, и отказаться она не могла. («Даже если, — со смутными чувствами подумала она, — он так и не скажет мне, что там такое кошмарное придумали на Грейсоне».) И кроме того, она прекрасно осознавала важность пропаганды. Ей претила мысль в очередной раз превратиться в агитационную икону — в свое время она уже испила эту чашу до дна, — но ее личными чувствами в данном случае следовало пренебречь.

— Понимаю, милорд, — сказала она. — Мне противно думать о назойливых репортерах, однако я все понимаю.

— Сочувствую вам, миледи, — отозвался адмирал.

Многим людям желание избежать публичного внимания и поклонения показалось бы по меньшей мере странным, однако Хэмиш Александер верил ей и прекрасно ее понимал. Поэтому Хонор ответила ему благодарной улыбкой.

Граф хотел сказать что-то еще, но, услышав мелодичный звонок, подался вперед и, взглянув в иллюминатор, удовлетворенно кивнул.

— А вот и корабль, который доставит вас на Грейсон, миледи, — объявил он.

Покосившись на собеседника, Хонор перевела взгляд на бортовой иллюминатор. Нимиц, привстав на ее коленях, прижал нос к бронепласту и встопорщил вибриссы, рассматривая дрейфующую в пустоте стальную громаду, обрамленную белыми и зелеными габаритными огнями.

Супердредноут был одним из самых больших военных кораблей, какие ей доводилось видеть. Возможно, подумала она, оценивая опытным взглядом размеры тоннаж, огромные орудийные порты и внушительные импеллерные узлы, он вообще самый большой. Эта мысль была первой. Спустя мгновение Харрингтон отметила необычные очертания кормовой оконечности, и глаза ее сузились.

— Да это же «Медуза»! — вырвалось у нее.

— Можно сказать и так, — согласился граф Белой Гавани. — Правда, построили эту штуковину не мы, а грейсонцы. Они получили рабочие чертежи одновременно с Бюро кораблестроения, но при воплощении проекта в жизнь им не пришлось преодолевать столь мощные бюрократические препоны.

Последнюю фразу он произнес очень сухо, и Хонор вновь отвернулась к иллюминатору, чтобы собеседник не заметил, как искривился ее рот. Она не забыла тот, столь значительный по своим последствиям разговор в библиотеке, не забыла, что тогда некий Хэмиш Александер был одним из решительных противников радикальных нововведений, вроде оснащения супердредноутов подвесками. В то время как именно она присоединилась к авторам рекомендаций, способствовавших окончательному оформлению проекта «Медуза».

— А довелось ли испытать новые системы в бою, милорд? — осведомилась она, как только почувствовала, что может совладать со своим голосом.

— В ограниченном масштабе, — серьезно ответил адмирал, — и они проявили себя именно так, как вы, миледи, предсказывали. У нас их пока не так много, как хотелось бы, но при правильном использовании они потрясающе эффективны. Как и… — тут он покосился на сидевших поодаль младших офицеров, не имевших допуска к сверхсекретной информации, — как и некоторые другие описанные вами в тот вечер новинки.

— Правда? — Хонор обернулась к нему и Хэмиш кивнул.

— Именно так. Пока нам еще не выпало случая испытать эти новинки, включая и новые супердредноуты, в крупных сражениях. Мы хотим по-настоящему задействовать новые системы тогда, когда будем обладать ими в количествах, позволяющих повлиять на стратегическую ситуацию. Преждевременное их обнаружение лишь откроет противнику наши карты и даст ему возможность приспособиться и выработать контрмеры. В настоящий время мы надеемся, что разовые столкновения с новыми видами вооружений не дали аналитикам хевов материала, позволяющего составить четкое представление о том, с чем они столкнулись. По этой же причине мы переправляем корабли новых классов через туннели сети лишь в случаях крайней необходимости: весьма нежелательно, чтобы какой-нибудь «нейтрал», заметив нечто необычное, шепнул об этом в ушко Госбезопасности. Однако скоро мы будем готовы — и не позднее чем через несколько месяцев гражданку секретаря МакКвин и Комитет общественного спасения ожидает весьма неприятный сюрприз.

Хонор понимающе кивнула, не отрывая взгляда от ожидавшего ее корабля. Между ним и проектной документацией, которую она изучала, имелись некоторые различия, однако не столь уж существенные, и Хонор, видя воплощенную в сталь идею, которую яростно отстаивала в коллегии по разработке вооружения, испытала прилив чуть ли не родительской гордости.

— И вот еще что, — произнес Александер, понизив голос так, чтобы его не могли слышать даже Робардс и Лафолле. — Этот корабль, как и остальные корпуса того же класса, входящие в состав Грейсонского флота, были построены на верфи «Ворон», где вы являетесь основным акционером. Таким образом, данный супердредноут в известном смысле ваше детище. Поэтому мы и решили, что будет правильно, если вы вернетесь домой на его борту.

— Спасибо вам, милорд, — тихо сказала Хонор, встретившись с ним взглядом.

Она еще не закончила фразу, когда бот мягко качнулся, и натренированные рефлексы подсказали Хонор, что он захвачен швартовыми лучами. Корабль за иллюминаторами превратился в чудовищную гору брони и вооружения: левиафан массой в миллионы тонн был готов принять их в свое освещенное чрево.

Тяги с безупречной точностью поместили бот на опоры, и Хонор, смотревшая сквозь бронепласт на шлюпочную галерею, почувствовала, как учащенно забилось ее сердце, а к глазам подступили слезы. Вид стройных рядов грейсонцев в синих мундирах, кое-где перемежавшихся черной с золотом униформой прикомандированного персонала Королевского флота, пробудил в ней острую ностальгию. А их ликование она ощущала даже с борта бота.

Странно, но она и впрямь принадлежала двум мирам. Навсегда оставшись уроженкой Звездного Королевства, дочерью холодного, гористого Сфинкса, Хонор тем не менее сроднилась и с Грейсоном, миром, почти пугающим динамизмом своего развития и откровенной неистовостью чувств — как преданности, так и ненависти. С тех пор, когда она встретилась с грейсонцами впервые, изменилось очень многое. Теперь Хонор понимала этот народ, и это казалось естественным. Ибо по меньшей мере одно качество роднило ее с народом Грейсона: чувство ответственности. Ни она, ни эти люди не могли и помыслить о том, чтобы даже в малости поступиться своим долгом. Как ни странно, это сближало ее даже с самыми ярыми противниками реформ, символом которых она стала: они тоже до конца исполняли то, что считали своим долгом. Вот и сейчас она прекрасно понимала людей, чьи чувства обдавали ее жаркой волной, и это понимание согревало ей душу.

— После вас, миледи, — произнес граф Белой Гавани, поднимаясь и указывая на люк, над которым засветился зеленый индикатор. Хонор бросила на него вопросительный взгляд, и он улыбнулся. — Леди Харрингтон, на этом флоте ваш ранг выше моего. И в любом случае я не такой дурак, чтобы в такую минуту встрять между вами и встречающими вас грейсонцами.

Хонор залилась краской, но спустя мгновение улыбнулась и встала.

Граф помог приладить на спину переноску с Нимицем и пропустил леди Харрингтон вперед к переходному туннелю. Ощущая волну возбуждения, словно катившуюся по рукаву ей навстречу, она нырнула в невесомость. Эмоциональная буря была столь же сильна, как и на «Фарнезе», она почти не оставляла простора для мыслей, однако плыть по трубе Хонор могла и с одной рукой, ни о чем не думая. Достаточно было включить навык, за сорок лет службы развившийся до автоматизма. Но уже приближаясь к разграничительному поручню, она даже сквозь пульсирующий ритм восторга и предвкушения ощутила за спиной яркую вспышку веселья.

Ей захотелось оглянуться на Хэмиша — просто чтобы увидеть выражение его лица и попытаться понять, что его так позабавило. Но времени не было: она перескочила через поручень, и навстречу ей хлынули торжественные звуки «Гимна Землевладельцев».

Леди Харрингтон очень старалась взять себя в руки, но все равно оказалась неподготовленной ко всему, что на нее обрушилось: грому музыки, многоцветью мундиров, позументов и галунов, взятому «на караул» оружию морпехов, вихрю радостных эмоций и жгучей жажде мести, охватившей многих при виде обрубка руки и парализованного лица. Даже хваленая грейсонская дисциплина не удержала рев приветственных восклицаний. Она почувствовала, как дрожит в переноске разделявший с ней восприятие этого эмоционального половодья Нимиц. Шквал чувств ошеломил ее, однако флотский инстинкт побуждал действовать в соответствии с требованиями протокола прибытия на борт.

Отдав честь реявшему над галереей флагу Грейсона, она повернулась, чтобы салютовать капитану корабля, — и сердце ее радостно дрогнуло при виде Томаса Гринтри. Восторженная улыбка едва не разломила физиономию коренастого грейсонца надвое. За спиной капитана Харрингтон заметила еще одно знакомое лицо. Улыбка адмирала Иуды Янакова была — если такое вообще возможно — даже шире, чем у Гринтри, однако радость в его глазах, оттенялась суровым, опасным блеском, вспыхнувшим, стоило ему заметить ее культю. Хонор знала его достаточно хорошо, чтобы прочитать мысли, таящиеся за этим блеском, и мысленно пообещала себе при первой возможности обстоятельно с ним поговорить. Сейчас времени на это не было, и она обвела взглядом галерею, дожидаясь, когда стихнут приветственные голоса.

Галерея была удивительно просторной даже для супердредноута…

Мысли ее оборвались, когда она увидела красовавшийся позади почетного караула герб. Основа его была очевидна: она видела эту картину всякий раз, кода смотрела на свой ключ землевладельца, а любое сомнение отпадало само собой, стоило прочесть начертанное на геральдическом щите название корабля.

Хонор таращилась на герб, не способная даже отвести взгляд в сторону, хотя и понимала, что ее столбняк полностью оправдывает все ожидания забавлявшегося Хэмиша Александера. И, честно говоря, доброму здоровью графа ее ступор пошел только на пользу (это она осознала позднее), поскольку если бы она все-таки обернулась и увидела, что граф усмехается хотя бы на десятую так, как мог усмехаться по ее предположениям, и при этом оказался бы в пределах досягаемости…

Но в тот миг ей было не до соображений мелкой мести, ибо ликующие голоса наконец стихли, и Томас Гринтри, в кои-то веки решившись на нарушение протокола, отнял пальцы от околыша прежде, чем это успела сделать она, и протянул ей руку в сердечном приветствии.

— Миледи, — проговорил он сиплым от волнения голосом, прежде чем она успела вымолвить хоть слово. — Добро пожаловать домой. И добро пожаловать на борт «Хонор Харрингтон»!

Глава 3

Гранд-адмирал Мэтьюс смотрел вдаль из просторного холла космопорта, и его волосы, когда-то темно-каштановые волосы простого коммодора, теперь серебрились сединой под падавшими на Остин-сити рассветными лучами звезды Ельцина. Морщин на его умном подвижном лице тоже прибавилось изрядно, однако зеленовато-карие глаза светились удовлетворением. Во всяком случае, как правило. И основания на то имелись, ибо на его глазах и при его непосредственном участии почти полностью уничтоженный в ходе Масадской войны Грейсонский космический флот возродился, словно феникс из пепла, и к настоящему моменту, несомненно, был третьим по мощи военным флотом в радиусе многих световых лет. И пусть один из двух более сильных флотов, базировавшихся в указанных пределах, находился с ним в состоянии войны, Грейсон имел верных и могущественных союзников, так что гранд-адмиралу Мэтьюсу и вправду было чем гордиться.

Другое дело, что это ничуть не помогало справиться с усталостью и досадой — чувствами, которые в настоящий момент омрачали любовь и почтение к находившемуся рядом с ним в холле высокому сухопарому человеку. Покосившись на него, Мэтьюс снова принялся рассматривать пейзаж за окном.

Остин-сити был старейшим городом на Грейсоне. Многие из его общественных и административных строений находились под защитными куполами, но в целом город укрыт не был, а поскольку сейчас в северном полушарии Грейсона стояла зима, за ночь открытое пространство завалило влажным тяжелым снегом. Расчистив посадочную площадку, снегоуборочные машины сгребли снег к ее краям, и теперь там громоздились сугробы выше человеческого роста. Вообще-то Мэтьюс снега не любил, но время от времени готов был сделать исключение. Как, например, в этом году. Имевший четырехтысячелетнюю историю Христианский календарь, которого упорно придерживались грейсонцы, плохо согласовывался с реальной сменой времен года на планете, и случаи, когда Рождество приходилось на настоящую зиму и рождественские песнопения можно было послушать, любуясь выпавшим снежком, выпадали нечасто.

Но с Рождества прошло уже два дня. Мысли Мэтьюса вновь вернулись к делам военным, и он поморщился, взглянув на стоявший у лифта караул из дюжины выдыхавших на морозе пар гвардейцев в бордовых с золотом мундирах Мэйхью. За их спинами словно бы произвольно рассредоточилось несколько взводов морской пехоты. Мэтьюс прекрасно понимал, что эта «произвольность» была кажущейся: бойцы были расставлены так, что прикрывали все подступы к площадке. Они были вооружены до зубов и держались настороже. Хотя, если его догадка верна, все до единого испытывали определенную досаду в связи с последней выходкой Протектора.

«Что ни говори, — думал адмирал, — а Бенджамину пора бы и повзрослеть. Я знаю, что любая возможность сорваться с цепи доставляет ему удовольствие, и ведомо Испытующему, я не могу его за это винить, но он просто не имел права являться в космопорт с такой мизерной охраной. И, коль скоро мы вообще здесь оказались, было бы совсем неплохо, если бы он намекнул, чего ради я должен торчать здесь вместе с ним. Конечно, всякое приглашение Протектора — само по себе высокая честь, но у меня полно неотложных дел. Не говоря уж о том, что вскакивать до зари и натягивать парадный мундир только из-за того, что Протектору вздумалось спозаранку прогуляться по космопорту, — не самое большое удовольствие».

Бенджамин Мэйхью повернулся и прервал размышления гранд-адмирала чарующей, харизматической улыбкой. Мэтьюс поймал себя на том, что непроизвольно улыбнулся в ответ. В настоящий момент Протектор походил на озорного мальчишку, улизнувшего от наставника: обличье, к которому Мэтьюс за последние десять лет успел привыкнуть. Благодаря ему Бенджамин выглядел гораздо моложе своих сорока стандартных лет. Разумеется, в глазах грейсонцев: на планетах, где пролонг был доступен с рождения, его приняли бы за мужчину лет пятидесяти, а то и шестидесяти. Но на сей раз даже мальчишеский облик Протектора не смог улучшить настроение его высшего офицера флота.

— Наверное, Уэсли, мне следовало бы извиниться, — сказал, помолчав, Протектор, и его улыбка превратилась в широкую ухмылку. — Правда, я этого делать не собираюсь.

— Меня, ваша светлость, это почему-то не удивляет, — отозвался Мэтьюс со всей язвительностью, какую мог позволить себе в разговоре с правителем планеты.

— Так ведь это потому, что вы меня хорошо знаете! Знай вы меня похуже, клюнь вы на политическую рекламу, в которой имиджмейкеры расписывают меня совсем не таким, каков я есть, вы бы, небось, удивились. Разве не так?

Мэтьюс одарил своего монарха неодобрительным взглядом, но, учитывая то, что поблизости дежурили двое солдат, от ответа воздержался: не стоит говорить нелицеприятные вещи в присутствии нижних чинов. Правда, если бы постороннее присутствие ограничилось оберегавшим спину Протектора широкоплечим личным гвардейцем, Мэтьюс отмалчиваться бы не стал.

Майор Райс был личным телохранителем Протектора более десяти лет — с того времени, как при попытке переворота Маккавея погиб его предшественник. Одной из причин, побудивших Протектора остановить выбор на Райсе, стали легкость характера и общительность последнего. Правда, при всем своем пресловутом веселом нраве до зачисления в дворцовую службу безопасности Роберт Райс, известный приятелям по пока неизвестной Мэтьюсу причине под прозвищем «Живчик», был старшим сержантом Псов Орбиты. Псами Орбиты, или официально 5019-м батальоном особого назначения, именовалось элитное подразделение, специальный батальон, превышавший по численности полностью укомплектованный полк грейсонской морской пехоты. После того как Протектор чудом избежал гибели, руководство дворцовой службы безопасности решило, что государю требуется настоящий сторожевой пес, и лучшей кандидатурой на эту должность сочли «Живчика» Райса. Мэтьюс подозревал, что слегка седеющий рыжеволосый ветеран принял неожиданное предложение не без колебаний. Но когда принял, с колебаниями было покончено. Долгая, безупречная, сопряженная с риском для жизни служба в сочетании с особенностями характера сделали его подходящим телохранителем для столь неисправимо непредсказуемого подопечного, каким был Бенджамин Девятый. А на данный момент важнее было другое: от своего главного телохранителя Протектор не имел никаких секретов, и Райс знал его слишком хорошо, чтобы неверно истолковать какое бы то ни было высказывание Мэтьюса.

Почувствовав, что Протектор все еще смотрит на него с Ухмылкой, гранд-адмирал встряхнулся.

— Позволю себе заверить вашу светлость, — сказал он с демонстративной почтительностью и преувеличенной куртуазностью, — что какой бы услуги вы от меня ни потребовали, ее выполнение будет для меня высочайшей честью и удовольствием.

— Побил меня моим же оружием! — с восхищением сказал Бенджамин. — Растете на глазах, Уэсли!

— Благодарю, ваша светлость, — отозвался Мэтьюс, и его карие глаза наконец блеснули.

В это мгновение мягко прозвучал гонг, и Уэсли поднял глаза на вмонтированный в стену холла дисплей. Объявлена десятиминутная готовность к приему военного шаттла. Брови адмирала поднялись: они явно собрались здесь, чтобы встретить этот шаттл, но зачем? Каким-то образом Протектор знал о том, кто (или что) находится на борту одного из военных шаттлов, а главнокомандующий не знал! Но главное, какого черта Бенджамин без конца ухмыляется?

Почти неодолимое любопытство едва не заставило Уэсли задать вопрос, но он вовремя прикусил язык. Нет, упрямо сказал себе гранд-адмирал, вновь обращая взгляд к бетонированной посадочной площадке, такого удовольствия он Протектору не доставит!

Бенджамин еще несколько мгновений не спускал с него взгляда, и, подавив смешок, тоже повернулся к прозрачной кристаллопластовой стенке.

Несколько минут прошло в молчании, а потом ярко-голубое утреннее небо карандашной линией прочертил тянувшийся позади поблескивающей бусинки шаттла белый инверсионный след. Быстро увеличиваясь в размерах, бусинка превратилась в некое подобие крылатого наконечника стрелы. Мэтьюс с профессиональным одобрением проследил за безупречным заходом пилота на посадку. Шаттл уравновесился на опорах, из открывшегося люка спустился трап, и Мэтьюс с трудом заставил себя не подскакивать от нетерпения.

В конце концов, у него и правда дел по горло, так что как только эта нелепая церемония закончится, он постарается вернуться…

Мысли его оборвались, карие глаза расширились, изумленно уставившись на высокую стройную фигуру в точно таком же, как у него, синем адмиральском мундире. Внутренний голос завопил, что глазам верить нельзя, ибо того, что он видит, просто не может быть. Лишь одна женщина на Грейсоне имела право носить мундир полного адмирала. Лишь одна женщина на Грейсоне появлялась повсюду с шестилапым кремово-серым древесным котом. Но эта женщина была мертва уже более двух стандартных лет. Так что же…

— Я ведь не просто так решил, что не стану извиняться, — сказал, обращаясь к своему главнокомандующему, Бенджамин Девятый, и на сей раз его мягкий голос звучал совершенно серьезно. Мэтьюс перевел на него растерянный взгляд, и Протектор улыбнулся. — Может быть, чуточку поздновато, но лучше поздно, чем никогда. С Рождеством вас, Уэсли.

Мэтьюс снова повернулся к окну, все еще пытаясь разрешить для себя неразрешимую проблему. Похоже, что некоторые из солдат и гвардейцев испытывали те же чувства: изумление и неверие оказались так сильны, что они, забыв о профессиональном самообладании, во все глаза таращились на рослую женщину с короткими вьющимися волосами. Гранд-адмирал знал, что и сам таращится точно так же, но ничего не мог с собой поделать. Впрочем, он уже чувствовал, как тающие сомнения уступают место восторгу неимоверной силы — казалось, сами кости вот-вот застучат, словно кастаньеты.

— Я знаю, как много значила она для вас и для всего флота, — тихонько продолжил стоявший рядом Бенджамин, — и поэтому просто не мог не подарить вам это мгновение.

— Н-но — как?! Я хочу сказать, мы все знали, и в новостях…

— Уэсли, я сам пока еще не в курсе. Более двух недель назад мне переслали депешу со звезды Тревора, а после того, как «Харрингтон» вышла из гипера и направилась в систему, я получил шифрованное послание от нее самой — но, к сожалению, никаких подробностей там не сообщалось. Было самое главное: она жива. По моему мнению, ей и Иуде следовало сначала связаться с вами, а не со мной, но она предпочла выступить не в качестве адмирала, а в качестве землевладельца. В чем, возможно, совершенно права: политические последствия ее возвращения следует учитывать в первую очередь. Что же до подробностей… так ли уж они важны?

Протектор говорил тихо, но его глаза, устремленные на направлявшуюся к лифту однорукую женщину, сопровождаемую майором в зеленом мундире лена Харрингтон, полудюжиной офицеров и коренастым главстаршиной Королевского флота.

— Имеет ли значение хоть что-то, кроме того, что она в конце концов вернулась домой?

— Нет, ваша светлость, — так же тихо откликнулся Мэтьюс и, глубоко вздохнув (ему показалось, будто вздох продолжался целый час), повторил: — Нет. Ничто другое значения не имеет.

* * *

Выйдя из лифта, Хонор Харрингтон собралась было вытянуться по стойке «смирно», но Бенджамин Мэйхью шагнул ей навстречу, заключил в объятия и сжал с медвежьей силой, удивительной для столь худощавого человека. Здоровый глаз Хонор расширился: было неслыханно, чтобы грейсонский мужчина даже прикоснулся к незамужней женщине, не говоря уж о публичных объятиях с риском переломать ей ребра. Более того, ни один воспитанный грейсонец не стал бы обнимать на людях даже собственную жену. Но потом удивление растаяло, эмоции Протектора захлестнули ее, и Хонор в ответ обняла его единственной рукой. Наверное, ей не следовало этого делать, хотя инициатива и принадлежала Бенджамину, но в этот момент он был не Протектором, из рук которого десять лет назад она получила свой лен. Сейчас он был другом, оплакавшим ее смерть, а теперь ставшим свидетелем воскрешения, так что ему было плевать на строжайшие предписания церемониала, до мельчайших подробностей определяющие поведение Протектора.

Впрочем, момент истины, при всей его напряженности, длился недолго: глубоко вздохнув, Протектор отступил на шаг и остановился на расстоянии протянутой руки, оставив ладони на ее плечах. Глаза его казались влажными, но то же самое можно было сказать и о ее глазах. Хонор ощущала всю гамму его чувств: ошеломляющую радость и скрытую под ее покровом холодную ярость.

— Похоже, вы снова остались без глаза? — спросил он, помолчав.

Криво улыбнувшись здоровой половиной рта, она кивнула.

— Глаз, половина лица парализована, рука… — почти спокойно продолжил перечисление Протектор. — Что-нибудь еще?

Хонор прекрасно понимала, насколько обманчиво его внешнее спокойствие, и опасалась реакции Протектора на ее раны… а в особенности на рассказ о том, при каких обстоятельствах она их получила. Ей уже довелось наблюдать реакцию Иуды Янакова и Томаса Гринтри… не говоря уж обо всех остальных грейсонских офицерах, слышавших историю ее плена.

Она прекрасно знала, что занимает на принявшем ее Флоте особое положение. Когда станет известно, как обращались с ней в Госбезопасности, грейсонцы придут в негодование и ярость. Эти люди были не только офицерами, но и мужчинами, а у мужчин Грейсона, несмотря на все преобразования и нововведения, стремление защищать женщин было запрограммировано на генетическом уровне. Хонор догадывалась, что известие о ее смерти превратило этих людей в берсерков: отголоски этого она улавливала в чувствах Янакова, да и Гринтри рассказал ей, какой приказ был отдан грейсонским силам в битве у терминала «Василиск».

Однако в силу какой-то странной, непостижимой логики известие о том, как обращались с ней в плену, разъярило их сильнее, чем сфабрикованная сцена казни.

«Ох уж эти мужчины, особенно грейсонские мужчины», — устало подумала она. Впрочем, и Хэмиш отличается от них не так уж сильно. Похоже, все они недалеко ушли от медвежьих шкур, каменных топоров и охоты на мамонтов.

Но как бы ни обстояли дела с мужчинами вообще, рассказывая о происшедшем этому мужчине, следовало проявить особую осторожность. Бенджамина Мэйхью — как Протектора планеты и сюзерена — связывали с вассалами, в том числе и Землевладельцем лена Харрингтон, взаимные обязательства. В частности, сеньор обязан мстить за обиды, нанесенные его вассалу. Даже будучи просвещенным и прогрессивным по меркам своего мира, Бенджамин оставался грейсонским мужчиной. Он был ее другом, обязанным ей и Нимицу своей жизнью и жизнью семьи. А власть монарха предоставляла ему опасные возможности излить гнев, одолевавший его как мужчину и как оскорбленного друга.

— Нет, у меня все, — ответила она после едва заметной паузы, стараясь, чтобы сопрано звучало невозмутимо. — Правда, мой друг тоже нуждается в лечении.

Кот привстал в своей переноске, Хонор потрепала ему уши и добавила:

— Он кое-что не поделил с прикладом импульсного ружья. Но и для него, и для меня все поправимо.

— Поправимо! — чуть ли не прорычал Протектор, и она ощутила вновь всколыхнувшуюся в нем волну гнева.

Этого следовало ожидать: Бенджамин знал, что она относится к меньшинству, лишенному способности к регенерации.

— Поправимо! — повторила Хонор и в нарушение тысячелетнего протокола, мягко и нежно пожала Протектору руку. — Отрастить все заново, конечно, не удастся, но вы же знаете, в Звездном Королевстве делают превосходные протезы.

Попытка преуменьшить тяжесть увечий едва не разозлила Протектора. Оба прекрасно понимали, что даже мантикорская медицина не в состоянии обеспечить полноценную замену утраченных органов. Да, непосвященный человек мог не заметить современный протез, а кибернетический глаз даже имел некоторые преимущества в сравнении с настоящим, однако это не могло устранить проблему взаимодействия между искусственными и естественными органами: как бы ни был хорош протез, организм не воспринимал его как часть себя.

К счастью, спустя мгновение Бенджамин совладал с собой, расслабился и потянулся погладить кота, словно догадавшись о ее мыслях. Возможно, так оно и было. Хонор не могла в подробностях разобраться в его чувствах, однако, будучи далеко не глупцом, Бенджамин прекрасно понимал, насколько опасен может быть его гнев. А потому оценил усилия Хонор унять его ярость, не позволив жажде мести взять верх над рассудком.

— Вообще-то, — продолжила она почти легкомысленным тоном, — мне повезло гораздо больше, чем людям, чьими стараниями мне теперь понадобятся протезы.

— Вот как? — недоверчиво пробормотал Мэйхью.

Хонор движением головы указала на высадившегося из челнока с группой офицеров широкоплечего главстаршину.

— Видите старшину Харкнесса? — сказала она Протектору. — Это благодаря ему все, кто виноват в случившихся со мной неприятностях, включая Корделию Рэнсом, кончили очень плохо…

— Надо же! — Мэйхью присмотрелся к Харкнессу повнимательнее. — Молодец, главстаршина. А не расскажете ли вы мне, что леди Харрингтон подразумевает под словами «кончили очень плохо»?

Густо покраснев, здоровяк промямлил что-то невнятное и с мольбой уставился на Хонор. Та ответила ему демонстративно застенчивой улыбкой: на ее правой щеке появилась ямочка. Заставив Горацио потомиться несколько мгновений, она наконец сжалилась.

— Плохо — это именно так, как они кончили, — пошутила Хонор, обращаясь к Мэйхью, и уже серьезно пояснила: — Его стараниями малое судно активировало импеллерный клин внутри шлюпочного отсека линейного крейсера.

— Господи испытующий! — пробормотал Мэтьюс.

Ее кривая улыбка стала ледяной.

— Так что, Бенджамин, — тихо, но с нескрываемым удовольствием добавила леди Харрингтон, — если там и остались какие-нибудь обломки, то очень мелкие.

— Молодец, главстаршина, — повторил Протектор, и Хонор уловила в его голосе оттенок облегчения.

Теперь, когда стало ясно, что ее мучители поплатились жизнью, накал ярости ослаб. Разумеется, это никак не меняло намерения Бенджамина посчитаться с высшим руководством хевенитов, но эти чувства он мог держать под контролем.

Несколько мгновений Бенджамин Девятый смотрел на Харкнесса, а потом встряхнулся и снова обратился к Хонор.

— Как видите, — произнес он почти обычным тоном, — я воспользовался вашим советом и свел распространение информации к минимуму. Даже Уэсли не знал, что за встреча его ждет. Я подумал, — тут на лице Бенджамина появилась характерная для него озорная улыбка, — что сюрприз ему понравится.

— Вовсе не так! — откликнулся Мэтьюс, решив, что в данном случае вправе возразить монарху даже в присутствии солдат. — Вы просто решили позабавиться моей растерянностью и моим изумлением… словно какой-то мальчишка!

— Поосторожнее, гранд-адмирал! — предостерег Бенджамин. — Участь офицеров, которые говорят правду… то есть я хотел сказать задевают достоинство своих Протекторов, зачастую оборачивается плачевно.

— Кто бы сомневался, — буркнул Мэтьюс, протягивая руку Хонор, и глаза его сверкнули. — Но эти люди, по крайней мере, знали, что пострадали за право свободно выражать свои мысли. Не так ли, леди Харрингтон?

— Нет, сэр, не впутывайте меня в политические дискуссии, — со смехом отозвалась она. — Мы, землевладельцы, по закону обязаны поддерживать достоинство Протектора. Кроме того, вы, наверное, помните, что я «та самая иномирянка»? Пытаясь привлечь меня на свою сторону, вы тем самым еще пуще разъярите упертых реакционеров, которые, и глазом не моргнув, свернут вам шею.

— Наверное, в прошлом, миледи, дела обстояли именно так, — ответил Мэтьюс, — но это неприменимо к будущему, во всяком случае к ближайшему. Даже самые закоснелые консерваторы Грейсона не останутся равнодушными к вашему воскрешению из мертвых. Они будут ликовать вместе со всеми — по крайней мере, некоторое время.

— Ха! Отвожу на это три недели! — усмехнулся Мэйхью. — Максимум месяц. К счастью, твердокаменных ревнителей старины стало меньше, зато, по мере того как их шеренги редеют, оставшиеся считают своим долгом проявлять большее рвение. Правда, сейчас их основное внимание сосредоточено не на внутренних делах, а на межзвездных отношениях. Конечно, это не значит, будто они не мечтают поскорее вернуться на внутриполитическую арену через заднюю дверь. Жаль, времена нынче не те, что настали сразу после ратификации Конституции. Порой мне чертовски хочется припомнить некоторые приемчики, которые Бенджамин Великий использовал для укрощения излишне строптивых землевладельцев. Особенно таких, как…

Протектор скривился и махнул рукой.

— Лучше оставим эту тему, уж больно она раздражает. В чем вы, Хонор, можете быть уверены, так это в том, что в ваше отсутствие консерваторы доставили мне немало поводов для досады.

— Не сомневаюсь, — согласилась она. — Но разговор о досаде наводит меня на одну интересную мысль. Осмелюсь заметить, что все адмиралы, включая и мантикорского командующего, и вашего собственного кузена, наотрез отказались сообщить мне, как вы распорядились моим леном. Это тоже, знаете ли, досадно. Ясно ведь: Иуда приказал, чтобы никто мне ничего не рассказывал. Не думаете же вы, что я поверила всему тому вздору, который он молол о «невмешательстве военных в вопросы государственного устройства». Особенно с учетом того, что ему никак не удавалось скрыть эту дурацкую ухмылку.

— Неужели? — Мэйхью поднял брови и покачал головой. — Какой кошмар! Да, видимо, мне придется серьезно с ним поговорить.

Хонор ожгла Протектора сердитым взглядом, на который Бенджамин ответил любезнейшей улыбкой.

— Да-да, именно так, но едва ли стоит обсуждать события этих двух лет в холле космопорта. Особенно с учетом того, что нам надо успеть решить хоть пару вопросов, прежде чем Кэтрин и Элейн оккупируют вас и начнут планировать торжества по случаю вашего возвращения.

У Хонор невольно вырвался стон. Сочувственно хмыкнув, Протектор дал сигнал Райсу. Майор, нажав кнопку наручного коммуникатора, вполголоса отдал соответствующие распоряжения, а Бенджамин, взяв Хонор под локоток, повел ее к выходу из холла. Райс и Лафолле спокойно последовали за своими подопечными.

— Как я уже говорил, Хонор, — продолжил Протектор, — информация о вашем прибытии была доступна лишь очень узкому кругу лиц, но кое-кому на Грейсоне следует встретиться с вами немедленно.

— Да? — Хонор подняла на него усталые глаза.

— Да-да… кстати, вот и они.

Двери плавно разошлись в стороны, и Хонор замерла на месте.

В проеме показались семь разумных существ: пятеро с четырьмя конечностями и двое с шестью. Их очертания показались Хонор расплывчатыми, ибо взор ее туманили слезы. Такие же, какие сверкали в миндалевидных глазах стоявшей рядом с мужем миниатюрной, красивой и, как всегда, элегантной Алисон Чоу Харрингтон. Лицо возвышавшегося над ней Альфреда Харрингтона выражало столь сильные и глубокие чувства, что Хонор пошатнулась. Слева от Алисон, опираясь на посох с серебряным набалдашником — символ регентской власти, — стоял Говард Клинкскейлс, чье морщинистое лицо окаменело от эмоционального напряжения. Стоявшая рядом с ним Миранда Лафолле держа на руках кота по имени Фаррагут светилась радостью при виде нежданно воскресших из небытия своего землевладельца и своего брата. А замерший справа от Альфреда сероглазый мужчина с редеющими песочными волосами, казалось, не верил своим глазам. Хонор ощутила, как радость начинает заполнять душу Джеймса МакГиннеса, вытесняя не покидавший его до последнего мгновения страх — страх перед тем, что весть о ее спасении может оказаться ошибкой. А его радость в свою очередь, перекрыло буйное ликование сидевшей на его плече пятнистой древесной кошки Саманты увидевшей своего супруга.

Против такого шквала эмоций Хонор была совершенно беззащитна.

«Бенджамин устроил все это специально, — отстраненно подумала она, уже не пытаясь сдержать слезы. — Он знает о моей связи с Нимицем и позаботился о том, чтобы я могла встретиться с ними в отсутствие посторонних».

Но уже в следующее мгновение для мыслей не осталось места. Во всяком случае, для связных. Ей было пятьдесят четыре стандартных года, но возраст куда-то испарился, когда она, отступив от Бенджамина Мэйхью, сквозь пелену слез протянула руку матери.

— Мама… — пролепетала она, ощущая на губах привкус соли. — Папа… Я…

Голос отказал ей, но и это не имело значения. Все на свете потеряло какое-либо значение, когда отец подошел к ней и заключил в могучие, как положено уроженцу Сфинкса, но бесконечно нежные объятия. Он прижался лицом к ее волосам, и форменная фуражка свалилась на пол. Спустя мгновение рядом оказалась и мать: теперь Альфред держал в кольце рук их обеих. На какой-то момент Хонор Харрингтон перестала быть землевладельцем, леди и флотским офицером: она была просто их дочуркой, пропавшей и каким-то невероятным, непостижимым чудом возвращенной им.

Долго ли они простояли так, молча, прижимаясь друг к другу, она так и не поняла. Некоторые моменты слишком важны и насыщены чувствами, чтобы дробить их на минуты или секунды, и сейчас имел место именно такой случай. Остановившееся мгновение длилось ровно столько, сколько оно должно было длиться; лишь ощутив, что слезы перестали струиться по ее щекам, Хонор глубоко вздохнула, чуть отстранилась и, глядя сквозь туманную пелену на лицо отца, сказала:

— Я дома.

— Знаю, детка, — кивнул он. Голос его был сиплым и усталым, но глаза сияли. — Знаю…

— Мы знаем, — добавила Алисон.

Хонор не удержалась от смешка, когда ее матушка достала крохотный носовой платок и, подобно всем матерям всех времен и народов, принялась утирать дочке лицо. Учитывая, что росточком она была дочери едва по грудь, зрелище могло бы выглядеть потешным, но сейчас это никого не смущало.

— Говард, — тихо сказала Хонор, взглянув над головой матери на Клинкскейлса.

Регент сдержанно поклонился, но она, увидев его слезы и ощутив его радость, быстро протянула руку. Заморгав, старик пожал ее — пожатие, несмотря на возраст, оказалось крепким, — после чего прерывисто вздохнул и встряхнулся.

— Добро пожаловать домой, миледи, — сказал он. — Вашему лену и вашему народу вас страшно недоставало.

— Я вернулась, как только смогла, — ответила Хонор, стараясь говорить непринужденно. — К сожалению, нас задержали некоторые непредвиденные обстоятельства, но, как выяснилось, нет таких преград, с которыми не справились бы Харкнесс и Карсон.

Услышав свое имя, энсин Клинкскейлс подошел поближе, и Говард радостно заключил своего рослого как башня, племянника в крепкие родственные объятия. Для грейсонца Говард Клинкскейлс был человеком высокого роста и внушительного телосложения, однако рядом с племянником выглядел примерно так же, как Алисон рядом со своей дочерью. Хонор непроизвольно прыснула и покрепче обняла мать.

В следующее мгновение ее внимание привлекла странная деталь. Поначалу, в пылу радостных эмоций, она не обратила внимания на то, что и отец, и мать — оба — держали на спине что-то вроде переноски в которой сама она носила Нимица. Но зачем им…

Спустя секунду ее отец чуть повернулся, чтобы уступить место МакГиннесу и Миранде, и глаза Хонор расширились. Рюкзачок на его спине предназначался вовсе не для древесного кота. Это была…

— Нечего так таращиться, дорогая, — решительно объявила Алисон, поворачивая голову старшей дочери, чтобы вытереть левую половину ее лица.

Хонор непроизвольно повиновалась: она была поражена до такой степени, что на время вообще утратила способность к каким-либо самостоятельным действиям.

— Право же, — говорила мать, качая головой, — глядя на тебя, можно подумать, будто ты отроду не видала младенцев. А ведь видела, и не раз.

— Но… но…

Хонор повернула голову, вгляделась в сонные темные глазенки и, сглотнув, снова обернулась к матери. Воспользовавшись преимуществом своего роста, она через голову Алисон заглянула в ее рюкзачок, но там темных глазенок не увидела — по той простой причине, что они были закрыты: младенец, хмуро наморщив крохотное личико, крепко спал.

— Право же, Хонор, чему тут удивляться, — повторила Алисон. — Ты же знаешь, что мы с твоим отцом реципиенты пролонга.

— Знаю, но…

— Дочурка, ну что ты заладила «но» да «но», — сказала Алисон, еще раз ласково погладила дочь по щеке, отступила на шаг и, полюбовавшись делом своих рук, спрятала промокший от слез платок. И перешла в атаку.

— На самом деле это твоя вина, — заявила мать дочери. — Поскольку ты так и не удосужилась произвести на свет наследника, то бедному лорду Клинкскейлсу, когда его попытались сделать землевладельцем Харрингтона, волей-неволей пришлось искать выход из положения.

Она покачала головой, а регент смущенно улыбнулся.

— Ты хочешь сказать…

Хонор осеклась, встряхнулась и мысленно пообещала себе отыскать Хэмиша Александера и убить его голыми руками. Пусть даже одной рукой, поправилась она, вспоминая его лукавое веселье и туманные намеки на грейсонские «осложнения». За столь низкое коварство с ним следовало рассчитаться, не дожидаясь, пока ей наладят протез. Вылетев сегодня на курьерской яхте через узел, она могла бы по дороге наведаться на борт «Харрингтон», свернуть шею еще одному интригану — Иуде Янакову — и через четыре дня оказаться у звезды Тревора, чтобы…

Глубоко и медленно вздохнув, Хонор взглянула на мать.

— Выходит, я уже не единственный ваш ребенок?

— Слава тебе господи, дошло наконец, — пробормотала Алисон с лукавой улыбкой, после чего сняла рюкзачок с плеч и взяла спеленатого младенца на руки.

В тот же миг лукавство на ее лице уступило место бесконечной нежности.

— Это Вера Кэтрин Хонор Стефания Миранда Харрингтон, — ласково сказала она. — Я понимаю, что имя у малышки пока длиннее ее самой, но это тоже твоя вина. На данный момент — пока ты не подаришь нам внуков — этот маленький сверток с длинным именем является твоей наследницей. Точнее сказать, юридически именно она является «Землевладельцем Харрингтон» и будет оставаться ею, пока Ключи не разберутся с твоим чудесным возвращением. А поскольку она, как ни крути, «землевладелец», нам еще повезло, что мы ухитрились обойтись всего пятью именами. Еще несколько часов назад предполагалось, что по достижении совершеннолетия и обретении Ключа она изберет своим тронным именем «Хонор Вторая». К счастью… — Губы Алисон дрогнули, но она прокашлялась и решительно повторила: — К счастью, ей придется заниматься этим вопросом далеко не так скоро, как мы боялись.

— А здесь, — сказал Альфред, высвобождаясь из ремней своего рюкзачка, — младшенький близнец той высокородной особы, Джеймс Эндрю Бенджамин Харрингтон. Заметь, он получил на два имени меньше, воспользовавшись привилегией мужской части населения этой, последней в Галактике, планеты, где сохранился патриархат. И заметь, мы не преминули подольститься к здешнему монарху, назвав бедного ребенка и его именем тоже.

— Понятно, — отозвалась Хонор, со смехом поглаживая атласную щечку малыша.

Искоса взглянув на Бенджамина Мэйхью и заметив его счастливую, чуть ли не собственническую улыбку, она решила, что родители сошлись с правящим семейством даже ближе, чем можно было надеяться.

— Они прелестны, мама! — тихонько сказала Хонор. — Если можно так выразиться, вы с папой отлично справились…

— Ты находишь? — рассудительным тоном отозвалась Алисон, склонив голову набок. — Может, и так, но я бы предпочла, чтоб они сразу пошли в школу. — С видом глубокой задумчивости, который, впрочем, не ввел в заблуждение никого из присутствующих, она покачала головой и со вздохом добавила: — Боюсь, я уже успела забыть, скольких забот и хлопот требует младенец.

— О, конечно, миледи! — донеслось веселое восклицание.

Повернувшись, Хонор увидела Миранду Лафолле в объятиях брата. В обычных обстоятельствах со стороны майора это считалось бы вопиющим нарушением служебной дисциплины, но сегодняшние обстоятельства обычными не были.

Заметив вопросительное выражение лица Хонор, Миранда снова рассмеялась и пояснила:

— Часть «забот и хлопот» связана с тем, что она упорствовала в желании выносить обоих естественным путем, хотя пролонг продлевает нормальный срок беременности на два с половиной месяца. Ну а другая часть тех же «забот и хлопот» объясняется категорическим отказом миледи передать малюток на попечение постоянной няни. Если ваши родители и способны хоть ненадолго оторваться от своих малышей, то только ради посещения клиники, которая тоже в своем роде их дитя. Конечно, подданные нашего лена уже привыкли видеть двух лучших врачей планеты, совершающих медицинский обход с грудными малышами за спиной, но все-таки…

Она пожала плечами, и Хонор рассмеялась.

— Так ведь мама с Беовульфа, Миранда, а они там, как я слышала, все немножко тронутые: их от детей не оторвешь. Впрочем, — добавила она, глядя на своих крохотных братишку с сестренкой, — теперь я, кажется, начинаю их понимать. В конце концов, это самые чудесные малыши во всей освоенной Вселенной.

— Ты правда так думаешь? — спросила мать.

— Честное слово! — заверила ее Хонор. — Конечно, мое суждение могут счесть предвзятым, но все равно это правда.

— Приятно слышать, — промурлыкала Алисон, — Особенно с учетом того, что, если меня не обманывает обоняние, Вера Кэтрин Хонор Стефания Миранда только что продемонстрировала, как эффективно работают некоторые ее органы. И чтобы вознаградить тебя за искреннее восхищение ее красотой, я могу позволить тебе ее перепеленать.

— Я бы с удовольствием, мама, но, боюсь, для такого дела требуются две руки. А я на данный момент располагаю всего одной.

— Некоторые люди готовы на что угодно, лишь бы отвертеться от полезной работы, — шутливо проворчала Алисон, скрывая чувства, которые испытывала при виде обрубка руки дочери.

— О, чтобы отмазаться от работы, я с удовольствием обошлась бы более простыми средствами, — со смехом сказала Хонор, глядя на подошедшего МакГиннеса, на плече которого восседала Саманта. — Мак всегда меня бессовестно баловал: уверена, он вызвался бы менять за меня пеленки, даже будь у меня все руки на месте. Правда, Мак?

— Не уверен, что это входит в служебные обязанности стюарда, миледи, — отозвался МакГиннес почти ровным тоном, хотя глаза его были мокрыми, а улыбавшиеся губы подрагивали.

— Неужели? — сказала Хонор с теплой улыбкой обнимая верного стюарда. Задержавшись на мгновение она несколько отстранилась, заглянула ему в глаза и сказала: — Ну что ж, в таком случае тебе придется стать «дядюшкой Маком». Всем известно, что дядюшки и тетушки существуют для того, чтобы баловать племянников и племянниц, не внося конструктивного вклада в их воспитание.

— Какая интересная мысль, — заметил Альфред. — Хотелось бы еще узнать, каково в таком случае предназначение старшей сестры?

— Ну, это зависит от того, насколько она старше, — ответила Хонор. — В данном случае я ду…

Она оборвала фразу так резко, что мать, встревожившись, отвлеклась от Веры. Улыбка Хонор истаяла без следа, а взгляд единственного глаза вонзился в сидевшую на плече стюарда древесную кошку.

Саманта, прижав уши и приподнявшись, неотрывно смотрела на Нимица, который на глазах Алисон съежился в своей переноске, словно от испуга или удара. На какое-то мгновение ей показалось, будто он чем-то рассердил Саманту, но только на мгновение. Ибо почти тотчас она разглядела в его глазах то, чего никак не ожидала увидеть.

Ужас. Панический, неодолимый ужас.

МакГиннес и Эндрю Лафолле, тоже встревожившиеся, когда Хонор неожиданно умолкла, при виде Нимица побледнели. В отличие от Алисон они видели его таким раньше, в адмиральских покоях корабля Грейсонского космофлота «Грозный», когда его подсознанием, восприимчивым к телепатическим образам, овладели ночные кошмары Хонор. Оба, не сговариваясь, шагнули к коту, но Хонор с поразительной для однорукой женщины быстротой уже успела освободиться от лямок, перебросила переноску на грудь, опустилась на колени и, закрыв глаза, прижалась щекой к его голове, вбирая в себя охвативший Нимица ужас.

«Мне следовало почувствовать это раньше, — подсказал ей участок сознания, оставшийся незатронутым этим страхом. — Следовало сообразить в тот самый миг, когда мы увидели Саманту… но он еще сам ничего не понимал. Боже мой, как мы могли это упустить?»

Кот вдруг попытался вырваться из ее объятий — то ли в безумной попытке убежать и спрятаться неизвестно куда, то ли в отчаянном стремлении добраться до Саманты и хотя бы коснуться ее, если уж телепатический контакт невозможен. Но Хонор удержала его, и спустя несколько мгновений паника сменилась мрачным унынием. Нимиц обмяк, прижался мордочкой к щеке своего человека и издал жалобный стон, от которого защемило сердце.

«Этот чертов приклад, — подумала она, целуя кота между ушей. — Проклятый удар! Боже мой, что же с ним случилось?»

Ответа не было, но она поняла, что удар прикладом, раздробивший Нимицу средний крестец, искалечил его не только физически, но и нарушил телепатические способности. Это открытие оказалось тем ужаснее, что и Нимиц, и Хонор не были к этому подготовлены.

Не зная, что делать, она, прижимая кота к себе, закрыла глаза и принялась тихонько напевать. В следующее мгновение рядом оказалась соскочившая с плеча МакГиннеса Саманта: она принялась гладить шелковистый мех своего друга. Хонор ощущала исходивший от нее страх, панический, как и у Нимица: кошка тянулась к нему изо всех сил, тщетно пытаясь преодолеть возникшую между ними преграду телепатической глухоты и немоты.

Впрочем, глухота и немота не были абсолютными. Хонор, слезы которой капали на пушистую шкурку, воспринимала эмоции обоих котов, и когда первая волна паники схлынула, она глубоко и прерывисто вздохнула. Коты тоже поняли, что Хонор с ними, и они воспринимают ее эмоции… а Саманта осознала, что Нимиц по-прежнему способен воспринимать ее мысли.

Природа телепатического общения древесных котов всегда являлась предметом оживленных дискуссий специалистов. Некоторые люди полагали, что коты — истинные телепаты, обменивающиеся мысленными образами вместо слов и фраз, другие же утверждали, будто они вовсе не «общаются» в человеческом смысле этого слова, а транслируют и воспринимают свободный поток чистых эмоций, настолько глубоких, что это позволяет эффективно заменить вербальное общение.

По мере изменения и углубления своей собственной эмпатической связи с Нимицем Хонор начала понимать, что в обоих утверждениях имелась доля истины. Ей никогда не удавалось встрять в мысленный «разговор» Нимица с другими котами, однако во время его контактов с представителями своего вида она не раз ощущала, что скользит по поверхности глубокого, тонкого слияния эмоций и мыслей. С тех пор как Нимиц и Саманта составили семейную пару, Хонор воспринимала их эмпатическую ауру яснее: они настолько слились друг с другом, что их в определенном смысле можно было считать единым существом с двумя телами. Поэтому у них почти не было нужды в обмене отдельными сформулированными мыслями. Наблюдения за тем, как они общались друг с другом и с представителями своего племени, заставило Хонор предположить, что древесные коты действительно обмениваются завершенными, логически сформулированными последовательностями образов, которые можно было бы описать как некий телепатический аналог вербальной коммуникации. Однако до последнего момента она понятия не имела о том, что они пользуются не одним, а несколькими каналами связи. Теперь она это знала, ибо Саманта по-прежнему могла воспринимать общее эмоциональное состояние Нимица… и ничего больше. Ранее существовавшая между ними сложная, насыщенная, полноценная связь оказалась, в связи с повреждением каких-то линий, урезанной более чем наполовину. Их разделило гнетущее, противоестественное молчание, и Хонор поймала себя на том, что всхлипывает, переживая горечь потери не менее сильно, чем шестилапые друзья.

— Как могли мы не заметить этого на Аиде? Почему за все прошедшее время мы так и не догадались…

В следующий момент она глубоко вздохнула: все стало на свои места. Причина заключалась в том, что ее связь с Нимицем имела эмпатическую природу, а телепатическими «каналами» они никогда не пользовались. Вот почему Нимиц не подозревал, что лишился этой части своих способностей до тех пор, пока не потянулся к своей подруге, которая ничего не услышала.

— Хонор? — тихонько окликнула ее мать, в тревоге опустившаяся на колени рядом с дочерью, — Что происходит? Что с ним?

— С ним… — Хонор резко вздохнула. — Это случилось в системе Барнетт, когда Корделия Рэнсом объявила о решении отправить меня в Ад. Нимица она приказала убить, так что терять нам было нечего. Поэтому…

— Поэтому они напали на охранников Госбезопасности, — тихо продолжил за нее Лафолле.

Хонор только сейчас поняла, что он тоже опустился на колени рядом с ней. Он находился слева, со стороны слепого глаза, и ей пришлось повернуться, чтобы посмотреть Эндрю в глаза.

— Должно быть, миледи, причина именно в этом, — сказал он, встретившись взглядом со своим землевладельцем. — Ударив Нимица прикладом, тот ублюдок повредил ему не только кости.

— Да.

Хонор кивнула, не слишком удивившись тому, что Эндрю догадался об истинной причине трагедии. Она даже сквозь эмоциональный шквал, все еще прокатывавшийся сквозь сознания древесных котов, ощущала тревогу и смятение других людей. Ослабив объятия, Хонор дала Нимицу возможность выбраться из переноски. Он и Саманта уселись щека к щеке, урча так громко, что, казалось, вибрировали даже кости черепа. Кошка обвила своего друга длинным цепким хвостом, лаская передними и средними лапами. Нимиц сидел, неуклюже сгорбившись, как позволяли его плохо сросшиеся переломы.

— До сих пор никто не мог быть уверен в том, что древесные коты — истинные телепаты, — сказала Хонор в ответ на встревоженный взгляд матери. — Но они телепаты, и когда тот дегенерат ударил Нимица, он, видимо, повредил ему что-то… какой-то орган, позволяющий ему вступать в телепатический контакт. Поэтому Саманта его не слышит. Понимаешь, мама, не может его услышать!

— Не может слышать?

Хонор подняла голову. Над ней возвышался отец, держа по младенцу в каждой руке. Она кивнула, и Альфред, нахмурившись, продолжил:

— Судя по тому, как он сидит, удар приклада пришелся ему — куда? Почти точно в крестец?

— Думаю, чуть сзади и справа, милорд, — подал голос Лафолле. — С той стороны у него были сломаны и ребра. Фриц Монтойя мог бы рассказать подробнее, но насколько могу судить я, удар обрушился под углом примерно в семьдесят градусов. Может, чуть меньше.

Главный телохранитель говорил очень сосредоточенно, чувствуя, что врачом движет не праздное любопытство. Альфред медленно кивнул.

— Да, это самое логичное предположение… — пробормотал он себе под нос, напряженно размышляя и всматриваясь во что-то, понятное лишь ему одному.

Потом он покачал головой и, глядя вниз, на старшую дочь, сказал:

— Ученые веками гадали, какую роль выполняют нервные узлы, расположенные у древесных котов в районе каждого тазобедренного или плечевого пояса. Некоторые полагали, что это дополнительный, так сказать, «крестцовый» мозг. Узлы эти относительно велики и имеют сложную структуру: это отчасти объясняло необычайно высокий интеллект существ, имеющих столь малые массу тела и объем головного мозга. Однако многие высмеивали эту теорию, утверждая, что столь необычным ганглиям должны быть присущи столь же необычные функции. Структура нейронных сплетений была изучена самым тщательным образом, но точно определить их назначение так никому и не удалось. Правда, у этих умников не имелось такого сведущего консультанта, как ты, Хонор. Теперь, я думаю, функция по крайней мере одного из этих суперганглиев прояснилась.

— Ты хочешь сказать, что этот орган был его… телепатическим передатчиком?

— Похоже на то. Как я понял, ты сказала, что Саманта не может его услышать, а он ее слышит. Верно?

— Да. Во всяком случае, так мне кажется, — ответила Хонор после недолгого размышления. — Конечно, полной уверенности у меня нет. Просто, когда Нимиц понял, что не может услышать ее, я ощутила, что он…

— Отреагировал так, как отреагировал бы на его месте и я, — прервал ее отец. — И это вполне естественно. Я не раз задавался вопросом, что может случиться с телепатом, который неожиданно окажется отрезанным от своих собратьев и заточенным в тесном мире собственного сознания. Мы еще мало знаем о древесных котах, но одно несомненно: с самого рождения они живут внутри непрерывного потока мыслей и чувств других котов, а если рядом с ними оказываются люди, то и людей. Они, надо полагать, воспринимают его как нечто само собой разумеющееся; для них это так же естественно, как для нас дышать. А когда случается такое…

Альфред содрогнулся и покачал головой. Хонор молча кивнула, пораженная тем, как точно ее отец сумел описать взаимодействие умов и сердец, которого сам никогда в жизни не испытывал.

— Если я прав насчет природы его недуга, — продолжил врач, — то можно с уверенностью сказать, что он не первый древесный кот, которого постигло подобное несчастье. Бог знает скольким из них довелось получить схожие травмы и остаться в живых. Из чего следует: они знают, что такое может случиться с любым из них, и страх перед этим является у них одной из самых глубоко укоренившихся врожденных фобий. И когда Нимиц понял, что это случилось с ним…

Он снова покачал головой, вздохнул и, прислушиваясь к ласковому урчанию Саманты, посмотрел на двух древесных котов с печалью и состраданием.

— Можем мы что-нибудь сделать? — спросила Хонор.

Неожиданная требовательность, прозвучавшая в ее голосе, удивила Лафолле, но спустя несколько мгновений он вспомнил, что Альфред Харрингтон был одним из четырех или пяти лучших нейрохирургов всего Звездного Королевства. В данном случае не дочь просила утешения у отца, а женщина, которой этот врач в свое время восстановил жизнеспособность лицевых нервов и вживил кибернетический глаз, ожидала, что в его докторском чемоданчике найдется еще одно чудо.

— Не знаю, дорогая, — честно ответил ей отец. — Пока не знаю. Пожалуй, благодаря роли, какую играет Нимиц в жизни нашей семьи, я читал в научных журналах больше статей, посвященных древесным котам, чем большинство других нейрохирургов, но все же моя специализация — это нервная система человека. Другие формы жизни Сфинкса всегда изучались ветеринарами, а ветеринария — совсем другая наука. К тому же между нервными системами людей и древесных котов существует множество различий. Выправить кости и суставы, разумеется, не составит труда, но вот по части нервных узлов… я просто не представляю себе, с чего начать.

Живая половина лица Хонор застыла в испуге и Альфред торопливо покачал головой.

— Дочка, это ничего не значит! Я не из тех врачей которые бросают слова на ветер, и я просто действительно не знаю еще, с какой стороны подступиться к этой проблеме. Но я обещаю — обещаю тебе, Нимицу и Саманте, — что если существует хоть какая-то возможность вылечить его, я, черт возьми, эту возможность найду!

Несколько мгновений Хонор неотрывно смотрела ему в глаза, а потом напряжение спало, и плечи ее слегка расслабились. В области медицины она привыкла всецело полагаться на родителей: их достижения были настолько грандиозны, что не доверять им было бы просто глупо. Если отец говорит, что способ исцелить Нимица может быть найден, значит, так оно и есть, ибо ее отец не имел обыкновения лгать кому бы то ни было ради утешения. Кроме того, она не могла припомнить случая, чтобы он не выполнил своего обещания. Стало быть, будет выполнено и это…

— Спасибо, папочка, — прошептала Хонор и почувствовала, как ее вновь обняли материнские руки.

Глава 4

— Мать вашу, я в это не верю! — злобно рявкнула Эстер МакКвин, и многие из сидящих за столом вздрогнули. Не потому, что боялись адмирала МакКвин (хотя кое-кто и побаивался), но потому, что ни один человек в здравом уме не позволил бы себе подобных выражений в присутствии Роба Пьера и Оскара Сен-Жюста.

Пьер почувствовал, как его губы непроизвольно скривились в усмешке. За столом, включая его самого и Сен-Жюста, сидели девять человек — подлинная политическая верхушка Народной Республики. За восемь с лишним стандартных лет своего существования Комитет общественного спасения сократился до двадцати шести членов, что составляло меньше трети первоначального состава. Однако уменьшение численности Комитета на семьдесят процентов отражало лишь арифметический аспект проблемы. Чистки, фракционная борьба и прочие пертурбации обновили состав Комитета почти целиком. Из восьмидесяти семи членов, вошедших в Комитет изначально, кроме самого Пьера и Сен-Жюста, свои посты сохранили Анжела Дауни и Анри Дюпре, причем эти двое были настолько запуганы, что и помыслить не могли о самостоятельной политике. Из двадцати шести нынешних членов Комитета принимать в расчет стоило лишь тех девятерых, которые сидели сейчас за столом. Правда, по мнению Пьера, шестеро из них уже натерпелись такого страха, что едва ли рискнули бы вздохнуть без его (вернее, его и Оскара) дозволения. На сегодняшний день Председатель был уверен, что про заговоры и перевороты они забыли навсегда, однако, добиваясь этой цели, он вовсе не предполагал, что в случае кризиса трусость сподвижников сделает их совершенно бесполезными.

К счастью — или к сожалению, как посмотреть, — МакКвин это не касалось.

— Эстер, я понимаю твое… волнение, — сказал Пьер, выдержав паузу, и с многозначительным подтекстом добавил: — Я и сам не в восторге от случившегося. Увы, наши предпочтения веса не имеют — что произошло, то произошло.

— Но… — начала было возражать МакКвин, однако, спохватившись, взяла себя в руки и замолчала.

Судя по трепетанию ноздрей, это стоило ей немалых усилий.

— Вы правы, гражданин Председатель, — продолжила Эстер после короткого молчания уже совсем другим тоном. — Я должна попросить прощения: как ни поразительны новости, они не могут служить оправданием несдержанности. Но в главном я придерживаюсь прежней позиции. Хотя время для обвинений наступит позже, — тут ее взгляд скользнул по двоим из присутствующих, и Секретарь Комитета открытой информации Леонард Бордман обмяк и сник, — непосредственные последствия будут катастрофическими… да и то, если нам повезет. А если не повезет…

Не закончив фразы, она покачала головой, и Пьер с сожалением признал, что полностью согласен с ее точкой зрения.

— Боюсь, что ты совершенно права, — сказал он и в свою очередь покачал головой.

Джоанна Гуэртес, старший репортер и ведущая программы Межзвездных Новостей, аккредитованная в Народной Республике, напрямую связалась с Бордманом, пытаясь получить от него какие-либо комментарии по поводу невероятных сообщений, распространяемых средствами массовой информации Мантикорского Альянса. Хорошо еще, что Бордману достало ума категорически отказаться от комментариев, а потом, вместо того чтобы трястись и гадать, чем это может обернуться лично для него, он немедленно связался с Сен-Жюстом, который, слава богу, тоже не пытался приукрасить ситуацию в глазах Пьера, выгородить себя и подыскать козлов отпущения. Вне всякого сомнения, именно это сделали бы многие из сидевших за столом людей, а так Комитету повезло хотя бы в том, что кошмарная история, по крайней мере, не обрушилась на них как гром с ясного неба.

Свою депешу с показавшимся поначалу нелепым предположением о каких-то неладах в системе Цербера гражданин генерал Сет Чернок предпочел отправить не курьером, а, из соображений секретности, кораблем Госбезопасности. По самым пессимистическим расчетам, он должен был побывать на Цербере более двух месяцев назад, однако никаких сообщений от него Сен-Жюст больше не получал. Поначалу это никого не беспокоило: в конце концов, Чернок курировал от Госбезопасности тот сектор, где находилась система Цербера, а стало быть, имел право самостоятельно разбираться с проблемами, возникавшими в подотчетном ему пространстве. Все знали, что Сет не из перестраховщиков, по любому вопросу норовящих заручиться одобрением начальства, да и что вообще могло случиться на самой секретной и защищенной базе БГБ!

Но когда молчание затянулось сверх всякой меры, Сен-Жюст встревожился и на прошлой неделе, не поднимая шума, направил в систему собственных агентов. Донесение от них ожидалось примерно через три недели но, по крайней мере, ситуация вскоре должна была проясниться.

К сожалению, на этом хорошие новости исчерпывались. А плохие — на сей счет Пьер испытывал мрачную уверенность — только начали поступать.

— Прошу прощения, гражданин Председатель, — произнес после нескольких секунд молчания худощавый, темноволосый и суетливый Секретарь казначейства (и младший из членов Комитета) Авраам Тернер, — но я не понимаю, как это могло произойти.

— Да мы и сами пока ничего не понимаем, — ответил Пьер. — Очевидно, что подобного оборота не предвидел никто, в противном случае мы приняли бы соответствующие меры. Что до деталей, в настоящий момент мы располагаем только той информацией, которая исходит от манти.

— Гражданин Председатель, — снова вступила в разговор МакКвин, — при всем моем почтении должна заметить, что Госбезопасности следовало бы проинформировать флот о содержании депеши Чернока сразу же по получении. Да, мы все равно не смогли бы предотвратить катастрофу на Аиде или перехватить Харрингтон на пути к звезде Тревора, однако вы ведь сами понимаете, наши пограничные системы и патрули ознакомятся с новостями, распространяемыми солли и манти, задолго до того как получат от нас хоть какие-нибудь разъяснения… — Она повела плечами. — Не берусь предсказывать точно, как это повлияет на боевой дух флота и настроения и так не слишком лояльного населения пограничных систем, однако ничего хорошего, честно говоря, не жду.

— Я тоже, — со вздохом согласился Пьер и пригладил ладонью волосы. — К сожалению, информационная задержка обернется для нас только неприятностями. Я не пытаюсь оправдать свое решение засекретить первое донесение Чернока, но посуди сама, Эстер: даже если бы я поделился с тобой его содержанием, разве мы смогли бы предпринять действенные меры, не выяснив точно, что он прав? Скажи на милость, сама-то ты разве поверила бы бездоказательному предположению, будто группа безоружных заключенных, полностью зависящих от поставок провизии и не располагающих техническими устройствами сложнее ручной помпы и ветряной мельницы, сможет установить контроль не только над базой с вооруженным до зубов гарнизоном, отделенной от них пятнадцатью сотнями километров океана, но и над всей звездной системой? Ясное дело: поначалу нам показалось, что Чернок спятил. А хоть бы и не спятил, разве его собственных сил было недостаточно для решительного подавления любого бунта?

Он уперся в МакКвин взглядом, и миниатюрная стройная гражданка Военный Секретарь вынуждена была кивнуть. Соглашаться ей не хотелось, однако… Имевшаяся на настоящий момент фрагментарная информация не позволяла понять, каким образом пленным удалось захватить планету, а уж более того — одолеть мощную группировку, собранную Черноком, чтобы эту планету отбить.

«И ведь у ублюдка хватило ума пополнить подведомственные силы БГБ кораблями и командирами регулярного флота, — хмуро подумала она. — Вот уж к этой детали привлекать внимание не стоит».

Эстер откинулась в кресле, закрыла глаза и ущипнула себя за переносицу. Пока их собственные курьеры не вернутся с Цербера, придется обходиться теми отрывочными сведениями, которые по крупицам выдавала Гуэртес, стремясь раскрутить Бордмана на интервью. Представлялось вполне вероятным, что Бордман углядел за этими сведениями больше, чем стояло за ними в действительности. Правда, сама МакКвин так не считала, а она привыкла полагаться на инстинкты. И если Бордман прав, и пусть даже не все, а хотя бы десятая часть того, что, по его мнению, скрывалось за недомолвками Гуэртес, соответствует действительности, впереди ждет беда. Большая беда.

МакКвин надула губы в молчаливой досаде, недоумевая, как такое вообще могло произойти. С гражданином адмиралом Йерменом ей прежде встречаться не доводилось, но когда Сен-Жюст (наконец-то!) ознакомил ее с депешей Чернока, она немедленно просмотрела послужной список этого офицера. Судя по всему, никто бы не сказал, что Йермен является (или являлся — неизвестно, живы ли он и Чернок) гениальным стратегом, но его определенно следовало признать грамотным, здравомыслящим тактиком. Если Черноку достало ума понять, что для проведения операции на Цербере ему нужен профессионал, он наверняка должен был делегировать этому профессионалу соответствующие полномочия, временно подчинив флоту своих головорезов из БГБ. И профессионал, пусть и не гений стратегии, должен был без особого труда подавить орбитальные оборонительные системы Цербера, даже если они находились под полным контролем бунтовщиков. Тем более что, согласно рапорту Чернока Сен-Жюсту, адмирал получил доступ ко всем схемам и техническим спецификациям.

Однако…

— То, что Харрингтон до сих пор жива, представляет собой еще большую угрозу, нежели сам факт побега, — указал Тернер.

МакКвин снова согласно кивнула. В душе она восхищалась мужеством этого человека. Его точка зрения была совершенно тривиальна — но чтобы открыто заявить о ней в присутствии тех двоих, кто поручил Комитету открытой информации состряпать фальшивую запись казни, требовалась немалая смелость. Особенно со стороны человека, лишь недавно вошедшего во власть. С другой стороны — и это подтверждалось примером самой МакКвин, — подлинное влияние члена Комитета общественного спасения зависело не от срока его пребывания на этом посту. Роб Пьер поручил Тернеру возглавить Казначейство менее года назад, когда ему потребовался человек со свежим взглядом на экономическую ситуацию, способный претворить в жизнь давно назревшую финансовую реформу. Конечно, у Тернера не обошлось без ошибок, однако за дело он взялся энергично, работал не покладая рук и уже добился заметных успехов. В настоящий момент его можно было считать «восходящей звездой».

«Впрочем, меня тоже, — мысленно усмехнулась МакКвин. — Хотя предельно ясно, что Сен-Жюст с радостью поставит меня к стенке, если решит, что может обойтись без моих услуг. Да и в любом случае будет стремиться к этому, исходя из общих принципов. Робу Пьеру хватило ума понять, что я необходима ему во главе Народного флота. А вот Сен-Жюсту хватает ума догадаться, что я с наслаждением пристрелю их обоих в тот же момент, когда соображу, как выйти сухой из воды».

— И опять-таки: хотелось бы мне не согласиться, но я не могу, — со вздохом ответил Пьер на замечание Тернера. Он, в свою очередь, ущипнул себя за переносицу, устало покачал головой и выдавил слабую улыбку. — В то время казалось, будто все очень просто. Мы все пребывали в уверенности, что она мертва; ни манти, ни солли в правдивости нашего сообщения не усомнились. Разумеется, тогда казалось разумным сфабриковать отчет о казни и преподнести ее смерть в выгодном нам пропагандистском ракурсе. Опять же вносить сумятицу в умы объявлением о подлинных причинах смерти Корделии и гибели «Цепеша» не имело смысла, так что…

Он пожал плечами, и все сидевшие за столом прекрасно поняли то, что осталось невысказанным. К числу сторонников Рэнсом никто из них не принадлежал, в противном случае они находились бы не здесь… и не в составе Комитета. Всем было известно, что Пьер и Сен-Жюст задержали огласку смерти Рэнсом, чтобы вычистить ее приверженцев из властных структур. Но все же…

— Как раз это мне понять труднее всего, — сказал Тернер с видом человека, размышляющего вслух. — Каким образом могла она уцелеть после того, что случилось с «Цепешем»?

— Эстер? — Пьер взглянул на МакКвин. — Есть у тебя какие-нибудь соображения на сей счет?

«Теперь, Эстер, — мысленно сказала она себе, — будь очень осторожна. Следи за каждым своим словом!»

— Соображений у меня уйма, гражданин Председатель, — ответила МакКвин, и это, по крайней мере, была чистая правда. — Я собрала записи сканеров флагманского мостика и боевого информационного центра «Графа Тилли» и отдала их на анализ в Октагон.

Запустив руку в карман пиджака (она явилась на совещание в штатском), Эстер достала тонкий чип и бросила его на стол так, что он, скользнув по столешнице, замер перед Пьером.

— Здесь результаты анализа и запись самой картины взрыва. Никому из аналитиков так и не удалось понять, каким образом Харрингтон и ее люди перебрались с корабля на планету, прежде чем он взорвался. Равно необъяснимо, как гражданин бригадир Трека со своим персоналом ухитрился проворонить их высадку. Скорее всего, они воспользовались одним из малых бортовых судов «Цепеша» — хотя как им удалось завладеть шаттлом, остается загадкой. Пленных на борту было менее тридцати человек — ничтожная горстка в сравнении с экипажем корабля. Я лично просто не представляю, как эта кучка людей могла пробиться в шлюпочный отсек. Но, допустим, они прорвались — это все равно не объясняет случившегося. Замечено было лишь одно малое судно: десантный шаттл, который был уничтожен орбитальными системами защиты базы «Харон».

Она сделала паузу и взглянула на Пьера и Сен-Жюста, стараясь держаться спокойно и невозмутимо. Чип, переданный гражданину Председателю, содержал именно то, о чем она говорила. Чего там не было, так это видеозаписи событий на флагманском мостике «Графа Тилли», сделанной непосредственно после взрыва «Цепеша». Флотские эксперты, проинструктированные лично адмиралом МакКвин, тщательно проанализировали запись. МакКвин до сих пор не понимала, что высматривал гражданин контр-адмирал Турвиль, склонившись над дисплеем тактика, но у нее не было ни малейшего желания предоставить возможность разбираться в этом кому-то постороннему. Лестер Турвиль был слишком хорошим флотоводцем, чтобы отдавать его в руки Госбезопасности; к тому же, намекнув ему о прикрытии, она наверняка сможет рассчитывать на его благодарность и верность.

— Мне остается лишь предположить, — продолжила МакКвин, — что Харрингтон и ее люди сумели воспользоваться временным ухудшением состояния сенсорной сети Аида, вызванным уничтожением упомянутого шаттла, и под шумок проскользнули незамеченными на поверхность планеты, использовав другой.

— Что за ухудшение? — спросил Тернер.

Эстер покосилась на Пьера, дождалась почти незаметного кивка и повернулась к Секретарю казначейства.

— Перед самым взрывом «Цепеша» наземный центр обороны базы «Харон» уничтожил беглый шаттл — или то, что они сочли беглым шаттлом, — с помощью мощных термоядерных мин. Подрыв мин вызвал детонацию термоядерной установки самого шаттла. В совокупности возникшее излучение на короткое время почти «ослепило» сенсорные системы. Скорее всего, именно в этот промежуток времени люди Харрингтон и успели проскочить к поверхности планеты.

— Ты хочешь сказать, что они с самого начала задумали использовать наши оборонительные действия, чтобы замаскироваться и достичь своей цели?

— Полагаю, так оно и было, Авраам, — ответила МакКвин. — Не забывай, мы говорим о Хонор Харрингтон.

— Хонор Харрингтон не является воплощением дьявола на земле! — ледяным тоном заявил Сен-Жюст.

Несколько человек за столом съежились, но МакКвин выдержала его холодный взгляд спокойно.

— Я ее так не называла. Но из ее послужного списка видно, что она является одной из лучших, а может, и самой лучшей среди мантикорских офицеров своего поколения. За исключением единственного прокола при Адлере — хотя даже там она выполнила свою задачу и сумела спасти вверенный ей конвой, — Харрингтон беспощадно побеждала всех командиров, как флотских, так и БГБ, которых мы против нее выставляли. И я должна сказать, такого маневра можно было ожидать именно от нее.

Глаза Сен-Жюста сузились, но прежде чем он успел заговорить, МакКвин подняла руку и продолжила:

— Я не хочу сказать, будто ожидала чего-то подобного. Нет, предвидеть такое заранее решительно невозможно: будь я там, она захватила бы врасплох и меня. Речь о том, что сейчас, оглядываясь назад, я совершенно не удивляюсь тому, что ей удалось предугадать реакцию базы «Харон» на появление «сбежавшего» шаттла и найти способ использовать эту реакцию к своей выгоде. Именно такие фокусы она проделывала с нами последние десять-двенадцать лет.

— Вот почему для нас она воплощение дьявола, — вздохнул Пьер, — или, по крайней мере, вот почему слишком многие наши люди так считают. Не говоря уж о мантикорцах и их союзниках, впавших при известии об ее возвращении в безумный восторг. А потому, — он оскалил зубы в подобии улыбки, — не так уж важно, дьявол она или нет: главное, кем ее считают люди.

— Думаю, это не совсем точно, сэр, — уважительно возразила МакКвин. — Отмахнуться от ее военного дарования невозможно, слишком дорого оно нам обходится. Однако по большому счету вы, несомненно, правы. В данный момент она представляет для нас гораздо большую опасность как символ, нежели как флотоводец.

— Особенно учитывая тот факт, что она изувечена и в строй вернется не скоро, — согласился Тернер.

— А вот я бы не стала полагаться на то, что ранения надолго удержат ее от участия в боевых действиях, — предостерегла МакКвин. — Похоже, ни одна из полученных ран на ее командные способности не повлияла. Разве они помешали ей разделаться с базой «Харон» и совершить этот побег? Нет, если мантикорцы окажутся загнанными в угол, она бросится в бой даже без глаза и без руки.

— Хотя бы в этой сфере, Эстер, мы видим какой-то просвет, — заметил Пьер. — Твои люди перехватили инициативу и теснят манти. Надеюсь, они продолжат действовать в том же духе?

— Да, сэр, если не произойдет ничего непредвиденного. Но сразу должна предостеречь: моя уверенность зиждется на том понимании ситуации, какое имеется у нас на данный момент, а оно может быть подвергнуто существенным коррективам. В частности, из донесений о ходе операции «Икар» известно, что и при Василиске, и при Ханкоке манти применили против нас нечто новое, и мы до сих пор не знаем точно, что именно.

— А вот я считаю, что ты выискиваешь между строк донесений то, чего там нет и в помине, — нарочито рассудительным тоном произнес Сен-Жюст, и МакКвин, встретившись с ним глазами, позволила своему взгляду стать жестче.

— Мы знаем, что при Ханкоке они использовали ЛАКи, — продолжил шеф БГБ, — а о том, что конструкция легких атакующих кораблей усовершенствована ими, нам известно еще с тех пор, как потерпела крах наша рейдовая операция на силезских торговых маршрутах. Как я понял, аналитики пришли к заключению, что при Ханкоке мы имели дело с теми же кораблями, только в большем количестве.

— К такому заключению пришли гражданские аналитики! — возразила МакКвин столь холодно, что кое-кто за столом поежился.

Ей уже доводилось спорить с Сен-Жюстом, и хотя они соблюдали внешние приличия, в течение последних месяцев их разногласия заметно обострились. МакКвин стремилась возродить разведывательную службу флота, укомплектованную флотскими же специалистами: она уверяла, что поставлять и обрабатывать информацию для военных должны профессионалы, разбирающиеся в оперативных реалиях. Сен-Жюст, напротив, считал необходимым сохранять все специальные службы в составе БГБ: его аргументы сводились к тому, что это позволяет сосредоточить все сведения в едином центре и избежать опасного соперничества между конкурирующими организациями. Так он говорил; истинная же причина его упорства заключалась в нежелании позволить ей забрать разведку себе, выведя ее из прямого подчинения Госбезопасности. По его мнению, это могло сделать МакКвин сильнее, а стало быть, опаснее для Комитета.

— Мне хотелось бы знать о случившемся на Ханкоке побольше, — сказала она после недолгой паузы, уже не столь ледяным тоном. — Из крейсеров гражданки адмирала Келлет уцелел только один, а из линкоров — всего-навсего шесть, причем все они получили тяжкие повреждения.

Сделав паузу, чтобы собеседники могли осмыслить услышанные цифры, МакКвин обвела взглядом коллег по Комитету. О гражданине адмирале Портере она решила не упоминать: ее позиция уже была доведена до Пьера и Сен-Жюста, и озвучивать ее при всех было бы… нетактично. «Но, боже мой, если бы этот идиот, поняв, какая на него свалилась ответственность, не впал в панику и просто продолжал минут тридцать удерживать строй, кораблей домой вернулось бы куда больше. ЛАКи мантикорцев уже готовы были выйти из боя, когда этот кретин приказал своим кораблям „рассредоточиться и следовать к гипергранице самостоятельно“. С таким же успехом он мог бы подбросить свежего мяса в садок с пираньями Старой Земли. Это понятно всем — и мне, и Октагону, и Сен-Жюсту, и Пьеру — однако ублюдок сумел состряпать себе такую политическую репутацию, что Роб позволил Сен-Жюсту спустить дело на тормозах. В результате я не имею права открыто и правдиво проинформировать офицеров о случившемся, из-за чего растет напряженность и множатся совершенно фантастические слухи о „секретном мантикорском супероружии“. Слава богу, что Диамато вернулся живым, хотя прежде чем он смог рассказать что-то внятное, врачи провозились с ним больше двух месяцев».

— Поскольку кораблей вернулось очень мало, а их сенсорные системы получили тяжкие повреждения, — «И поскольку ты, гад, просто утаивал позарез нужные сведения», — подумала она, но вслух этого, разумеется, говорить не стала, — мне так и не удалось реконструировать ход битвы при Ханкоке с большей степенью достоверности, чем официальной комиссии. Теорий и гипотез у меня много, но вот надежных явно недостает.

— Я в курсе, Эстер, — произнес Сен-Жюст со зловещей доверительностью. — Однако полагаю, тот факт, что Келлет угодила в засаду ЛАКов, сомнений не вызывает?

— Случившееся можно трактовать и так, — ощерившись, согласилась МакКвин.

Мало кто счел бы этот оскал улыбкой.

— Значит, — Сен-Жюст пожал плечами, — мое предположение остается в силе. Мы уже не первый год знаем, что их легкие атакующие корабли лучше наших, но, как ни крути, ЛАК — это всего лишь ЛАК. Если бы Келлет не подпустила их слишком близко, они вообще не представляли бы для звездных кораблей реальной угрозы.

— Она их не подпускала, гражданин Секретарь, — четко произнесла МакКвин. — Они располагали системой маскировки столь совершенной, что по нашим представлениям ее просто не может быть на малых судах. А оказавшись на дистанции открытия огня, они использовали энергетическое оружие беспрецедентной мощности. Оружие, позволившее пробить бортовую гравистену линкора!

— Да, системы маскировки у них хорошие, и использовали они их с толком, — признал Сен-Жюст, улыбнувшись так же холодно, как прежде улыбалась Эстер. — Но, повторюсь, о модернизации мантикорских ЛАКов нам известно давно. К тому же, как ты сама указала, данные поврежденных сенсоров нельзя считать надежными. Да, мои аналитики — люди штатские, но до убийства Гарриса почти все они работали в кораблестроении, и все единодушно сходятся на том, что сведения о невероятной мощности гразеров, установленных на мантикорских ЛАКах, не слишком достоверны. — Лицо МакКвин напряглось, но он махнул рукой, не позволив ей возразить. — Нет, я не спорю, энергетический удар мог и вправду показаться «беспрецедентным», но ведь речь идет не о кораблях стены или хотя бы линкорах и линейных крейсерах, атакованных на обычной для боевых столкновений дистанции. А их корабли прожигали бортовые стены, ведя огонь чуть ли не в упор! Мои специалисты склоняются к тому, что установить гразер такой мощности, какой опасаются некоторые, на малый корабль попросту невозможно. То есть нельзя впихнуть такое оружие, собственный термоядерный реактор, ракетные установки и всю прочую машинерию в корпус массой всего в пятьдесят тысяч тонн.

— Для нас такое действительно невозможно, — подтвердила МакКвин. — Однако мантикорцы делают немало вещей, которые мы не в силах скопировать. Свою неспособность достичь той же степени миниатюризации нам приходится компенсировать численным превосходством: наши подвески тяжелее, но мы устанавливаем на них больше ракет, которые, в свою очередь, намного крупнее мантикорских. Не вижу оснований предполагать, что в отношении легких атакующих кораблей ситуация должна быть принципиально иной.

— Согласен, но я, со своей стороны, не вижу оснований автоматически признавать ваше предположение истинным, — возразил Сен-Жюст голосом человека, старающегося проявить рассудительность. — ЛАКи, которые они использовали и продолжают использовать хотя бы в той же Силезии, безусловно, хороши, но никаких признаков качественного скачка, необходимого для обретения тех немыслимых боевых характеристик, которые мерещатся некоторым перестраховщикам, моими аналитиками выявлено не было. Говоря о «перестраховке», я никого ни в чем не обвиняю: наверное, флот должен проявлять осторожность. Лучше переоценить противника, чем недооценить его. Но в данном случае нам следует помнить, что все мнения — и военных, и моих специалистов — есть лишь мнения консультантов. Решения принимать нам, а мы не можем позволить себе поддаться панике. Как совершенно справедливо говорила ты сама, предлагая план операции «Икар»: если мы питаем хоть какую-то надежду выиграть эту войну, нам придется идти на риск.

— Я по-прежнему так считаю и никогда не говорила, будто мы должны отказаться от наступательных действий и дрожать в углу от страха, — спокойно ответила МакКвин. — Моя позиция сводится к тому, что на данный момент ситуация не ясна. Причем не только с легкими кораблями. Гражданин коммандер Диамато с уверенностью говорит о повышенной дальнобойности бортовых ракет, использованных против оперативной группы гражданки адмирала Келлет. То, что могут они, мы, к сожалению, не можем. Я уже молчу о том, что случилось с гражданином адмиралом Дарлингтоном на Василиске. Если только мантикорцы не ухитрились каким-то манером перебросить туда весь флот метрополии, или наши разведчики не оказались полностью дезинформированы относительно космических фортов терминала, там тоже было использовано нечто необычное. Причем все уцелевшие утверждают, что количество использованных манти ракет было чертовски велико.

— Эстер, но ведь ты сама говорила, что подвески есть и у них, и у нас. Разведчики просто недооценили количество доставленных на форты автономных пусковых установок. Кроме того, донесение одного из наших агентов в Звездном Королевстве заставляет предположить, что разгадка не в «чем-то необычном», а в хорошо известном тебе Белой Гавани и его Восьмом флоте.

— Вот как? — Глаза МакКвин вспыхнули. — А почему я ничего не слышала об этом донесении в Октагоне?

— Я получил его только сегодня утром. Оно поступило по гражданской сети, но я распорядился тут же перенаправить его тебе. Думаю, вернувшись в свой кабинет, ты найдешь его среди последних документов.

Слова Сен-Жюста звучали вполне логично, однако никто из собравшихся (и в первую очередь сама Эстер МакКвин) не сомневался в том, что Сен-Жюст приберегал новость, чтобы ошарашить ее лично… причем в присутствии Пьера.

— По мнению нашего агента, который является гражданским служащим астрографической службы, граф Белой Гавани ухитрился очень быстро перебросить свой флот, или, во всяком случае, большую его часть, от звезды Тревора через туннельные переходы. Сам я не очень хорошо разбираюсь в технических деталях, а вот тебе и твоим аналитикам изучить это донесение будет, наверное, полезно. Важно то, что Дарлингтон натолкнулся на несколько дюжин супердредноутов, с которыми никак не ожидал встретиться, и попал под огонь большего числа подвесок чем рассчитывал. Причина его гибели именно в этом, а не в каком-то там «супероружии».

Он пожал плечами, и МакКвин прикусила язык. Прекрасно изучив Пьера, она знала: тот понял, что и почему сделал сейчас Сен-Жюст… но фокус тем не менее удался. Она не сомневалась в том, что он передал содержание донесения верно, и сказанное им имело смысл. Она и сама допускала возможность чего-то подобного, хотя произведенный мантикорцами опасный маневр требовал невероятной слаженности и аккуратности. Но получилось так, что, вытащив этот трюк манти, словно кролика из шляпы, он добился более авторитетного звучания своего мнения и по другим, смежным вопросам.

— Думается, мои аналитики не ошибаются и насчет Ханкока, — продолжил он, как будто догадка о переброске через туннели Восьмого флота к Василиску тоже была высказана его аналитиками. — Вражеские ЛАКи оказались у Ханкока случайно. Вне всякого сомнения, они представляют собой модернизированный вариант того, с чем мы сталкивались в Силезии, а Ханкок — неплохое место для испытания и оценки новых конструктивных усовершенствований. Скорее всего, манти проводили там учения, а наши корабли, к счастью для манти и к несчастью для нас, выскочили прямо у них под носом. Мантикорцы, конечно, толковые инженеры, но вовсе не маги, заключившие союз с дьяволом, и переоценивать их возможности не стоит. Уверен, их легкие корабли обрушили на нас столь мощный огонь за счет численного превосходства, а растерявшиеся люди приписали мощь секретным гразерам. Что до ракет, о которых упоминал Диамато, то это только личные впечатления одного тактика, который, замечу, был тяжело ранен. Записи сканеров «Шомберга» не сохранились, так что техническое подтверждение его слов отсутствует. Конечно, ракеты он видел, но логичнее предположить, что выпущены они были не невесть откуда, а с вражеских боевых кораблей, которые остались незамеченными благодаря совершенной системе маскировки. Во всяком случае, вывод об их «сверхдальнобойности» ни на чем не основан. С тех пор прошло довольно времени, но никаких признаков «сверхЛАКов» или «сверхракет» нам не встречалось. И пока мы не раздобудем веские доказательства…

Не закончив фразы, Сен-Жюст пожал плечами, и МакКвин глубоко вздохнула.

— Оскар, — спокойно сказала она, — твои рассуждения звучат вполне логично, однако тот факт, что они не пускают в ход единожды опробованные новинки, может свидетельствовать об их желании понаделать этих игрушек побольше и воспользоваться ими по-настоящему тогда, когда это сможет повлиять на стратегическую ситуацию.

— Или тогда, когда мы настолько отбросим их назад, что им не останется иного выхода, кроме как отбиваться всеми имеющимися средствами, — не без учтивости сказал Сен-Жюст. — Замечу, гражданка Секретарь, что ты приступила к осуществлению операции «Икар» больше года назад и с тех пор беспрерывно наносишь им удары, не сталкиваясь при этом, за исключением Ханкока и Василиска, ни с чем необычным. Можно, конечно, предположить, что они понаделали и новых ЛАКов, и новых ракет с тактико-техническими данными, примерно средними между тем, о чем говорят «очевидцы», и тем, к чему склоняются мои специалисты. Но где все это оружие? Может быть, мантикорцы не используют его по той простой причине, что им не обладают? Кто знает, вдруг мы столкнулись с опытными образцами, которые еще не успели довести до ума и запустить в серию, и манти, отбивая наши атаки, пришлось угробить почти все имевшиеся экземпляры? Если дело обстоит так, то они будут вынуждены строить эти штуковины заново, на что потребуется время. В этом случае мне представляется разумным усилить и участить наши удары, чтобы нанести им поражение до запуска нового оружия в массовое производство.

— Разумеется, это вполне возможно, — согласилась МакКвин. — С другой стороны, со времени сражения у Ханкока прошло около года, и даже если мы действительно столкнулись с экспериментальными образцами, у мантикорцев было время поставить производство на поток. Со времени начала операции «Икар» мы наращиваем темпы и мощь наших ударов, так что с их стороны было бы логично пустить в ход военные новинки, чтобы поумерить наш пыл. Если только они не тормозят использование упомянутых новинок сознательно до тех пор, пока не перевооружатся в той степени, какая позволит им нанести нам сокрушительный удар. Да, мы отбили у них девять звездных систем, но, по правде сказать, ни одна из них не является жизненно важной. И, хотя мне не слишком приятно в этом сознаваться, мы до сих пор находимся в положении, когда наносить удары приходится не туда, куда бы хотелось, а туда, куда есть возможность.

МакКвин сделала паузу: смотрела она на Сен-Жюста, но краешком глаза внимательно наблюдала за Пьером. Гражданин Председатель выглядел хмурым, однако взгляд ее все же поймал и отреагировал едва заметным кивком. Эстер не была уверена в том, что этот кивок сделан осознанно, но во всяком случае свидетельствовал о знакомстве Пьера с ее отчетами. И подсказал Эстер еще более важную вещь: хотя Сен-Жюст набирал очки, отстаивая полный контроль над разведкой, и пытался бросить на нее тень подозрения в том, что она сознательно замедляет ход операций, чтобы казаться еще более незаменимой, Председатель внимательно следил за происходящим.

— Я уверена, Оскар, — продолжила она, — мантикорское руководство понимает все это ничуть не хуже нас. Их стратегам требуется определенное мужество, чтобы не раскрывать карты в условиях, когда мы ведем наступление, но окажись я на их месте, и будь у меня надежда выбрать подходящий момент для контрудара, я бы придерживалась той же стратегии. И приложила бы все усилия к тому, чтобы противник не узнал о моем новом оружии до тех пор, пока я не буду готова к его массовому применению. Оружия, от которого невозможно защититься, не существует, и я постаралась бы не дать противнику раньше времени присмотреться к моим новшествам и выработать меры противодействия.

— Вы оба затронули очень серьезные вопросы, — сказал Пьер, вмешавшись прежде, чем успел заговорить Сен-Жюст.

Председатель знал: шефа Госбезопасности настораживает растущая популярность МакКвин не только среди флотского персонала, но и среди комиссаров, работающих на кораблях. Для того чтобы выступить против нее без санкции Председателя, Сен-Жюст был слишком дисциплинирован и лоялен, но и по роду деятельности, и по характеру мышления этот человек опасался внутренних угроз гораздо больше, чем внешних. Пьер, со своей стороны, склонен был согласиться с Сен-Жюстом в том, что МакКвин представляет собой нешуточную внутреннюю угрозу, но опасался, что это заставляет шефа БГБ недооценивать угрозу, все еще исходящую от вооруженных сил Мантикорского Альянса. Молчаливый и осторожный, Пьер полагал, что при всех достигнутых успехах главный враг еще далеко не выведен из игры.

— Но на данный момент, — продолжил он, старательно уводя разговор в сторону от тем, вызывавших споры между его главным карателем и его главнокомандующим, — нам прежде всего следует решить, каким образом мы можем свести к минимуму негативные последствия побега Харрингтон. Наши военные планы сверстаны и запущены, так что сейчас вносить в них существенные изменения затруднительно и неразумно. Но вот Гуэртес по-прежнему добивается наших комментариев, и мы не можем допустить, чтобы в средствах массовой информации Лиги доминировала мантикорская версия событий.

— Боюсь, гражданин Председатель, я решительно не вижу способа этому помешать, — заявил Бордман.

В голосе его чувствовалось напряжение, однако прозвучал он тверже, чем ожидала МакКвин, да и под пристальным взглядом Пьера Секретарь по открытой информации съежился не так уж сильно.

— Объясни, — спокойно потребовал гражданин Председатель.

— Сэр, — отозвался Бордман, — Гуэртес попыталась получить наши разъяснения, как только до нее дошла эта история. Она узнала о случившемся не от нас, а от мантикорцев, выступивших с соответствующими заявлениями на Ельцине и у себя на Мантикоре. И мы не можем помешать распространению информации через Беовульф на все планеты Солнечной Лиги.

Он умолк, и Пьер неохотно, чуть ли не против воли кивнул. Контроль над Мантикорским узлом туннельной сети давал Звездному Королевству огромное преимущество в скорости информационного обмена с мирами Лиги, и в том, что сейчас манти используют это преимущество на полную катушку, сомневаться не приходилось.

— Таким образом, — продолжил Бордман более уверенно, — у себя дома мы сможем подать случившееся в нужном свете…

«Интересно, подумала МакКвин, в каком это „нужном“ свете подают такие сногсшибательные известия?»

— … но в мирах Лиги нам придется столкнуться с масштабной мантикорской пропагандой. И, откровенно говоря, сэр, я боюсь, что Гуэртес уже раздобыла сведения, которыми мы пока не располагаем.

— Например? — требовательно вопросил Сен-Жюст.

МакКвин непроизвольно скривилась. Не слишком логично спрашивать о сведениях, насчет которых Бордман только что сказал, что «мы ими не располагаем».

— Мне это пока неизвестно, — ответил Бордман, — но, судя по тону ее вопросов, она знает больше, чем рассказывает нам. Создается впечатление, будто она хочет подловить нас на каких-нибудь нестыковках.

— Плевать мне, какое создается впечатление! — буркнула Ванда Фарли, Секретарь по технологии. До сих пор, даже во время дискуссии по техническим вопросам, она не проронила ни слова, но сейчас набычилась, словно бизон, страдающий несварением желудка. — Кем она себя вообразила, если позволяет себе играть с нами в такие игры?

МакКвин не стала объяснять, что Гуэртес «вообразила себя» всего-навсего репортером, который стремится сделать, быть может, свой самый потрясающий репортаж за время войны, и что всем недоумкам, десятилетиями кормившим информационные агентства враньем, пора бы очухаться. Их поймали с поличным на фальшивке с записью казни Харрингтон, а ведь далеко не все журналисты — законченные кретины. Более того, некоторые из них считают себя связанными моральным обязательством говорить зрителям правду. Теперь, когда стало ясно, что власти Республики водили их за нос, им придется напрячься, чтобы вернуть доверие аудитории. А в итоге впервые за пятьдесят или шестьдесят лет Народной Республике придется столкнуться с настоящими репортерами, не склевывающими официоз, а вынюхивающими повсюду то, что от них предпочли бы скрыть. При этом попытка выдворить вон будет равносильна признанию, что властям и вправду есть, что скрывать. Как оно и есть на самом деле.

К сожалению, добиться от человека типа Фарли понимания, как живет общество без государственной цензуры, — дело совершенно безнадежное.

— Ванда, это вовсе не важно, — вздохнул Пьер. — Для нас важны последствия.

— Думаю, сэр, — снова подал голос Бордман, — мы должны вести себя очень осторожно, но не отмалчиваться и не допускать откровенного вранья. Отрицать факт бунта на Цербере и побега некоторой части пленных, на мой взгляд, не имеет смысла. Кроме того, мы можем честно заявить, что еще не получили известий от экспедиции, направленной в систему в ответ на запрос, ранее присланный представителями БГБ. Кстати, это вполне соответствует действительности. Это даст нам возможность, во-первых, обойтись без нежелательных комментариев, а во-вторых, показать, что мы, учитывая отставание по связи, располагали всеми необходимыми сведениями еще до того, как Гуэртес к нам обратилась. И позволит выиграть время и удерживаться от бесплодных спекулятивных рассуждений до тех пор, пока мы не получим в свое распоряжение достоверные факты.

— А потом? — спросил Сен-Жюст.

— Сэр, все зависит от того, каковы окажутся факты, — прямо ответил Бордман, — насколько они серьезны и насколько близко мы захотим подойти к их освещению. В любом случае: или мы получим достоверные сведения от наших агентов на Мантикоре, или Гуэртес раскроет карты. В любом случае у нас появится время, чтобы решить, под каким соусом подавать информацию. Будем действовать по ситуации.

— А как насчет внутреннего освещения? — спросил Пьер.

— Здесь мы сможем подать события как нам удобно, по крайней мере в краткосрочной перспективе. У себя дома репортеры могут молоть что угодно, но едва ли кто-то из них захочет лишиться аккредитации за попытку оспорить подход Комитета по открытой информации к внутреннему освещению событий. В любом случае способ воздействовать на них мы найдем. Повторюсь, речь идет только о краткосрочной перспективе. Рано или поздно мантикорская версия событий просочится и к нам, но это случится не раньше, чем через несколько месяцев, а к тому времени тема утратит актуальность. Так или иначе, серьезного внутреннего резонанса я не жду: куда больше меня волнует реакция Лиги.

— И меня, — тихо сказала МакКвин. — Если нам и удается тягаться с мантикорцами, то во многом благодаря техническим трансфертам Лиги. Если солли решат перекрыть трубу, мы столкнемся с очень серьезными проблемами.

— Только в том случае, если мы не успеем покончить с Мантикорой до того, как эти проблемы станут по-настоящему серьезными, — заметил Сен-Жюст с ледяной улыбкой.

— При всем моем уважении должна заявить, что быстро выиграть войну не получится, — твердо заявила МакКвин. — Конечно, нельзя исключить возможность, что нам крупно повезет и боевой дух противника упадет до нуля, но в настоящий момент они передислоцировались и надежно прикрыли все самые важные объекты. Оскар, мы наносим удары главным образом по тем системам, которые они у нас же и отбили. Если нам удастся сохранить инициативу достаточно долго, в конечном счете мы их измотаем: слабость сугубо оборонительной стратегии заключается в том, что она позволяет противнику самому выбирать время и место удара и сосредоточивать силы там, где это выгодно ему. Но пока, если не считать атаки на Василиск, мы еще далеки от жизненно важных точек Альянса. Налеты на Занзибар и Ализон наверняка серьезно подорвали боевой дух мантикорцев, но едва ли существенно повлияли на их физическую боеспособность. Поняв, что мы перешли в наступление, они поспешили надежно прикрыть те центры, удар по которым мог бы оказаться для них сокрушительным — к примеру, Мантикору, Грейсон, Эревон и Грендельсбейн. Сунувшись туда, мы неизбежно понесем слишком тяжкие потери.

Сен-Жюст насупился, Пьер подавил вздох. Потом он снова потер переносицу, расправил плечи и обратился к Бордману:

— Хорошо, Леонард. Радости от этого мало, но у меня сложилось впечатление, что ты прав. Набросай на основе своих предложений текст моего заявления, а потом свяжись с Гуэртес и скажи, что я готов дать ей эксклюзивное интервью. Предупреди, что некоторые вопросы останутся без ответа по соображениям секретности, но я постараюсь быть настолько откровенным, насколько это возможно. Чем черт не шутит: может быть, она и раскроет свои карты — хотя бы в попытке заманить меня в ловушку. Но и это в конечном счете неважно: на самом деле я хочу напомнить ей и ее коллегам, насколько ценен для них доступ в мой кабинет. Возможно, это заставит их задуматься, стоит ли злить нас до такой степени, чтобы мы лишили их источников официальной информации. А тем временем, Эстер, — тут он повернулся к МакКвин, — ты продолжишь свои операции. В частности, я хочу, чтобы ты как можно скорее приступила к выполнению операции «Сцилла». Если уж нам не избежать неприятностей из-за Цербера, то лучший способ скомпенсировать их — это как следует надрать задницу мантикорцам на поле боя.

— Сэр, вчера я уже говорила, что мы не…

— Знаю, Эстер, ты пока не готова, — прервал ее Пьер с ноткой нетерпения в голосе. — Но я вовсе не требую от тебя чудес. «Как можно скорее» вовсе не значит «немедленно». Но ты уже показала, что способна бить мантикорцев, и нам нужно, чтобы ты продолжала это делать, где только сможешь.

Он удержал ее взгляд, и МакКвин прекрасно его поняла. Пьер, по крайней мере на данный момент и касательно суждений по военным вопросам, готов был поддержать ее против Сен-Жюста, но ему требовалось чудо, и чем скорее, тем лучше. А не получив чуда, Пьер мог и разувериться в ней… а значит, перестать сдерживать Сен-Жюста, у которого в списках на зачистку ее имя давно стоит первым.

— Понятно, гражданин Председатель, — решительно, но без дерзости отозвалась она. — Если вы хотите, чтобы манти получили по заднице, значит, придется дать им хорошего пинка. Не так ли?

Глава 5

— И каково же это — воскреснуть из мертвых? — спросила капитан корабля ее величества «Эдуард Саганами» достопочтенная Мишель Хенке, и на ее черном, лишь чуть светлее мундира, лице сверкнула белозубая улыбка.

— Больше всего похоже на мучительный геморрой, причем во множестве самых неожиданных мест, — ответила Хонор, сидевшая в старомодном, невероятно удобном кресле, хотя и казавшемся неуместным на борту военного корабля.

Ее старинная подруга рассмеялась.

— Смейся, смейся, — проворчала Хонор. — Я бы на твоем месте тоже смеялась: тебе ведь не приходится иметь дело с психами, которые называют в честь тебя супердредноуты, а когда выясняется, что ты и не думала умирать, категорически отказываются их переименовывать. И это, — она поежилась, — еще цветочки.

— Вот как? — Капитан Хенке склонила голову набок. — Я слышала, что грейсонцы дали кораблю имя «Харрингтон», но думала, что теперь название сменят.

— Они и слышать об этом не желают! — воскликнула Хонор и, вскочив с кресла, принялась расхаживать по каюте.

Благо, места хватало. Все помещения на борту новейшего тяжелого крейсера были просторнее, чем на аналогичных кораблях старых модификаций, а личные покои Хенке не уступали по площади капитанским каютам на иных линейных крейсерах.

Нимица Хонор посадила на спинку кресла, и Саманта, тут же вспрыгнув туда с подлокотника, обвила друга своим хвостом. Несколько мгновений Хонор наблюдала за котами, радуясь тому, что Нимиц уже не так горестно и отчаянно переживает утрату: появилась надежда, что вместе они сумеют справиться с постигшей его бедой.

— Знаешь, — продолжила леди Харрингтон, — я спорила чуть не до посинения, но Бенджамин объявил, что не может переубедить военных: вроде бы во флотском реестре уверяют, будто изменение названия корабля внесет путаницу в их файлы. И преподобный Салливан туда же: твердит, что капеллан благословил корабль под первоначальным именем, и смена его будет чуть ли не кощунством. Ну а Мэтьюс ссылается на флотские суеверия: команда, дескать, считает, что перемена имени сулит кораблю несчастье. Всякий раз, когда я суюсь с протестом к одному из этой шайки, он — разумеется, исключительно почтительно — отсылает меня к кому-нибудь другому. Но мне-то ясно, что все они заодно и только посмеиваются надо мной, потягивая свое пиво.

Хенке сама едва не покатилась со смеху: она знала секрет эмпатической связи Хонор с Нимицем и прекрасно понимала, что подлинные чувства лидеров Грейсона не составляют для ее подруги ни малейшего секрета.

— Хорошо еще, что наше Адмиралтейство отменило решение о присвоении имени «Харрингтон» всему классу кораблей, — заметила Мишель.

— Это потому, — буркнула ее собеседница, — что в Звездном Королевстве менее склонны потворствовать так называемому «чувству юмора». К тому же Капарелли и Кортес уразумели, что если они не вернут прежнее название — класс «Медуза», — я немедленно подам в отставку. Увы, на Мэтьюса такая угроза не подействует.

Воспринимавшие ее чувства Нимиц с Самантой зашлись в смешливом чириканье. Хонор насупилась погрозила им кулаком, но подвижная половина ее рта непроизвольно изогнулась в ответной улыбке.

— Думаю, — сказала Мишель, — вся эта грейсонская шайка-лейка создает тебе проблемы и затруднения исключительно из любви и сочувствия. Такова природа их консерватизма.

Хонор подняла на подругу глаза, и та покачала головой.

— О, я знаю, что на Грейсоне Бенджамин считается столпом либерализма, и, ей-богу, питаю к нему огромное уважение, но давай смотреть правде в глаза. По меркам Мантикоры самый завзятый либерал на этой планете является закоренелым реакционером. А преподобного Салливана или гранд-адмирала Мэтьюса я при всем моем к ним уважении не причислила бы к либералам, руководствуясь даже грейсонскими критериями. Заметь, я люблю этих людей, восхищаюсь ими и в их обществе вовсе не чувствую себя неловко. Более того, для меня несомненно, что оба они, каждый в своей сфере, делают все возможное для поддержки проводимых Бенджамином преобразований, но и тот и другой выросли на Грейсоне до вступления планеты в Альянс. Мэтьюс зашел по пути прогресса так далеко, что свыкся с мыслью о приеме женщин-иностранок на грейсонскую службу и даже старается относиться к ним как к равным. Но в глубине души и он, и Салливан, и, подозреваю, сам Бенджамин просто не в состоянии избавиться от представления о женщинах как о слабых существах, которых необходимо баловать, лелеять и защищать. И все сложности, которые созданы для тебя их стараниями, есть не что иное, как проявление любви и заботы.

Она пожала плечами, и Хонор недоумевающе заморгала.

— Ты сама хоть понимаешь, как это нелепо звучит: они уважают женщин, заботятся о них — и чуть не свели меня с ума исключительно из горячей любви ко мне!

— Так оно и есть, — спокойно заявила Хенке. — И на деле ты знаешь это ничуть не хуже меня.

Хонор воззрилась на нее, насупив брови, но та ответила ей столь «невинным и простодушным» взглядом, что подруга не выдержала и ухмыльнулась.

— Сдаюсь, ты права. Вот только, — тут ее улыбка потускнела, — их добрые намерения не делают ситуацию менее неловкой. На Мантикоре могут подумать, будто я одобряю грейсонскую затею. А хоть и не подумают, все равно это слишком претенциозно. Конечно, — она махнула рукой, словно отмахиваясь от комара, — в том, чтобы назвать корабль именем погибшего в бою офицера, нет ничего дурного — но я-то, черт побери, жива!

— Вот и слава богу, — тихо произнесла Хенке без тени смеха.

Хонор, уловив перемену настроения, обернулась, но Мишель уже встряхнулась и откинулась в кресле.

— Кстати, — сказала она обыденным тоном, — хотелось бы кое-что тебе сказать. Ты смотрела запись своих похорон?

— По диагонали, — нехотя призналась Хонор. — Зрелище не из тех, которые доставляют удовольствие: похоже на плохо разыгранную историческую пьесу. Это надо же, склеп короля Майкла! Разумеется, мне понятно, что государственные похороны были устроены, чтобы превратить меня в своего рода символ, а устроители свято верили, что я действительно убита хевами…

Она покачала головой, и Хенке фыркнула.

— Конечно, — подтвердила Мишель, — тут присутствовал своего рода расчет, хотя, может быть, и не в такой степени, как тебе кажется. Но я имела в виду свое участие в церемонии. Ты меня видела?

— Да, — тихо ответила подруга, вспомнив Мишель с окаменевшим лицом, застывшими в глазах слезами и мечом лена Харрингтон в обтянутых перчатками руках, шествующую под мерную барабанную дробь за архаичным катафалком по бульвару короля Роджера Первого. — Да, видела.

— Так вот, — сказала Хенке, — я бы очень хотела попросить тебя больше со мной таких фокусов не проделывать! Ты поняла меня, леди Харрингтон? Я больше не хочу участвовать в твоих похоронах!

— Попробую взять на заметку, — ответила Хонор с деланной беззаботностью, но Мишель поймала ее взгляд и продержала несколько долгих мгновений.

— Ладно. Пожалуй, сойдет, — сказала она с некоторым оживлением и снова откинулась в кресле. — Но ты что-то говорила про «цветочки», значит, должны быть и «ягодки». Надо полагать, твои грейсонские приятели не ограничились наименованием в честь тебя супердредноута, а задели твою утонченную, сверхчувствительную натуру еще более чудовищным манером?

— Да, черт бы их побрал, именно так! — заявила Хонор, нарезая круги по каюте.

Ее платье при каждом энергичном шаге обвивалось вокруг лодыжек.

— Кончай топтать мои ковры: садись и рассказывай, в чем дело, — строго велела Хенке, указывая на кресло, с которого Хонор только что вскочила.

— Слушаюсь, мэм, — отозвалась Хонор и уселась в кресло в позе паиньки, положив руку на колени — Так лучше?

— Сойдет, если не будешь выпендриваться. А не то задам тебе трепку: нынче ты в таком состоянии, что я с тобой справлюсь.

Хонор хмыкнула, всем своим видом выражая глубочайшее сомнение, откинулась назад и забросила ногу на ногу.

— Вот теперь точно лучше. Рассказывай.

— Ну ладно, — со вздохом сказала Хонор. — Это статуя.

— Что? — недоуменно переспросила Хенке.

— Статуя. Причем такая, что писать это слово можно только с заглавной буквы. Желательно курсивом и с восклицательным знаком… лучше двумя.

— А вразумительнее нельзя? Я решительно не понимаю, о чем ты толкуешь.

— Ага. Следует предположить, что со времени известия о моей недавней безвременной кончине Остин-сити ты не посещала?

— Если не считать того, что прилетела на боте забрать тебя из дворца, — нет, — заинтриговано сказала Хенке.

— Стало быть, в Зал Землевладельцев тебя не заносило. Это все объясняет.

— Что, черт побери, объясняет?

— Что ты умудрилась не заметить скромненькое — всего-то на всего четырехметровое — изваяние, которое изображает твою старую подругу и установлено на верхушке восьмиметровой — полированной! — колонны из обсидиана. Эта хреновина красуется на площади, у подножия главной лестницы, ведущей к Северной галерее. Так что всякий, прибывающий в Зал Землевладельцев через главный вход, вынужден пройти прямо перед глазами этого шедевра монументального искусства!

На этот раз проняло даже неисправимую Хенке: она опешила. Хонор встретила ее изумленный взгляд со спокойствием, которого сама, увидев памятник в первый раз, отнюдь не испытывала. Очередной «маленький сюрприз» Бенджамина сразил ее наповал. Правда сам Протектор уверял (возможно, и не лукавил), будто идея принадлежала не ему, а Конклаву Землевладельцев. А он всего-навсего не удосужился даже намекнуть ей на их затею, пока она не столкнулась лицом к лицу — точнее, лицом с колонной, — короче, не напоролась на это невероятное чудовище.

Нет, рассудительно заставила себя признать Хонор Харрингтон, на самом деле называть эту громадину «чудовищем» несправедливо. Даже не испытывая особой любви к пластическим искусствам, она — в те редкие моменты, когда не скрежетала зубами, — отдавала должное мастерству скульптора. Мастер изобразил ее в тот момент, когда она стояла в Зале Землевладельцев перед всем Конклавом, опираясь на Державный Меч в ожидании, когда вернется гвардеец, посланный землевладельцем Бёрдеттом за мечом лена Бёрдетт. Не приходилось сомневаться в том, что автор внимательно изучил записи, относящиеся к тому ужасному дню, и передал все в точности, за исключением двух деталей. Одна неточность относилась к Нимицу, фигурку которого скульптор поместил на плечо бронзовой Харрингтон: на самом деле в тот момент кот сидел на столе. Впрочем, эту художественную вольность Хонор находила оправданной, ведь что на столе, что на плече, Нимиц все равно находился рядом с ней, причем в большей близости, нежели мог предположить ваятель. Но поистине вопиющей неточностью она считала безмятежное выражение на своей бронзовой физиономии. Ей ли не помнить, в каком жутком состоянии дожидалась она смертельного поединка с изменником Бёрдеттом.

Хенке тем временем продолжала в изумлении таращиться на подругу. Она пришла в себя лишь через несколько секунд.

— Четыре метра в высоту? — приглушенно переспросила она.

— Ага. На верхушке восьмиметровой колонны, — подтвердила Хонор. — Выглядит настолько впечатляюще, что когда я увидела ее в первый раз, мне захотелось на месте перерезать себе горло. Тогда я во всяком случае оказалась бы натуральным трупом, может быть и вправду достойным надгробного памятника.

— Боже мой!.. — Мишель покачала головой и тут же прыснула. — Спору нет, ты, конечно, не коротышка, но двенадцать метров…

— Очень смешно, Мика, — сдержанно откликнулась Харрингтон. — Особенно если учесть, что мне приходится проходить мимо этой… хренотени при каждом собрании Ключей. Как бы ты на это посмотрела?

— Совершенно спокойно, — фыркнула Хенке, — в конце концов, не меня же там изваяли. А вот ты… наверное, ты усматриваешь элемент излишества.

— Мягко говоря, — буркнула Хонор.

Мишель снова хихикнула. Конечно, она сочувствовала подруге, но едва представила себе лицо Хонор, впервые увидевшей «сюрприз» Бенджамина Девятого, ее глаза вновь заискрились весельем.

— И они не хотят ее снимать?

— Не хотят, — угрюмо подтвердила Хонор. — Я сказала, что пока эта бронзовая дылда стоит там, я и близко не подойду к лестнице. Мне ответили, что им, конечно, очень жаль, но в конце концов для землевладельцев всегда существовал отдельный вход. Я пригрозила, что не приму обратно мой Ключ и оставлю его Вере. Последовал ответ: не дозволяется законами Грейсона. Они не почесались, даже когда я пообещала, что прикажу личной гвардии подобраться ночью к этому долбанному монументу и разнести его вдребезги… мне объяснили, что статуя застрахована и автор с удовольствием восстановит ее в прежнем виде в случае подобного инцидента.

— Боже мой! — пробормотала Хенке, беспомощно пытаясь сдержать смех.

Хонор пришлось напомнить себе: друзей у нее не так уж много, и если убивать всех чересчур смешливых, то их может не остаться вовсе.

— Ладно, — пробормотала наконец Мишель, — теперь я вижу, что воскрешение — дело нелегкое. — А как насчет того, что ты еще и нарушила грейсонскую Конституцию?

— Господи! — простонала Хонор. — Даже не упоминай при мне об этом кошмаре!

— Что? — Хенке моргнула. — А кто-то вроде бы говорил, будто все улажено.

— Улажено, — буркнула Хонор. — Бенджамин счел лучшим выходом из положения зачислить все Елисейские корабли в грейсонский реестр с включением командных должностей в штатное расписание Грейсонского космофлота.

— Ну, и в чем проблема?

— Да в том, что он выкупил корабли в собственность и объявил о формировании на базе этих ключевых элементов «эскадры Гвардии Протектора», а командующей назначил не кого-нибудь, а лично меня!

— А что ты имела в виду под словами «ключевые элементы»?

— Видишь ли, корабли кораблями, но он предложил вакансии в новом формировании всем беглецам с Цербера, которые пожелают поступить на грейсонскую службу. Пока речь идет об «эскадре», но, по моим прикидкам, желающих наберется на оперативное подразделение… а то и полный флот. В общем, он задумал взять с них присягу как со своих личных вассалов, ну а меня — официально я ведь Чемпион Протектора — поставить во главе этой банды. И кораблями, захваченными у хевов, дело не ограничится: Мэтьюс уже поговаривает насчет подвесочных супердредноутов и подобающего прикрытия.

— Бог ты мой! — пробормотала Хенке, наклонив голову набок. — Слушай, а сам-то он свою Конституцию не нарушает? Я что имею в виду: представь себе, как раскудахтался бы наш парламент, задумай Бет нечто подобное.

— Нет, — вздохнула Хонор, — Бенджамин действует в рамках своих полномочий. Он единственный человек на планете, имеющий право создавать полномасштабные военные формирования, подчиненные ему лично. Это один из пунктов, которые Бенджамин Великий вписал в Конституцию, чтобы подчеркнуть главенство Меча. Разумеется, в оперативном отношении он подчинит свои силы Уэсли Мэтьюсу, иначе многие слишком уж раскудахчутся, но следует иметь в виду, что на Грейсоне личная присяга значит гораздо больше, чем на Мантикоре. Случись так — упаси, конечно, Господь! — что регулярный флот вступит в конфронтацию с Протектором, все новые формирования выступят на стороне Бенджамина. Конечно, тот факт, что практически вся личная гвардия главы государства будет, по крайней мере сначала, состоять из уроженцев других планет, а возглавит их, пусть номинально, та самая иномирянка, может довести ретроградов до апоплексического удара. Но выступить с шумными протестами сейчас, когда вся планета ликует по поводу моего возвращения, они не посмеют. На что и рассчитывает Бенджамин. Причем с дальним прицелом.

— Что за прицел такой? — заинтересовалась Хенке и Хонор рассмеялась.

— Мика, служба на Грейсонском флоте по истечении шестилетнего срока дает право на предоставление гражданства. Бенджамин протащил эту поправку сразу после того, как Грейсон вступил в Альянс. Он одним из первых понял, что для укомплектования растущего флота планете придется приглашать на службу уроженцев иных миров, и счел этих людей достойными стать гражданами государства, которое они будут защищать с оружием в руках. Ясное дело, консерваторы встретили идею в штыки, но преподобный Хэнкс всецело поддержал Протектора. К тому же после попытки маккавейского переворота и «Реставрации Мэйхью» прошло слишком мало времени, реакционные Ключи не успели составить эффективную оппозицию высшей власти. Разумеется, положение о гражданстве не распространяется на прикомандированный персонал союзных флотов, но ведь наши беглецы на этих флотах не служат. Таким образом, всякий, зачисленный в Гвардию, если переживет войну, сможет стать полноправным гражданином Грейсона. Народу с Цербера бежало почти полмиллиона, а поскольку родные планеты большинства из них захвачены врагом и возвращаться людям некуда, желающих будет предостаточно. Полагаю, за это предложение ухватится как минимум каждый третий, а стало быть, население Грейсона одним махом пополнится не меньше чем на сто шестьдесят тысяч «неверных».

«Включая Уорнера Кэслета, — подумала про себя Хонор. — Во всяком случае, Бенджамин намерен сделать ему такое предложение, и я бы на его месте отказываться не стала. Моя — да и чья угодно — просьба о предоставлении ему должности в КФМ явно натолкнется на ожесточенное сопротивление, а вот Грейсон уже принял на службу одного бывшего хева… и не прогадал».

Вспомнив своего первого «грейсонского» флаг-капитана, она улыбнулась, но тут же нахмурилась. Кэслет находился здесь же, на борту «Саганами». Команда крейсера, выполняя указания своего капитана, обращалась с ним как с почетным гостем, хотя он и продолжал носить мундир Народного флота, однако Хонор знала, что Уорнер отнюдь не рвется поскорее прибыть в Звездное Королевство. На его месте не рвалась бы туда и она сама. Разумеется, встретят его со всей надлежащей учтивостью, особенно зная — из ее и Алистера МакКеона рассказов — о его действиях на борту «Цепеша» и в Аду, но разведчики наверняка уже потирают руки в радостном предвкушении предстоящих бесед. Хотя Уорнер и пробыл в Аду почти два года, в свое время он был операционистом флота Томаса Тейсмана на Барнетте, а стало быть, представлял собой поистине кладезь бесценных сведений. Разведка, безусловно, намеревалась выжать его досуха, тогда как для самого Кэслета, хотя он и оказался на стороне сил Альянса, процедура обещала стать весьма болезненной. Он полностью порвал с Комитетом общественного спасения, однако вся его предыдущая жизнь была связана с Народным флотом, и ему страшно было даже думать о предательстве по отношению к недавним товарищам.

К тому же, печально подумала Хонор, у нас ему не будут доверять по-настоящему, даже получив от него все необходимые сведения и приняв на службу Короне. Увы, в отличие от меня и Нимица наши командиры не способны заглянуть ему в душу. А вот Грейсон может проявить доверие — или, по крайней мере, предоставить Уорнеру возможность доказать, что он этого доверия заслуживает. Церковь Освобожденного Человечества всегда была привержена догмату Спасения через Милосердие и Добрые Деяния, одним из аспектов которого было очищение кающегося грешника посредством испытания. Таким образом, не в пример циничным мантикорцам мы, грейсонцы, не отвергаем никого!

Нимиц весело пискнул: его позабавило, что Хонор вполне искренне назвала себя грейсонкой. Но не удивило: оба они уже привыкли к определенной двойственности в ее самоидентификации.

— Но пусть даже все беглецы скопом пойдут под его знамена, — сказала Хенке, продолжая затронутую тему, — их ведь не так уж много. Население Грейсона уже сейчас насчитывает почти три миллиарда человек. Так что названные тобою сто шестьдесят тысяч составят сколько? По-моему, пять тысячных процента.

— Так и есть, но он намерен пополнить население Грейсона не только ими… к тому же все они прошли пролонг, все будут на виду, и у всех у них имеется определенное представление о роли женщин — и религии! — в общественной жизни. А главное, Мика, в отличие от сменяемого союзного персонала они будут гражданами. Консерваторы не смогут делать вид, будто их нет. Вообще-то, — она чуть заметно улыбнулась, — большая часть новых граждан, скорее всего, поселится в лене Харрингтон. Включая тех, кто не имеет отношения к флоту или решит не поступать на службу. На сей счет я договорилась с Бенджамином еще до того, как он преподнес мне сюрприз со своей чертовой Гвардейской эскадрой.

— Да, кое-чего я не учла, — призналась Хенке, хмурясь и потирая нижнюю губу. — Но, по-моему, это все равно не конец света для традиционного грейсонского уклада.

— Само собой, — согласилась Хонор, — в противном случае преподобный Салливан ни за что не последовал бы примеру Хэнкса и не поддержал бы эту идею. Но приток свежих сил станет для Бенджамина еще одним подспорьем в продвижении его реформ. И, что еще важнее, хорошая оплеуха тем Ключам, которые, после того как МакКвин начала наносить нам тяжкие удары, сваливают все невзгоды на «пагубное иностранное влияние».

— Не они одни выражают недовольство, — с кислым видом заметила Хенке. — С тех пор как Жискар совершил налет на Василиск, оппозиция не перестает упрекать правительство в неправильном понимании военной ситуации. Но я не совсем поняла, почему решение Бенджамина станет оплеухой для недовольных землевладельцев.

— Я понимаю, что оппозиция на Мантикоре лезет вон из кожи, чтобы извлечь из положения на фронтах политические дивиденды, — ответила Хонор, — но сомневаюсь, чтобы она действовала с таким коварством, на какое способны иные из Ключей. Землевладельцам Грейсона приходится проявлять большую осторожность, чем оппозиционерам Звездного Королевства, поскольку Конституция предоставляет Бенджамину гораздо более широкие полномочия, нежели те, какими обладает Елизавета. Теперь, когда Конституция действует в полном объеме, у него имеется достаточно юридически корректных способов воздействия на своих противников, и они это прекрасно знают. А зная, никогда не выступают против него в открытую. Вместо этого они стараются общипать его нововведения с краев, изображая заинтересованность в их оптимизации и выражая свою озабоченность в форме «увещеваний», адресованных Мечу, что соответствует их положению защитников интересов своих подданных и освященным веками грейсонским традициям. Разумеется, никто из них не сознается в наличии у него такой низменной штуки, как личные амбиции, — добавила она, и живая половина ее рта скривилась в презрительной усмешке. — Сразу после первой кампании МакКвин кучка людей, сплотившись вокруг Мюллера и его приспешников, принялась твердить, что все неудачи являются результатом некомпетентного иностранного руководства и в свете происходящего Грейсону стоит подумать о большей самостоятельности. То есть о выведении своего флота из ведения объединенного командования и ограничении совместных с союзниками действий «согласованными операциями».

— Иисусе! — воскликнула Хенке, и на лице ее, впервые с начала разговора, отразилась подлинная тревога. — Я ни о чем подобном не слышала! Неужто они и вправду могут это провернуть?

— Ни в коем случае, — спокойно ответила Хонор, — Бенджамин не пойдет на поводу ни у кого, а Бенджамин Мэйхью, как бы то ни было, и есть Грейсон. Не думаю, Мика, что у нас в Звездном Королевстве кто-то по-настоящему понимает, насколько это верно. Мы оцениваем других, исходя из собственных представлений, однако Елизавета, при всем ее влиянии и авторитете, не имеет той власти, какой обладает Протектор Грейсона. Нет, — Хонор покачала головой, — диктовать Бенджамину внешнюю политику не может никто, но его противники этого и не добиваются. Нравится им это или нет, они понимают, что реальная сила находится в руках Протектора, и в случае открытой конфронтации шансов на победу у них нет и не будет. Поэтому оппозиционеры настроены на долгую подспудную борьбу, а сейчас рассчитывают лишь дискредитировать его политику в глазах как можно большего числа граждан и подорвать его популярность. Они не хуже самого Бенджамина знают, что его власть зиждется на поддержке подданных, и видят свою задачу в том, чтобы по возможности ослабить эту поддержку. Так они представляют первый шаг в постепенном, но неуклонном снижении авторитета Меча. Всякий раз, когда ему не удается отреагировать на их провокации незамедлительно и решительно, они отщипывают крохотный кусочек его способности отреагировать соответствующим образом следующий раз. В настоящее время ни к чему большему они не стремятся.

— Ясно, — сказала Хенке, качая головой. — А ведь я припоминаю время, когда ты совершенно не разбиралась в политике и испытывала неприязнь к самому этому слову.

— Любви к политике у меня с тех пор не прибавилось, — отозвалась Хонор, — но поскольку меня угораздило попасть в число Ключей, пришлось усвоить основные политические приемы. Во всяком случае, приемы грейсонской политики. Одно хорошо: раз уж я вынуждена была изучать это, то по крайней мере учителя у меня были наилучшие — Бенджамин Мэйхью и Говард Клинкскейлс.

— Это я понимаю. Но не понимаю, каким образом предоставление гражданства Грейсона твоим соратникам по побегу подрывает позиции оппонентов Бенджамина.

— Так ведь он тоже воздействует на них не напрямую, а косвенно. На самом деле, пока они сами не выступили против него открыто, Протектору приходится избегать прямого давления. Появление новых граждан должно стать явной демонстрацией новой для Грейсона политики открытости, и при этом оппозиция не получит мишени для атаки, во всяком случае для такой атаки, в которой можно делать вид, будто никто никого не атакует. В политике нет места лобовым столкновениям, это искусство фланговых маневров, засад и заходов с тыла. Беда в том, Мика, — она пожала плечами, — что я как официальный командир Гвардейской эскадры оказываюсь прямо в центре этой интриги. Мне даже неизвестно, кто будет командовать этими силами на деле. Не удивлюсь, если назначат Альфреда Ю, но с формальной точки зрения командование останется за мной. Для Бенджамина это станет еще одним способом утереть нос ретроградам. Что бы они ни говорили, мое возвращение их ни капельки не обрадовало, а командная должность в личном флоте Протектора обрадует еще меньше… но в атмосфере всеобщего ликования никто не осмелится выступить с возражениями, которые можно было бы истолковать как неуважение ко мне.

— Иисусе! — повторила Хенке несколько иным тоном. — Мне всегда казалось, будто наши политиканы — прожженные бестии, но я и думать не думала, что моя подружка Хонор Харрингтон запросто утрет им всем нос.

— Мне кажется, — буркнула Хонор, — ты просто радуешься тому, что тебе самой во все это вникать не приходится.

— Возможно. Но поговорим о другом. Насколько я понимаю, при всех политических и прочих сложностях с финансовой ситуацией ты разобралась. Не так ли?

— В известном смысле, — ответила она.

Нимиц с Самантой соскользнули со спинки кресла и устроились у нее на коленях. Хонор ласково почесала Нимица за ушами: после утраты ментального голоса физический контакт приобрел для него еще большее значение.

— Уиллард творит настоящие чудеса, — продолжила леди Харрингтон, — но чтобы привести все в порядок, нужно время, и полутора месяцев явно недостаточно. А тут еще ее величество настояла на том, чтобы я вернулась в Звездное Королевство, как только смогу «выкроить время». Но, думаю, когда все утрясется, результат будет приемлемым.

— Приемлемым? А ты не находишь, что это странное словечко для обозначения капитала в тридцать, а то и сорок миллиардов?

— Всего двадцать девять, — поправила ее Хонор.

— А… ну, это и вправду всего лишь «приемлемо», — хмыкнула Хенке.

— Ты помнишь, Мика, те времена, когда я, дочка сфинксианского йомена, была в Академии твоей соседкой по комнате? А теперь у меня столько денег, что мне не истратить их за всю жизнь, даже с пролонгом. В бедности, конечно, ничего хорошего нет, но после определенной суммы деньги превращаются лишь в счет в игре… к которой я не испытываю ни малейшего интереса. Нет, это ценный инструмент, позволяющий добиться многого, чего без них я не могла бы себе позволить, но, скажу честно, лучше бы оставить все так, как было расписано в моем завещании. Мне столько денег ни к чему, а Уиллард, Говард и правление «Небесных куполов» распоряжались ими в мое отсутствие наилучшим образом.

— Хонор Харрингтон, ты необыкновенная женщина, — серьезно заявила Хенке. — Всякого, кто способен так пренебрежительно относиться к таким деньгам, следует сажать под замок, от греха подальше.

— Примерно то же самое сказал мне и Уиллард, — со вздохом призналась Хонор. — Но решающим его доводом оказалась ссылка на собственное мое завещание, согласно которому большая часть моего состояния передается в распоряжение следующего землевладельца Харрингтон. Стало быть, в мое. Иными словами, раз я не умерла, завещание можно считать не вступившим в силу, и тогда деньги мои. А можно считать вступившим в силу, и тогда они тоже мои, поскольку я снова землевладелец и собственная наследница первой очереди.

Она закатила глаза.

— Бред, да и только. Это ведь мое завещание! Надо же было мне так оплошать — остаться в живых! Остался лишь попросить прощения у всех, кому это причинило столько хлопот.

Мишель отметила, что о завещанном лично ей десятиметровом шлюпе находившемся на Сфинксе Хонор не упомянула.

— Но ты ведь жива, — заметила она, и Хонор фыркнула.

— Подумаешь! Что с того? Пока я была «мертвой» все, что было мною завещано, раздали согласно моей «последней воле», но на момент «воскрешения» у меня все равно осталось одиннадцать с половиной миллиардов. Ясно ведь, что я вполне могу прожить и без розданных денег, так какой смысл забирать их обратно? Зачем доставлять лишние хлопоты душеприказчикам? Ведь когда я все-таки сыграю в ящик, денежки придется раздавать снова.

Хенке хмыкнула. Сама она доводилась королеве Елизавете кузиной со стороны матери, а ее отец, граф Золотого Пика, был министром иностранных дел в правительстве Кромарти и одним из богатейших пэров Звездного Королевства. Ей никогда не приходилось беспокоиться о деньгах, хотя во время учебы в Академии отец выдавал ей на карманные расходы довольно скромные, во всяком случае по представлениям аристократов, суммы. Впрочем, оглядываясь назад, она признавала его правоту: тогда ей порой казалось, что ее ущемляют, но с тех пор она неоднократно убеждалась: судьба тех, кому с детства не внушили, что деньги не падают с неба, часто оказывается незавидной.

Однако она не могла не заметить, что мало кто из по-настоящему богатых людей, для которых наличие больших денег является неотъемлемой частью повседневной жизни, мог сравниться с Хонор в отсутствии озабоченности по поводу финансов. Только сейчас Хенке начала понимать, в чем дело: для этих людей капиталы и сопряженная с ними власть определяли все их бытие. Делали их тем, чем они были, создавая и упорядочивая Вселенную, в которой они существовали.

Но для Хонор Харрингтон все обстояло иначе. Ее богатство представляло собой не более чем дополнение, не имевшее прямого отношения к основному содержанию жизни. И если она находила деньги «полезным инструментом», то лишь потому, что с их помощью ей было проще осуществлять то, что лежало в сфере ее ответственности.

— Ты необыкновенная женщина, — повторила, помолчав, Хенке, — и слава богу, что ты есть на свете. Теперь я начинаю думать, что заведись у нас еще несколько таких, как ты, мир стал бы намного лучше. Правда, из этого не следует, будто ты должна задирать нос.

— А ты не должна вводить меня в смущение, — огрызнулась Хонор, и обе прыснули.

— А скажи-ка мне, — сказала, отсмеявшись, Мишель тоном человека, меняющего тему разговора на нейтральную, — какие подарочки подготовили к твоему возвращению в Звездное Королевство наши лорды и правительство?

— А ты разве не знаешь? — удивилась Хонор.

Хенке пожала плечами.

— Мне было приказано доставить тебя домой, но что они собираются делать, когда я сдам тебя им с рук на руки, никто объяснять не стал. Правда, у меня есть подозрение, что Бет лично приказала баронессе Морнкрик послать за тобой именно «Эдди», — и представь себе, против этого неприкрытого проявления семейственности и кумовства я возражать не стала. Но информировать меня о содержании предназначенных тебе депеш никто не счел нужным. Конечно, как верноподданная Короны я никогда не позволю себе совать нос в то, что меня не касается, но если бы ты удосужилась уронить несколько крупиц информации…

Не закончив фразу, она вскинула руки ладонями вверх, и Хонор громко рассмеялась.

— И ты еще меня называешь необычной!

— Ты что, правда не знаешь, что они затевают?

— Толком не знаю, — покачала головой Хонор, скрывая очередной укол беспокойства.

«Но волноваться-то мне вроде бы не с чего. Голос Елизаветы звучал, может быть, несколько раздраженно, но она явно не сердилась. Во всяком случае, мне так показалось».

— Подозреваю, что она хочет устроить «сюрприз для малышки Хонор», взяв пример с Протектора Бенджамина. И это, признаться, меня пугает: коробка с игрушками у нее гораздо больше.

— Кажется мне, ты это переживешь, — заверила ее Хенке.

— Похоже, я уже начала привыкать к мысли, что умереть от обычного смущения не так-то просто. Однако все вокруг словно сговорились — решили поставить эксперимент, какова же должна быть мера смущения, чтобы довести-таки меня до смерти.

— Перестань себя жалеть и расскажи мне толком, что и как, — потребовала Хенке.

— Есть, мэм.

Хонор откинулась в кресле и обняла Нимица, размышляя, насколько откровенной она может быть с посторонней, пусть даже с подругой. Саманта, словно помогая думать, положила треугольный подбородок ей на плечо, и она улыбнулась, почувствовав, как по щеке, чуть повыше потерявшей чувствительность зоны, скользнули шелковистые вибриссы.

— Мне в любом случае следует вернуться в Звездное Королевство, — продолжила Хонор уже более серьезно. — Надо пройти обследование в Бейсингфорде, да и отец прилетит в ближайшие пару недель, чтобы проследить за «ремонтом»… — Отняв на мгновение руку от шкурки Нимица, она указала на безжизненную половину своего лица. — Грейсонские клиники строятся с поразительной по мантикорским меркам быстротой, и нейрологический центр, который организовали Уиллард с папой, чтобы не отстать от маминого генетического института, очень хорош, но пока не может обеспечить проведение столь сложного восстановительного лечения, как в моем случае. Мы собираемся оснастить центр самым современным оборудованием как можно скорее — деньги, как я говорила, весьма полезный инструмент, — но пока что лучшим местом для проведения таких операций, не считая Солнечной Лиги, является Звездное Королевство. Кроме того мне, пожалуй, стоит заглянуть в Адмиралтейство, — продолжила Хонор.

Хенке скрыла улыбку. Харрингтон, похоже, сама не осознавала, насколько изменилась за последние годы, но небрежность, с которой она упомянула Адмиралтейство, святая святых Королевского флота, была явным признаком глубины произошедших перемен. На службе Звездного Королевства Хонор состояла всего лишь в звании коммодора, однако рассуждала и действовала как полный адмирал, которым и являлась на Грейсоне… причем получалось это у нее столь естественно, что сама она ничего не замечала.

— Помимо всего прочего, ты привезла мне вежливо сформулированную «просьбу» наведаться для разговора в РУФ note 2, а самой мне хотелось бы потолковать с адмиралом Кортесом относительно возможного использования не принадлежавших к флотам Альянса беглецов с Аида, которые окажутся не задействованы в новом проекте Бенджамина. Ну и наконец, — тут на ее лице появилась недовольная гримаса, — я, увы, определенно не смогу избежать общения с журналистами. Хотелось бы, конечно, свести его к минимуму, однако, сама понимаешь, я видела присланные мне герцогом Кромарти и ее величеством записи собственных похорон. Там такое творилось, что мне слабо верится в возможность отвертеться от интервью.

— Слабо верится — это мягко сказано, — согласилась Хенке.

— Ну а дальше… — Хонор пожала плечами. — Дальше пока не ясно, но, учитывая что я возвращаюсь на мантикорскую службу, мне все равно придется пробыть некоторое время в Звездном Королевстве. Адмиралтейство предлагает провести это время в Академии на острове Саганами, и у меня, признаться, особых возражений нет. Надо же мне чем-то заняться, пока медики будут проектировать и приживлять мою новую руку. Процедура тоскливая: в прошлый раз я едва не сошла с ума от безделья!

— Могу себе представить! Кроме того, я помню, как ты ликовала, когда получила возможность вернуться к службе и была назначена капитаном «Ники».

Женщины обменялись теплыми улыбками, но в улыбке Хонор сквозила горечь: это напомнило ей про Пола Тэнкерсли и мучительную утрату, боль которой она, хоть и научилась терпеть, не перестала ощущать и поныне.

— Ладно, — заявила Хенке, бросив взгляд на хронометр, и поднялась на ноги. — Я уже замучила тебя расспросами, а поскольку до обеда у нас еще около двух часов, не хочешь ли прогуляться по кораблю? Помнится, ты просила меня провести для тебя экскурсию.

— С удовольствием, — ответила Хонор и тоже встала.

Нимиц перекочевал в переноску, которую Мишель помогла Хонор закрепить на спине, а Саманта удобно устроилась на плече у Хенке. Все вместе они покинули капитанскую каюту.

— Думаю, корабль тебе понравится, — сказала Мишель, козырнув в ответ на приветствие стоявшего у дверей часового. Она двинулась вперед с горделивой хозяйской улыбкой. — Основные параметры проекта тебе, конечно, известны, но конструкторы продолжали совершенствовать его до последнего момента, и на «Эдди» нашли применение многие находки, предназначавшиеся для проекта «Харринг…», я хотела сказать, для проекта «Медуза». И это касается не только автоматики, позволяющей сократить численность команды. У нас множество нововведений по части электроники: это касается и систем наведения, обнаружения и маскировки. Когда хевы в следующий раз попробуют вцепиться нам в глотку, я сумею преподнести им маленький сюрприз.

Она хищно улыбнулась, и в ответной улыбке Хонор отразилось то же злорадное предвкушение.

— Начнем, пожалуй, с командной рубки, — предложила Хенке. — Потом наведаемся в БИЦ note 3, а затем…

Глава 6

Еще с первого посещения Хонор помнила, что приземистое каменное сооружение, именуемое «Башней короля Майкла», производит впечатление строения старомодного и неказистого, однако знала, что впечатление это весьма обманчиво. Внутри располагались личные покои королевы, доступные лишь избранным. Леди Харрингтон уже доводилось бывать там, однако сейчас, шагая за офицером, сопровождавшим ее по дворцовому комплексу, она ощущала нечто похожее на трепет. Мишель Хенке шла рядом, отставая на полшага, а замыкали шествие Эндрю Лафолле с Саймоном Маттингли. Сидевшая на плече Хенке Саманта не спускала глаз с Нимица, ехавшего в переноске на спине своего человека. Хонор подозревала, что со стороны их процессия выглядит довольно забавно.

В ответ на приветствия солдат гвардии ее величества и дворцовой службы безопасности она ограничивалась кивками. Солдаты, в свою очередь, демонстрировали профессиональную выучку и сдержанность, о ее прибытии их предупредили за месяц, так что в отличие от Грейсона, куда она свалилась как снег на голову, ажиотажа не было, и ей не приходилось прибегать к выработанной способности снижать уровень восприятия чужих эмоций.

У нее вырвался мысленный смешок. Кто-то из мыслителей Старой Земли — кажется, Сэмюэль Джонсон — говорил: если знаешь, что тебя скоро повесят, это помогает сосредоточиться. Горькую эту истину она в полной мере осознала в тюремном трюме «Цепеша», но по возвращении поняла, что тезис имеет более широкое толкование. Эмоциональные бури, с которыми она многократно сталкивалась и которые выдержала с огромным трудом, заставили ее учиться контролировать свои эмпатические способности. Как это получалось, она толком не понимала до сих пор — ведь никто не знает, как он выучился ходить или говорить, — однако теперь ей удалось выработать качество, схожее со способностью Нимица усиливать или ослаблять восприятие в зависимости от ситуации. Новообретенные возможности сулили в будущем ряд преимуществ, вот только Хонор предпочла бы обзавестись ими в более спокойной обстановке.

Ну а служащие гвардии и дворцовой службы безопасности, постоянно находясь в монарших покоях, привыкали к виду сильных мира сего. К последним — хотя она до сих пор не могла к этому привыкнуть — относилась теперь и Хонор Харрингтон.

После долгих размышлений она решила, что военная форма для встречи с королевой не годится, и выбрала грейсонское женское платье, с которым полагалось носить Ключ Харрингтон и Звезду Грейсона. Причин тому было несколько. Мантикорской гражданской одежды, за исключением костюмов, подходящих разве что для прогулок по зарослям Сфинкса, у нее под рукой не оказалось. К тому же ей, по правде сказать, уже давно нравились непрактичные грейсонские наряды. Кроме того, следовало иметь в виду, что Елизавета направила приглашение, а не приказ прибыть ко двору (как офицеру Короны или мантикорской дворянке). Сдержанность ее величества заставила Хонор заподозрить, что это имеет отношение к давнему замыслу Елизаветы, осуществлению которого Харрингтон до сих пор упорно препятствовала. Хотелось верить что это не так, однако на всякий случай Хонор решила подстраховаться и явиться на аудиенцию не в качестве королевской подданной, а в иной своей ипостаси: представительницы феодальной верхушки союзного государства.

Конечно, она могла надеть грейсонский адмиральский мундир, но это определенно породило бы ненужные толки и развязало бы языки оппозиции. Хонор было прекрасно известно, кто и почему препятствовал ее продвижению на королевской службе, и появление в мундире полного адмирала могло быть истолковано как насмешка над попытками недоброжелателей помешать ее карьере. В глубине души Хонор признавалась себе, что была бы не против натянуть им всем нос, однако сейчас, когда ее возвращение с Цербера усилило позиции королевы, не стоило раздувать понапрасну пламя противостояния. Ну и кроме того — хотя это, конечно, мелочь, — надев любой мундир, она всю дорогу козыряла бы в ответ на приветствие каждого солдата.

Эта мысль заставила ее губы скривиться в усмешке, которая тут же спряталась: они подошли к башне, и караул, отдав честь, пропустил их внутрь. Чопорный гвардейский капитан вошел вместе с приглашенными в старомодный лифт, и Хонор различила среди его разнообразных эмоций оттенок неодобрения.

Причина не вызывала сомнений. Грейсонский закон требовал, чтобы землевладельца всегда сопровождали личные телохранители, а людей, отвечавших за безопасность королевы, раздражала мысль о допущении в приватные покои ее величества вооруженных иностранцев. Разумеется, у них не было никаких оснований не доверять грейсонцам вообще и вассалам Хонор в особенности, однако как профессионалы они просто обязаны были проявлять маниакальную подозрительность.

Хонор их понимала: ей и самой претила мысль о появлении перед Елизаветой в сопровождении вооруженной стражи, но выбора у нее не было. Она и так уменьшила число сопровождающих до абсолютного минимума, а не взять с собой Эндрю и Саймона означало, по грейсонским понятиям, выразить им недоверие. Хонор же предпочла бы умереть, нежели совершить поступок, который можно было истолковать таким образом.

Кроме того, Елизавета наверняка продумала этот вопрос заранее: в противном случае стража попросту не пропустила бы вооруженных визитеров.

Лифт остановился; Хонор и Хенке проследовали за своим провожатым в ту самую гостиную, где Елизавета принимала их в прошлый раз. Маттингли встал слева от резной полированной двери — позицию справа занял капитан гвардии, — а Лафолле вошел внутрь следом за Хонор.

Елизавета Адриенна Саманта Анетта Винтон, королева Мантикоры, восседала в просторном кресле. На полу был расстелен уже знакомый визитерам плотный ворсистый ковер цвета ржавчины. Ее величество была не одна: лежавший на спинке кресла древесный кот Ариэль при появлении Нимица и Саманты поднял голову. Хонор ощутила его заинтересованность, когда он мысленно потянулся к гостям, и озабоченность, вызванную тем, что откликнулась одна лишь Саманта. Он приподнялся, приглядываясь к Нимицу, и, как почувствовала Харрингтон, его озабоченность сменилась пониманием и состраданием.

Помимо кота в помещении находились и люди, причем при виде одного из них в живом глазу Хонор вспыхнула искорка. Ее кузен Девон, ныне второй граф Харрингтон, выглядел (и был) искренне обрадованным, однако во дворце явно чувствовал себя крайне неловко. Хонор прекрасно понимала его: она помнила, каково было ей самой оказаться здесь впервые. Но она, в конце концов, была офицером флота и встречалась со своей королевой еще и до официальной аудиенции, а бедняга Девон, похоже, лишь начинал осознавать, что вдруг ни с того ни с сего сделался пэром королевства. Сейчас он, похоже, гадал, нет ли у его кузины тайного намерения потребовать титул обратно.

Хонор улыбнулась ему, насколько позволял полупарализованный рот, и перевела взгляд на второго человека, худощавого седого мужчину с усталым лицом, сильно напоминавшим физиономию, которую она рассматривала с дистанции в сорок метров на дуэльном поле под Лэндингом. Тот, другой, тоже носил фамилию Саммерваль, однако присутствующий здесь Аллен, в отличие от своего изгнанного со службы и ставшего наемным убийцей родственника по имени Денвер, имел незапятнанную репутацию, носил титул герцога Кромарти… и занимал пост премьер-министра Звездного Королевства.

— Дама Хонор!

Елизавета Третья с широкой улыбкой поднялась навстречу гостье, и Харрингтон с огромным облегчением почувствовала, что улыбка эта была теплой и искренней. Когда Елизавета протянула ей руку, она, помня о своем происхождении из йоменов, едва не растерялась, но — как истинный землевладелец — ответила твердым пожатием и спокойно выдержала взгляд темно-карих глаз королевы. Где-то на задворках сознания Хонор не переставала удивляться тому, как изменились мир и она сама за прошедшие с прошлого визита в эти покои девять стандартных лет. Вовсе не все перемены пришлись ей по сердцу, но сейчас, стоя лицом к лицу с монархом, она понимала, что отрицать их, даже наедине с собой, невозможно.

— Ваше величество, — тихо сказала она, почтительно склоняя голову.

— Благодарю за то, что вы так быстро откликнулись на наше приглашение, — сказала Елизавета, жестом указывая на кресло, стоявшее по другую сторону кофейного столика.

Хенке, удостоившаяся от царственной кузины дружелюбного кивка, заняла другое кресло; кушетка осталась в распоряжении Девона Харрингтона и герцога Кромарти.

— Я понимаю, что на Грейсоне у вас множество дел, и рада, что вы сочли возможным отложить их ради встречи со мной, — продолжила королева.

— Я была подданной вашего величества задолго до того, как стала землевладельцем Харрингтон, — ответила Хонор, снимая переноску и ставя ее перед собой.

Нимиц тут же перетек ей на колени. Саманта спрыгнула с кресла Хенке и, пробежав по ковру, присоединилась к своему супругу.

— Это я помню, — сказала Елизавета, — но помню и то, что Корона не сумела отстоять вашу карьеру и воздать должное вашим заслугам. То, как обошлись с вами после дуэли с Павлом Юнгом, просто постыдно.

При упоминании имени человека, ненавидевшего ее смертной ненавистью и причинившего ей немало горя, прежде чем в одно дождливое утро они сошлись лицом к лицу с пистолетами в руках, Хонор непроизвольно вздрогнула, но быстро покачала головой. В конце концов, все это произошло девять лет назад.

— Ваше величество, я знала, на что иду, и отдавала себе отчет в возможных последствиях. Что до вас и его светлости, — она вежливо поклонилась в сторону герцога Кромарти, — то ситуация не оставляла вам выбора. Я никогда ни в чем вас не винила. Если у меня и были претензии к кому-то, кроме самого Юнга, то лишь к лидерам оппозиции.

— С вашей стороны, миледи, это весьма великодушно, — тихо произнес Кромарти.

— Ничуть нет, всего лишь реалистично. К тому же, ваша светлость, я не могу сказать, что опала и отлет на Грейсон стали для меня концом жизни.

Она иронично улыбнулась и коснулась золотого Ключа Харрингтон, поблескивавшего на ее груди рядом со сверкающей Звездой Грейсона.

— Не стали, но вовсе не потому, что этого никто не хотел. Вы нажили немало фанатичных врагов, и я как королева хотела бы попросить вас в будущем не увеличивать их число столь стремительно.

— Ваше величество, я непременно буду иметь это в виду.

— Приятно слышать.

Подавшись вперед, Елизавета внимательно присмотрелась к гостье. Бейсингфордский медицинский центр уже проинформировал королеву о том, что хотя леди Харрингтон лишилась руки, общее состояние ее организма опасений не внушает. Тем не менее Елизавета опасалась увидеть перед собой инвалида. Хонор, однако, выглядела вполне удовлетворительно, и королева, ощутив облегчение, повернулась к кузине.

— Доброе утро, капитан Хенке. Спасибо, что доставили даму Хонор целой и невредимой.

— Счастлива угодить вашему величеству, — с нарочитой елейностью ответила Мишель, и кузины обменялись ехидными ухмылками.

Они были удивительно похожи друг на друга, хотя внешность Хенке скорее всего была ближе к изначальному, еще не подвергшемуся модификации генотипу Винтонов. Кожа Елизаветы напоминала цветом темное красное дерево и была гораздо светлее, чем у Мишель. Хонор подозревала, что внешними различиями дело не ограничивалось. Родители Роджера Винтона внесли в генотип своих потомков изменения, которые (как, впрочем, и сам факт, что каждый из Винтонов является «джини», то есть продуктом генной инженерии) никогда не предавались огласке. Хонор узнала об этом лишь потому, что в Академии делила комнату с Мишель. К тому же она сама была «джини» и, поделившись этим секретом с подругой, была вознаграждена встречной откровенностью. Так или иначе, некоторые различия не мешали родственницам иметь внешнее сходство, тем более что разница в возрасте между ними составляла всего три года.

— Полагаю, миледи, с графом Харрингтоном вы знакомы? — продолжила Елизавета.

Хонор не удержала ухмылки.

— Да, ваше величество, мы встречались… некоторое время назад. Привет, Девон.

— Здравствуй, Хонор.

Мать Девона была младшей сестрой Альфреда Харрингтона, но сам он родился на десять лет раньше Хонор. Сейчас, когда взоры всех присутствующих обратились к нему, новоиспеченный пэр чувствовал себя крайне неуютно.

— Надеюсь, ты понимаешь… я никак не ожидал… — начал он.

Она торопливо покачала головой.

— Дев, я абсолютно уверена в том, что ты вовсе не помышлял стать графом. Это у нас семейное: я ведь тоже не рвалась в графини. Но ее величество не предоставила мне выбора, да и тебе, надо думать, тоже.

— Честно говоря, даже в меньшей степени, — подтвердила Елизавета, прежде чем Девон успел ответить. — На то у меня имелось несколько причин. Стыдно признаться, но одна сводилась к стремлению сплотить сторонников активных военных действий, бессовестно воспользовавшись негодованием, охватившим общественность в связи с вашей, дама Хонор, казнью. Публичная поддержка прав вашего кузена стала неплохим способом удержать общественное внимание и еще больше подогреть страсти. Конечно, были и другие мотивы, не столь предосудительные, хотя, наверное, не менее расчетливые…

— Э-э… — Не справившись с ответом, Хонор лишь дала понять, что хотела бы услышать продолжение.

Мишель Хенке и Аллен Саммерваль обменялись усмешками. Губы Елизаветы тоже дрогнули, но она сумела подавить улыбку.

— Да, — пояснила королева. — Один из них заключался в том, что у меня имелись свои счеты с оппозицией.

Намек на улыбку исчез, и в голосе зазвучала сталь. Поговаривали, что Елизавета не прощает обид, и если уж имеет на кого-то зуб, то — пусть даже приходится ждать не один год — ее немилость отливается очень горькими слезами. В настоящий момент Хонор готова была поверить этим слухам.

— Решение исключить вас из палаты лордов после дуэли с Юнгом задело меня сразу в нескольких аспектах, — сказала королева после недолгой паузы, покачав головой, и откинулась на спинку кресла. — Во-первых, я была возмущена нанесенным вам оскорблением, поскольку прекрасно знала, что вынудило вас преследовать Юнга.

При этих словах королева переглянулась с Хенке. Хонор понятия не имела, что стояло за обменом взглядами: нахлынувшие воспоминания заставили ее внутренне сжаться от ярости и боли.

— Возможно, — продолжила Елизавета, — я предпочла бы видеть вызов на дуэль в менее демонстративной форме, однако мне нетрудно понять, что заставило вас принять именно такое решение. И хотя официальная позиция Короны состоит в том, что дуэли представляют собой традицию, без которой вполне можно обойтись, юридически вы имели полное право вызвать его, а он, повернувшись раньше времени и выстрелив вам спину, утратил право на жизнь. Тот предлог, который использовала оппозиция, чтобы исключить вас из Палаты — вы, мол, выстрелили в безоружного человека, притом что он разрядил магазин, стреляя в вас со спины, — привел меня в бешенство и как женщину, и как королеву. Главное ведь, эти лицемеры прекрасно все понимали и предприняли свой демарш с единственной целью: расквитаться с правительством герцога Кромарти и со мной за то, что мы продавили через парламент объявление войны. Откровенно говоря, этот момент имел для меня особое значение. Конечно, хотелось бы сказать, будто я пришла в ярость главным образом из-за вас, однако вы сами теперь правительница и наверняка понимаете, что позволять недоброжелателям безнаказанно оскорблять верховную власть неразумно: такую политику нельзя назвать дальновидной. Я не могла потворствовать покушению на прерогативы Короны и правительства. Мало кто понимает, что наша Конституция и по сей день представляет собой не монумент, отлитый в керамобетоне, а динамический баланс множества разнонаправленных сил. Первоначально реальные властные полномочия в колонии принадлежали именно Палате Лордов, однако Елизавета Первая сумела перетянуть канат в сторону исполнительной власти, опираясь при этом на палату общин. Всем Винтонам прекрасно известно, как сформировалась нынешняя система управления, и мы не намерены уступать наши права кому бы то ни было. Угроза со стороны хевов лишь укрепила нашу решимость поддерживать стабильность, которая ставится под угрозу всякий раз, когда авторитет Короны подвергается сомнению. Вот главная причина, по которой я просто не могла позволить себе смириться с вашим изгнанием из палаты. Но едва у меня созрел план действий, как на нас обрушилось известие о вашей казни. В этой ситуации мне не пришло в голову ничего лучшего, чем передать титул вашему наследнику, пожаловать ему соответствующие владения и при первой возможности ввести его в палату лордов. Причем сделать это так, чтобы у оппозиционных пэров не оставалось ни малейших сомнений относительно побуждений, которыми я руководствуюсь. Благо на волне всеобщего негодования, вызванного расправой над вами, никто из них не осмелился бы и пикнуть. Надеюсь, дама Хонор, — на лице Елизаветы появилась волчья улыбка, — вы не в претензии на меня за то что я руководствовалась столь низменными соображениями.

— Напротив, ваше величество. Мысль о том, что вашими стараниями кое-кто из достопочтенных членов палаты лордов получил хороший щелчок по носу, вызывает у меня самые радостные и теплые чувства.

— Я почему-то так и думала.

Две женщины в полном согласии обменялись улыбками, но спустя мгновение Елизавета глубоко вздохнула.

— Однако ваше воскрешение из мертвых существенно изменило ситуацию. Получается, что я совершила лишний маневр и сама лишила вас места в палате, передав ваш титул кузену. Конечно, с юридической точки зрения титул, можно вернуть: вы живы, а прецедентов возврата наследственных прав, включая и пэрство, в связи с ложным известием о кончине, в нашей истории немало. Но это поставило бы меня и правительство в неловкую ситуацию, ведь совсем недавно мы с герцогом Кромарти рьяно настаивали на введении в палату лорда Девона.

— Понятно… — Хонор пробежала пальцами по пушистой спинке Нимица, кивнула и уже более твердо повторила: — Понятно, ваше величество. Я имею в виду и ваши объяснения, и тот факт, что у вас имеется некий план.

— Я же говорила, Бет, у нее котелок варит, — хихикнула Хенке.

— Можно подумать, Мика, будто без тебя я этого не знала, — отозвалась Елизавета. — Другое дело, что она вдобавок чертовски упряма. Могу я спросить, дама Хонор, не пересмотрели ли вы свою позицию по отношению к медали «За Доблесть»?

Хонор продолжала смотреть на королеву, но краешком глаза заметила, как напряглась Хенке.

— Нет, ваше величество, не пересмотрела, — почтительно, но твердо произнесла леди Харрингтон.

Елизавета вздохнула.

— Я бы просила вас задуматься, — настойчиво сказала она. — В свете того, что вы совершили…

— Прошу прощения, ваше величество, — с учтивой решительностью возразила Харрингтон, — но резоны, приводимые вами и его светлостью, меня не убеждают.

— Дама Хонор, — зазвучал звучный, мягкий баритон герцога Кромарти, — не стану притворяться, будто я не руководствуюсь политическими соображениями. Во-первых, вы все равно мне не поверите, а во-вторых, я отнюдь не нахожу их постыдными. Хевы использовали вашу казнь как пропагандистское оружие против Альянса: это единственная причина, по которой Рэнсом и Бордман сочли нужным растиражировать свою фальшивку. Тот факт, что они неправильно просчитали реакцию в мирах Альянса, не отменяет самого намерения, тем более что на планетах Лиги им поначалу удалось набрать кое-какие очки. Вас ведь обвинили в массовом убийстве мирных, безоружных людей, а в подробности никто вдаваться не стал. Конечно, здесь, в Звездном Королевстве, и у наших союзников клевета обернулась против клеветников еще до вашего возвращения, но теперь эта выдумка будет иметь для них катастрофические последствия во всегалактическом масштабе. Как премьер-министр Мантикоры я обязан позаботиться о том, чтобы эта катастрофа стала как можно более обширной, и награждение вас парламентской медалью «За Доблесть» вкупе с подробным освещением вашего побега могло бы немало поспособствовать достижению этой цели.

Хонор собралась было возразить, но герцог остановил ее, подняв руку.

— Позвольте мне закончить, пожалуйста, — учтиво сказал он, и она неохотно кивнула. — Спасибо. Так вот, как я и говорил, наши политические соображения вполне оправданы и понятны, но дело не только в них. Признаете вы это или нет, но медаль заслужена вами уже не раз. Грейсонцы, кстати, — он показал на сверкающую золотую звезду, — не оставили вас без награды. Если бы не единодушное неприятие вас оппозицией, вы получили бы ее давно, после первого Ханкока… в крайнем случае, после четвертого Ельцина. А уж организовав побег почти полумиллиона пленных из самой секретной и страшной тюрьмы хевов, вы заслужили ее тем более!

— Боюсь, ваша светлость, я не могу с вами согласиться, — непреклонно возразила Хонор.

Хенке нервно заерзала в кресле, но Харрингтон полностью сосредоточилась на премьер-министре.

— Согласно статуту, данная медаль присуждается за совершение подвигов, выходящих за рамки требований служебного долга, а ко мне это ни в коем случае не относится.

Глаза Кромарти расширились от удивления, но она спокойно продолжила.

— Вести людей в бой, а в случае пленения предпринять все возможное для освобождения себя, своих подчиненных и союзников — разве это не долг каждого королевского офицера? К тому же, должна заметить, я была приговорена к смерти. Терять мне было нечего, так что мое решение совершить побег трудно назвать героическим.

— Дама Хонор! — воскликнул Кромарти, но она вновь покачала головой.

— Если кто и совершил подвиг, выходящий за рамки служебного долга, так это Горацио Харкнесс, — спокойно объявила Хонор. — В отличие от меня его казнить не собирались, но он по собственной инициативе, исключительно на свой страх и риск, прикинулся изменником, взломал компьютерную защиту флагманского корабля Корделии Рэнсом, технически обеспечил возможность нашего перелета на поверхность планеты и уничтожил крейсер «Цепеш», чтобы этот перелет прикрыть. Позволю себе заявить, что если вы, ваша светлость, как и ее величество, желаете наградить действительно достойного человека, то лучшей кандидатуры, чем Харкнесс, вам не найти.

— Но… — попытался встрять Кромарти; Хонор решительно покачала головой:

— Нет, ваша светлость. Медали я не приму.

— Хонор! — не выдержала Хенке. — Ты и словом не обмолвилась об этом по пути с Грейсона!

— Это не имело значения.

— Ни черта себе, не имело значения! Ей предлагают наивысшую награду, а она упрямится!

— Боюсь, Мика, она не просто упрямится, — проворчала Елизавета, и в голосе ее, как ни странно, прозвучало уважение. — Когда мы с Алленом впервые предложили ей принять эту награду, она отказалась в самой категоричной форме.

— В категоричной? — переспросила Хенке. — Это как понимать?

— Да так, — сухо пояснила королева, — она пригрозила уйти в отставку, если я буду настаивать.

Ощутив потрясение подруги, Хонор едва не покраснела, а вот королева спустя мгновение рассмеялась.

— Уроженцев Сфинкса считают упрямцами, да и о грейсонцах говорят то же самое. Наверное, мне следовало бы знать, что произойдет, если кому-то достанет безумия соединить то и другое «в одном флаконе».

— Ваше величество, — сказала Хонор, — я никоим образом не дерзнула бы выказать неуважение, и известие о том, что вы и герцог Кромарти считаете меня достойной столь высокой награды, мне льстит. Медаль «За Доблесть» есть высочайшая честь, но я не вправе ее принять. Это было бы… неправильно.

— Вы необыкновенная женщина, дама Хонор, — произнесла Елизавета Третья, не зная, что совсем недавно те же слова произнесла ее кузина. — А возможно, я ошибаюсь. Возможно, все дело в том, что меня окружают по большей части политики… и политиканы. Но мне представляется сомнительным, чтобы в Звездном Королевстве нашлись две женщины, способные отказаться от высказанной королевой и ее премьером просьбы принять медаль «За Доблесть». Хотя, — тут она фыркнула, — биться об заклад, наверное, не стоит. Ведь не более месяца назад я думала, что не найдется и одной!

— Ваше вели…

— Все в порядке, дама Хонор, — сказала Елизавета, махнув рукой. — Ваша взяла: не отправлять же мне вас в казначейство за медалью, взяв предварительно под стражу. Это нежелательно, с точки зрения пропаганды. Но вы, надеюсь, понимаете, что Корона не может постоянно идти на попятную? С медалью не вышло, но уж расстроить другие наши планы мы вам не позволим.

— Другие планы? — осторожно переспросила Хонор.

Елизавета ухмыльнулась, словно древесный кот на грядке с сельдереем.

— Ничего особенного, — заверила она свою гостью. — Просто, как я уже объяснила, мои пинок оппозиции по поводу вашего исключения из палаты почти лишился смысла — в связи с вашим возвращением. А поскольку титул ваш я передала другому, то мне, — тут ее глаза блеснули, — просто необходимо вмазать этим напыщенным кретинам так, чтоб они не скоро очухались.

— Не понимаю, ваше величество, — сказала Хонор, и в ее голосе прозвучала неподдельная тревога. Эмоции Елизаветы выдавали откровенную радость. По-видимому, она нашла-таки способ утереть носы оппозиции и заставить Хонор принять то, что королева считала «причитающимся ей по заслугам». — Что вы задумали?

— Как я уже говорила, ничего особенного, — сказала Елизавета, и ее ухмылка сделалась еще шире. — Вы больше не графиня Харрингтон, и по здравом рассуждении возвращать вам прежний титул неразумно. За прошедшее время я поближе познакомилась с политическим устройством Грейсона и теперь понимаю, что графский титул никак не соответствует положению землевладельца. Протектор Бенджамин, надо отдать ему должное, не заявлял протеста по поводу этой досадной неувязки, хотя мог бы, а я, как вы понимаете, заинтересована в сохранении добрых отношений со столь ценным союзником, тем более в разгар войны. Эти соображения побудили меня принять решение исправить свою ошибку.

— Исправить? — Хонор в ужасе уставилась на королеву.

— Именно так. Корона сочла возможным обратиться в палату общин, каковая сочла возможным одобрить создание нового пэрства и пожалование вам титула герцогини Харрингтон.

— Герцогини? — охнула Хонор.

— Герцогини, — подтвердила Елизавета. — В Западных Горах на Грифоне мы выкроили из Резерва Короны славное маленькое герцогство. Народу там, правда, сосем немного, резерв — он и есть резерв, но есть леса, полезные ископаемые и право разработки ресурсов. А несколько мест просто идеальны для создания горнолыжных курортов. Несколько крупных туристических фирм годами пытались пробраться туда и я не сомневаюсь в том, что они будут рады арендовать у вас несколько участков. Особенно с учетом вашей роли в спасательных операциях после лавины в горах Аттики note 4. А памятуя о вашей приверженности к плаванию под парусом, мы расширили границы герцогства, прирезав к нему участок морского побережья, очень смахивающий на Медные Стены у вас на Сфинксе. Вы наверняка сможете устроить там чудесную гавань с прогулочными катерами, гостиницами и всем прочим. Конечно, климат на Грифоне еще тот, но вы ведь понимаете, нельзя устроить все идеально. Так не бывает.

— Но… но ваше величество, я не могу… То есть у меня нет ни времени, ни опыта, чтобы…

— Довольно, ваша светлость, — оборвала ее Елизавета.

Хонор со стуком захлопнула рот.

— Так-то лучше, — кивнула королева. — Гораздо лучше. Потому что на сей раз вы были не правы. Господи, Хонор, — королева впервые обратилась к ней просто по имени, но Харрингтон была слишком взволнована, чтобы заметить это, — да у вас больше опыта, чем у подавляющего большинства наших лордов и леди. Никто из пэров Звездного Королевства — Елизавета Первая позаботилась об этом четыреста лет назад — не имеет и четверти той власти, а заодно той ответственности, какими обладает грейсонский землевладелец. Вы прекрасно управляетесь с леном уже больше десяти стандартных лет, так что герцогство будет для вас пустяком.

— Может, это и верно, но насчет нехватки времени я душой не кривила, — сказала Хонор. — На Грейсоне меня выручает Говард Клинкскейлс, но вы хотите возложить на меня дополнительную ответственность вдобавок к обязанностям землевладельца. Но ведь я еще и офицер, как же мне совместить службу на флоте с управлением двумя земельными владениями в двух разных звездных системах?

— Вот, стало быть, в чем загвоздка, — сказала Елизавета, склонив голову набок. — Наверное, мне стоит потолковать об этом с графом Белой Гавани.

— Нет! Я не имела в виду…

Хонор глубоко вздохнула. Елизавете не следовало прибегать к этому аргументу, подумала она, но не могу же я объяснять ей почему!

— Я понимаю, что вы хотели сказать, Хонор, — спокойно сказала Елизавета. — И, откровенно говоря, ваша реакция меня ничуть не удивила. Обостренное чувство долга — это одна из тех ваших черт, которые особенно мне импонируют. Да, лорды и леди несут ответственность за управление своими владениями, но всегда есть исключения. Взять хотя бы Белую Гавань: он слишком ценен для флота, чтобы мы могли позволить ему пылиться в своем унаследованном графстве. Он просто подыскал хорошего управляющего, вроде вашего Клинкскейлса, который ведет дела графства в его отсутствие. Мне кажется, ваш друг Уиллард Нефстайлер прекрасно справился бы с этим, если бы вы освободили его от обязанностей, связанных с «Небесными куполами».

Хонор моргнула, удивившись тому, как хорошо осведомлена королева об ее отношениях с Нефстайлером. Елизавета тем временем невозмутимо продолжала:

— Как бы то ни было, эта проблема вполне решаема. На руку нам и то, что вы все равно должны задержаться в Звездном Королевстве как минимум на стандартный год: курс лечения быстрее не завершить. Это даст вам возможность сделать первые шаги по организации управления герцогством… в чем, я думаю, наверняка поможет ваш опыт — ведь лен Харрингтон создавался с нуля. Не говоря уж о том, что почти полное отсутствие в герцогстве населения позволяет не торопиться. Но вы, как и граф Белой Гавани, слишком нужны флоту, чтобы мы могли позволить вам сидеть дома. Рано или поздно, — Елизавета криво усмехнулась, — и скорее рано, чем поздно, мне снова придется послать вас туда, где вы будете рисковать ради меня жизнью. Может случиться, что удача вам изменит. И коль скоро вы отказываетесь принимать государственные награды, так уж не мешайте мне, черт возьми, дать вам хоть что-то, пока у меня есть такая возможность. Вы меня поняли, леди Харрингтон?

— Да, ваше величество, — с хрипотцой в голосе ответила Хонор, почувствовав, что по данному вопросу с королевой лучше не спорить.

— Вот и прекрасно, — спокойно сказала Елизавета, после чего, откинувшись в кресле, вытянула ноги перед собой, взяла Ариэля на колени и ухмыльнулась. — Ну а теперь, ваша светлость, когда мы разобрались со всякими мелочами, я как королева требую от вас полного отчета. Я прекрасно понимаю, что вы будете лезть из кожи, избегая назойливого внимания репортеров, но они все равно доберутся до вас, а выдавая материал в эфир, как всегда все переврут. Так вот, вместо того чтобы слушать всякий вздор в программах новостей, я предпочитаю узнать все подробности побега из первоисточника. Все, до самых мельчайших.

Глава 7

— Итак, коммандер, как вам зрелище?

Коммандер Прескотт Дэвид Тремэйн обернулся на звук голоса и вздрогнул от неожиданности, увидев Красного контр-адмирала даму Элис Трумэн. Он полагал, что она пришлет за ним, когда найдет время для аудиенции, — однако эта женщина предпочла выйти к нему лично и сейчас стояла в проеме люка, отделявшего прихожую от ее личного кабинета. Золотоволосая, зеленоглазая, крепкого сложения, она выглядела точно такой, какой запомнилась ему. Тремэйн шагнул было ей навстречу, но она махнула рукой.

— Оставайтесь на месте, коммандер, не хочу лишать вас возможности полюбоваться такой дивной картиной.

С этими словами Трумэн быстрыми шагами пересекла каюту и остановилась рядом со Скотти напротив огромного смотрового иллюминатора. На борту даже таких космических станций, как «Вейланд», спроектированных по последнему слову техники, подобные иллюминаторы были большой редкостью: как правило, внешний обзор осуществлялся с помощью голографических мониторов. Однако, хотя разрешающая способность мониторов намного превосходила возможности человеческого зрения и они позволяли рассмотреть детали, недоступные невооруженному глазу, человек, в силу какого-то атавистического чувства, предпочитал знать, что видит сам предмет, а не его образ, сколь бы точным и совершенным ни было изображение. Даже многоопытные звездные капитаны, находясь на мостике, никогда не видели истинный космос, а потому радовались любой возможности вглядеться в россыпь самоцветов, разбросанных Богом по безбрежному пространству. Наличие иллюминатора в личных покоях было значимой привилегией и явным свидетельством того, что в настоящее время Трумэн находится в фаворе у высшего командования.

Правда, на ее манере держаться это никак не сказывалось. Многие офицеры ее ранга наверняка с куда большей официальностью обращались бы с молодым (ему не исполнилось еще и тридцати стандартных лет) коммандером, только что получившим повышение и прибывшим на новое место прохождения службы. Тремэйн твердо сказал себе, что факт их былой совместной службы под началом леди Харрингтон, скорее всего, не важен. Хотя они дважды оказывались в составе одной эскадры, Элис едва ли его запомнила. В первый раз, когда сама Харрингтон командовала тяжелым крейсером «Бесстрашный», коммандер Трумэн имела под началом легкий крейсер «Аполлон», а Тремэйн был самым младшим офицером на борту эсминца «Трубадур». Правда, весь личный состав той маленькой эскадры объединяло общее чувство готовности противостоять самой Вселенной, но это было давно, и, как с грустью напомнил себе Тремэйн, число ветеранов того подразделения за прошедшее время сильно поубавилось.

Второй раз их пути пересеклись четыре стандартных года назад, когда Тремэйн служил командиром шлюпочного отсека на переоборудованном во вспомогательный крейсер транспортнике «Пилигрим», а Трумэн уже была капитаном первого ранга и являлась вторым по старшинству офицером эскадры после леди Харрингтон. Они и тогда служили на разных кораблях и почти не встречались.

«Да хоть бы и встречались, — сказал себе Тремэйн, — нынче она вышла в контр-адмиралы, а стало быть, находится в паре шагов от Господа Бога. Вице-адмиралы и полные адмиралы, те и вовсе обитают в Эмпиреях. Не говоря уж о том, что за сражение с хевами в прошлом году у станции Ханкок ее возвели в рыцарское достоинство». В любом случае сейчас ему следовало не предаваться воспоминаниям, а отвечать на заданный контр-адмиралом вопрос.

— Да, мэм, зрелище потрясающее. Это… — Несмотря на решимость строго соблюдать субординацию, он, подыскивая нужное слово, непроизвольно махнул рукой. — Это замечательно!

Бесхитростная искренность его тона вызвала у Трумэн улыбку.

— Увидев «Минотавр» впервые, я ощутила примерно то же самое, — призналась дама Элис.

Восхищение Тремэйна пробудило в ней эхо собственных воспоминаний. Теперь они стали особенно драгоценными, ибо, став флаг-офицером, она уже не могла лично вести в бой военный корабль Королевского флота.

Сцепив руки за спиной, Трумэн, как и Тремэйн, всмотрелась в иллюминатор.

Отсутствие увеличения ограничивало возможность того, что человеческий глаз мог вычленить из беспредельности космоса, однако космический вакуум обеспечивал незамутненную четкость изображения, тем более то ближайший орбитальный док находился едва ли в тридцати километрах от корабля. Это вполне позволяло разглядеть парящий в центре дока гигантский двухкилометровый корпус. В пяти соседних, идентичных первому доках тоже находились корабельные корпуса, пребывавшие на разных стадиях сборки. Ближний корабль был практически завершен: к его шлюпочным портам тянулся беспрерывный поток легких транспортов, доставлявших на борт припасы, оборудование и все прочее. Те самые миллион и одну мелочь, которые превращают мертвую стальную громаду в военный корабль. Доки, следуя по своим орбитам, уменьшались в размерах, норовя уйти за кромку сине-белого диска Грифона, однако, присмотревшись, можно было разглядеть свет Мантикоры-Б, отражавшийся от другой, дальней космической верфи.

— Картинка хоть куда, а? — пробормотала Трумэн.

Тремэйн покачал головой. Не из желания возразить, а лишь изумляясь увиденному.

— Что правда, то правда, мэм! — тихо ответил он. — И это особенно здорово, когда знаешь, что все эллинги «Вейланда» уже заполнены.

— А также «Гефеста» и «Вулкана», — с улыбкой добавила Трумэн, повернувшись к нему. — А признайтесь, коммандер, вы ведь не ожидали увидеть здесь, в сердце Звездного Королевства, космические доки грейсонского образца?

— Чего не ожидал, мэм, того не ожидал.

— Я тоже… — Трумэн снова обернулась к иллюминатору. — Хотя больше всего меня удивляют не сами доки, а темпы строительства. Мы заполнили все стапели всех космических станций Королевского флота, а потом приступили к монтажу таких пространственных сборочных комплексов, как эти доки. — Она покачала головой, и энтузиазм в ее голосе сменился озабоченностью. — Да, работа кипит, но, боюсь, в ближайшие годы нам придется превзойти даже эти темпы. Судя по тому, как форсируют свои программы хевы, нам потребуется очень много кораблей… и очень скоро. И потеря в прошлом году двух новых судостроительных комплексов, Занзибарского и Ализонского, никак этому не поспособствует.

Тремэйн поднял на нее вопросительный взгляд. Он был не вполне осведомлен о случившемся в его отсутствие, хотя время отдохнуть и ознакомиться с переменами у него было. Медики Бейсингфордского центра после обследования признали состояние здоровья коммандера вполне удовлетворительным, однако ему, как и всем беглецам с Ада, предоставили реабилитационный отпуск. Другое дело, что сам Тремэйн использовал из этого отпуска всего три недели. Он обожал свою матушку и обеих сестренок, а искреннее восхищение, с каким отнесся к нему старший брат, возвысило Скотти в собственных глазах, однако ему не нравилось сидеть без дела.

Информация об успехах, достигнутых хевами после того, как Эстер МакКвин стала Военным Секретарем, все еще оставалась засекреченной, однако даже общеизвестные сведения позволяли получить приблизительное представление о положении дел. Ну а в сочетании с данными, которые беглецы с Аида извлекли из компьютеров захваченных ими кораблей Народного флота, все расчеты приводили к однозначному заключению: дела плохи. Чем глубже вникал Тремэйн в нынешнюю ситуацию, тем сильнее становилась его убежденность в том, что флот сейчас как никогда нуждается в каждом толковом человеке. И не в его привычках было отсиживаться на обочине, когда вокруг полно работы. Тремэйна всегда отличало ответственное отношение к обязанностям, а служба рядом с такими офицерами, как Хонор Харрингтон и Элис Трумэн, способствовала выработке обостренного чувства долга. Кому-то другому это качество могло бы показаться излишне усложняющим жизнь — но только не коммандеру Тремэйну.

«Во всяком случае, здесь мне лучше спится», — мысленно сказал он себе, стараясь отвлечься от навязчивых посторонних мыслей и сосредоточиться на словах контр-адмирала.

Трумэн пригляделась к нему, лукаво улыбнулась и продолжила:

— Как вы знаете, Скотти, — сказала она, порадовав коммандера тем, что знает его прозвище, — нам удалось сохранить контроль над всеми жизненно важными системами, однако следует признать, что МакКвин преподала нам хороший урок. Вообще-то, — Эстер поморщилась, — мы давно подозревали, что рано или поздно Госбезопасность перестанет расстреливать каждого, кто достаточно умен, чтобы представлять собой угрозу для режима, и поставит во главе флота не политикана, а толкового офицера. Увы, наши опасения оправдались. МакКвин не расстреляли, и об этот орешек мы начали ломать зубы. За последний стандартный год мы понесли большие потери, чем за три предшествующих, и это лишь в отношении кораблей и личного состава, не говоря об ущербе, нанесенном нашей инфраструктуре на Василиске, Занзибаре и Ализоне. На фоне этого Сифорд, — она махнула рукой, — уже воспринимается как мелочь. Конечно, хевы могут ликовать по поводу возвращения ранее отбитой у них системы, но мы пережили бы потерю спокойно… не ухитрись этот идиот Сантино погубить целую оперативную группу, не нанеся врагу ни малейшего урона.

На ее лице появилась гримаса, но Элис тут же взяла себя в руки и глубоко вздохнула.

— Оно бы и ничего, — продолжила она после недолгого молчания, — останься МакКвин нашей единственной головной болью. Увы, ей удалось сколотить команду, способную воплощать ее стратегические замыслы в жизнь. Вы, надо думать, встречались с гражданином адмиралом Турвилем?

Трумэн покосилась на Скотти, и он кивнул.

— Да, мэм, встречался. Он производит впечатление бесшабашного рубаки, но под этим скрывается тонкий и проницательный ум. Весьма толковый офицер, ничуть не хуже большинства флотоводцев Альянса.

— Лучше, Скотти! — возразила Трумэн. — Лучше. А Жискар, возможно, даст фору даже Турвилю. О Тейсмане и не говорю, мы его хорошо знаем.

Адмирал и коммандер обменялись натянутыми улыбками: сражаться с Тейсманом им довелось во время первого визита к звезде Ельцина.

— Конечно, — продолжила Элис, — я не стану утверждать, будто таких офицеров у них много, однако это не столь уж важно. МакКвин доверила этой троице проведение важнейших операций и предоставила относительную свободу действий. А если остальные и не дотягивают до лучших, то участие в каждом боевом рейде добавляет людям опыта, навыков и уверенности в себе. Они учатся, и если война затянется…

Она пожала плечами, и Тремэйн молча кивнул. Должно быть, с более озабоченным видом, чем хотел бы. Во всяком случае, Трумэн сочла нужным приободрить его улыбкой.

— Не падайте духом, коммандер. Да, они обзавелись толковыми командирами, но и у нас есть пара человек, вроде графа Белой Гавани и герцогини, — тут они вновь обменялись улыбками, и отнюдь не натянутыми, — Харрингтон, вполне способных надрать хевам задницу. Да и адмиралы Кьюзак, Вебстер и д'Орвиль, если подумать, очень неплохие флотоводцы. Хуже другое: набирает силу оппозиция — и это в то время, когда хевы, всегда превосходившие нас численно, благодаря содействию Лиги серьезно сократили и техническое отставание. При этом хевы не предпринимают попыток вторгнуться в наши ключевые системы и даже вернуть свои, захваченные нами в ходе войны. Вместо этого они изматывают нас налетами, уничтожая мелкие тактические группы кораблей или разрушая второстепенные базы. Короче говоря, бьют нас по слабым местам. А мест таких у нас, к сожалению, более чем достаточно. Главным образом из-за концепции «Цитадели».

— Цитадели? — переспросил Тремэйн, и она фыркнула.

— Вообще-то термин неофициальный, я его сама придумала, но мне он кажется подходящим. Проблема в том, что МакКвин оказалась у руля в самый удачный для нее и неудачный для нас момент. Наступление не может продолжаться вечно. Мы развивали успех несколько лет подряд, и за это время, естественно, страшно истрепали флот. В конце концов нам пришлось отправить значительную часть кораблей на ремонтные верфи, и она, воспользовавшись этим, посадила нас в лужу… — Трумэн пожала плечами. — Теперь-то ясно, что нам следовало позаботиться о ремонте и модернизации раньше: снимать корабли с фронтов в малых количествах, пусть даже за счет замедления наступательных операций. Но задним умом все крепки. МакКвин, разумеется, прекрасно просчитала ситуацию и поняла, что мы будем вынуждены оголить участки пространства, которые считаем второстепенными. А мы знали, что она это знает, но не верили, что ей удастся убедить Пьера и его мясников позволить ей нанести удар по нашим глубоким тылам. В результате она застала нас со спущенными штанами, и пинок оказался ну очень болезненным. Конечно, с ее стороны тоже не обошлось без потерь, и не малых, но даже лишись она всех кораблей, принимавших участие в этих рейдах, игра все равно стоила бы свеч. Один лишь материальный ущерб, нанесенный ударом по Василиску, компенсировал бы все, не говоря уж о внешних и внутренних политических последствиях.

Она покачала головой.

— Вы ведь были в отпуске. Наверняка вы в курсе настроений гражданского населения.

— Лучше, чем хотелось бы, — хмуро ответил Тремэйн, вспомнив весьма неприятное происшествие.

Он отправился с родными в ресторан, и отец уговорил его надеть мундир. Как полагал сам Скотти, в надежде, что кто-нибудь из посетителей узнает его сына, чье лицо после триумфального возвращения беглецов не раз показывали в новостях. Вышло, однако, так, что их соседом оказался бедняга, вложивший в Василиск все свои сбережения и лишившийся не только их, но и брата, до последнего мгновения остававшегося на рабочем месте, чтобы обеспечить эвакуацию служащих орбитального склада. Хуже того, этот бедолага явно перебрал с выпивкой, и разыгравшаяся сцена оставила у Тремэйна самые тягостные воспоминания. Началось все с невнятного бормотания, но к тому времени, когда полиция вывела пьяного из зала, он осыпал Скотти и весь флот истерическими проклятиями. Впрочем, гораздо больнее проклятий ранили струившиеся по его лицу слезы, пробудившие в Тремэйне иррациональное чувство вины. Умом он понимал, что ни в чем перед этим человеком не виноват, только вот легче от этого не становилось.

— Меня это не удивляет, — со вздохом сказала Трумэн. — Конечно, людей можно понять. Жискар пустил прахом огромные вложения, сделанные за шестьдесят стандартных лет. При этом, надо отдать ему должное, человеческие жертвы были невелики. Мы, черт побери, не имели никакой возможности помешать ему устроить настоящую бойню, но он, как офицер и джентльмен, не открывал огня до последней возможности, предоставив людям возможность эвакуироваться. Жертв оказалось немного, но материальный ущерб нанесен огромный. Белой Гавани удалось сохранить форты Василиска, не допустить врага к терминалу и восстановить контроль над системой, но не более того. А я, по правде сказать, вообще сомневаюсь в том, что Жискар планировал эту систему удержать. В его распоряжении имелась ударная оперативная группа, но никак не армада кораблей, способная обеспечить оборону важного стратегического сектора. Они ведь понимали, что ради возвращения Василиска мы обрушим на них Небо и Ад… вместе со всем флотом метрополии. Но когда данные о нанесенном ущербе стали достоянием общественности, все Звездное Королевство испытало шок, ведь до сих пор считалось, что только мы способны наносить врагу серьезные удары, а не наоборот. Не стану утверждать, будто паника охватила весь народ, однако панические настроения в обществе появились, и политические соображения впервые с начала войны стали определяющими в принятии военных решений.

— Я знаком с версией оппозиции, мэм! — Негодующий тон Тремэйна полностью соответствовал выражению его лица. — Особенно с комментариями Института Палмера и этого сукина сына… то есть я хотел сказать, необъективного аналитика Хаусмана.

— Надеюсь, вы все-таки хотели сказать то, что сказали: «сукина сына», — отозвалась Трумэн, и глаза ее блеснули. — Это достаточно точная характеристика, хотя лично я не преминула бы добавить: «Тупоголового, себялюбивого, мстительного ублюдка»!

— Раз вы так говорите, мэм, стало быть, так оно и есть. В конце концов, мне не подобает спорить с флаг-офицером.

— Разумно, коммандер. Весьма разумно. Огоньки в глазах погасли, и тон вновь сделался серьезным.

— Но раз вы знакомы с настроениями в обществе, то должны понимать, с чем пришлось столкнуться правительству. Люди напуганы, а оппозиция решила нажиться на этом страхе. Стараясь быть объективной, я все время напоминаю себе, что некоторое из противников Кромарти и впрямь верят в свои лозунги, но таких, как Высокий Хребет и Декро, заботят только политические дивиденды, которые в конечном счете сулит им концепция «Цитадели».

— А в чем ее суть, мэм?

— В переходе в глухую оборону, — угрюмо ответила Трумэн. — Понимая, что после столь же эффектного удара по следующей ключевой системе она может не устоять, правительство потребовало от Адмиралтейства перераспределить силы, обеспечив надежное прикрытие жизненно важных объектов. Поймите меня правильно, Скотти, — она раздраженно всплеснула руками, — скорее всего мы и сами, без всякого нажима, произвели бы в ближайшее время передислокацию. Это разумно, во всяком случае пока мы не разобрались в случившемся и не можем предвидеть, каким будет следующий шаг МакКвин. Но политическое руководство настояло на куда более радикальном смещении акцентов, чем рассчитывали военные, и в настоящий момент мы практически лишены наступательных возможностей.

— Но…

Скотти подавил рвавшиеся с языка возражения. Адмирал и так была с ним чрезмерно откровенна, и злоупотреблять этой откровенностью не следовало. Однако Трумэн дала ему знак продолжить, и он глубоко вздохнул.

— Я вас понял, мэм, но у меня сразу возник вопрос, касающийся Восьмого флота. Он явно представляет собой наступательное формирование. И когда мы были у Звезды Тревора, граф Белой Гавани выказывал явное стремление выступить в поход.

— Ничуть в этом не сомневаюсь, — кивнула Трумэн, — равно как и в том, что Восьмой флот является ударным соединением… с официальной точки зрения. Однако хотя я уверена, что и граф Белой Гавани, и адмирал Капарелли, и премьер-министр с радостью использовали бы этот флот по назначению, ничего подобного они не сделают.

— Не сделают? — с искренним удивлением переспросил Тремэйн, и Трумэн пожала плечами.

— Скотти, открыто мне этого не говорили, но дали понять, что собираются делать. К тому же у меня есть допуск к недоступной вам информации, так что составить общее представление о намерениях и перспективах командования я в состоянии. Подумайте вот о чем. Флот метрополии не получил материального подкрепления, форты Василиска поставлены на боевое дежурство, так и не будучи завершенными. Пикет системы усилен примерно вдвое, а на базе Грифонской эскадры сформировано оперативное соединение, но этим произведенные здесь, в Звездном Королевстве, преобразования практически исчерпываются. Почему? Да по той простой причине, что нам пришлось направить множество кораблей на усиление обороны наших союзников. Произошедшее на Занзибаре и Ализоне стало для них чудовищным потрясением, и наше правительство не могло успокоить их иным способом, кроме как послав к ним корабли стены. Что и было сделано. Однако мы должны быть готовы отразить любую угрозу самому Звездному Королевству, и именно это является подлинной задачей Восьмого флота. Белая Гавань наглядно продемонстрировал стратегические возможности использования туннельных переходов, стремительно перебросив свои силы от звезды Тревора и ударив по хевам у Василиска. Таким образом, наше командование намеревается сделать из Восьмого флота пугало, якобы угрожающее Барнетту, тогда как на деле он останется стратегическим резервом Звездного Королевства.

Тремэйн хмыкнул, почесал бровь и медленно закивал.

— Понимаю, мэм. И понимаю, почему мы не можем открыто объявить народу, что беспокоиться не о чем, ибо Восьмой флот надежно прикрывает внутренние системы. Ведь тем самым мы успокоим и хевов, сообщив, что никакое нападение им не грозит. Верно?

— Верно. Конечно, МакКвин достаточно умна, чтобы понять истинное положение дел, но она обязана учитывать возможность того, что ошибается и угроза все-таки существует. Но меня беспокоит не только то, что мы позволяем противнику самому выбирать время и место нанесения удара, но и то, что руководство оппозиции на секретных совещаниях информируют обо всех военных решениях.

Видя в глазах Тремэйна немой вопрос, Трумэн пожала плечами.

— В военное время правительство всегда держит лидеров оппозиции в курсе событий. Иначе нельзя: в теории кабинет Кромарти может пасть в любой момент, и формирование нового кабинета станет задачей оппозиционных партий. Бывает, я по ночам молюсь, чтобы такого не случилось, однако если все-таки случится, время, потраченное на вхождение министров в курс дела, может обернуться гибельными последствиями.

— Это я понимаю, мэм. Мысль о том, что правительству приходится посвящать в свои планы своих противников, меня не радует, но почему приходится так поступать, я знаю. Но не совсем понял, почему вы так беспокоитесь?

— Потому что если их лидеры и должны быть осведомлены обо всех решениях политического и военного руководства, то эти решения никак не подлежат огласке. С этим вроде бы все согласны, и оппозиция тоже. Но… вам случалось когда-нибудь смотреть передачи оппозиционных каналов? Или читать их прессу?

— Нет, как-то… Наверное, следовало бы, но…

Он виновато пожал плечами, и Трумэн фыркнула

— Вообще-то я вас понимаю, сама век бы всего этого не видела и не слышала. Но, проглядев быстренько их сюжеты, вы поймете, что они умело нагнетают в обществе тревогу. Не напрямую, а исподволь, намеками, но дают понять, что «наступательные» амбиции нынешней власти ставят под угрозу безопасность внутренних миров. Делается это, разумеется, из сугубо политических соображений, с целью подрыва авторитета правительства Кромарти, которое не может ответить на нападки оппонентов, не раскрыв хевам истинных планов относительно Восьмого флота.

— Но ведь они должны понимать, что тем самым подрывают доверие и к самой войне!

— Некоторые, несомненно, понимают, но лидерам оппозиции, похоже, нет до этого дела. Они настолько поглощены политической борьбой, что война для них отступила на второй план. К тому же они не несут ответственности за происходящее на фронтах: она лежит на герцоге Кромарти и его министрах.

— Это… возмутительно! — вырвалось у Тремэйна.

— Наверное, да, — задумчиво подтвердила Трумэн. — С другой стороны, по-человечески понятно. Поймите меня правильно, Скотти, я не хочу сказать, будто все оппозиционеры — слуги зла, или что они сознательно стремятся проиграть войну. Конечно, Высокого Хребта, лорда Яначека и графиню Нового Киева можно, не покривив душой, причислить к «силам зла»… могу еще вспомнить Шеридана Уоллеса. Это прожженные политиканы, манипуляторы, которым плевать на все, кроме собственных интересов. Но большинство оппозиционеров — обычные люди, мало сведущие в военных вопросах, однако уверенные, будто разберутся в чем угодно, в крайнем случае прибегнув к помощи советников. А их военных советников я никак не назвала бы лучшими из имеющихся в наличии специалистов… Уверена, эти советники придерживаются такого же мнения обо мне, но это никоим образом не делает их носителями зла. Равно как и тех, кто полагается на их советы. Таким образом, если графиня Нового Киева искренне считает, что политика Кромарти, направленная на военное разрешение всех наших противоречий с Народной Республикой, гибельна для государства, она имеет моральное право предпринимать какие-то действия в спасение. Ей кажется, будто она интригует во имя благой цели. Мне, правда, всегда казалось, что цель не может оправдывать средства, но многие люди придерживаются иного мнения. Впрочем, — Трумэн тряхнула золотистыми волосами, и тон ее изменился, — мы с вами офицеры, а дело флота — воевать. Поэтому, что бы ни творилось в высоких кабинетах, нам лучше посмотреть вон туда.

Она указала подбородком в направлении космических доков, и Тремэйн кивнул. Если адмиралу угодно сменить тему, простому смертному остается с этим лишь согласиться. Незамедлительно.

— Мы надеемся, — продолжила Трумэн, — что вне зависимости от того, удастся ли Восьмому флоту приковать к себе внимание МакКвин, она ограничится налетами на периферийные системы в течение срока, достаточного, чтобы мы успели подготовиться к наступательным действиям. Нам удалось интенсифицировать работы по ремонту, модернизации и строительству новых кораблей. О многих наших нововведениях хевы не догадываются… во всяком случае, мы на это надеемся. Уже сейчас наши пикеты в важнейших системах гораздо сильнее, чем были пять, даже четыре месяца назад. Ну а на Грейсоне корабли вообще строят безумными темпами. Между нами говоря, мы уже поставили класс «Харринг…», то есть класс «Медуза» в серию, что для хевов, хочется верить, тоже станет неприятным сюрпризом. Кроме того, Адмиралтейство планирует закрыть здесь, на Мантикоре, охраняющие центральный узел форты и направить высвободившийся персонал в распоряжение флота. Таким образом, при вводе в строй корабли будут укомплектовываться личным составом. Хотя, конечно, этому личному составу необходимо еще пройти переподготовку. Работа ведется очень быстро, но как раз это меня несколько тревожит. Люди вроде бы есть, но реального флотского опыта у многих недостает. Вот почему я очень обрадовалась, узнав, что вы прибыли на борт и готовы приступить к службе.

Тремэйн приосанился. Получалось, что контр-адмирал проявила к его скромной персоне личный интерес — лестное, хотя и косвенное признание его заслуг и профессиональной компетентности.

— Я так понимаю, вам рассказали о новых носителях? — спросила она.

— Да, мэм, хотя и очень кратко. Сказали, что подробности я узнаю, прибыв на новое место службы. Но того, что мне сказали, оказалось более чем достаточно, чтобы заставить меня спешить.

— На такой эффект я и надеялась, — с улыбкой призналась Трумэн. — Леди Харрингтон расхваливала вас как прекрасного специалиста по шлюпочному отсеку и лихого пилота малых судов еще в то время, когда я командовала «Парнасом», а вы служили вместе с Жаклин Армон.

Глаза ее потемнели, а Тремэйн стиснул зубы. Жаклин Армон он помнил коммандером, относился к ней с огромной симпатией, и известие о том, что она погибла при обороне Ханкока, стало для него страшным ударом.

— В любом случае, — продолжила Трумэн деловитым и обыденным тоном, — я и раньше знала, что вы знакомы с первым поколением новых ЛАКов, а когда составила список офицеров, имеющих такого рода опыт, оказалось, что ваше место в числе первых. Хотя вы повышены в звании совсем недавно и для той должности, которую я хочу вам предложить, молоды, я думаю, вы справитесь. Особенно с учетом того командного опыта, которого вам пришлось поднабраться в системе Цербера под руководством леди Харрингтон.

— Благодарю вас, мэм… надеюсь оправдать доверие, — промямлил Тремэйн, и Трумэн улыбнулась.

— Хочется верить, коммандер, что эта надежда не покинет вас в ближайшие пару месяцев, — сказала она, переводя взгляд на гигантский корпус в ближайшем космическом доке. — Специалисты верфи утверждают, что на будущей неделе этот корабль будет готов к приемо-сдаточным испытаниям. А когда они начнутся, вы будете на его борту.

— Правда?

— Можете не сомневаться, Скотти. И уж будьте уверены, как только корабль вступит в строй, я лично начну гонять и вас и весь экипаж, пока вы не свалитесь с ног. А когда свалитесь, возьму за шкирку, встряхну и примусь гонять заново. Потому что когда долгожданное наступление все же начнется, нам с вами за наши грехи предстоит оказаться на его острие.

— Мэм, вы хотите сказать…

— Скотти, я прекрасно понимаю, о чем вы хотите спросить, — заверила его Трумэн. — На сей счет можете не беспокоиться. Вы сообразительный молодой человек и, насколько мне известно, куда более трудолюбивы, дисциплинированны и ответственны, чем может показаться. По существу, коммандер, — она лениво улыбнулась, — вы несколько напоминаете Лестера Турвиля. «Производит впечатление бесшабашного рубаки, но под этим скрывается тонкий и проницательный ум». А?

Тремэйн не нашелся что ответить, и она негромко рассмеялась

— Надеюсь, Скотти, вы именно такой, поскольку как раз эти качества мне и требуются. Служба на легких атакующих кораблях особенная, там нужны ребята, которых Джеки называла «сорвиголовами». Таких вы и будете готовить для меня из зеленых новобранцев… в качестве командира крыла ЛАК корабля ее величества «Гидра».

Глава 8

— Сэр Томас, прибыла герцогиня Харрингтон, — объявил адмиралтейский йомен и, открыв старомодную дверь, придержал ее за ручку.

Хонор, нацепив на лицо выражение, которое, как ей хотелось верить, скрывало внутренний трепет, вошла в комнату, и мужчина, сидевший за письменным столом размером с посадочную площадку, поднялся ей навстречу.

— Ваша светлость, — поздоровался он, протягивая руку.

Пересекая обшитый деревянными панелями кабинет, чтобы обменяться с ним рукопожатием, Хонор подавила легкую улыбку. Протокол их встречи мог вызвать некоторые затруднения, и она невольно задумалась, консультировался ли адмирал Капарелли со своими экспертами или же решил действовать как бог на душу положит.

Во всех отношениях (кроме одного, ну, может быть, двух) она имела теперь более высокий ранг, нежели ее собеседник. Разумеется, для Ельцина, где Хонор носила титул землевладельца Харрингтон, так считалось уже давно, но теперь она стала герцогиней и в Звездном Королевстве. Ее зрячий глаз блеснул злорадством, стоило ей вспомнить некоторые физиономии благородных лордов и леди, узнавших, что женщина, изгнанная ими из палаты, вернулась в качестве герцогини, то есть превзойдя по рангу девяносто с лишним процентов остальных пэров. Несмотря на некоторые сомнения в целесообразности учреждения королевой нового титула, она не могла не признаться себе, что выражение лиц Стефана Юнга, двенадцатого графа Северной Пустоши, или Мишеля Жанвье, девятого барона Высокого Хребта, останутся для нее приятными воспоминаниями даже тогда, когда (если) она, достигнув преклонных лет, впадет в детство.

Другим незабываемым воспоминанием будут приветствия от лидеров оппозиции, выслушанные ею с серьезным выражением лица, в то время как неловко свернувшийся у нее на коленях Нимиц транслировал ей истинные эмоции, крывшиеся за прочувствованными речами. Правда, понимание того, как ненавидят ее эти люди, радости не добавляло, а выспренние слов о «мужестве», «героизме» и всем таком прочем вызывали легкую тошноту… ну да ладно. Уж им-то с Нимицем было доподлинно известно, какие чувства испытывает вся эта компания: даже удивительно, как это Высокий Хребет не забился в истерике. Графиня Нового Киева проявила себя ненамного лучше, хотя ее прячущаяся за стиснутыми зубами ярость имела, по крайней мере, рациональное объяснение. Возвращение Хонор стало ударом по ее политическим планам и амбициям — и именно это, а не личная неприязнь к новоявленной герцогине, стало причиной гнева.

«И, черт возьми, — напомнила себе Хонор, — есть люди, которые искренне рады моему успеху! И их больше, чем злопыхателей!»

Так или иначе, герцогиней Харрингтон она являлась всего три недели, с новым положением освоиться еще не успела, а оно порождало определенные затруднения как для нее самой, так и для некоторых коллег. К числу которых относился и сэр Томас Капарелли, занимавший пост Первого космос-лорда с самого начала войны, когда Хонор была всего-навсего одним из капитанов первого ранга. Даже потом, после присвоения ей звания коммодора и назначения командиром эскадры (к тому же еще не сформированной), дистанция между ними оставалась колоссальной. Ее стремительное возвышение могло ему не понравиться, и она почувствовала облегчение, не ощутив отрицательных эмоций.

Он искренне радовался тому, что ей удалось спастись, и рукопожатие его было твердым. Иные ревнители этикета сморщили бы свои аристократические носы по поводу того, что он протянул ей руку, а не прищелкнул каблуками с любезным кивком. Но чего им было ждать от Томаса Капарелли, человека далеко не знатного и получившего рыцарское звание не по наследству, а за долгую и беспорочную службу.

Хонор к числу снобов не принадлежала и к мнению такого рода людей относилась с полнейшим безразличием — в отличие от мнения Капарелли. И он все-таки имел перед ней определенные преимущества, несмотря на все ее титулы и звания.

Во-первых, и он и она были кавалерами Ордена короля Роджера, и как рыцарь Великого Креста Томас превосходил Хонор, получившую рыцарское отличие за Первый Ханкок. И, что гораздо важнее, особенно в данном ведомстве и при данных обстоятельствах, все до единого офицеры на действительной службе, носившие мундир Королевского флота, находились в его прямом подчинении. Включая коммодора Хонор Харрингтон.

— Рад вас видеть, — сказал космос-лорд, окинув собеседницу оценивающим взглядом. — Как я понимаю, Бейсингфорд признал вас ограниченно годной к несению службы.

— Доктора кряхтели и упирались, как могли, — ответила Хонор с легкой улыбкой. — Дай им волю, они продолжали бы свои осмотры и процедуры до бесконечности. Правда, их можно понять: моя неспособность к регенерации значительно усложняет их задачу. А мое нежелание валяться в больнице, пока они не вживят мне новые искусственные нервы и не создадут протез, просто убивает. Равно как и намерение завершить восстановительный курс не в клинике флота.

— Меня это не удивляет, — хмыкнул Капарелли.

Хонор с удовлетворением отметила, что в отличие от многих этот человек не считал неловким вести разговор о ее ранениях. Правда, ему самому еще капитаном КФМ довелось вкусить все прелести пребывания в руках эскулапов. С той лишь разницей, что он мог пользоваться преимуществами регенерации.

— Конечно, — рассуждал вслух Первый космос-лорд, ведя гостью к удобному креслу, — Бейсингфордский медицинский центр является, пожалуй, лучшим госпиталем Звездного Королевства. Во всяком случае, флот прилагает к этому все усилия. Бейсингфорд, несомненно, самое крупное медицинское учреждение, однако в его статусе есть и плюсы и минусы. Разумеется, Медицинскому департаменту не хочется признавать, что ни один госпиталь не может первенствовать абсолютно во всех областях. Подозреваю также, что они чувствуют себя задетыми из-за того, что ваш отец предпочел службе у них гражданскую практику. Однако досада поутихнет, и все поймут, что вы были бы сумасшедшей, если бы отказались воспользоваться его знаниями и опытом.

В его словах прозвучал странный эмоциональный подтекст. Хонор, усевшись в кресло с Нимицем на коленях и дождавшись, когда Капарелли устроится в кресле напротив, сказала:

— Прошу прощения, сэр Томас, но впечатление такое, будто вы говорите о чем-то личном.

— Так оно и есть, — с улыбкой ответил Первый космос-лорд. — Дело в том, что после того как в Силезии со мной приключилась маленькая неприятность, я, к счастью, угодил прямо в лапы главному нейрохирургу Бейсингфорда, которым в ту пору был ваш отец. Он собрал меня по кусочкам и я не думаю, что с тех пор наш чудо-доктор стал оперировать хуже. Скорее наоборот. Так что, ваша светлость, поступайте по-своему и не позволяйте врачам из Бейсингфорда сбить вас с пути. Спору нет, они хорошие специалисты, но если приходится выбирать между хорошим и наилучшим, то выбор в пользу наилучшего кажется естественным. Это непреложная истина, равно как и тот факт, что в этой области вашему отцу нет равных. Когда-то я сказал ему это лично, и, уверен, он слышал те же слова от многих спасенных им пациентов.

Он откинулся в кресле и на несколько мгновений задумался о чем-то постороннем. Но тут же встряхнулся.

— Однако, ваша светлость, я осмелился пригласить вас к себе не для того, чтобы говорить о ваших планах по восстановлению здоровья. Эту тему я затронул только потому, что она связана с признанием вас ограниченно годной к несению службы. Чего я действительно хотел, так это предложить вам работу. По правде, так даже две.

— Две работы, сэр?

— Две. И плюс еще один вопрос, который мне хотелось бы затронуть в нашей беседе попозже. Прежде мне хотелось бы сказать вам, что мы намерены извлечь максимальную пользу из вашего вынужденного пребывания в Звездном Королевстве.

Он откинулся назад, положил ногу на ногу, и Хонор уловила напряженную работу мысли. Чему несколько удивилась, поскольку мыслителем Капарелли уж точно не был. Нет, тупицей его, разумеется, никто не считал, однако за ним твердо закрепилась репутация прямолинейного человека, сторонника простых и незамысловатых решений. Его мышление как нельзя лучше соответствовало облику и телосложению: походивший на борца или боксера, Капарелли частенько предпочитал не маневрировать, а идти напролом. Кое-кто поговаривал, что для человека, занимающего столь высокое положение, он… скажем так, несколько простоват.

Сейчас, оценивая его эмоции, Харрингтон чувствовала, что злопыхатели ошибались. Возможно, конечно, что, став Первым космос-лордом и ощутив груз ответственности за проведение боевых операций не только Звездного Королевства, но и всего Мантикорского Альянса, он несколько изменился, но человек этот вовсе не был слоном в посудной лавке — как его частенько воображали и изображали. Наверное, по части тонкости и гибкости мышления сэру Томасу было далеко до людей вроде Хэмиша Александера, однако за его темными глазами угадывались пугающая дисциплина, твердость и неколебимая решительность, делавшие его идеальным для занимаемой им должности.

— Так вот, ваша светлость, — сказал он, помолчав, — прежде всего мы хотели бы использовать вас на острове Саганами. Я понимаю, это не самое удобное место, с точки зрения доступа к клинике вашего отца на Сфинксе, но остров всего в нескольких часах пути отсюда, и мы, разумеется, предоставим в ваше распоряжение соответствующий транспорт. И скоординируем ваше расписание с графиком лечения.

Он остановился, взглянул на нее вопросительно, и она, поглаживая Нимица, пожала плечами.

— Уверена, сэр Томас, с этим проблем не возникнет. Мой отец, хоть и ушел в отставку, прослужил офицером флота двадцать лет и прекрасно понимает, что даже «ограниченная» годность может осложнить курс лечения. Он уже сказал мне, что сделает все возможное, чтобы устранить нестыковки в расписаниях. Кроме того, отец договорился со своим другом, доктором Генрихом: по возможности я буду проходить необходимые процедуры, используя аппаратуру доктора Генриха здесь, на Мантикоре. А не мотаться без конца на Сфинкс и обратно.

— С точки зрения интересов службы это было бы превосходно, — с удовольствием кивнул Капарелли. — Однако важнее всего — ваше здоровье и скорейшее выздоровление. Если окажется, что вам необходимо отправиться на Сфинкс в стационар до полного и безусловного возвращения в строй, вы, надеюсь, нам это сообщите. Полагаю, данный приоритет для вас очевиден.

— Разумеется, сэр, — ответила Хонор.

Капарелли, к немалому ее удивлению, хмыкнул.

— Вам легко, ваша светлость, а я беседовал с несколькими вашими бывшими командирами: с Марком Сарновым, с графом Белой Гавани, даже с Йенси Парксом. Так вот, все они предупреждали меня: для того, чтобы заставить вас заняться здоровьем в ущерб тому, что вы считаете своим долгом, необходимо приставить к вам санитаров со смирительной рубашкой.

— Это некоторое преувеличение, сэр, — откликнулась Хонор, почувствовав, что правая щека слегка краснеет. — Мои родители — врачи. Что бы обо мне ни болтали, я не настолько глупа, чтобы пренебречь медицинскими предписаниями.

— Капитан Монтойя — тоже, кстати, врач — говорил мне нечто иное, — сказал Капарелли с выражением, столь близким к ухмылке, что ее щека раскраснелась еще сильнее. — Но не в этом суть. Главное, вы пообещали, что если по медицинским показаниям вам потребуется дополнительное свободное время, вы поставите меня в известность.

— Да, сэр, — несколько натянуто сказала она.

— Прекрасно. В таком случае позвольте объяснить вам, что мы с адмиралом Кортесом имеем в виду.

При упоминании этого имени бровь Хонор невольно дернулась. Сэр Люсьен Кортес, Пятый космос-лорд, возглавлял бюро кадров. Во многих отношениях его работа была самой сложной на флоте, ибо кадровые потребности, особенно в военное время, резко увеличивались, а людские ресурсы оставались ограниченными. В умении изыскивать нужных людей и расставлять их по нужным местам Кортесу не было равных. Академия на острове Саганами находилась в ведении бюро кадров, а стало быть, в прямом подчинении Кортеса, однако Хонор удивилась, что он лично занялся трудоустройством простого коммодора. Впрочем, удивление ее быстро прошло. Хотелось ей того или нет, но «простым коммодором» она уже не была.

— Как вы знаете, — продолжил Капарелли, — с начала войны мы неуклонно наращиваем число обучающихся на Саганами курсантов, однако я не думаю, что не побывав там, можно в полной мере осознать, какие перемены произошли в Академии. Начну с того, что почти половину обучающихся составляют представители союзных флотов, причем тридцать процентов — грейсонцы. С тех пор как Протектор Бенджамин вступил в Альянс, мы подготовили для Грейсона более девяти тысяч офицеров.

— Я знала, сэр, что Академия наращивает выпуск, но действительных масштабов не могла себе и представить.

— Об этом мало кто знает. — Капарелли пожал плечами. — Последний выпуск насчитывал восемь с половиной тысяч человек, из них тысяча сто грейсонцев. Кроме того, мы интенсифицировали учебный процесс. Обучение длится три года… и нынешний набор составит одиннадцать тысяч человек.

Хонор изумилась. На ее выпускном курсе числились двести сорок один человек… правда, это и было тридцать пять лет назад. С тех пор Академия расширялась, а в последнее десятилетие расширение прибрело взрывной характер. Однако масштабы просто поражали!

— Я представить себе не могла, что мы выпускаем столько энсинов, — сказала она.

— Я, ваша светлость, был бы рад увеличить эту цифру вдвое, — без обиняков заявил Первый космос-лорд. — Однако одним из основных преимуществ, позволивших нам перенести войну в пространство хевов, несмотря на их численное превосходство, стало различие в качестве подготовки командных кадров. Отказываться от данного преимущества мы не намерены и, стало быть, не можем позволить себе большее сокращение сроков обучения. Конечно, идет призыв резервистов одновременно с интенсивной подготовкой на краткосрочных курсах офицеров, выслужившихся из нижних чинов, но это особый процесс. Большинству резервистов требуется три или четыре месяца, чтобы обновить знания, но у них уже имеются базовые навыки. Бывшие старшины же имеют за спиной в среднем пять лет службы.

Хонор кивнула. При всех своих аристократических традициях Королевский флот всегда гордился офицерами, вышедшими из младшего командного состава благодаря программам переподготовки и составлявшими заметную долю от числа кадровых командиров. Срок обучения на ускоренных курсах был вдвое меньше, чем в Академии, поскольку курсанты, уже состоявшиеся профессионалы, не нуждались в усвоении базовых понятий и навыков военной службы.

— Но костяк нашего офицерского корпуса, — продолжил Капарелли, — по-прежнему составляют выпускники Саганами, и мы твердо настроены не снижать критерии качества. Кроме того, у нас имеются веские причины готовить в Академии как можно больше офицеров для союзных флотов. Помимо всего прочего, мы гарантируем, таким образом, что при обсуждении военных вопросов под одними и теми же терминами будут подразумеваться одни и те же понятия. Изучение нашей доктрины позволяет избежать взаимного непонимания и снять множество разногласий. К сожалению, стремление совместить высокое качество обучения с большим количеством обучающихся неизбежно привело нас к острой нехватке преподавательского состава, особенно по курсу тактики. В Звездном Королевстве готовится достаточно квалифицированных специалистов по техническим дисциплинам — гиперфизике, астрогации, гравитехнике и молекулярным схемам, — но тактике учат только в одном месте.

— Мне это понятно, сэр, — согласилась Хонор.

— В таком случае вы наверняка догадываетесь, в какой области нам хотелось бы найти применение вашим талантам. Рискуя смутить вас, ваша светлость, осмелюсь утверждать, что вы на деле проявили себя как один из виднейших тактиков нашего времени.

Хонор заставила себя спокойно выдержать его взгляд, и он невозмутимо закончил:

— Кроме того, Люсьен отмечает ваш особый талант в области шлифовки молодых офицеров. По моей просьбе он познакомился поближе с некоторыми офицерами, служившими у вас, и был поражен превосходными профессиональными и человеческими качествами, которые вам удалось им привить. Особое впечатление произвели на него капитан Кардонес и коммандер Тремэйн.

— Раф и Скотти — то есть, я хотела сказать, капитан Кардонес и коммандер Тремэйн начали служить у меня младшими офицерами и не имели возможности проявить себя как-то иначе, нежели под моим началом. Поэтому было бы несправедливо приписывать несомненные достоинства этих офицеров исключительно моему влиянию.

— Я лишь отметил, что эти двое произвели особо благоприятное впечатление, однако высокая оценка распространяется и на многих других ваших подопечных. Люсьен, знаете ли, провел особое исследование и установил прямую связь между временем, проведенным офицером под вашим командованием, и его последующими успехами.

Леди Харрингтон открыла было рот, но адмирал прервал ее жестом.

— Я уже сказал, ваша светлость, что рискую смутить вас, так что не будем попусту спорить. Скажу прямо: мы с Люсьеном убеждены, что для факультета тактики Саганами вы будете исключительно полезны. Вам ясно?

Ей оставалось только кивнуть в знак согласия, и он в ответ улыбнулся с явным сочувствием.

— Собственно говоря, одна из причин, по которым мы так заинтересованы в сотрудничестве с вами, заключается как раз в курсантах с Грейсона. Для грейсонцев переход от сугубо… хм… традиционного общества к стилю жизни Звездного Королевства оказывается тяжким, и, хотя большинство благодаря дисциплине и целеустремленности преодолевает эти трудности, все же имели место несколько инцидентов. Два или три из них едва не обернулись серьезными неприятностями. Разумеется, чтобы снизить остроту проблемы, мы стараемся привлекать к работе грейсонских же инструкторов, однако нехватка квалифицированных кадров ощущается на Грейсоне еще сильнее, чем здесь. Все знающие и умелые люди позарез нужны действующему Грейсонскому космофлоту. Ваша военная репутация безупречна, а авторитет высок как на Грейсоне, так и на Мантикоре, следовательно, вы будете более чем полезны.

Возражений по существу у Харрингтон не нашлось, и она снова кивнула.

— Хорошо. Итак, мы поручаем вам «введение в тактику». Этот лекционный курс отнимает немало времени, но мы прикомандируем к вам четырех ассистентов, что позволит свести вашу личную нагрузку к разумному минимуму. Это важно еще и потому, что у нас есть и другие связанные с вами планы.

— Вот как?

Хонор подозрительно посмотрела на собеседника. За невозмутимым видом явно что-то скрывалось, но что именно, ей не удавалось разгадать даже с помощью Нимица.

— Да. Вы наверняка встречались с Элис Трумэн. Наверное, слышали и о ее действиях при Ханкоке?

— Слышала, — подтвердила Хонор.

— Должен сказать, она была в числе первых в списке на повышение, и события при Ханкоке лишь ускорили и без того неизбежное продвижение. Теперь она Красный контр-адмирал. И вдобавок дама Ордена короля Роджера. Я был весьма польщен тем, что ее величество удостоила чести посвятить эту особу в рыцари именно меня.

— Она молодец! — вырвалось у Хонор.

— Абсолютно с вами согласен: все полученные отличия и награды были ею заслужены. Однако новое звание и титул не снимают с нее ответственности за подготовку кадров для ЛАКов. С первым крылом, крылом «Минотавра», она и капитан Армон сотворили настоящее чудо, что и сумели продемонстрировать в бою. Но гибель капитана Армон явилась трагедией во многих отношениях… включая и то, что она уже не сможет поделиться своим опытом с новыми поколениями офицеров. Между тем именно события при Ханкоке побудили нас существенно модифицировать модель «Шрайк». Учитывая, что сама доктрина использования ЛАКов частично основана на опыте ваших действий в Силезии и инструкции для первых «Шрайков» писали именно вы, мы просили бы вас оказать даме Элис всю возможную помощь — прежде всего развивая ее собственные идеи. Ей предстоит почти безвылазно находиться на «Вейланде», там, где идет сборка носителей, однако она, безусловно, будет посещать Мантикору… не говоря уж о том, что вы могли бы обмениваться соображениями по переписке.

— Не уверена, что от моих советов будет польза, но чем смогу — помогу, — заверила Харрингтон.

— Хорошо. Тем более что у вас появятся небывало широкие возможности для оценки новых идей.

Сказанное звучало странно и плохо сочеталось с неожиданным всплеском эмоций собеседника. Это побудило Хонор резко вскинуть голову.

— У меня?

Он кивнул.

— Позвольте полюбопытствовать, сэр, почему?

— Разумеется, ваша светлость. Благодаря доступу к тренажерам ВТК.

— Доступу?

Хонор нахмурилась. Высшие тактические курсы — или, как назвали это подразделение его выпускники, «дробилка» — представляли собой финальное испытание для всякого флотского офицера, надеявшегося получить звание выше лейтенант-коммандера. Во всяком случае получить его в качестве линейного офицера. Лишь немногим офицерам — к их числу относилась и Хонор — доверяли командование эсминцем до окончания ВТК, и никто из проваливших это испытание не мог рассчитывать на получение своего корабля. Разумеется, работа для провалившихся находилась, и иные, особенно с началом войны, даже делали неплохую карьеру — но исключительно во вспомогательных службах. О белом берете капитана гиперпространственного корабля им уже и мечтать не приходилось. Да и допущенных, как Хонор, на мостик эсминца до прохождения испытания становилось все меньше: за последние десять-двенадцать лет таких почти не встречалось. Выпускной экзамен ВТК служил доказательством того, что офицер способен принять на себя командование звездным кораблем и Адмиралтейство может наделить его правом действовать в качестве личного представителя ее величества в обстоятельствах, когда на получение инструкций от ближайшего начальника могло потребоваться несколько месяцев. «Дробилка» представляла собой самый сложный, самый изощренный тест, какой Королевскому флоту удалось выработать за четыре столетия непрерывных экспериментов и усовершенствований. Высшие тактические курсы находились на острове Саганами, однако был совершенно самостоятельным подразделением с собственным начальником. Проведенные там шесть месяцев Хонор всегда вспоминала как очень трудное, но и очень интересное время. Испытания всегда ей нравились, а то, что начальником ВТК в ту пору был ее любимый наставник Рауль Курвуазье, лишь добавляло воодушевления.

Тем не менее Харрингтон не понимала пока, к чему клонит Капарелли. Ранее любой инструктор по тактике мог запросить время на одном из периферийных тренажеров, находившихся в Зале Эллен д'Орвилль, но теперь доступ к самой мощной и сложной аппаратуре КФМ, учитывая, что флот штамповал офицеров (в том числе, надо думать, и кандидатов на капитанские вакансии) с поистине чудовищной скоростью, наверняка был резко ограничен.

— Разумеется, доступ у вас будет, — заявил Первый космос-лорд с почти мальчишеской ухмылкой. — Было бы весьма странно, если бы персонал Курсов отказал в доступе собственному начальнику.

— Кому? — Хонор опешила, и Капарелли заговорил серьезно.

— Как уже было сказано, вы, ваша светлость, являетесь одним из лучших тактиков современности и, если бы не крайняя нужда в ваших способностях на действующем флоте и, конечно, не политические последствия вашей дуэли с Полом Юнгом, мы вытребовали бы вас на Остров давным-давно. Я был бы только рад, откажись вы от привычки постоянно рисковать жизнью, но раз уж это утопия, то во всяком случае ваше вынужденное пребывание в Звездном Королевстве я постараюсь использовать с максимальной отдачей.

— Но у меня просто не хватит на все это времени! — возразила Хонор. — Невозможно должным образом руководить ВТК и одновременно читать лекции в Академии.

— До войны такое и вправду было бы невозможно, но мы внесли некоторые изменения в штатное расписание. Штат расширен, помимо обычного помощника у вас будет несколько толковых заместителей. Разумеется, если вы найдете время для непосредственного участия в процессе, нас это только обрадует, но первостепенная ваша задача состоит в изучении нынешней программы и внесении предложений по ее улучшению, основанных на вашем опыте. Мы, исходя главным образом из желания пропустить через эту должность побольше боевых командиров, уменьшили стандартный срок пребывания во главе ВТК до двух лет, однако понятно, что ваше лечение так долго не продлится. Обещаю, как только медики позволят вам вернуться в строй, мы подберем вам замену. Поймите, у вас имеется бесценный боевой опыт, и мы не можем позволить ему ускользнуть от нас. Вы просто обязаны поделиться им с будущими командирами звездных кораблей ее величества.

— Я… — начала было Хонор, но осеклась, поскольку возражений у нее не нашлось.

Возможно, с тем, что она лучший кандидат для этой работы, и можно спорить, но в важности самой работы сомнений нет.

— Возможно, вы правы, сэр, — сказала она, решив испробовать другой подход. — Однако, насколько мне помнится, должность начальника ВТК всегда была адмиральской, а теперь, с учетом возросшего объема ответственности, ее важность тоже возросла.

Капарелли кивнул.

— Так вот, в Грейсонском флоте я имею адмиральский чин, однако ВТК — подразделение мантикорское, и мне кажется, что появление во главе его грейсонского флаг-офицера породит совершенно ненужное брожение.

— В отношении любого другого грейсонского флаг-офицера вы, ваша светлость, были бы правы, но ваше назначение едва ли может повлечь за собой подобные проблемы. Но, коль скоро вас это волнует, вы вступите в должность как офицер Короны.

— Но, сэр, именно об этом я и говорю! Как мантикорский офицер я не соответствую данной должности. Коммодор не может занимать пост начальника УТК.

— А, теперь мне понятно, — отозвался Капарелли задумчивым тоном, никак не вязавшимся с транслируемым Нимицем определенно игривым настроением. Несколько мгновений он сидел молча, потирая подбородок, потом пожал плечами. — Я не склонен считать, что, когда дело касается лично вас, этот факт, как и ваша принадлежность к Грейсонскому космофлоту, мог бы стать основанием для серьезных трений. Однако у меня имеются хм… доводы, способные начисто исключить любые разногласия.

— Что же это за доводы? — настороженно осведомилась Хонор.

Вместо ответа Капарелли полез в карман и вытащил маленькую коробочку.

— Прошу, ваша светлость, загляните внутрь. Думаю, вам все станет ясно.

Приняв обычную, с магнитным замком, коробочку для украшений, Хонор столкнулась с очень простой для людей, имеющих две руки, но для нее неразрешимой задачей: как эту коробочку открыть. Улыбнувшись, она протянула ее Нимицу, который ловко поддел крышку пальцами.

Крышка откинулась и Нимиц, заглянувший внутрь первым, удовлетворенно чирикнул. Хонор чувствовала его радость, но кошачья голова со вставшими торчком ушами заслоняла ей обзор, пока Нимиц не повернулся и не передал коробочку ей.

И у нее перехватило дыхание.

На черном бархате сверкали два маленьких треугольника, каждый из трех золотых звезд. Знаки различия полного адмирала Королевского флота Мантикоры.

Вид у нее сделался такой растерянный, что Капарелли даже хихикнул.

— Сэр… я… никак… никогда… — Она замолчала.

Первый космос-лорд пожал плечами.

— Да, по всей видимости, ваша светлость, вы являетесь первым в истории Звездного Королевства офицером, произведенным в полные адмиралы прямо из коммодоров, минуя все промежуточные чины. С другой стороны, на Грейсоне вы носите адмиральское звание уже не один год и прекрасно проявили себя в этом качестве. Да и мантикорским коммодором вы числитесь уже два года, хотя и выступали в этот период в качестве грейсонского флаг-офицера, чтобы решить проблему старшинства.

Капарелли помрачнел, и Хонор прекрасно его поняла. Контр-адмирала Стайлза, не доводя дело до суда по выдвинутым Харрингтон обвинениям в неповиновении и трусости, отправили в отставку, но многие находили это наказание недостаточным.

— Мы решили, — продолжил Капарелли, — что следует избавить вас от дальнейших столкновений с подобной проблемой, тем более что вам пришлось так долго ждать звания коммодора исключительно из-за политических осложнений. Эти соображения больше не оказывают влияние на принятие решений, хотя ваши недруги по-прежнему остаются влиятельными людьми.

— Но на три ранга сразу!..

— Думаю если бы не калибр ваших врагов, вы получили бы звание вице-адмирала еще до вашего пленения. — сказал Капарелли и она почувствовала его искренность. — Если бы это было так, то и внеочередное производство после возвращения было бы совершенно естественным, учитывая то откуда вы сбежали и что вам пришлось для этого проделать. — он вздохнул. — Разумеется, в вашем вполне заслуженном продвижении имеется и политическая составляющая. Мне известно, что вы отказались от предложенной вам медали «За Доблесть», и резоны, приведенные вами ее величеству, баронессе Морнкрик и герцогу Кромарти, вызывают уважение, хотя, на мой взгляд, эту награду вы заслужили давным-давно. Но повышение — это совсем другое дело. Не скрою, оно обернется политическими выгодами для Кромарти и министерства иностранных дел. И порадует Грейсон, что, между прочим, тоже немаловажно. И прищемит хвост хевам, показав, как мы относимся к их обвинениям против вас. Но при всем том звание вам присвоено не из политических соображений, а по заслугам, как офицеру, участвовавшему во множестве сражений и одержавшей победы в Четвертой битве при Ельцине и при Цербере.

— Но, сэр…

— Дискуссия окончена, адмирал Харрингтон, — заявил Первый космос-лорд командным тоном. — Комиссия по присвоению званий, Общая Коллегия Адмиралтейства, Первый космос-лорд, Первый Лорд Адмиралтейства, премьер-министр Мантикоры и ее величество пришли к общему решению; председатель Комитета по делам Флота в парламенте заверил герцога Кромарти, что данное производство будет немедленно утверждено. Вы что, намерены спорить со всеми вышестоящими начальниками, включая королеву?

— Никак нет, сэр!

Здоровая половина рта Харрингтон слегка дрогнула, и Капарелли улыбнулся.

— Вот и прекрасно. В таком случае, почему бы мне не пригласить вас в «Космо» на ланч? Как я понимаю, несколько десятков самых близких ваших друзей и соратников — ума не приложу, кто мог им проболтаться? — уже собрались там, чтобы отметить ваше новое звание. Ну а потом мы заскочим на остров Саганами, и я представлю вас вашим новым подчиненным.

Глава 9

— Дела оборачиваются все хуже и хуже, — со вздохом сказал Роб Пьер, посмотрев составленный Леонардом Бордманом краткий обзор последних передач различных информационных служб, освещавших положение в Народной Республике. — Как мог один человек — всего один, Оскар! — нанести такой ущерб? Это не женщина, а какое-то стихийное бедствие!

— Ты о Харрингтон?

Пьер кивнул, и Сен-Жюст хмыкнул.

— Последние лет десять она все время оказывается в подходящих… точнее, в совершенно не подходящих для нас местах. Таков, во всяком случае, вывод моих аналитиков. Другая, неофициальная, но весьма распространенная точка зрения — эта особа заключила союз с дьяволом.

Пьер издал смешок: горькая шутка могла показаться не лишенной смысла. Особенно в устах столь сухого, скупого на эмоции человека, как Оскар Сен-Жюст. Но потом Председатель сделался серьезным и покачал головой.

— Не будем обманывать сами себя, Оскар, во многом ей удалось добиться того, чего она добилась, благодаря нашей же дурости. О, я ничуть не сомневаюсь, что она действительно такая прыткая и умная, какой ее расписывают мантикорцы, но эффект от ее бегства и близко не сравнился бы с нынешним, когда бы не наша дурацкая фальшивка с повешением. Раньше, хотя она несколько раз наносила поражение нам, в мирах Лиги о ней никто и не слыхивал, а нынче ее имя гремит повсюду, кроме самых неоварварских планет, которые никто пока не удосужился открыть заново. И все знают, как она натянула нам нос.

— Согласен, — со вздохом ответил Сен-Жюст. — И уж если говорить честно, признаю, что напортачили как раз мои люди. Трека уже не накажешь, а вот Торнгрейв уцелел и за свою вину должен ответить.

Пьер кивнул.

Бригадир Госбезопасности Трека сдал Харрингтон Аид, а генерал-майор Госбезопасности Торнгрейв предоставил ей целый конвой, что позволило этой особе разбить оперативную группу Сета Чернока и захватить его транспорты. Благодаря чему, в свою очередь, у нее появилась возможность эвакуировать с планеты всех заключенных, пожелавших к ней присоединиться.

— Конечно, мы можем расстрелять его за допущенный просчет, — сказал Сен-Жюст. — Правда, с политической точки зрения он абсолютно надежен, не зря же мы сделали его командующим сектором. Послужной список у него безупречен… а веревка по нему все-таки плачет. Это может стать уроком для прочих моих головотяпов: пусть знают, что наказания за грубые промахи существуют не только для офицеров регулярного флота.

— Ну, не знаю… — Пьер почесал переносицу. — Согласен, Торнгрейв дал маху, да еще какого, но нельзя не признать, что захвачен врасплох он был не по своей вине: у него просто не было оснований подозревать неладное. Я знаю, что ты не жалуешь МакКвин, но в том, что нельзя казнить людей за неудачи, которых невозможно было избежать, она права. Вот если бы он получил донесение о захвате базы взбунтовавшимися пленными и проигнорировал его, другое дело. Но он делал то единственное, что мог в своем положении, и вздернуть или расстрелять его означает объявить каждому офицеру БГБ, что за неудачу он может ответить жизнью. За неудачу, в которой вовсе не повинен.

— Знаю, — кивнул Сен-Жюст. — В лучшем случае это подвигнет людей к чрезмерной осторожности, а в худшем заставит скрывать ошибки путем умолчания или даже прямой фальсификации отчетов. Что чрезвычайно опасно: мы лишимся информации и будем узнавать о существовании проблем лишь тогда, когда решать их уже слишком поздно.

— Я тоже так думаю, — сказал Пьер, мысленно удивляясь тому, как отчетливо осознавал Оскар негативные последствия проводимого его ведомством террора, хотя те же самые соображения, высказанные МакКвин, считал свидетельством ее стремления создать собственную империю.

— Но наказать его все равно нужно, — сказал Сен-Жюст. — Нельзя, чтобы такой прокол вовсе сошел с рук.

— Согласен, — сказал Пьер. — Слушай, а как тебе такой план. Поскольку притворяться, что противник не знает, где находится Цербер, уже не имеет смысла, а заключенных на планете еще слишком много, чтобы ликвидировать лагеря, почему бы нам не передать планету под охрану флота? Орбитальную систему обороны Харрингтон уничтожила, но центры управления и жизнеобеспечения на Стиксе уцелели. Пусть флотская эскадра под контролем командующего местным сектором БГБ охраняет планету, а Торнгрейв отправится отбывать срок в один из лагерей. Само собой, под вымышленным именем и с фальшивым приговором: офицеров Госбезопасности заключенные не жалуют. Конечно, не исключено, что его все равно узнают и линчуют, но мы останемся в стороне. Зато каждому станет ясно, что власть, с одной стороны, строга и карает провинившихся, а с другой милосердна и не торопится проливать кровь.

— Дьявольская мысль, Пьер, — со злобным смешком оценил Сен-Жюст. — Жестокая, коварная и весьма удачная. Не хочешь ли заняться моей работой?

— Нет уж, спасибо. Во-первых, мне хватает своей, а во-вторых, ума, чтобы понять: с твоей я не справлюсь и наполовину так хорошо, как ты.

— Спасибо… — Сен-Жюст потер подбородок и кивнул. — Да, идея мне нравится. Конечно, никто не сможет помешать мантикорцам забрать с планеты оставшихся: едва ли МакКвин согласится выделить для охраны значительные силы. А если даже и согласится под нашим нажимом, это едва ли целесообразно.

Судя по выражению лица, последнее признание далось Оскару нелегко, и Пьер грустно улыбнулся.

— Так-то оно так, но веских причин для возвращения мантикорцев я не вижу. Ясно ведь, что все, у кого хватило смелости и ума, убрались оттуда вместе с Харрингтон. Конечно, на «освобождении» остальных можно заработать кое-какие пропагандистские очки, но выгода не настолько велика, чтобы организовывать дорогостоящий и рискованный рейд. Не говоря уже о том, что сейчас им лишние очки ни к чему. Они и так набрали их сверх всякой меры!

— Похоже на то, — кисло согласился Сен-Жюст, но потом чуточку повеселел. — Но вообще-то, исходя из проведенного моими людьми анализа внутреннего положения мантикорцев, их правительству может потребоваться каждое пропагандистское очко, какое можно будет получить.

Пьер посмотрел на него с недоверием, и начальник БГБ махнул рукой.

— Знаю, эти данные устарели, к тому же анализ проводился, когда новости с Цербера еще оставались в секрете. Но это поверхностные изменения, а наши исследования носят фундаментальный характер. Всё, что натворила Харрингтон на Цербере, равно как и пропагандистская кампания, развернутая Парнеллом в Лиге, — это лишь стимулирующие уколы, способные несколько приподнять боевой дух врага. Конечно, умело воспользовавшись ситуацией, шайка Кромарти может извлечь из этого определенную выгоду, но в долгосрочном плане действуют глубинные факторы, не подвластные агитационной раскрутке. Уж нам ли с тобой этого не знать? Мы сталкивались с подобными проблемами, даже когда на нас работала Корделия, непревзойденная мастерица по части провозглашения катастроф триумфами, а поражений — победами. Нет, правительству манти в любом случае придется отвечать за потерю кораблей, утрату звездных систем, человеческие жертвы, растущее налоговое бремя и, наконец, переход военной инициативы к противнику. То есть к нам.

Пьер осторожно наклонил голову. Глаза Сен-Жюста блеснули, но он решил, что о МакКвин пока заговаривать не стоит.

— Мои люди уверены, что в перспективе эти факторы непременно скажутся на боевом духе неприятеля.

— А сам-то ты уверен, что они не подсовывают тебе как раз те результаты, которые нам с тобой хотелось бы видеть? — скептически осведомился Пьер.

— Без этого не обходится, — признал Сен-Жюст. — Но многие работают со мной долгие годы и знают, что я предпочитаю слышать правду… и не расстреливаю людей, даже если эта самая правда мне не нравится.

«Да, — подумал Пьер, — это действительно так. Поэтому ты и беспокоишься, что слишком суровая реакция на события в Цербере может заставить твоих проверенных сотрудников сосредоточиться не на сборе информации, а на собственной безопасности. Но даже если ответственные сотрудники искренне стремятся передавать наверх сугубо объективную информацию, из этого еще не следует, что руководство действительно узнает чистую незамутненную правду. Сведения на „входе“ и „выходе“ могут разниться хотя бы потому, что в нижних звеньях аппарата не удержались от искушения „подсластить“ информацию, которая поступает к начальникам среднего звена, возможно, не столь приверженным объективности. Тем не менее…»

— Хорошо, — сказал он вслух. — С тем, что твои старшие аналитики не станут лгать из желания потрафить тебе, я согласен. Но все равно не понимаю, с чего они взяли, будто моральное превосходство на нашей стороне.

— Этого я не говорил, — терпеливо возразил Сен-Жюст. — Они утверждают, что такое превосходство может быть достигнуто в долгосрочной перспективе.

Он дождался кивка, означающего согласие, и продолжил:

— Мои люди берут за точку отсчета тот несчастный день, когда наш наступательный порыв выдохся, манти перехватили инициативу и удерживали ее на протяжении чертовых пяти стандартных лет. Народ при этом был раздражен политикой Госбезопасности, а экономические тяготы войны лишь усугубили положение.

Пьер кивнул. В самом начале войны Законодатели вынуждены были заморозить базовое жизненное пособие пролов. Собственно говоря, и сама война началась из-за того, что правительство Сидни Гарриса, не имея ресурсов для запланированного роста социальных расходов, приняло решение свалить вину за все внутренние невзгоды на внешнего врага. Да и Комитет, придя к власти, улучшить положение не сумел. Возможно, единственной удачей покойной и никем не оплакиваемой Корделии Рэнсом явилось то, что она сумела внушить пролам, будто причиной плачевного состояния казны является не провал экономической политики Комитета, а «неспровоцированная агрессия эксплуататорского режима Мантикоры». Однако если народ и признал, что стал жить хуже не по вине Роба Пьера, тот факт, что он все равно стал жить хуже, более радостным не стал. Экономические реформы, признавал Пьер, на этом этапе лишь усугубили положение. Однако и он, и Сен-Жюст знали, что реформы необходимы и в долгосрочной перспективе непременно принесут плоды. Это, похоже (пусть и неохотно), признавали даже сами пролы.

— Но, — продолжил Сен-Жюст, — падение на самое дно в известном смысле оказалось нам на руку. Когда падать больше некуда, поневоле начинаешь стремиться ввысь. У манти все происходило иначе: они вступили в войну с опаской, но ее триумфальное начало породило в них излишнюю самоуверенность. И то сказать, несколько лет подряд они били нас где хотели и как хотели. Обыватель не мог не решить, будто мы решительно ни на что не способны. Однако, несмотря на все их победы, война все не заканчивалась, и вот к этому мантикорское общество оказалось не готовым. Сам посуди, Роб, столь затяжных войн никто не вел уже два-три столетия. Солли, надо полагать, считают, будто конфликт затянулся по той простой причине, что обе стороны, и мы, и манти, ни на что не годятся, но мы-то с тобой знаем, они ошибаются. Причина в другом: наше несомненное количественное превосходство столкнулось со столь же несомненным технологическим преимуществом противника. Для нас это обернулось плачевно, однако здесь кроется ловушка и для них. Общественность Звездного Королевства прекрасно осведомлена насчет технического превосходства своего флота, который одерживал победу за победой вплоть до операции «Икар»… но войны так и не выиграл. Более того, даже не приблизил ее конец. Как и мы, они строят новые верфи и вводят в строй новые корабли, что требует постоянных бюджетных ассигнований. Растут налоги, а это не может радовать налогоплательщиков. Их экономическая система устойчивее и эффективнее нашей, но объем нашей экономики гораздо больше, а резервы, из которых можно черпать средства, не бесконечны. Мантикорские налогоплательщики не более чем люди, причем люди, привыкшие к комфорту, и затягивание поясов начинает их злить. Да, их уровень жизни намного выше, чем у нас, но он понизился по сравнению с привычной нормой. Да, их людские потери значительно ниже наших в абсолютном выражении, но гораздо выше, если посчитать в процентном отношении.

Он пожал плечами.

— Они хотят, чтобы война закончилась, Роб. Хотят этого, возможно, еще сильнее, чем наши сограждане, поскольку уровень жизни в Республике за последние пару лет стабилизировался — и тут весьма кстати подвернулись «Икар» и все прочее. Потеря инициативы подорвала боевой дух манти, хотя, — он снова пожал плечами, — из этого вовсе не следует, будто они близки к краху. Нет, запас прочности у них еще очень высок, однако прежней единодушной поддержки войны в обществе уже не наблюдается, и правительство Кромарти испытывает куда более сильное давление, нежели у нас принято считать.

Пьер хмыкнул и задумался, вертя в руках старомодную машинку для вскрытия конвертов, принадлежавшую покойному Гаррису. Все услышанное заслуживало несомненного внимания, хотя сейчас ему приходилось думать прежде всего о том, как потушить пожар в собственном доме. И тем не менее…

— Звучит вполне убедительно, — признал он наконец, — однако я не совсем представляю себе, на какой практический результат мы можем рассчитывать в обозримый период времени. Коллапс, как ты сам признал, мантикорцам не грозит, а раз так, то правительство Кромарти останется у власти, и война продолжится. Кроме того, каково бы там ни было моральное состояние манти, самое худшее для нас — это разоблачения Парнелла. Они влияют и на состояние умов у нас, и — главное — на отношения с Лигой.

— Знаю, — сказал Сен-Жюст, прищелкнув пальцами. — Как раз по этой причине я хотел бы усилить давление на них. И еще раз попросить тебя пересмотреть отношение к операции «Хассан».

Пьер, хотя и с огромным трудом, подавил вздох. Не считая отношения к МакКвин, именно по поводу названной операции между ним и Оскаром существовали самые острые разногласия. Председатель признавал, что сам по себе план имеет право на существование, однако шансы на успех оценивал невысоко, а последствия в случае провала считал катастрофическими. Да и успех операции едва ли сулил те результаты, на которые рассчитывали планировщики Сен-Жюста.

— Мне это все по-прежнему не по душе… — Пьер, помолчав, заставил свой голос звучать совершенно спокойно. — Слишком многое может пойти не так. Да даже если все пойдет, как задумано… вспомни, тридцать три года назад министерство безопасности спланировало подобный трюк и провернуло его. И что это нам дало? Подумай о возможных последствиях разоблачения.

— Это не совсем одно и то же, — спокойно возразил Сен-Жюст. — Конечно, основная концепция остается прежней, но обстоятельства изменились. Идет война. Воздействие на манти обещает стать несравненно большим, и даже если вину все-таки удастся свалить на нас, в юридическом смысле к нам нельзя будет предъявить никаких претензий. С точки зрения межзвездного права, мы нанесем удар по военной цели.

Пьер скептически хмыкнул, и Сен-Жюст пожал плечами.

— Ладно, забудь об этом. На вспомни другое: МВБ note 5 удалось провернуть дельце так, что тридцать три года назад никто не смог доказать нашу причастность. То же самое я могу гарантировать и сейчас. Клянусь, Роб, могу! Люди, которых предполагается задействовать в этих акциях, не будут иметь ни малейшего представления о том, с кем в действительности работают, и мои сотрудники предусмотрели возможность обрезать концы на любом уровне. Мантикорские спецслужбы никогда не смогут проследить всю цепочку. Даже если операция не даст ожидаемого эффекта, она все равно принесет нам ощутимую пользу. Признаюсь, я сам не разделяю слишком уж оптимистических надежд иных моих советников, но если нам удастся провернуть «Хассан», мантикорский парламент превратится в площадку для таких собачьих боев, каких Королевство еще не видывало. Политики вроде Нового Киева, Высокого Хребта, Декро и Серого Холма вцепятся друг другу в глотки. Все будут настолько поглощены борьбой за власть, что до мелочей вроде войны ни у кого и руки не дойдут.

Оскар говорил так пылко, с такой убежденностью, что Пьер заколебался.

«Конечно, — напомнил он себе, — Сен-Жюст — мастер по части тайных операций и склонен полагаться на них больше, чем на другие формы борьбы. Несомненно, играет роль и соперничество с МакКвин: осуществив свой замысел, Оскар, возможно, сумеет если не выиграть войну, то хотя бы закончить ее. То есть сделать то. к чему Народный флот пока даже не приблизился».

— Ты и вправду рассчитываешь на успех? — серьезно спросил он.

Сен-Жюст нахмурился, помолчал и лишь потом ответил:

— Да. В зависимости от того, где будет начата операция, шансы на успех варьируют от превосходных до плохих и даже очень плохих, но и при очень плохом развитии событий можно рассчитывать на определенный результат. А в случае провала, как я уже говорил, мы потеряем лишь несколько коготков.

— Ладно, Оскар, — сказал Пьер с тяжелым вздохом. — Готовь операцию, но ни в коем случае не начинай ее без моего особого разрешения.

Сен-Жюст слегка поморщился, и Пьер поднял руку.

— Пойми, я не подозреваю тебя в стремлении начать операцию без детальнейшей ее проработки, — (или — это соображение он оставил при себе — в намерении нарушить конкретные прозвучавшие приказы), — но всегда существует опасность того, что исполнители грязной работы проколются в чем-то важном. Мне нужна уверенность, что этого не случится.

— Такое возможно, — ответил Сен-Жюст после недолгого раздумья. — Честно говоря, наибольший риск сулит «Хассан-два», на звезде Ельцина: задействованный там контингент труднее контролировать. С другой стороны, тамошняя наша агентура чище, чем на Мантикоре. Вообще-то, шансы на успех у «Хассана-один» невелики: у себя дома службы безопасности Мантикоры не дремлют. Я с самого начала возлагал особые надежды именно на «Хассан-два» — и, по-моему, именно там и следует начать организационные мероприятия. Даже если придется сделать это чуточку преждевременно и пойти на определенней риск.

Пьер хмыкнул, закрыл глаза, но потом кивнул.

— Ладно, Оскар. Организуй, готовь все, что нужно, но — предупреждаю серьезно! — без моей санкции не начинать. И проследи за тем, чтобы каждый возможный сбой так и остался единичным сбоем, а не повлек за собой цепь непредсказуемых последствий. Чтобы ни на каком уровне не было никакой самодеятельности!

— Прослежу! — пообещал Сен-Жюст, и Пьер удовлетворенно кивнул. Что-что, а слово Оскар держал всегда. — Но риск все равно останется, он заложен в самой природе операции. Мы можем только запустить ее, но не контролировать на всех стадиях. В отличие от военных действий.

Пьер подавил эмоции, хотя в душе глубоко вздохнул. Какие бы важнейшие проблемы ни обсуждали они с Сен-Жюстом, глава БГБ все равно не мог слезть со своего любимого конька. Наверное, заставить его перестать подкапываться под МакКвин не смогла бы и энергетическая смерть Вселенной.

— Оскар, — проворчал Пьер, — мне прекрасно известно, что ты не жалуешь Эстер, но я надеялся, что это твое недовольство перестанет быть беспредметным. Есть у тебя конкретные вопросы, сообщения или замечания, касающиеся ее ведомства? Да или нет?

Сен-Жюст — что было совершенно на него не похоже — выглядел неуверенно. Впрочем, причиной тому мог стать суровый тон гражданина Председателя. Ответ главы БГБ прозвучал спокойно:

— И да и нет. Вообще-то мне хотелось обсудить последние сообщения из Лиги.

Он указал на голографический дисплей, который Пьер изучал перед его приходом, и Председатель кивнул. Возможно, ему до смерти надоело выслушивать наветы Сен-Жюста на МакКвин, но он был слишком умен для того, чтобы просто игнорировать их. По части распознавания возможной угрозы равных Оскару не было.

— Вообще-то, — продолжил шеф Госбезопасности, — по моему разумению, от Парнелла и его компании вреда будет гораздо больше, чем от Харрингтон. Неприятно признавать это, но мантикорцы поступили весьма умно, отправив его на Беовульф для лечения. А вот Трека, делая записи допросов, поступал крайне глупо.

Пьер кивнул снова, на сей раз чуть ли не с болезненным восхищением. Сен-Жюст говорил о «допросах» с полнейшим спокойствием и равнодушием, как о чем-то вполне естественном, а не о жутких физических и нравственных издевательствах. При этом Председатель отдавал себе отчет в том, что конечная ответственность за злодеяния и Оскара, и всех его приспешников ложится только на него самого. Это он сверг власть Законодателей, он организовал Комитет, и он с самого начала прекрасно знал, чем занимается Госбезопасность. Правда, его это знание тревожило, и порой очень сильно. А вот Сен-Жюст, похоже, спал как младенец.

«Он нужен мне, — уже не в первый раз подумал Роб Пьер. — Я отчаянно в нем нуждаюсь. Более того, как бы ни был ужасен этот человек, он мой друг. И отличается от Корделии хотя бы тем, что в его зверствах нет ничего личного. Это… просто работа. Просто, занимаясь своей работой, Оскар внушает ужас. А мир без него стал бы лучше».

— Вынужден согласиться с тем, что действия Трека… не вызывают одобрения, — сказал он, не позволив и тени своих мыслей отразиться на лице или в голосе. — Но первопричиной всего было наше… да что там — мое решение не расстреливать Парнелла.

— Может быть. Но я поддержал его тогда, да и сейчас считаю, что оно было правильным. Парнелл слишком много знал, причем его знания были связаны не только с флотом, но и с внутренней динамикой клановых связей Законодателей. Чистки тогда только начинались, в командных структурах флота ощущалось скрытое сопротивление, и уничтожить одним выстрелом вместилище столь ценных сведений было бы просто глупо.

— Согласен, тогда эти соображения были вполне разумны. Но прошло немало времени… а он так и не сказал нам ничего ценного, несмотря на все методы убеждения, к которым прибегал бригадир Трека. По здравом размышлении нам следовало давно уже обрубить концы.

— Это забывчивость, Роб, всего лишь непредусмотрительность и забывчивость. Конечно, расстреляй мы его пару лет назад, ничего подобного бы не случилось, но кто, будучи в здравом уме, мог предвидеть массовый побег с Аида? Мы упрятали его в самое надежное место, которым располагали, и имели все основания рассчитывать, что он и сгниет там, не доставив нам никаких хлопот.

— Увы, он их нам доставил, — сухо заметил Пьер.

— Да, с этим не поспоришь.

«Легко сказать, — подумал гражданин Председатель, — на самом деле это не „хлопоты“, а черт знает что такое». Солнечная Лига получила в свое распоряжение показания беглецов с Аида и, хуже того, множество записей, извлеченных Харрингтон из казавшейся абсолютно надежно защищенной базы данных «Харона».

Разоблачение фальшивки с казнью само по себе было серьезным ударом, но не могло сравниться с выдвинутым Амосом Парнеллом, последним начальником штаба флота Законодателей, и другими высокопоставленными заключенными обвинением против Комитета общественного спасения в целом и Пьера с Сен-Жюстом в частности. И обвиняли их в организации убийства Гарриса и захвате власти. Мало того, манти препроводили освобожденных узников прямо на Беовульф, где медики Лиги однозначно подтвердили, что все они подвергались жестоким пыткам. К освидетельствованию добавились сделанные идиотом Трека записи этих пыток и его хвастливые признания, подтверждавшие причастность Пьера и Сен-Жюста к заговору и перевороту.

Все в совокупности сулило катастрофические последствия, поскольку могло повлиять на взаимоотношения с Лигой.

Если для граждан Народной Республики и Звездного Королевства ход войны имел первостепенное значение и новости с фронта воспринимались как важнейшие, то для Лиги это был незначительный конфликт где-то на периферии обитаемого космоса. Лига представляла собой самый могущественный политический блок, когда-либо создававшийся человечеством. Внутри него существовали собственные противоречия и разногласия, а центральное правительство, по понятиям Народной Республики или Звездного Королевства, было очень слабым, однако размеры и мощь этого объединения позволяли ему взирать на остальные миры как на космическое захолустье. Разумеется, отдельные финансовые и промышленные группы, такие как производители и торговцы оружием, могли иметь в Народной Республике свои специфические интересы, но в целом население и власти Лиги практически не интересовались тем, что происходило в этой галактической провинции.

И это положение, признал Пьер, провинцию вполне устраивало.

В состав Лиги входили миры и с аристократической, и с олигархической формой правления, однако идеалом, к которому она стремилась, принято было считать представительную демократию. Справедливости ради следует отметить, что большинство союзных миров в той или иной мере стремилось воплотить этот идеал на практике, а уж внешний фасад, что бы за ним ни скрывалось, выглядел демократическим у всех до единого, что играло на руку Комитету открытой информации, поскольку Мантикора являлась монархией.

Этим недостатком страдала добрая половина миров Альянса: Протекторат Грейсон, халифат Занзибар, княжество Ализон. Пьер знал, что, несмотря на наличие монархических институтов и наследственной аристократии, строй на этих планетах близок к слащавому идеалу солли… но народ Лиги об этом не догадывался. А потому Комитет открытой информации легко распространял идею о том, что Народная Республика есть такое же демократическое государство, как миры Лиги, поскольку она республика. И эта демократическая республика вынуждена вести борьбу с реакционной, деспотической и изначально враждебной народовластию монархией.

Многие миры Лиги в своем развитии прошли монархическую стадию — хотя бы по той причине, что первоначальное освоение новых планет, особенно до изобретения паруса Варшавской, требовало строгой централизации власти. Однако этот факт был давно и прочно предан забвению. Миры, составившие костяк Лиги, были обжиты более двух тысячелетий назад; нынешний свой цивилизованный статус они воспринимали как нечто само собой разумеющееся, а о том, что Звездное Королевство, например, существует всего пять столетий, забывали. Если вообще знали.

Сообщества этого сектора были гораздо моложе большинства дочерних миров Старой Земли, и в некоторых из них, особенно в системах звезды Ельцина и Занзибара, колонистам пришлось вести жесточайшую борьбу за выживание. Элементы демократии реализовывались по мере экономического развития и стабилизации, но на это требовалось время. Разумеется, кое-где, например в Силезской конфедерации, сохранялись деспотические режимы, но как раз такие планеты в Альянс не вступали.

Правда, общественность Лиги на сей счет осведомлена не была, а Комитет открытой информации прилагал все усилия к тому, чтобы этого не произошло. И небезуспешно, с кислой усмешкой подумал Пьер. Ставки на невежество и интеллектуальную леность себя оправдывала.

Однако успехи пропаганды были поставлены под угрозу свидетельствами беглецов вроде Парнелла и показаниями, полученными Харрингтон при проведении военных трибуналов, изобличавших особо гнусные преступления БГБ.

Оценить реальные последствия случившегося пока не удавалось, поскольку обмен сообщениями с Лигой занимал немало времени. Контроль Мантикорского Альянса над Мантикорской и Эревонской туннельными сетями означал, что корабль из столицы Звездного Королевства мог попасть в систему Сигмы Дракона, к Беовульфу, одному из старейших колониальных миров, всего за несколько часов, а за неделю добрался бы и до самой Солнечной системы. А на полет курьера Республики кружным путем ушло бы не менее полугода. Из этого следовало, что единственной своевременной информацией, попадавшей на столы Пьера и Сен-Жюста, являлась та, которую доставляли нейтралы, пользовавшиеся правом прохода через туннели. Все прочие сведения успевали устареть задолго до поступления.

Нейтралы знали по большей части лишь то, что сообщали средства массовой информации Лиги. Мантикорцы не препятствовали продвижению по туннелям курьеров третьих сторон, дипломатов и, конечно же, репортеров, но последние всецело оправдали худшие опасения Пьера. Зная, что власти Республики нуждаются в них, журналисты — от чего в Новом Париже давно успели отвыкнуть — вели себя нагло и агрессивно.

К счастью, имелись и другие источники сведений. Республика имела договоренности с полудюжиной миров Лиги и осуществляла постоянные контакты со своими официальными представителями и с агентурой. Однако по части скорости передачи данных эти каналы никак не могли соперничать с налаженной, отработанной системой, используемой службами новостей. Все было хорошо, пока Комитет открытой информации держал репортеров на коротком поводке, допуская или не допуская к тем или иным фактам, но теперь, когда в свежих новостях отчаянно нуждались власти Республики, все обернулось по-другому.

Вдобавок никто не мог гарантировать, долго ли продержатся прежние договоренности. По некоторым сведениям, уже в двух мирах, ранее считавшихся дружественными, в свете обличений, сделанных Парнеллом и другими изменниками, начали серьезно подумывать о пересмотре отношений с Новым Парижем. Пьер имел все основания полагать, что этот процесс получит свое развитие, особенно если (что казалось весьма вероятным) Парнелла пригласят дать показания перед комитетом Ассамблеи Солнечной Лиги по правам человека. Разумеется, представлялось маловероятным, чтобы столь несклонное к радикальным действиям учреждение, как Ассамблея, объявило Народную Республику вне закона, но неизбежное освещение выступления Парнелла в средствах массовой информации грозило осложнить ситуацию. Ни одно правительство Лиги не могло позволить себе игнорировать общественное мнение.

В плане конкретных последствий Пьера волновало, как повлияют последние события на соглашения Хевена с некоторыми фирмами, торговавшими оружием. С юридической точки зрения, любая компания, поставлявшая оружие или военные технологии как Народной республике, так и Мантикоре, должна была подвергнуться экономическим санкциям за нарушение эмбарго, введенного Ассамблеей с началом войны. На практике центральному правительству Лиги всегда недоставало и полномочий, и политической воли, чтобы превратить декларируемое эмбарго в реально действующее. К тому же во многих мирах полагали, что закон об эмбарго был принят Ассамблеей под неприкрытым экономическим давлением Звездного Королевства, контролировавшего важнейшие транспортные узлы, а это возмущало промышленно-финансовые круги, мечтавшие нажиться на поставках продукции и технологий военного назначения. Разумеется, после официального принятия Ассамблеей эмбарго эти круги не могли открыто требовать от своих правительств разрешения на торговлю. Соответственно закрытие Звездным Королевством своих транспортных узлов для военных грузов не вызвало дипломатических протестов и существенно затруднило предоставление столь нужной Народной Республике помощи… однако не сделало ее невозможной. На установление контактов, налаживание отношений и достижение договоренностей ушло, в силу все той же невозможности использовать туннели, чертовски много времени, но в конце концов люди Сен-Жюста с этой проблемой справились. Технологическое преимущество, обеспечивавшее мантикорцам и военное превосходство, в достаточной мере подстегивало представителей Республики, ну а у тех, кто участвовал в сговоре со стороны Лиги, имелись свои стимулы. Прежде всею алчность, ибо на контрабанде военных технологий можно было сорвать куш даже со столь близкого к банкротству правительства, как Комитет общественного спасения.

И этот стимул был не единственным. Многие транспортные компании Лиги возмущало почти монопольное положение, занимаемое Звездным Королевством на рынке транспортировок между Хевенским и Силезским секторами единственно в силу астрографической случайности: удачному расположению близ туннельного узла. За пределами самой Лиги имелось не так уж много секторов столь же богатых и густонаселенных, как те, доступ к которым контролировала Мантикора. Более того, сеть туннелей, расходившихся от Мантикорского узла, покрывала более половины периферии самой Лиги, а стало быть, и львиная доля прибыли от транзита через эти туннели оседала в Звездном Королевстве. Неудивительно, что лица и компании, связанные с грузовыми и пассажирскими перевозками, были не прочь тем или иным способом ослабить позиции монополиста.

Интересы производителей оружия также имели свою специфику. Лиге в целом была свойственна неколебимая уверенность в собственном техническом превосходстве над провинциальными мирами. Во многих случаях эта уверенность имела под собой вполне реальные основания, но порой дело обстояло не совсем так, как по виделось самоуверенным солли. Например, в области сверхсветовых коммуникаций инженеры Мантикоры явно опережали своих коллег из миров Лиги. Как только Народная Республика получила ощутимые доказательства того, что техническое оснащение противника по ряду параметров превосходит аналогичное, полученное Народным флотом в обход эмбарго, представители хевов немедленно поделились своими тревогами с представителями поставщиков. Те понимали, что техника Лиги проявляет себя гораздо лучше на кораблях Лиги и в руках соответственно подготовленного персонала, чем в составе флота, испытывающего острую нехватку квалифицированных кадров в силу общего упадка системы общего и профессионального образования. Однако некоторыми достижениями ученых Звездного Королевства заинтересовались. И, хотя войну между Хевеном и Мантикорой продолжали рассматривать как ссору между третьеразрядными провинциальными державами, коммерческая выгода, с одной стороны, и возможность доступа к технической информации, включая осмотр подбитых кораблей, с другой побуждали некоторые миры Лиги к более тесному сотрудничеству с хевами. Их правительства просто не могли устоять перед двойным искушением.

Однако теперь, после побега Амоса Парнелла, все эти двусторонние соглашения оказались под угрозой. Ведь если поверят Парнеллу (а Пьер чувствовал, что ему поверят), народы Лиги перестанут видеть в Народной Республике прогрессивный режим, противостоящий клике реакционеров. Представлялось возможным и даже вероятным, что привычное восприятие Звездного Королевства именно в таком качестве не позволит мантикорцам добиться в мирах Лиги широкой общественной поддержки, однако последние события явно настроят широкие круги против Народной Республики. Если Пьеру повезет, Лига займет позицию, которую можно сформулировать так: «Чума на оба ваши дома». Бордман и Комитет открытой информации сделают все, чтобы этому способствовать, поскольку недовольство обеими сторонами конфликта устроит Новый Париж больше, чем одностороннее озлобление против Народной Республики. Но даже эта позиция спровоцирует общественную поддержку эмбарго. Что, в свою очередь, заставит бюрократов Лиги вспомнить о своем юридическом праве на контроль за его осуществлением, и не исключено, что они шлепнут по рукам тех, кто ведет дела с Народной Республикой. А это никак не поможет усилению боеготовности Народного флота.

— Что ж, — сказал наконец Председатель, — на данный момент наши возможности повлиять на ситуацию в Лиге невелики. Нам придется все это перетерпеть. И в одном Бордман прав: в настоящий момент тот факт, что связь с Лигой осуществляется с черепашьей скоростью, нам только на пользу.

— Возможно, — отозвался Сен-Жюст, — но не будем дурить сами себя. Мы можем тянуть с отправкой официальных ответов на запросы Лиги, ссылаясь на то, что туннели для нас закрыты, депеши придется посылать долгим кружным путем, но от репортеров нам отговорками не отделаться. У них таких проблем нет, и все, что мы скажем им, станет известно во внутренних мирах Лиги почти так же быстро, как становится и известным все, что говорят мантикорцы.

— Спасибо, что растолковал, — кисло отозвался Пьер, но в глазах его промелькнула едва заметная искорка.

От Сен-Жюста это не укрылось, и шеф БГБ хмыкнул.

— Не за что. В конце концов, это моя работа — снабжать тебя информацией. В том числе и не радующей. Поэтому я и упомянул МакКвин в связи с Парнеллом.

Он склонил голову набок, глядя на начальника с ожиданием.

— Продолжай, — сказал Пьер, подчиняясь неизбежному.

— Исключить распространение нежелательной версии событий даже внутри Республики мы не можем. Конечно, цензура свое дело делает, и агентства Лиги понимают, что открытое нарушение Актов «О контроле над информацией» или «О подрывной агитации» заставит нас пойти на жесткие меры — но контрабандные записи все равно разойдутся. Черт, нам ведь не удалось даже перекрыть каналы поступления к диссидентам пропагандистских материалов от манти.

— Это мне известно. Конечно, свести ущерб к нулю не удастся, но насчет того, что его можно, по крайней мере, уменьшить, — тут Бордман прав. Всякого рода неофициальная информация циркулировала у нас всегда, но не она формирует умонастроения народа. Да и те люди, которые относятся к продукции Комитета по открытой информации с изрядным скепсисом, не могут оставаться полностью невосприимчивыми к долговременному пропагандистскому фону. Они могут отвергать нашу версию конкретных событий, но общий контекст их мировосприятия все равно формируется нами.

— Не спорю, хотя Бордман слишком уж уверен и своей способности убедительно преподнести в нужном ключе как раз «нашу версию конкретных событий». Но общественное мнение, Роб, меня не волнует, но всяком случае в краткосрочной перспективе. Меня волнует другое: когда обвинения Парнелла все-таки просочатся, как отреагирует на них флот?

Пьер хмыкнул, откинулся в кресле и запустил пятерню в волосы.

— Насчет «хм» — это ты в точку попал, — откликнулся Сен-Жюст. — Сам, небось, знаешь, насколько популярен был Парнелл среди офицерского корпуса старого режима. Мы потратили годы, чтобы создать новое офицерство, но до сих пор каждый старший командир на флоте начинал службу при Парнелле. Они были лейтенантами, может, даже энсинами, а Парнелл уже был начальником штаба флота, а затем главнокомандующим Вооруженными Силами Хевена. В качестве заговорщика, давно расстрелянного за причастность к убийству Гарриса, он не представлял собой никакой угрозы. Более того, клеймо предателя, запятнавшее его, подрывало веру всей верхушке старого режима. Если человек, пользовавшийся таким уважением и доверием, оказался изменником, то не прогнила ли и вся прежняя система?.. Но он воскрес, из чего следует, что по меньшей мере часть распространявшейся нами о нем информации была ложью. Кто солгал раз, солжет и дважды, поэтому его обвинения касательно нашего участия в убийстве Гарриса будут восприняты с доверием. Иначе говоря, как и в случае с Харрингтон, собственное вранье обернется для нас хорошим пинком под зад.

— Ты всерьез полагаешь, что нам следует опасаться спонтанного военного мятежа? — спросил Пьер, и опрос этот позвучал не так недоверчиво, как бы ему хотелось.

— Нет, — ответил Сен-Жюст, — не спонтанного. Как бы то ни было, идет война, Республика борется за свое существование, многие наши системы остаются оккупированными манти. Многие нас не любят — по правде флот никогда не жаловал Комитет, — но это не меняет общей картины. Они профессионалы и понимают, что разрыв командной цепочки и начало усобицы есть лучший подарок врагу. И они уже видели, к чему это приводит, когда наша власть только устанавливалась, а мантикорцы отхватывали порубежные системы одну и другой, ибо общая дезорганизация не позволяла нам усилить оборону. Но что произойдет, когда наша власть лишится в их глазах той легитимности, которую мы с таким трудом обрели? Да, нами было сделано все возможное для смены костяка офицерского корпуса, и те командиры, которым при старом режиме повышение не светило, не станут жалеть о Законодателях — пусть даже Парнелл и восстал из мертвых. Но не все офицеры подпадают под эту категорию, да и подпадающие хорошо знают, что Законодатели по крайней мере не расстреливали командиров за незлонамеренные ошибки. И когда выяснится, что организаторы их расстрелов являются к тому же заговорщиками и узурпаторами, это едва ли будет способствовать лояльности военных по отношению к нам.

Он сделал паузу и, дождавшись кивка Пьера, продолжил.

— Что нам на пользу, так это политическая инерция. Мы правим уже десять стандартных лет, первоначальный хаос удалось преодолеть, Уравнители потерпели крах, и значительная часть общества, в том числе и военные, едва ли одобрит экстремистские попытки смены верховной власти. Поэтому меня волнуют не настроения толпы, а намерения МакКвин, сумевшей снискать широкую поддержку и популярность благодаря серии побед.

— Но ту же проблему мы получим со всяким, кто будет одерживать эти самые победы.

— Согласен. И я отдаю себе отчет в том, что без побед нам вовсе крышка. Для меня, тебя и всего Комитета проигранная война будет равносильна удачному заговору против нас: результат тот же. Но сейчас эти победы одерживает не «всякий», а Эстер МакКвин, с ее энергией, честолюбием и редким умом. Более того, она член правительства и вошла в состав этого самого правительства уже после того, как случилось все, в чем нас обвиняют. Иными словами, ее положение дает ей все преимущества, но не налагает ответственности за былые грехи. Но и это не все: в целом флоте только МакКвин имеет реальную возможность нанести удар в самое сердце Комитета, или, точнее, в его мозг, ибо она находится в столице и имеет доступ ко всем членам высшего руководства, включая меня и тебя. МакКвин уже стоит во главе флота, и если офицерский корпус пойдет за ней, никаких усобиц не будет. Во всяком случае поначалу. И, бьюсь об заклад, ей хватит ума разъяснить это логическое построение всем военным…

— Но никаких свидетельств подобных ее действий у нас нет, — указал Пьер.

— Нет. Поверь мне, появись на эту тему хоть шепоток, ты узнал бы об этом первым. Но ведь и перед мятежом Уравнителей она не выказывала никаких намерений совершить нечто из ряда вон выходящее.

Пьер неохотно кивнул.

Когда Уравнители перекрыли все каналы связи, МакКвин, к счастью для Комитета, выступила против них самостоятельно и тем спасла и режим, и самих Пьера и Сен-Жюста note 6. Это удалось ей лишь потому, что весь экипаж ее флагманского корабля последовал за ней, хотя люди и знали, что несанкционированная инициатива может повлечь за собой суровое наказание. Хуже того, судя по быстроте и слаженности действий, МакКвин осуществляла их в соответствии с тайным планом, разработанным ею и ее штабом на случай возникновения непредвиденных обстоятельств.

И хотя вышло так, что этот план был введен в действие во время мятежа Уравнителей, по изначальному замыслу он наверняка был направлен вовсе не против них.

— Ну и что ты предлагаешь? — спросил Председатель, выдержав паузу. — Думаешь, мы можем от нее избавиться?

— Это невозможно без колоссального риска. Как ты сам говоришь, нам нужно, чтобы кто-то выигрывал сражения. И она тоже прекрасно понимает, что мы нуждаемся в ней только до тех пор, пока нуждаемся в самих этих победах. Вот почему меня беспокоят ее проволочки с началом операции «Сцилла». Она тянет волынку, без конца ссылаясь на будто бы появившееся у мантикорцев новое оружие. А по мне, так просто тянет время, обделывая собственные делишки.

— Боюсь, мне трудно с тобой согласиться, — сказал Пьер. — МакКвин держит нас в курсе подготовки всех операций: мы получаем больше текущей информации, чем имели при Кляйне. Конечно, не исключено, что она делает это, чтобы притупить нашу бдительность и получить возможность добраться до наших глоток, но даже при этом обозначенные ею проблемы масштабны и вполне реальны! Черт возьми, да не ты ли сам указывал на это всего несколько минут назад! Требуется не один месяц, чтобы сосредоточить силы, выработать оперативный план, подготовить технику и личный состав к его выполнению и направить их на противника, находящегося в сотнях световых лет!

— Да знаю я это. Но тем не менее считаю, что ее бесконечные отговорки не оправданы ситуацией.

Пьер раскрыл было рот, но Сен-Жюст поднял руку.

— Нет, Роб, у меня и в мыслях не было заявлять, будто я разбираюсь в военно-космических операциях лучше нее. Я разбираюсь в другом: я знаю, как хороший специалист с помощью знаний и опыта может запутать любой вопрос и преподнести его в нужном свете. Особенно если данному специалисту хорошо известно, что люди, перед которыми она отчитывается, таковыми знаниями и опытом не обладают. А еще я знаю мнение моих аналитиков относительно возможности оснащения мантикорского флота всяческими чудо-новинками, вроде этих ее «суперЛАКов». Будь уверен, я тщательно проанализировал их доводы, проконсультировался с инженерами-разработчиками, и… — тон его слегка изменился, — с четырьмя или пятью представителями солли, находящимися здесь в связи с технологическими трансфертами. Все они — все! — сходятся на том, что термоядерную установку, способную обеспечить энергией импеллерные узлы и гразеры, о которых рассказывает МакКвин, невозможно разместить на такой скорлупке, как ЛАК. А МакКвин — профессиональный офицер, и консультанты у нее, надо полагать, не хуже моих. Вот тебе одна из причин, заставляющих меня подозревать ее в сознательном преувеличении степени предполагаемого риска с целью отсрочить осуществление операции и выгадать время для организации заговора, направленного против нас.

Пьер поджал губы, раскачиваясь вместе с креслом из стороны в сторону и обдумывая доводы Сен-Жюста. Было ясно, что шеф БГБ разрабатывал эту тему не один месяц, но только сегодня позволил себе высказать свои опасения в столь ясной и недвусмысленной форме. И — поймал себя на страшной мысли сам Пьер — ему и самому очень хотелось бы избавиться от таких подозрений.

К сожалению, не получалось. И все же…

— Есть у тебя конкретные доказательства? — спросил Пьер. — Не существования заговора — я уже понял, что тебе ничего нарыть не удалось, — а преувеличения степени риска?

— Неопровержимых — нет, — признал Сен-Жюст. — Сам пойми, при проведении такого рода консультаций мне приходится проявлять осмотрительность. Если она что-то затевает, то расспрашивать ее подчиненных означает обнаружить нашу заинтересованность. Но я поручил своим людям дать заключение на основе самых новейших данных, на которых основывает свои выводы она. И результат оказался прямо противоположным.

— Это не убеждает, — возразил Пьер. — Выводы разных групп аналитиков очень часто расходятся, не говоря уж о том, что некоторые из этих консультантов до смерти нас боятся и знают — или догадываются, — что мы хотим услышать.

— Верно. Поэтому я и сказал, что неопровержимых доказательств у меня нет. Но странная зацикленность МакКвин на «новом оружии», якобы использованном мантикорцами во время операции «Икар», не может меня не беспокоить. Мне известно ее мнение по поводу того, почему они сидят сложа руки, но и в этом отношении приводимые аргументы вызывают сомнения. Со времени «Икара» они не провели ни одной мало-мальски значимой наступательной операции, а все их локальные контратаки и вылазки были проведены без привлечения какого бы то ни было «нового» вооружения. И почему, спрашивается, она не согласилась с тем, что нам следует поднажать и разгромить Мантикору прежде, чем они успеют запустить свои предполагаемые новинки в массовое производство? И потом, почему Восьмой флот, коль скоро он полностью укомплектован, не выступает к Барнетту? Большая часть года у них ушла на сборы, потом корабли перебросили на Василиск во время «Икара», а теперь уже целый год они торчат как на привязи возле звезды Тревора! Весь космос знает, что этот флот создавался как их главная ударная сила, потому и командовать им поручили не кому-нибудь, а Белой Гавани. И какого, спрашивается, черта, он не нападает… если не потому, что боится?

— А ее ты об этом спрашивал?

— Ну, не то чтобы в лоб… Но ты знаешь ее манеру отвечать на мои вопросы. Я не раз предоставлял ей возможность поделиться со мной мнением по поводу того, чего ради Белая Гавань застрял у звезды Тревора. Но стоит заговорить об этом, как она заводит свою старую песню насчет того, как важен для них тамошний терминал. И ведь даже она признает, что терминал прикрыт уже поставленными на боевое дежурство орбитальными фортами, не говоря уж о том, что поблизости пасется еще и Третий флот. Нет, Роб, Белая Гавань не кажет носа из своей конуры по другой причине — и причина, похоже, состоит в том, что манти нас боятся. То есть, если уж говорить напрямик, манти боятся ее.

— Ну, не знаю… — протянул Пьер. — Это одни догадки, Оскар. Разве не так?

Сен-Жюст кивнул, и Пьер потер ухо. Проблема заключалась в том, что строить догадки относительно возможных угроз Комитету определенно входило в обязанности шефа БГБ.

— Даже если ты абсолютно прав, — сказал, поразмыслив, Председатель, — мы не можем взять и вот так с бухты-барахты отстранить ее от должности. Особенно в свете скандала с Парнеллом.

Сен-Жюст кивнул снова, с донельзя кислым видом. Пьер чувствовал, как кривятся его собственные губы. Они с Сен-Жюстом проделали огромную работу по фальсификации досье МакКвин. Было изготовлено огромное количество документов, уличающих ее в заговоре против народа — и как раз вместе с приспешниками расстрелянного изменника Парнелла. Воскрешение последнего пустило все эту работу псу под хвост: чтобы хоть как-то оправдать репрессии против популярнейшего флотоводца, требовались совсем другие улики.

— Не знаю, что бы мы могли предпринять по отношению к ней немедленно, — сказал Сен-Жюст. — В конце концов, со своей работой она справляется хорошо, и лишить себя столь ценного специалиста было бы с нашей стороны недальновидно. Я, правда, предпочел бы этот риск тому, что мои подозрения оправдаются, но такова уж специфика моей работы. Моя обязанность состоит в том, чтобы выискивать внутренние угрозы безопасности государства, и порой я сам сдерживаю себя, чтобы меня не заносило.

— Знаю, — сказал Пьер.

Это действительно было правдой — что, к сожалению, лишь придавало высказанным опасениям больше веса.

— Единственное, что нам остается сегодня, — продолжил Сен-Жюст, — это оставить ее на своем месте, но заставить поторопиться с проектом «Сцилла». Она сама согласилась, что новая операция — логическое следствие всех предыдущих действий, так что отговориться ей будет непросто. Если заартачится, это станет лишним доводом в пользу моих подозрений и даст нам более-менее приемлемый повод отстранить ее от дел. С другой стороны, если операция начнется и мантикорцы, как предполагают мои аналитики, отступят, у нас появятся основания требовать от нее проведения более активной, даже агрессивной политики. Ну а я буду следить за ней в надежде, что, если она действительно замышляет неладное, то допустит оплошность и выдаст себя.

— Ну, а если это случится?

— В таком случае нам придется устранить ее — пусть грязно, но быстро. Вне зависимости от последствий. У нас просто не будет выбора. Мертвая МакКвин, пусть и с ореолом мученицы, будет представлять для нас меньшую угрозу, чем живая, но формирующая собственные расстрельные команды.

— Согласен, — с тяжелым вздохом сказал Пьер, — но если уж нам придется ее устранить, необходимо иметь под рукой подходящую замену. Человека, который мог бы стать ее преемником в борьбе с Мантикорой, но никак не по части плетения заговоров против нас. То есть человека, относительно которого у нас не будет ни малейших сомнений в его полной непричастности к козням, которые строит — или, дай-то Бог, не строит — она.

— Здесь ты, безусловно, прав. Скажу, что на Жискара, Турвиля или любого из их компании я бы не поставил. Они и раньше-то не внушали особого доверия, а успех, достигнутый ими под началом МакКвин, лишь усугубил сомнения. Сейчас они наверняка стали еще более рьяными ее приверженцами, чем до «Икара».

Он потер подбородок.

— Конечно, я мог бы с ходу назвать с десяток адмиралов, не вызывающих ни малейших подозрений, только вот боюсь, что как профессионалам им всем очень далеко и до МакКвин, и до ее ближайших сподвижников. Опять же: если мы знаем кому верны эти люди, то для флота их настроения тоже не тайна. Назначим любого — и в нем в отличие от МакКвин, которую считают своей, будут видеть нашу креатуру. Оно бы и ладно, но мне не хотелось бы, чтобы новому Военному Секретарю пришлось начинать работу с преодоления недоверия подчиненных. Очевидно, — продолжил он с хмурой усмешкой, — что нам нужен выдающийся флотоводец, не входящий в ближний круг МакКвин, лояльный по отношению к нам, но никогда не демонстрировавший эту лояльность так, чтобы его заподозрили в лизоблюдстве. И вдобавок лишенный политических амбиций.

— Помнится, — хмыкнул Пьер, — Диоген днем с огнем безуспешно искал далеко не столь совершенного человека. И где ты намерен откопать сей идеал?

— Не знаю, — ответил Сен-Жюст со смешком, а потом, уже очень серьезно, добавил: — Пока не знаю. Но поиски мною уже начаты, Роб, и когда они завершатся успехом, мнение о незаменимости гражданки МакКвин можно будет пересмотреть.

Глава 10

— А ведь задумано, Скотти, было совсем неплохо, — сказал капитан второго ранга Стюарт Эшфорд, склонившись над плечом Тремэйна, чтобы всмотреться в дисплей тактического тренажера. На экран были выведены лишь итоговые результаты, а не все параметры «атаки», однако количество «сбитых» ЛАКов оказалось удручающе высоким. — Когда мы обсуждали твой план атаки, мне казалось, что он непременно должен сработать. Так что же случилось?

— Да то, Стью, — со вздохом ответил Тремэйн, — что я стал слишком самоуверенным.

— Тогда сформулирую вопрос по-другому: как это произошло? — сказал Эшфорд и, набрав команду с клавиатуры, вызвал схему тактической ситуации перед началом учебной атаки. — Смотри, до этого момента они нас не замечали, в противном случае корабли эскорта уже открыли бы огонь. Ты находился в ста восьмидесяти тысячах километров от них и продолжал сближение с превосходством в скорости, составлявшим десять тысяч километров в секунду. Учитывая, что твои корабли могут развивать ускорение почти на пятьсот g больше, чем эти транспортники, они были просто обречены!

— Да уж… — пробормотал Тремэйн, покосившись на изображения торговых судов, служивших целями его крыла, и криво ухмыльнулся Эшфорду.

По возрасту они были почти ровесниками, однако Эшфорд, ныне КоЛАК note 7 корабля ее величества «Инкуб», успел послужить на «Минотавре» и почти год имел дело с настоящей боевой техникой. «Инкуб», занесенный в реестр как НЛАК-05 note 8, конструктивно был несколько ближе к изначальному, реализованному в «Минотавре» варианту, нежели «Гидра». Конечно, эти различия не бросались в глаза, но все же «Гидра», при несколько меньшем собственном тоннаже, могла перевозить на двенадцать ЛАКов больше. Правда, это достигалось за счет снижения емкости погребов бортовых пусковых установок, но поскольку носителям не следовало сближаться с боевыми кораблями для перестрелки, подобная жертва не казалась Скотти чрезмерной. «Гидре» предстояло войти в строй под номером НЛАК-19 лишь по завершении оснащения, которое планировалось на ближайший месяц. Легкие атакующие корабли еще только начали прибывать, а потому Тремэйн и его подчиненные в отличие от Эшфорда были вынуждены обучаться на тренажерах.

О том, что Стью и его приятели прибрали к рукам практически всю первую партию новых пташек, Скотти думал без озлобления. Командиры всех крыльев первых шести носителей служили командирами эскадрилий под началом Джеки Армон. Собственно говоря, только они и уцелели после Второго Ханкока из командиров эскадрилий, так что за свое повышение они заплатили очень дорого. «Минотавр» тогда потерял более половины крыла, но ЛАКи устроили кораблям противника настоящую бойню. Лично команда Эшфорда, по подтвержденным данным, подбила три линкора; на счету его эскадрильи их было пять.

Если кто-то на флоте и заслужил право первым получить легкие корабли новой модификации, так это они.

«К тому же, — не без злорадства подумал Тремэйн, — техника на месте не стоит, и если они получили „Шрайки-А“, то мои люди получают „Шрайки-Б“, а „Ферретами“ нас оснастили одновременно с „Инкубом“. Да и в любом случае Стью — славный малый, он избавил меня от многих хлопот, приняв под свое, так сказать, крылышко».

— Транспортники были обречены, точнее, были бы, если бы не одна мелочь, о которой адмирал предпочла не упоминать.

Он запустил запись и стал следить за тем, как разворачивался бой.

Все шло точно по плану вплоть до того момента, когда крыло приблизилось на дистанцию гразерного поражения и совершило боевой разворот. В тот же миг четыре из восьми «транспортников» отключили маскировку. Три супердредноута и дредноут открыли огонь одновременно, и даже мощные защитные поля «Шрайков-Б» и «Ферретов» не смогли устоять против энергетического оружия кораблей стены. Шестьдесят три легких атакующих корабля Тремэйна были уничтожены, а остальные сорок пять, нарушив боевое построение, рассеялись. Тридцать из них попытались перестроиться для вторичной атаки, но один из супердредноутов оказался класса «Медуза» — и пустил в ход подвески. Даже новейшие «Шрайки-Б» с их пртиворакетами и кормовыми лазерными кластерами не могли противостоять столь сокрушительной огневой мощи. Выйти из боя удалось лишь тринадцати кораблям, причем семь из них получили такие повреждения, что, будь этот бой реальным, по возвращении на «Гидру» подлежали бы списанию.

— Эх, старина! — Эшфорд покачал головой с сочувствием… и неожиданной теплотой. — Поддела тебя старушка, а? Любит она устраивать сюрпризы, но такой трюк отчебучила впервые! Неужто даже не намекнула, что вас ждет нечто особенное?

— Ни словом! — буркнул Тремэйн. — Зато потом не преминула ткнуть нас носом, что никто, включая меня, не удосужился провести визуальное опознание цели. Мы положились на сенсоры, черт бы их драл. И еще: в условиях учения было сказано, что крыло атакует мантикорские транспорты, а значит, кому-то из нас следовало сообразить, что прикрытие может осуществляться новейшей техникой. Но мы выказали себя олухами и получили то, что заслужили. Скажу сразу, опережая твой вопрос: я специально попросил ее разрешения показать тебе эту запись. Должен добавить, делаю это со смешанными чувствами.

— В каком смысле?

— Да в том, Стью, что беда одна не ходит: раз уж я подставил шею под затрещину, то мне станет чуток полегче от сознания того, что моя шея не единственная.

Эшфорд прыснул, но в глазах Тремэйна вспыхнул лукавый огонек.

— В том смысле, что мне было бы проще молчать о случившемся в тряпочку, но только на первый взгляд. Я подумал: раз она, запросто прихлопнув мое крыло, не возражает, чтобы я рассказал историю моего позора тебе, стало быть, каверза, проделанная ею со мной, это только цветочки. А ягодки, дружище, припасены для тебя.

Самодовольная ухмылка Эшфорда мгновенно исчезла: несколько мгновений он растерянно моргал, потом нахмурился.

— Ну и язва же ты, коммандер Тремэйн.

— Что есть, то есть. Но меня гложет любопытство: как она подденет тебя?

— В любом случае виноват ты.

— Я? Я же сам попался на крючок!

— Ха-ха! Всем известно, что она не выкидывала таких фортелей до тех пор, пока на прошлой неделе не вернулась с совещания на острове Саганами. А с кем она там совещалась, как не с герцогиней Харрингтон? Так вот, если бы не ты и не все твои сообразительные приятели с Аида, леди Харрингтон не оказалась бы здесь и не подбросила бы даме Трумэн парочку зловредных советов.

— Хм!.. — Тремэйн почесал бровь. — Знаешь, а ведь ты прав, маневр как раз в духе леди Харрингтон!

Несколько секунд он таращился на дисплей, а потом заявил:

— Теперь понятно, почему она и адмирал Трумэн задали мне трепку.

— По причине природной злобности и необоримых садистских наклонностей? — высказался Эшфорд, а Тремэйн расхохотался.

— Это вряд ли. Нет, они хотели напомнить мне — а точнее, всем нам, — насколько уязвимы наши пташки. Да, мы можем успешно атаковать линейные крейсера и даже линкоры, но против кораблей стены у нас кишка тонка. Уничтожить дредноут, не говоря уж о супердредноуте, ЛАКи могут разве что огромной стаей, да и в этом случае, по возвращении команд на базу, огромное число коек останутся пустыми. Вот один из пунктов, на которые они хотели указать.

— Один? — не без иронии уточнил Эшфорд.

Тремэйн пожал плечами.

— Да. Уверен, когда адмирал будет проводить разбор полетов, нас ткнут носом и в другие. Но насчет еще одного я уверен уже сейчас.

— Выкладывай.

— Стью, леди Харрингтон миллион раз говорила, что в космическом сражении возможны любые неожиданности. Причем случаются они чаще всего потому, что люди оказываются недостаточно внимательны и не придают значения происходящему у них на глазах. Как произошло в моем случае. Согласен?

— Пожалуй, — кивнул, поразмыслив, Эшфорд. — Но все же, велика ли вероятность того, чтобы средства маскировки, имеющиеся на вооружении у хевов, могли ввести нас в заблуждение на таком расстоянии?

— Не знаю. Полагаю, невелика… но будь мы готовы к подобному сюрпризу, она была бы еще меньше. И вот что мне пришло в голову: по крайней мере, одна служащая на их флоте тактик-«ведьма», пожалуй, смогла бы нас провести…

Эшфорд с трудом удержался от искушения спросить, что это за «ведьма» с Народного флота, с которой Скотти довелось свести знакомство, а сам Тремэйн не стал развивать тему. Как и другие уцелевшие пленные с «Принца Адриана», он никому не рассказывал об усилиях, которые предпринимали Лестер Турвиль и Шэннон Форейкер, чтобы обеспечить гуманное отношение к военнопленным. Теперь выяснилось, что Лестер Турвиль является одним из активнейших участников наступательных операций МакКвин. Форейкер наверняка оставалась его тактическим офицером — и, с сугубо прагматической точки зрения, для Альянса было бы лучше, окажись эта не в меру воинственная и талантливая парочка в лапах БГБ. Именно к такому результату могли привести разговоры о роли, которую сыграли эти люди в судьбе военнопленных, — и именно поэтому спасшиеся, каждый для себя, решили держать рот на замке. Хотя журналисты буквально преследовали их — и Скотти немало удивлялся, как вышло, что сама леди Харрингтон или Нимиц с Лафолле не прикончили, по крайней мере, парочку назойливых корреспондентов, — ни в одном репортаже имена Турвиля и Форейкер не упоминались.

— В любом случае осторожность не помешает, — сказал он, помолчав, и кивнул на дисплей. — Кроме того, мне кажется, леди Харрингтон и адмирал усмотрели в маневрах повод задуматься над собственной тактикой борьбы с ЛАКами.

— Но ты ведь не думаешь, что хевы могут построить такие же носители и легкие атакующие корабли, как наши? — удивленно спросил Эшфорд.

Тремэйн хмыкнул.

— В ближайшее время — едва ли. Но, с другой стороны, нельзя почивать на лаврах, считая наше техническое превосходство абсолютным и недостижимым Мне, как ты знаешь, пришлось столкнуться с их техникой вплотную, и она не так плоха, как ты, наверное, думаешь. Да, от нашей отстает, но разрыв не такой, каким он представляется большинству. Во всяком случае… — Скотти усмехнулся, — он меньше, чем казалось мне, а я в этом смысле как раз и был представителем большинства.

— Почему же в таком случае они нас не разгромили? При их-то численном превосходстве?

— Ну, во-первых, наша техника все же лучше, и во-вторых, они далеко не полностью используют возможности систем, которыми обладают. Дела с персоналом у них обстоят хуже, чем с оружием и приборами. Грамотных специалистов в обрез, программное обеспечение дрянь, а ремонтом и обслуживанием вынуждены заниматься офицеры… Конечно, ничего похожего на сверхсветовую связь у них нет, и до наших новых компенсаторов, бета-узлов и тому подобных штуковин им пока далеко. Их устройства проще, но просто — не значит неэффективно. Взгляни на их подвески. Да, по сравнению с нашими у них много недостатков, но они вполне пригодны для массированной атаки и несут больше боеголовок, чем наши. Или возьмем проект «Призрачный всадник». Ясно, что дотянуть до нынешнего нашего уровня по части платформ РЭБ note 9 и всего такого они смогут лишь через много лет, но сравнятся с наступательными компонентами «Призрачного всадника» они смогут, поступившись емкостью погребов и смирившись с увеличением размера ракет. Заметь, если не ограничивать это увеличение размеров, то даже из уже имеющихся компонентов!

— Ну, это ты загнул! Тогда птички станут слишком велики, чтобы быть эффективным корабельным оружием.

— Ладно, пусть не корабельным. Но они могут использовать мощные пусковые платформы для выстраивания обороны звездных систем. А еще могут наделать простеньких и дешевых платформ на один выстрел; таких, что их буксировку будут осуществлять эсминцы и легкие крейсера. Даже если такие устройства не превзойдут количеством обычные подвески, залп все равно получится вполне серьезным. Пойми, я вовсе не говорю, что в техническом отношении они готовы потягаться с нами на равных. Просто хочу подчеркнуть, что флагман или тактик хевов, сумевший оптимально использовать то, чем он уже располагает, может причинить нам существенный ущерб как бы хороши мы не были. Или какими бы себя не считали.

— Пожалуй, ты прав, — неохотно согласился Эшфорд. — И это особенно опасно, поскольку они могут позволить себе большие потери.

— Да… на данный момент. Правда, с появлением новых образцов ситуация может несколько…

Люк тренажерного отсека сдвинулся, и Тремэйн, повернувшись к входу, замолк на полуслове. А потом просиял, увидев светловолосого богатыря с обветренным лицом.

— Старшина! — воскликнул коммандер, устремляясь навстречу вошедшему.

Тот с деланной важностью указал на новенький знак в петлице.

— О, черт, прошу прощения, старший уоррент-офицер note 10 Харкнесс! — извинился Тремэйн с столь же деланным смущением и в конечном счете оказался в медвежьих объятиях старого сослуживца.

Эшфорд смотрел на них с некоторым недоумением: разница в чинах была слишком велика, а демонстративное панибратство не относилось к числу флотских традиций. Но потом он узнал вошедшего, и недоумение испарилось.

Когда сослуживцы разжали объятия, на уоррент-офицерском мундире стала видна малиново-бело-голубая лента парламентской медали «За Доблесть», спутать которую нельзя было ни с чем. Да и самого этого человека следовало узнать с первого взгляда: его суровое, обветренное лицо появилось на всех экранах, как только журналисты выяснили первые подробности уничтожения «Цепеша».

— Капитан Эшфорд, — повернулся к нему Тремэйн, позвольте представить, это…

— Старший уоррент-офицер сэр Горацио Харкнесс, я полагаю, — закончил за него Эшфорд.

Харкнесс вытянулся по стойке «смирно» и собрался было отдать честь, но капитан опередил его. Согласии традиции, кавалеру медали «За Доблесть» отдавали честь первыми даже адмиралы, если сами не были удостоены такой же награды.

— Рад познакомиться с вами, сэр Горацио, — сказал капитан, когда Харкнесс козырнул в ответ. — Не стану распространяться о причинах — думаю, вам уже надоело слышать одно и то же, — но, помимо всего прочего, у меня имеется небольшая личная просьба.

— Личная, сэр? — осторожно осведомился Харкнесс.

Эшфорд усмехнулся.

— И совсем небольшая, сэр Горацио. Дело в том что некоторое время назад кто-то подсадил в компьютеры моих ЛАКов маленький программный сюрприз. Думаю, это произошло с санкции руководства: по мнению присутствующего здесь коммандера Тремэйна, оно, это самое руководство, настроено готовить нас ко всякого рода неожиданностям. Но тот же самый Тремэйн напомнил, что беда не приходит одна, и мне пришло в голову, что такого рода сюрпризы могут посыпаться один за другим. Ну а поскольку вы, как я слышал, на этих делах собаку съели…

Он умолк, и Харкнесс усмехнулся.

— Вообще-то, сэр, это не самая удачная идея. Я ведь вроде как зарекся заниматься хакерством, а командование в обмен закрыло глаза на некоторые мои проделки с базой данных бюро кадрового состава, парочкой файлов генеральной прокуратуры да еще и… Впрочем, не в этом суть. А в том, что я обещал больше не заниматься такими фокусами.

— Но у меня есть серьезные основания просить вас об этом, — настойчиво сказал Эшфорд.

— Это как пить дать, сэр, — хмыкнул Харкнесс. — Вы хотите избавить себя от неприятностей.

— Не без того, — усмехнулся Эшфорд, но выражение его лица тут же сделалось серьезным. — Правда, как объяснил мне уже не раз упомянутый Тремэйн, такого рода сюрпризы есть форма обучения, и лучше, если их преподнесут свои, чем хевы. Но в этом случае формой обучения можно считать и выявление всех и всяческих сюрпризов.

— В этом что-то есть, старшина… то есть я хотел сказать, старший уоррент-офицер Харкнесс, — вмешался Тремэйн.

— Да валяйте по старинке, — пожал плечами Харкнесс. — А раз считаете, что капитану надо пособить, я попробую. Если, конечно, у вас нет возражений.

— У меня? — удивился Тремэйн. — А я тут при чем?

— Так ведь дело-то какое: выходит, что вы опять мой начальник. Я направлен к вам старшим бортинженером. Должность, правда, вроде как офицерская, но в кадрах, надо думать, решили, что раз уж я приглядывал за вами столько времени, мы можем поскрипеть вместе и еще чуток. Ежели вы, конечно, не против.

— Я? Против?! — Тремэйн покачал головой и хлопнул Харкнесса по плечу. — Я что, похож на сумасшедшего?

Харкнесс ухмыльнулся и открыл было рот, но Тремэйн торопливо воскликнул:

— Отставить! На последний вопрос не отвечайте. Отвечу сам: я не против. О лучшем инженере нельзя и мечтать.

— Ладно, — благодушно сказал старший бортинженер, старший уоррент-офицер и кавалер медали «За Доблесть» сэр Горацио Харкнесс. — Вот, глядишь, и послужим вместе. — Он помолчал, а потом добавил: — До первого патруля.

Глава 11

Хонор была настолько погружена в работу с документами, что когда в двери ее кабинета на Высших тактических курсах постучались, она этого не услышала и подняла голову лишь на тихое покашливание.

— К вам коммандер Ярувальская, мэм, — сказал МакГиннес тоном, приберегаемым для тех случаев, когда его своенравная подопечная заслуживала упрека.

Харрингтон прыснула, и в глазах стюарда сверкнул огонек, но он смотрел на нее со всей возможной серьезностью, и она, подыгрывая, ответила ему таким же взглядом.

— Хорошо, Мак. Пригласи ее.

— Минуточку, мэм, — отозвался МакГиннес и, подойдя к ее заваленному чипами, дисками и бумагами столу, убрал на поднос остатки ланча: липкую на вид чашку из-под какао, корочку от лимонного пирога, опустошенную на две трети миску с сельдереем и пустую кружку из-под пива. А заодно с деловитой ловкостью привел в некое подобие порядка папки, собрал разбросанные тут и там диски, расправил цветы на маленьком столике, проверил насест Нимица и Саманты, присмотрелся к мундиру Хонор и, заметив на левом плече пушинку, легонько ее сдул.

— Вот теперь можно приглашать посетителей, — сказал он и со строгим достоинством удалился, оставив за спиной волшебным образом преобразившийся кабинет.

Нимиц, сидевший рядом с Самантой, подал голос, и Хонор улыбнулась, услышав в нем веселое восхищение. Неясно было только, что именно так позабавило кошачье семейство: способность МакГиннеса мгновенно сотворить порядок из хаоса, либо же то, как ловко он приструнил ее. Что, впрочем, было не так уж важно.

— Сама удивляюсь, как ему это удается, — сказала она котам, предпочтя первый вариант, и получила в ответ волну мысленного смеха.

Покачав головой, она откинулась вместе с креслом и в ожидании гостьи мельком подумала, что Джеймс, если бы он до сих пор числился на действительной службе, был бы, наверное, самым богатым стюардом на Королевском флоте. По завещанию Хонор ему досталось сорок миллионов долларов, а когда она воскресла, ему достало ума понять, что возвращать ей эти деньги лучше даже и не пытаться. С таким богатством большинство людей наняли бы собственных слуг, но МакГиннес твердо дал понять (причем практически без слов), что намерен остаться ее стюардом.

Правда, она предприняла не слишком решительную попытку убедить его остаться на Грейсоне в качестве мажордома Харрингтон-хауса, благо он выказал незаурядный талант по части управления местным штатом (по мнению самой леди Харрингтон, никого, правда, не интересующем, чрезмерно раздутым штатом) и успел сделаться почти незаменимым для Клинкскейлса и для ее родителей. Но он последовал за ней, как и Нимиц с Самантой, оставившие на Грейсоне своих котят. Впрочем, те уже подросли, да и не испытывали недостатка в присмотре, поскольку Гера, Афина, Артемида и все коты выразили полную готовность исполнять родительские обязанности, а Саманта не могла не последовать за супругом, все еще переживавшим утрату ментального голоса. Мак и сам был для котят вроде няньки, любил играть с пушистыми шалунами, и они тосковали по нему так же, как и он по ним. И он не обязан был следовать за ней: в своем завещании Хонор просила командование флота уволить его в отставку, чтобы предоставить ему возможность и дальше вести хозяйство Харрингтон-хауса. И как она признавалась себе сама, дело было не только в немалой роли, которую Мак уже начал играть на Грейсоне. Она слишком долго втягивала его в один смертельный бой за другим и хотела, чтобы он обрел наконец покой.

К сожалению, покой был не для него… Все получилось как-то само собой: не вдаваясь в обсуждения, Мак просто-напросто объявился на борту «Пола Тэнкерсли» и приступил к исполнению обычных обязанностей. При этом флот как учреждение оказался столь же неспособным повлиять на ситуацию, как и сама Харрингтон. МакГиннес и не думал подавать заявление о восстановлении на службе, однако все делали вид, будто он и не увольнялся, а по-прежнему как был, так и остается ее штатным стюардом. Нарушаемое при этом количество параграфов Устава, а также всяческих правил и предписаний не поддавалось исчислению. Присутствие гражданского лица на военном корабле, да еще без какого-либо допуска должно было повергнуть службы безопасности в бешенство… но, похоже, сказать Джеймсу, что он нарушает правила, ни у кого не хватало духа. Хонор же, по правде говоря, все вполне устраивало. Было время, когда сама мысль о личном слуге казалась ей вздорной самонадеянностью. В известном смысле так оно и осталось, но… МакГиннес был для нее «слугой» не больше, чем Нимиц. Она затруднилась бы точно охарактеризовать их взаимоотношения, но термины не имели никакого значения. Важно, что в качестве коммодора или адмирала, землевладельца или герцогини она оставалась его капитаном, а он — ее хранителем и другом.

Будучи при этом мультимиллионером.

Хонор прыснула, но скрыла улыбку, когда Мак ввел смуглую, с ястребиными чертами лица женщину в мундире коммандера Королевского флота. Ее окружала аура печали и страха, к которым примешивалось легкое любопытство.

«Наверное, мое предположение оправдается. А жаль. Но, может быть, нам удастся что-нибудь придумать».

— Коммандер Ярувальская, ваша светлость, — доложил МакГиннес с безукоризненной церемонностью, всегда присущей ему при посторонних.

— Спасибо, Мак, — сказала Хонор и протянула гостье руку. — Добрый день, коммандер. Спасибо, что сочли возможным так быстро откликнуться на мое приглашение.

— Не за что, ваша светлость, — отозвалась Ярувальская, сопрано которой походило на голос самой Хонор, но звучало устало, даже придавлено. — Не скажу, чтобы мне пришлось бросить ради этого кучу неотложных дел, — добавила посетительница с гримасой, которая должна была означать улыбку.

— Понятно.

Задержав руку Ярувальской в своей чуть дольше, чем это было необходимо, Харрингтон указала ей на кресло напротив письменного стола.

— Присаживайтесь, устраивайтесь поудобнее. Кстати, коммандер, вы пиво пьете?

— Да, ваша светлость, — явно удивившись вопросу, ответила Ярувальская.

— Вот и хорошо. Мак, не будете ли любезны принести нам пару кружечек «Старого Тилмана»?

— Разумеется, ваша светлость, — ответил стюард и взглянул на Ярувальскую. — Коммандер, не желаете ли чего-нибудь к пиву?

— Нет, спасибо. Пива будет достаточно… мистер МакГиннес.

Краткое замешательство и последующее обращение явились как бы откликом на недавние размышления Хонор о неопределенном статусе Джеймса, но на настоящий момент важно было не это. Судя по эмоциям Ярувальской, ни один флаг-офицер не приглашал ее выпить с ним пива по меньшей мере на протяжении стандартного года.

— Как прикажете, мэм, — ответил МакГиннес и удалился, производя не больше шума, чем древесный кот.

Ярувальская проводила его взглядом, после чего резко обернулась к Хонор. В глазах ее угадывалась горечь, смешанная с вызовом.

— Надо полагать, вы ломаете голову над тем, почему я вас пригласила, — сказала Харрингтон.

— Так точно, ваша светлость, — безжизненно отозвалась Ярувальская. — Вы первый флаг-офицер, пожелавший встретиться со мной после окончания работы Сифордской комиссии. — Она криво улыбнулась и, вскинув голову, поправилась: — Точнее сказать, простите за прямоту, первый старший офицер, который не прилагает все усилия для того, чтобы избежать встречи.

— Меня это не удивляет, — спокойно сказала Хонор. — Вот если б дела обстояли иначе — это, пожалуй, могло бы вызвать удивление.

Ярувальская внутренне ощетинилась, но Харрингтон, не подавая виду, столь же нейтральным тоном продолжила:

— Искушение казнить гонца, принесшего дурные вести, возникает даже у людей, которые умом вполне понимают, что винить его за это нельзя.

Внешне Ярувальская никак не отреагировала на эти слова, однако Харрингтон ощутила ее удивление и растерянность. Эта женщина уже привыкла лелеять в одиночестве свои обиды и, приняв приглашение Хонор, полагала, что та станет ковыряться в ее ранах. Однако высокопоставленная собеседница повела разговор не так, как ожидалось, и коммандер несколько растерялась, почувствовав себя незащищенной. Презрение, с которым ей приходилось сталкиваться, причиняло боль, но к нему она, во всяком случае, была готова. А чего ждать от этой встречи, не знала.

«Во всяком случае пока не знает», — подумала Хонор, переводя взгляд на МакГиннеса, материализовавшегося с двумя кружками янтарного пива, к которому прихватил блюдо с сыром и зеленью. Когда стюард ловким движением расстелил перед женщинами снежно-белые салфетки, Хонор покачала головой.

— Ты меня балуешь, Мак, — строго сказала она.

— Я бы не сказал, ваша светлость, — возразил стюард.

— Во всяком случае, в присутствии гостей.

МакГиннес, в свою очередь, покачал головой и, оставив реплику без ответа, удалился.

Хонор посмотрела на Ярувальскую, у которой этот разговор вызвал легкую улыбку. Улыбка, впрочем, тут же исчезла, но первоначальная настороженность ослабла.

— Угощайтесь, коммандер, — сказала Хонор и сделав глоток насыщенного бодрящего напитка, с трудом сдержала вздох удовлетворения.

Чего ей по-настоящему не хватало на Аиде, так это «Старого Тилмана». Пиво, которое завозили на базу для нужд гарнизона, было попросту ослиной мочой. Правда, и заключенные, и персонал БГБ пробовали свои силы на поприще пивоварения, но без особого успеха. Харрингтон подозревала, что все дело в небольшой мутации, едва заметно изменившей свойства хмеля или ячменя, выращиваемого на Сфинксе, и обеспечившей уникальное качество продукции пивоварен Тилмана.

Губы Ярувальской дрогнули, как будто она услышала так и не изданный Хонор вздох. Потом гостья откинулась в кресле, сделала по примеру хозяйки глоток, и Хонор с удовлетворением ощутила, что она расслабилась. Вообще-то угощать пивом младших по званию, приглашенных к начальству в служебное время, принято не было, однако эта встреча была не совсем обычной, а официальных и весьма неприятных встреч Ярувальской довелось пережить после Второго Сифорда более чем достаточно.

Дав гостье возможность распробовать вкус напитка, Хонор поставила свою кружку на стол и, подавшись вперед, сказала:

— Полагаю, у вас имелись некоторые предположения, по большей части не радостные, зачем вы могли бы понадобиться кому-нибудь из Адмиралтейства, но мое приглашение наверняка стало для вас полной неожиданностью. Разве что не вознамерилась ли я использовать ваш пример как «страшилку» для курсантов ВТК. Очевидно, что никаких надежд на продвижение вы после Сифорда не питали.

В голосе ее не было и намека на ставшую для Ярувальской привычной язвительность, но это могло насторожить гостью еще больше.

— Не спорю, ваша светлость, я и впрямь терялась в догадках, — признала коммандер и отважно добавила: — В том, что вы дадите мне шанс испытать себя в «дробилке», я сильно сомневаюсь.

— И правильно делаете, — отозвалась Хонор. — Но мне кажется, я могла бы предложить вам нечто не менее интересное.

— Правда?

От удивления Ярувальская позволила себе перебить адмирала, а когда осознала это, ее смуглое лицо совсем помрачнело.

— Но прежде чем мы продолжим наш разговор, — продолжала Харрингтон, словно не заметив этой оплошности, — я хочу сообщить вам, коммандер, что мне доводилось служить под началом Элвиса Сантино.

На сей раз она сделала паузу в очевидном ожидании ответа.

— Вот как, ваша светлость! Я этого не знала, — сказала, прищурясь и склонив голову набок, Ярувальская.

— И не знаете, к чему я клоню, верно? Но не беспокойтесь, коммандер, скоро узнаете. Я познакомилась с ним во время курсантской практики note 11. Мы направлялись в Силезию на старом корабле «Воительница», где он был помощником тактика… — Лицо Ярувальской передернулось, и Хонор невесело усмехнулась. — Теперь, думаю, вам ясно, почему случившееся на Сифорде удивило меня меньше, чем многих других.

— Я так понимаю, что в этом качестве он… звезд с неба не хватал, — уточнила Ярувальская, скрывая за сухим тоном злость и насмешку.

— Можно сказать и так, — согласилась Хонор, — а можно сказать точнее: как тактику ему требовались четыре астрокоррекции, гипержурнал, радар и планетарный астроконтроль с поддержкой компьютеров, чтобы он сумел с помощью обеих рук найти собственную задницу. Если повезет.

На этот раз Ярувальская не смогла скрыть удивления: она замерла, и глаза ее расширились.

— Я прочла отчет Сифордской комиссии, — продолжила Хонор, уже не столь язвительным тоном, и полагаю, что, зная Сантино, смогла лучше многих разобраться, что происходило там — или по крайней мере в голове контр-адмирала. Вот чего мне понять не удалось, это как ему удалось пройти экзамен «дробилки» и при столь убогом послужном списке занять столь высокое положение. А вот то, что он запаниковал, когда запахло жареным, меня ничуть не удивило.

— Прошу прощения, ваша светлость, но у меня сложилось впечатление, будто многим офицерам показалось, что он… что он как раз не запаниковал, когда запаниковать следовало. Многие, как мне кажется, считали, что ему следовало проявить большую осторожность и не идти на фронтальное сближение с неприятелем при решающем численном превосходстве последнего.

— Паника панике рознь, коммандер. Страх перед неблагоприятной ситуацией, перед противником, даже перед смертью знаком всем нам: мы были бы безумцами, если бы его не испытывали. Другое дело, что наши действия не должны быть продиктованы страхом. Поддавшись ему, мы не можем исполнить свой долг. Но существует страх и другого рода: страх перед неудачей, перед бесчестьем и боязнь принять на себя ответственность. Бывает, что страшно не умереть, а пережить что-то вроде Сифорда и терпеть поношения и насмешки из-за того, что по милости идиота ты оказалась в бедственном положении. А боевая ситуация, сложная и сама по себе, усугубилась как раз тем, что Сантино проявил себя полным идиотом.

Сделав паузу, Хонор посмотрела здоровым глазом на Ярувальскую. Та не отвела взгляда, но определенно чувствовала себя не лучшим образом. С данной оценкой Сантино она была полностью согласна, но, будучи всего лишь коммандером, причем коммандером без сколько-нибудь реальных перспектив продвижения, предпочла оставить свое мнение при себе. Спорить с адмиралом коммандеру не подобает, а выражение согласия может быть истолковано как попытка самооправдания.

— Что меня особенно поразило в отчете комиссии, — продолжила Хонор, — так это три пункта, непосредственно касающиеся вас. Первый: флаг-офицер, которому предстояло сразиться с противником, лишил себя опытного тактика, знавшего локальную ситуацию гораздо лучше, чем он. Пункт второй: названный флаг-офицер не только удалил упомянутого тактика с борта корабля, но и не пожалел времени на обоснование этого решения отсутствием у тактика «атакующего мышления», «готовности к боевым действиям», а также «ненадлежащим исполнением обязанностей». А вот третий поразивший меня пункт… третий состоит в том, что вы, коммандер, практически не защищались от этих обвинений. Не соблаговолите ли высказаться по этому поводу?

— Мэм… ваша светлость… никак нет! Я не считаю себя вправе комментировать данные заявления, ибо и сам адмирал Сантино, и все офицеры, которые могли бы подтвердить либо опровергнуть его утверждения, мертвы. Как я могу рассчитывать, что мне поверят, если…

Она осеклась, беспомощно взмахнула рукой, но спустя мгновение, глубоко вздохнув, овладела собой и вернула прежнюю маску напряженной сдержанности.

— Знаете, коммандер, — доверительно сказала Хонор, — мне тоже довелось оказаться в ситуации, когда казалось, что если я попытаюсь опровергнуть версию событий, изложенную старшим, мне никто не поверит. Он был родовит, богат, имел множество влиятельных покровителей и друзей, тогда как мне, дочери простого йомена со Сфинкса, полагаться было не на кого. Я промолчала, причем не раз… и это едва не разрушило мою карьеру. А закончилось все в Лэндинге, на дуэльном поле.

Ярувальская, догадавшись, о ком речь, слегка приоткрыла рот, но Хонор как ни в чем не бывало продолжила:

— Оглядываясь назад, я понимаю, что всякий, знавший того человека, должен был понять, где правда если бы только у меня хватило уверенности в себе — уверенности в том, что флот может ценить меня не меньше, чем наглого, самоуверенного паразита, которому повезло родиться графским сынком. И, должна признаться, в моем молчании присутствовало и чувство вины. Ощущение того, будто я отчасти и сама виновата в случившемся.

Она помолчала и, усмехнувшись, спросила:

— Вам, коммандер, эта ситуация не кажется знакомой?

— Я…

Ярувальская снова осеклась, и Хонор вздохнула.

— Ладно, коммандер. Позвольте, я изложу собственную версию случившегося на флагманском мостике «Хадриана», когда корабли Лестера Турвиля вынырнули из гипера. По моему мнению, Элвис Сантино не удосужился заглянуть в тактические планы, унаследованные им от адмирала Хеннеси. Полагаю, он оказался захваченным врасплох по той простой причине, что не ознакомился с наработками на случай чрезвычайных обстоятельств, имевшимися у его предшественника и у вас. Бедняга просто не знал, что ему делать, и впал в панику, сообразив: когда в Адмиралтействе прочтут его отчет, там мигом вычислят, что к чему. Надо думать, вы поспорили с ним по поводу того, что следует предпринять, и он, обрушив на вас весь свой гнев и всю свою ярость, отстранил вас от должности, да еще и не пожалел времени на перечень обвинений. Совершенно голословных, но таких, которые должны были поставить крест на вашей карьере как раз потому, что их трудно опровергнуть по причине неконкретности. И превратить вас в девочку для битья за все, что пошло не так после вашего ухода, как будто это вы, а не он оказались неподготовленной к чрезвычайной ситуации. Я точно все изложила?

В кабинете воцарилась напряженная тишина. Некоторое время Ярувальская молча смотрела на Хонор, потом ее плечи обмякли.

— Да, мэм, — сказала она шепотом, который Хонор все же удалось расслышать. — Примерно так все и было.

Разумеется, само по себе это не было доказательством ее невиновности, но эмоции, скрытые за прозвучавшим признанием, вся горечь и боль, вызванные тем, что до сих пор ни один старший начальник не соблаговолил взглянуть на дело таким образом, говорили о ее правдивости. Что позволило Хонор вздохнуть со смешанным чувством облегчения и удовлетворения.

— Я ознакомилась с вашим послужным списком, изучила работы, выполнявшиеся вами при обучении по курсу тактики, и у меня нет впечатления, что их автор не имеет «атакующего мышления». Записи в вашем деле тоже никак не наводят на мысль о профессиональной некомпетентности. Боюсь, ваша беда в том, что в связи с гибелью Сантино повесить всех собак за Сифордскую катастрофу, кроме как на вас оказалось не на кого. К тому же многие, даже знавшие Сантино, предположили, что если он принял решение избавиться от тактика в ситуации, когда более всего нуждался в помощи и советах, то, возможно, в его обвинениях что-то есть.

Ярувальская резко кивнула.

— А вы даже не попытались защищаться, — продолжила Хонор, — поскольку решили, что вам все равно не поверят. Сочтут, будто вы выгораживаете себя, пользуясь тем, что свидетелей случившегося в живых не осталось.

— Да, — подтвердила женщина, — я не верила, что мне кто-то может поверить. Мое слово, ничем и никем не подтвержденное, должно было противостоять свидетельству офицера, настолько возмущенного моей трусостью и некомпетентностью, что он счел необходимым упомянуть о них в официальном рапорте, отправляясь на заведомо безнадежную битву.

Она беспомощно пожала плечами, и Хонор кивнула:

— Так я и думала. И могу представить себе лицо Сантино, диктующего вашу убийственную характеристику. Мне ли не знать о полном отсутствии у него самого «атакующего мышления». И о его лени. И о привычке искать козлов отпущения.

На этот раз пожала плечами она. Повисло молчание, но Харрингтон ощутила исходящее от Ярувальской ощущение едва ли не более острого, чем боль, облегчения, вызванного тем, что хотя бы один человек во Вселенной захотел понять, что случилось на самом деле.

Коммандер глубоко вздохнула, подняла кружку и отпила глоток пива. Маска, до сих пор удерживаемая ею благодаря самодисциплине, исчезла, и перед Хонор предстала бесконечно усталая, настрадавшаяся женщина.

— Ваша светлость, — сказала она, — мне трудно выразить, какое облегчение доставили мне ваши слова. Возможно, в отношении моей карьеры ничего уже не исправить, но одно то, что хоть кто-то тебе верит… Для меня это важнее всего. Хотя признаюсь, мне до сих пор непонятно, что побудило вас встретиться со мной и все это мне сказать.

— Дело в том, коммандер, что я хочу задать вам вопрос. Очень важный.

— Слушаю вас, мэм, — отозвалась Ярувальская недрогнувшим голосом, хотя Харрингтон ощущала ее усилившееся внутреннее напряжение.

— Какой совет вы дали адмиралу Сантино? — тихо спросила Хонор.

— Немедленно отступать, — не раздумывая, ответила Ярувальская, хотя отчаянно боялась, что этот ответ может перечеркнуть достигнутое взаимопонимание и заставить единственного поверившего ей человека решить, что Сантино был все-таки прав. Страх усугублялся тем, что перед ней была Хонор Харрингтон, прославившаяся своим бесстрашием и прозванная репортерами «Саламандрой». Из того, что эта легендарная женщина ни в грош не ставила Сантино, еще не следовало, что она должна была одобрить предложение об отступлении, вместо какой-то разумной формы активных действий.

И тем не менее Андреа сказала чистую правду хотя это могло лишить ее единственного человека, про явившего к ней сочувствие за целый год горького унижения.

— Хорошо, — тихо произнесла Хонор и, заметив, как вздрогнула коммандер, усмехнулась про себя.

Она не знала, решилась бы оценить этот ответ как «хороший», если бы связь с Нимицем не позволила ей оценить его честность и прямоту. Харрингтон хотела верить, что и ее собственная честность позволила бы оценить услышанное непредвзято, но сейчас это не имело значения.

— Я рада, что вы сказали то, что сказали, — сказала Хонор, помолчав. — Рада, поскольку ваш совет, — принимая во внимание значение, а точнее, незначительность Сифорда как обороняемого объекта, с одной стороны, и величину сил противника с другой, — был совершенно правильным. И еще потому, что вы ответили прямо, а не стали переливать из пустого в порожнее. Я подозревала, что столь мелкий человек, как Сантино, может преодолеть страх лишь с помощью еще большего страха, и теперь вижу, что оказалась права. Испугавшись за свою карьеру, он полез на рожон, погиб сам и погубил подчиненных.

— Вы и правда так считаете? — спросила ошеломленная Ярувальская.

Хонор кивнула.

— Изначально предполагается, что офицер Короны наделен мужеством. В большинстве случаев так оно и есть. Возможно, тот факт, что многие наши офицеры предпочитают погибнуть, но не нарушить — во всяком случае, на глазах товарищей — традиций острова Саганами, не всегда свидетельствует в пользу их интеллекта, но подобная «глупость» оказывается весьма полезной, когда надо выигрывать сражения. Но гораздо выше следовало бы ценить мужество иного рода, смелость, позволяющую человеку взвалить на себя всю тяжесть моральной ответственности. Взглянуть дальше, чем позволяют «традиции Саганами», и понять, что верно понятый офицерский долг в данных обстоятельствах предписывает совершить то, что может положить конец карьере. Или, хуже того, вызвать презрение людей, мнением которых этот человек дорожит, но которым неизвестны его побудительные мотивы. Я сама приказала одному из самых близких моих друзей сдать корабль хевам. Он был готов принять бой — как, наверное, сделала бы и я на его месте. Но мой долг заключался в том, чтобы не дать людям понапрасну сложить головы в схватке, выиграть которую невозможно.

Хонор помолчала.

— Я полагаю, Андреа, что вы посоветовали адмиралу Сантино увести эскадру, имея на то веские основания. Не из трусости, но из соображений военной целесообразности и здравого смысла. И сделать это вам было не легче, чем мне приказать Алистеру МакКеону капитулировать, ибо подобные поступки идут вразрез с традицией. Но бывают моменты, когда следует подчиняться не традиции, а велению разума. В конце концов, Эдуард Саганами никогда не повел бы целую оперативную группу на заведомую и ничем не оправданную гибель. Имей Сантино хотя бы призрачную надежду на победу или руководствуйся он иными важными соображениями, такими, как честь королевы или долг перед союзниками, его действия следовало бы признать оправданными. Но бросать эскадру в безнадежный бой с несравненно более сильным врагом, защищая совершенно бесполезную для нас систему…

Она решительно покачала головой.

— Вы предложили адмиралу единственно правильное решение, но недостаток морального мужества не позволил ему принять ваш совет, результатом чего стала гибель не только его самого и всего экипажа флагманского корабля, но и большей части эскадры. Так вот, когда дело доходит до выбора между людьми, демонстрирующими два столь различных типа поведения, я очень хорошо знаю, кого предпочла бы видеть на службе Короны. Вот почему вы были приглашены мною сюда.

Брови Ярувальской поднялись, и Хонор улыбнулась.

— Я руковожу ВТК всего около двух недель, но располагаю в этой области определенным опытом и уже наметила кое-какие изменения в программе. В дальнейшем их будет больше, и хотя у меня уже есть три толковых заместителя, работы предвидится слишком много. Я бы просила вас мне помочь.

— Меня, ваша светлость? — ошеломленно переспросила Ярувальская, и Хонор рассмеялась.

— Именно, коммандер. Мне нужна помощница, на суждения которой я смогу положиться. Такая, которая поймет мой замысел, сумеет организовать все в соответствии с ним и, если потребуется, заменит меня у тренажеров или в аудитории. И такая, которая сможет послужить живым примером того, как следует исполнять свой долг… вне зависимости от цены, которую придется уплатить.

Смуглое лицо Ярувальской побледнело. Она заморгала, нижняя губа чуть заметно дрожала.

— Кроме того, — добавила Харрингтон с нарочитой непринужденностью, — у меня имеется еще одна веская причина предложить вам эту должность.

— Да… мэм? — хрипло, с запинкой, пробормотала Ярувальская.

Хонор сделала вид, будто ничего не заметила.

— Да, и вот какая, — объяснила она, улыбаясь, словно древесный кот на грядке с сельдереем. — Вы только подумайте: реабилитировав офицера, карьеру которого он пытался разрушить из-за своей тупости и злобы, я натяну Сантино нос, несмотря на то, что этот напыщенный индюк уже в могиле. Нет уж, упустить такую возможность было бы с моей стороны просто глупо!

Глава 12

— Кем они назвались? — спросил Сэмюэль Мюллер своего управляющего.

— Назвались инвесторами, присматривающими места для новых сельскохозяйственных куполов, — ответил Кроуфорд Бакридж.

Он служил в этой должности тринадцать лет, и прекрасно знавший его манеру выражаться землевладелец не мог не заметить легкого нажима, с каким было произнесено первое слово.

Заметить-то он заметил, но виду не подал. Сэмюэль нередко задумывался о том, что думает Бакридж о его собственных… дополнительных занятиях. Несколько поколений Бакриджей служили Мюллерам верой и правдой, так что предательства, что бы там ни думал управляющий, опасаться не приходилось. Однако Бакридж, будучи человеком глубоко религиозным, был по-настоящему потрясен убийством преподобного Джулиуса Хэнкса и доказательствами того, что за этим преступлением и за смертями десятков детей в лене Мюллер стоит Уильям Фицкларенс. Хотя управляющий был столь же суровым противником реформ Бенджамина Мэйхью, как и сам землевладелец, снисходительное отношение Сэмюэля к случившемуся повергало его в ужас. Хорошо хоть, до Бакриджа так и не дошло, что сам Мюллер был молчаливым соучастником Фицкларенса.

«Но не в этом дурацком убийстве, — напомнил себе Мюллер. — Мне до сих пор непонятно, что за сдвиг в его так называемом мозгу мог родить подобное деяние. Ясно, что тут не обошлось без брата Маршана, но неужто Маршан оказался настолько глуп, чтобы умышленно убить преподобного?»

Мюллер покачал головой: к счастью, все это уже не имело особого значения. Маршан и Фицкларенс мертвы, и никто не связал Мюллера ни с тем, ни с другим. Сам же он сожалел только о том, что связался с излишне бестолковыми союзниками, и избавление от них его только порадовало. Мюллер не одобрял насилия, ни явного, ни открытого, причем вовсе не из этических соображений. По правде сказать, он бы нисколько не возражал, чтобы в том взорвавшемся катере в компании с Хонор Харрингтон оказался Бенджамин Мэйхью, но убийство кого-либо из них в настоящий момент не представлялось ему продуктивным. Особенно после того, как Харрингтон воскресла из мертвых, добавив к своей грейсонской биографии еще и чудо.

Случись что-то с ней или с Мэйхью сейчас, слишком многие продолжили бы их дело, и единственным разумным методом борьбы виделось создание организации, которая станет противодействовать «реформам». Причем вполне законными методами. Поскольку Мэйхью добился несомненных успехов в институционализации своих реформ, сведение на нет или хотя бы ослабление последствий требовало выстраивания собственной институциональной структуры, чему и посвящал Мюллер основные усилия. В то же время он сохранил и старые связи, причем помимо информационных каналов у него имелось и несколько контактов с лицами и группами, ориентированными преимущественно на действия. В отношениях с ними приходилось проявлять особую осторожность, но ведь он как-никак был землевладельцем. И лидером сил, проявивших себя как эквивалент легальной оппозиции, что вынуждало даже Мэйхью вести себя по отношению к нему с немалой осторожностью — иначе могло сложиться впечатление, будто Протектор пытается разделаться с ним исключительно по причине расхождения во мнениях.

При этой мысли Мюллер хмыкнул. Еще одиннадцать стандартных лет назад никто на Грейсоне не имел ни малейшего понятия о том, как может действовать система управления, основанная на разделении властей. Будь такой опыт у противников нововведений, они. возможно, сумели бы помешать всей этой вакханалии названной «Реставрацией Мэйхью». Но увы, подобного опыта у оппозиции не имелось. Ключи оказались слишком слабыми и разрозненными, чтобы сломить автократическую систему, которую восстановил Мэйхью во время Масадского Кризиса, вновь вернув силу полузабытой Конституции Грейсона.

А поскольку сломить систему не удалось, следовало научиться работать против нее в ее же рамках, а это требовало времени. Мэйхью, помимо всего прочего, хорошо знал историю и был проницательным политиком. Безжалостно воспользовавшись временным параличом Ключей, он ослабил их влияние, установив практически не зависящий от землевладельцев порядок наследования Меча.

Недовольные Ключи постепенно учились выстраивать систему противодействия, чему способствовала их самостоятельность во внутренних делах. Мюллер выказал себя настоящим мастером парламентских методов борьбы, и хотя на сегодня он и его сторонники могли лишь то здесь, то там отщипывать от полномочий Протектора жалкие крохи, терпения им было не занимать. На руку оппозиции была и война: даже столь энергичный и способный правитель, как Бенджамин Девятый, не мог объять необъятного и, вникая в сложные и многообразные военные вопросы, не имел физической возможности держать под столь же неусыпным контролем и все аспекты внутреннего управления. Мюллер знал, что его товарищи оппозиционеры ведут осторожную работу по подрыву верховной власти. Она не бросалась в глаза, но результаты сулила куда более существенные, нежели всякого рода экстремизм и горлопанство.

Правда, положение признанного лидера оппозиции (разумеется, вполне законопослушной) создавало для него определенные затруднения. В нем видели некий центр сопротивления, и каждый недовольный властью олух, вообразивший, будто ему в голову пришла гениальная идея, считал своим долгом поделиться ею с Сэмюэлем. Самые странные люди, возникая словно из-под земли, обращались к нему с самыми странными предложениями, и он, размышляя о реакции своего управляющего на появление той парочки «инвесторов», гадал, что за сюрприз преподнесут они.

Скорее всего, будет очередная глупость. Но, с другой стороны, разумный человек понимает: никогда нельзя знать заранее, где обнаружится что-нибудь полезное.

— Проводи их в мой кабинет — не личный, а официальный. И пусть кто-нибудь — пожалуй, Хьюз — за ними приглядит.

— Слушаюсь, милорд, — сказал Бакридж и с достоинством удалился.

Мюллер улыбнулся ему вслед: с сержантом Стивом Хьюзом управляющий не желал иметь ничего общего. Вовсе не потому, что телохранитель землевладельца совершил нечто предосудительное, но лишь постольку, поскольку тот не был наследственным гвардейцем лена и занял свою должность первым в семье. Землевладельца сложившееся положение вполне устраивало. В некоторых отношениях он предпочитал иметь дело с потомственными вассалами, верность и преданность которых пыли проверены веками. Но новое время требовало и новых людей — в частности, таких, как Хьюз. Рослый, особенно по грейсонским меркам, сержант легко освоился с хлынувшими на Грейсон современными технологиями, прекрасно разбирался в новейшем программном обеспечении и в этом смысле был весьма полезен и для лена Мюллер в целом, и для Сэмюэля Мюллера в частности.

Но знакомство с техническими новинками ничуть не поколебало строгой консервативности и почти фанатичной набожности этого человека, чье личное благочестие могло показаться угнетающим даже в теократическом грейсонском обществе. Эти качества — сочетание крайнего консерватизма с глубокими познаниями в новых технических областях — делали Хьюза особенно ценным. Обзавестись таким слугой было очень и очень нелегко. Сержант Хьюз служил у Мюллера около пяти лет, и на первых порах землевладелец к нему лишь присматривался. Однако по мере того, как этот человек доказывал свою надежность и не раз демонстрировал приверженность консервативным ценностям, Мюллер все чаще давал ему поручения деликатного свойства. Разумеется, речь не шла о чем-то по-настоящему противозаконном: такого рода делами Мюллер практически не занимался, а для, скажем так, специфических случаев имел специально подобранных людей. Но Хьюз выказал себя человеком, заслуживающим доверия, и Мюллер стал полагаться на него в делах довольно-таки сомнительных.

При этой мысли землевладелец снова издал смешок и оттолкнул назад свое кресло. Личный кабинет, откуда в действительности осуществлялось управление леном, выглядел значительно более впечатляющим, чем официальная приемная. Кроме того, он был удобнее и гораздо лучше оснащен… но Мюллер вовсе не собирался подпускать к нему сомнительных чужаков.

Убрав в ящик старомодного письменного стола несколько чипов и листков с набросанными по старинке, от руки, заметками, он замкнул столь же древний, но по-прежнему надежный комбинационный замок, надел пиджак, поправил галстук и неторопливо направился по коридору к ожидавшим его посетителям.

* * *

Два человека терпеливо дожидались его в креслах у низенького столика, и при виде стоявших перед ними кофейных чашек Мюллер ухмыльнулся. Это были чашки из сервиза: видимо, Бакридж счел визитеров заслуживающими внимания, хотя, надо думать, не одобрял довольно-таки сомнительный способ, избранный ими для того, чтобы попасть на прием к землевладельцу.

«Бедный Кроуфорд, если б он только знал», — подумал Мюллер, однако мысль эта никак не отразилась на его лице. Он деловито вошел в кабинет, кивнул облаченному в красно-желтый мундир Хьюзу. Оба незнакомца торопливо поднялись на ноги.

— Доброе утро, джентльмены, — произнес землевладелец бодрым, уверенным тоном человека, чью совесть ничто не отягощает. — Прекрасная погода, не правда ли? Я лорд Мюллер. Чем могу быть вам полезен?

Незнакомцы переглянулись, словно подобные радушие и открытость оказались для них неожиданностью, и землевладелец спрятал кошачью ухмылку. Сейчас в этом не было никакой надобности, но ему нравилось играть с людьми.

— Доброе утро, милорд, — произнес наконец старший из этой парочки. — Меня зовут Энтони Бэрд, а моего товарища Брайан Кеннеди. Мы представляем инвестиционный картель, заинтересованный в освоении сельскохозяйственных угодий, и будем весьма благодарны, если вы уделите нам несколько минут для обсуждения этого вопроса.

Его взгляд со значением переместился к Хьюзу, и Мюллер позволил себе слегка улыбнуться.

— Эта версия помогла вам обойти моего управляющего, — сказал он, дружелюбно покачивая головой, — но я сомневаюсь, что вы, мистер Бэрд, и э-э… мистер Кеннеди, если не ошибаюсь, испытываете столь уж сильный интерес к возделыванию земель. Не лучше ли сразу изложить подлинную причину вашего визита?

Посетители переглянулись и одновременно перевели взгляды на Хьюза.

— Это один из моих личных телохранителей, джентльмены, — сказал Мюллер с легким холодком в голосе.

Бэрд с Кеннеди (а вернее, те, кто назвались этими именами) тут же пошли на попятную. Благоразумный человек никогда не позволил бы себе усомниться в преданности личного телохранителя землевладельца в присутствии самого телохранителя — ввиду скорых и весьма неприятных последствий.

— Конечно, милорд, прошу прощения… — зачастил Бэрд. — Мы просто были не вполне готовы… то есть я хотел сказать…

— Вы хотели сказать, что собирались ходить вокруг да около, подбираясь к цели вашего визита постепенно, — подсказал Мюллер и, хмыкнув при виде озадаченной физиономии Бэрда, уселся в удобное кресло за письменным столом.

— Прошу прощения, мистер Бэрд, — сказал он, спустя мгновение. — Наверное, мне не стоило бы делать столь легкомысленные заявления, но мое широко известное отношение к так называемым «реформам» сделало меня притягательным центром для всех, кого они… не вполне устраивают. А поскольку со времени «Реставрации Мэйхью» большинство недовольных старается не привлекать к себе… э-э… внимание Меча…

Бэрд хотел было вставить слово, но Мюллер махнул рукой.

— Я весьма сожалею об этом и склонен полагать, что честному человеку, если он всего-навсего не согласен с политикой Протектора Бенджамина, едва ли стоит опасаться Меча. В конце концов, Испытание по-прежнему требует от нас открыто исповедовать и провозглашать то, что мы почитаем как истину. Однако, коль скоро опасения существуют, я отношусь к ним с пониманием, и если вы, джентльмены, разделяете их, признаю это вашим неотъемлемым правом. Время мое ограничено, а потому я позволю себе попросить вас не тратить его на поиски наилучшего способа подступиться ко мне, а перейти к сути дела.

Бэрд прокашлялся.

— Ну что ж, милорд, с вашего позволения мы с мистером Кеннеди так и сделаем.

Он закинул ногу на ногу, желая, видимо, выглядеть непринужденно, взял чашку кофе и продолжил:

— Как вы сами сказали, милорд, ваши воззрения и позиция, занимаемая вами, широко известны среди Ключей. Я и мои коллеги разделяем многие ваши взгляды и предпринимаем усилия с целью добиться тех же перемен, к каким стремитесь и вы. Однако, несмотря на множество сторонников и финансовые возможности, которые могли бы вас удивить, нам, чтобы наши усилия стали более эффективными, недостает влияния и видного общественного положения. То есть того, чем располагаете вы. Мы предлагаем вам вступить в союз с нашей организацией.

— С организацией, — повторил Мюллер последние слова, слегка раскачиваясь в кресле из стороны в сторону. — И сколь она велика, эта ваша организация?

— Достаточно велика, — спокойно сказал Бэрд и в ответ на вопросительный взгляд хозяина кабинета пожал плечами. — Милорд, мне бы не хотелось вдаваться в подробности. Как вы сами справедливо предположили, мы не стремимся к саморекламе, ибо возможная реакция Меча на нашу деятельность внушает некоторым из нас известные опасения. Я ни в коей мере ни хочу подвергать сомнению вашу веру в безопасность честных людей, но мне также хорошо известно, с какой легкостью в последние одиннадцать лет попирались Протектором многие из наших прав и традиций. Меч никогда не был столь могущественным, как ныне, и соответственно тем из ревнителей старины, кто не защищен саном Ключа, приходится соблюдать осторожность.

— Хотя, как уже было сказано, я не разделяю ваши опасения, они мне понятны и вызывают сочувствие, отозвался Мюллер, потирая подбородок. — Однако что же конкретно предлагает ваша «большая» и анонимная организация?

— Как я уже говорил, милорд, мы предлагаем союз. Многие из нас проявили себя в публичных акциях протеста и гражданского неповиновения. Мы прочно связаны с организаторами массовых акций. С одной стороны, они способны поставлять информацию, которая может оказаться весьма полезной для вас, а с другой — располагают возможностями донести вашу позицию до широкой общественности по неофициальным каналам. Мы имеем опыт эффективных действий в период избирательных кампаний разного уровня, и, — это он подчеркнул особо, — наша организация не скупится на расходы. Да, в ее составе не так много богатых и влиятельных людей, как хотелось бы, но зато нас много, и все мы как можем споспешествуем делу Господа. Я понимаю, что источники финансирования различных политических групп стали предметом пристального внимания, но мы придумали… надежный и безопасный способ пополнить ваши политические фонды. Для начала, скажем… на десять-одиннадцать миллионов остинов.

Мюллер сумел скрыть потрясение, хотя это было не так-то просто: Бэрд назвал сумму, равную семи с лишним миллионам мантикорских долларов, и дал понять, что это только начало. В мозгу землевладельца закрутились колесики: будучи опытным политиком, он оценил то умение, с каким Бэрд закинул крючок, и его недавняя уверенность в том, что, говоря о многочисленности своей организации, визитер малость кривит душой, сильно поколебалась. Для того чтобы собрать такую сумму, организация, тем более состоявшая вовсе не из богачей, должна насчитывать множество членов.

Более всего привлекал намек Бэрда на возможность обеспечения тайны финансирования. Закон не налагал ограничений на пожертвования в политические фонды, — такие ограничения были бы расценены как покушение на свободу выбора, — однако традиция предписывала (а Меч требовал) раскрывать источники финансирования любых выборов, выходивших за пределы одного лена. Естественно, это распространяюсь на выборы Палаты Поселенцев, нижней палаты планетарного Законодательного Собрания.

Именно здесь коренились главные проблемы нарождавшейся оппозиции. Сильнее всего оппозиционные настроения были распространены среди Ключей, многие из которых были недовольны ограничением собственных привилегий и расширением полномочий центральной власти. Но в нижней палате все обстояло иначе. До «Реставрации Мэйхью» значение ее по сравнению со всевластным Конклавом Землевладельцев было сведено почти к нулю, и теперь, когда Палата стала реальным органом власти, многие ее члены, даже не будучи ярыми сторонниками реформ, вели себя как приверженцы Мэйхью. Оппозиция нуждалась в пополнении Палаты своими сторонниками, а стало быть, в деньгах на проведение избирательных кампаний, однако кандидат, открыто финансируемый реакционными кругами, мог вызвать недоверие части избирателей. Другое дело, если источник финансирования удастся замаскировать…

— Интересное предложение, мистер Бэрд, — сказал Мюллер, подумав. — Прискорбно признавать это, но даже труды на Ниве Господней требуют постоянных вливаний капитала. Любые пожертвования будут приняты с благодарностью, и я, как и вы, уверен, что мы найдем способ принять вашу щедрую поддержку, не привлекая к этому внимания. Но вы упоминали ещё и возможности вашей организации по сбору и распространению информации?..

Бэрд кивнул, и Мюллер откинулся в кресле.

— В таком случае, джентльмены, обсудим этот аспект наших взаимоотношений. Например, как насчет…

* * *

Несколькими часами позже сержант Хьюз проводил Бэрда и Кеннеди из кабинета землевладельца к главному портику древнего каменного Мюллер-хауса. Не проронив ни слова в кабинете, этот не слишком словоохотливый малый молчал и сейчас, но крохотные приборы скрытые в верхней пуговице его мундира, зафиксировали все подробности беседы.

Лорд Мюллер, однако, об этом не знал. И не должен был знать… до определенного момента.

Правда, обсуждение вопросов финансирования, даже с намерением скрыть его источники, еще не было преступлением; о каком-либо нарушении можно было бы говорить лишь после получения денег и указания ложного источника. И хотя сам характер состоявшейся беседы наводил на мысль о заговоре, ни один суд не счел бы эту запись доказательством такового.

Хьюз, однако же, разочарования не испытывал, но уловил открывающиеся возможности. Насколько он мог знать, это был первый случай, когда не просто частное лицо или группа лиц, а действительно крупная, причем хорошо законспирированная организация вышла на контакт с Миллером по собственной инициативе. Прежде землевладелец сам налаживал подходы к им же самим избранным союзникам, в чем проявлял большое искусство, выдержку и осторожность. До сих пор сплетенная им паутина была тонкой, но очень прочной, но если он примет (а все шло к тому, что примет) предложение Бэрда и Кеннеди, то новая организация неизбежно добавит к паутине и свои нити. Что сделает руководимую землевладельцем сеть более рыхлой и уязвимой для проникновения, а стало быть, число потенциальных свидетелей на грядущем процессе против Мюллера станет возрастать в геометрической прогрессии.

На том самом процессе, о котором давно мечтал сержант личной гвардии Мюллера и капитан Службы Планетарной безопасности Грейсона Сэмюэль Хьюз. Потратив пять стандартных лет на то, чтобы вкрасться к землевладельцу в доверие, он тем не менее до сих пор не располагал серьезным компроматом… Но если после сегодняшней встречи дела пойдут так, как следует ожидать, все изменится. Непременно изменится.

Глава 13

— Ну что ж, время близится… я думаю, — заметил гражданин вице-адмирал Лестер Турвиль, откинувшись в кресле за столом совещательной каюты.

Глаза его при взгляде на висящую над столом голографическую звездную карту блеснули. Разумеется, он уже видел ее, и не раз, на всех этапах предварительного планирования, но тогда план оставался чисто умозрительным, а сейчас находился в оперативной разработке, и для воплощения его в жизнь требовалось лишь, дождаться сосредоточения выделенных сил.

— Твоя манера выражаться всегда заставляет меня нервничать, — сухо отозвался народный комиссар гражданин Эверард Хонекер.

Турвиль рассмеялся. Гражданин вице-адмирал частенько гадал, о чем вообще думает Госбезопасность, оставляя при нем в качестве сторожевого пса этого человека. Предположение, будто никто из высших чинов БГБ просто не заметил, что отношения между соглядатаем и его подопечным перестали соответствовать предписанной норме, Турвиль находил излишне оптимистичным. Со времени той постыдной истории с решением казнить Хонор Харрингтон по заведомо ложному обвинению политическая благонадежность Хонекера слабела не по дням, а по часам, и в настоящее время комиссар вплотную подступил к опасной черте открытого выражения недовольства. Турвиль готов был побиться об заклад, что отчеты, направляемые гражданином комиссаром Сен-Жюсту, имеют мало общего с действительностью.

Некоторое время Турвиль и Хонекер из соображений безопасности (ведь помимо комиссаров существовали и негласные осведомители БГБ) пытались делать вид, будто их отношения остаются прежними, однако после операции «Икар» многое изменилось. Как открыто заметил Турвиль, потепление отношений между строевыми командирами и приставленными к ним для надзора комиссарами стало достаточно распространенным явлением. Адмирал, правда, сомневался в том, что оно носит универсальный характер, но Двенадцатый флот совершил то, чего не удавалось в Народном флоте никому, кроме, может быть, Тейсмана. Флот не просто нанес противнику поражение, но унизил манти и их союзников, расшатал единство Альянса (не этим ли объяснялся полный отказ Мантикоры от наступательных действий?) и впервые с начала войны создал основу для возрождения морального духа общества.

Весь личный состав флота — и офицеры, и народные комиссары — прекрасно осознавал, что им удалось совершить. Гордость и солидарность, обретенные после стольких лет позора и унижений, было невозможно переоценить. Хонекер, человек изначально порядочный, не мог не поддаться общему воодушевлению; не отстала даже холодная, как рыба, гражданка Элоиза Причарт, комиссар адмирала Жискара.

Разумеется, в штаб-квартире БГБ должны были понять, что в сложившейся ситуации подобный поворот неизбежен. Но, похоже, не поняли. Или, во всяком случае, не отреагировали так, как реагировали ранее. Клевреты Сен-Жюста произвели кое-какие кадровые изменения, но отнюдь не те, каких опасался Турвиль. Конечно, пополнение флота кораблями БГБ не могло не вызвать у него определенных подозрений, но зато ни один из комиссаров, побывавших в деле, не был отозван и заменен новым.

Разумеется, адмирал отдавал себе отчет в том, что БГБ обладает и другими каналами сбора информации: Сен-Жюст создавал свою сеть осведомителей еще во времена правления Законодателей. Другое дело, что, — как надеялся Турвиль, — число шпионов Госбезопасности на его кораблях не увеличилось. Он часто задумывался, многие ли понимают, что случившееся ознаменовало фундаментальный перелом в соотношении сил между Оскаром Сен-Жюстом и Эстер МакКвин.

Одним из побочных последствий происходящих перемен стало повсеместное установление не то чтобы дружеских, но менее формальных, чем прежде, отношений между командирами и комиссарами. Внутренне Турвиль и Хонекер были готовы к сближению и раньше, но год назад даже Эверард не позволил бы себе отпускать шуточки по поводу возможного риска, связанного с осуществлением оперативного плана. Ведь задача комиссара сводилась к тому, чтобы вне зависимости от риска заставить командира любыми средствами привести план в исполнение.

Правда, Лестер Турвиль собственными стараниями создал себе репутацию бесшабашного сорвиголовы, рвущегося в бой без оглядки, и это ставило Хонекера в положение, несколько отличавшееся от положения других сторожевых псов. Зачастую он оказывался перед необходимостью ограничивать беспредельный энтузиазм своего подопечного, что — как комиссар, не будучи дураком, давным-давно понял — увеличивало простор для маневра гражданину адмиралу и начальнику его штаба гражданину капитану Юрию Богдановичу.

Это понимание придавало шутке дополнительный смысл. И заодно превращало ее в завуалированный вопрос.

— Признаться, Эверард, я и сам порой удивляюсь тому, что слетает у меня с языка, — отозвался Турвиль.

До «Икара» обращение командира к комиссару и наоборот по имени, без официального «гражданин» было бы делом немыслимым, сейчас же воспринималось как нечто само собой разумеющееся.

— Но, поверь, из всех моих оговорок вовсе не следует, будто я не рад тому, что мы приступили к разработке «Сциллы». Другое дело, что мне хотелось бы знать побольше о том, в какую же чертову переделку попала Джейн Келлет у Ханкока.

Турвиль достал из кармана сигару, раскатал ее между ладонями и, задумчиво покачиваясь вместе с креслом из стороны в сторону, продолжил:

— Аналитики флотской разведки, пытаясь объяснить, что же с ней случилось, противоречат сами себе. Винить их, учитывая отсутствие надежных данных и полную неспособность уцелевших участников сражения дать вразумительное описание случившегося, довольно трудно, но, сдается мне, манти обзавелись чем-то, о чем мы не знаем.

— Ты о тех «суперЛАКах» гражданки секретаря МакКвин? — уточнил Хонекер вроде бы с иронией в голосе, но с серьезным взглядом.

Лестер, так же серьезно, кивнул.

— Я читал у гражданина коммандера Диамато… Нет, теперь он гражданин капитан, верно? — Турвиль покачал головой. — Чертовски нелегко далось ему повышение, но уж он-то свой чин заслужил. Бог свидетель, я очень рад тому, что он выбрался оттуда живым! — Гражданин вице-адмирал снова покачал головой, потом резко втянул воздух. — Во всяком случае, я прочитал его отчет и жалею, что он из-за тяжелого состояния не мог подготовить документ к тому времени, когда МакКвин созвала комиссию по расследованию.

— Я тоже. Хотя бы из-за тактических данных, которые в нем содержатся.

Турвиль поднял бровь, и Хонекер невесело рассмеялся.

— Я тоже прочел отчет, Лестер, и не сомневаюсь, как и ты, что там имеется несколько купюр. Например, он на удивление мало сообщил о командной структуре своей оперативной группы, верно?

— Да, — коротко согласился Турвиль. Даже сейчас ни он, ни Хонекер не были готовы обсуждать этот щекотливый вопрос в подробностях: комиссия по Ханкоку показала, что, несмотря на все перемены, Эстер МакКвин еще не стала на флоте полновластной хозяйкой. Идиотизм адмирала Портера был очевиден для любого непредвзятого наблюдателя, однако комиссия предпочла оставить его явную глупость без внимания Никто не решился осудить офицера, имевшего высоких покровителей и прославившегося преданностью Новому Порядку. В результате, несмотря на все старания МакКвин, официальный отчет комиссии получился беззубым и аморфным. Стремление замять нежелательные аспекты возобладало над нелицеприятной объективностью и непредвзятостью, в которой так нуждался флот.

— Больше всего мне хотелось бы вникнуть в технические подробности, — задумчиво продолжил Турвиль. — Не то чтобы я кому-то не доверял, но, по правде сказать, мне трудно себе представить, как мантикорцы, даже при всей их изощренности, сумели впихнуть в такую скорлупку, как ЛАК, термоядерный реактор, полный комплект бета-узлов, да еще и гразер, который описал Диамато.

— Вообще-то я в этом не силен, — сказал Хонекер, признавая, чего в жизни не сделал бы «правильный» комиссар, свою некомпетентность в технической сфере, — но мы ведь ставим реакторы на боты. Разве это не одно и то же?

Турвиль хмыкнул и почесал бровь, подыскивая лучшее объяснение.

— Почему у тебя возник такой вопрос, мне понятно, — сказал он, — но дело не только в размерах корпуса. Дело в том, что бот имеет гораздо более слабый клин, чем любой военный корабль или торговое судно: не больше километра в ширину и куда менее мощный. Маленькие термоядерные установки, какие мы монтируем на легких кораблях, не в состоянии запитать энергией полноценный клин даже для корабля величиной с ЛАК. Оно и к лучшему, ибо в этих установках используется устаревшая технология «магнитной бутылки» и лазерной индукции термоядерной реакции, не намного усовершенствованная со времен Старой Земли, еще до Расселения. Конечно, с тех пор техника не стояла на месте, и нам удалось создать генераторы малого размера, но их предел по мощности относительно невелик. При этом следует помнить, самый большой бот или десантный шаттл имеет массу не больше тысячи тонн, тогда как масса ЛАКа, чтобы вместить импеллеры и необходимое вооружение, должна составлять от тридцати до пятидесяти тысяч. Вспомни, такую массу имеют курьеры, а они ведь не несут ни вооружения, ни систем защиты, и даже при этом места на них едва хватает для гипергенератора. ЛАК должен быть меньше любого межзвездного корабля, но при этом ему, исходя из предназначения, необходимы способность к высокому ускорению, что требует компенсатора военного образца, генератор защитного поля, энергетическое оружие и все прочее, что делает его пусть скромной, но боевой единицей. Иными словами, как и звездный корабль, ЛАК нуждается в современных гравитационно-термоядерных установках, ибо только они способны обеспечить необходимый уровень энергопотребления. А возможности миниатюризации таких установок не беспредельны.

Гражданин вице-адмирал слегка пожал плечами.

— Конечно, проектировщики имеют возможность несколько снизить остроту проблемы за счет колец накопителей. Если брать относительную величину, тонна на тонну, то получится, что у ЛАКов они гораздо больше, чем у любого другого корабля, даже у супердредноута. Повторюсь, речь, конечно же, идет не об абсолютных цифрах. В конце концов, тот же супердредноут не смог бы обойтись только бортовыми генераторами, даже учитывая сифонный эффект. Космос требует огромной мощности, и без конденсаторов тут не обойтись. А при инициации полос импеллера требования к мощности возрастают по экспоненте: недаром на военных кораблях один генератор практически всегда держат включенным для подзарядки накопителей. Но на борту ЛАК имеется всего одна силовая установка, и обеспечить при столь малом размере достаточно высокую мощность она никоим образом не может. По этой причине любой грамотный инженер скажет тебе, что, с технической точки зрения, корабли, атаковавшие Келлет, должны были иметь гораздо большую, чем у обычных ЛАКов, массу — либо же они не могли обладать столь мощными средствами поражения, которые описал Диамато.

— Лестер, — признался Хонекер, — я в этих твоих мощностях, экспонентах и емкостях вконец запутался. Скажи проще: Диамато, по-твоему, ошибся? Или нет?

— Видишь ли, с технической точки зрения, он вроде бы не может не ошибаться, но вот с тактической… случившееся с Келлет говорит в его пользу. Как раз это меня и беспокоит. Хавьер Жискар — малый толковый, да и я, скажу без ложной скромности, тоже кое-что смыслю в тактике. Так вот, я попросил Богдановича и Шэннон пораскинуть мозгами, и они не смогли предложить мне никакого приемлемого способа защиты от этих «суперЛАКов» по той простой причине, что у нас нет представления об их реальных возможностях. И еще… меня очень беспокоит рассказ Диамато о дальности действия и ускорении этих чертовых ракет, которыми кто-то обстреливал наших издалека, в то время как ЛАКи (или что бы это ни было) вели ближний бой. Его слова наводят на мысль о таком превосходстве противника в скорости и дальнобойности, что, думая об этом, я спокойно спать не могу.

— Значит, ты согласен с МакКвин насчет осторожности? — безразличным тоном спросил Хонекер.

— Да, — так же спокойно отозвался Турвиль, но почти сразу пожал плечами. — С другой стороны, я могу понять, почему некоторые люди, — имя Сен-Жюста, несмотря на все перемены, предпочитали не называть ни он, ни Хонекер, — задаются вопросом: если у мантикорцев есть сверхоружие, то почему они его не применяют? С началом операции «Икар» мы нанесли противнику несколько мощных ударов в различных секторах, но никто, кроме Келлет, ни с какими подозрительными новинками не столкнулся. Напрашивается вывод: либо Диамато все же ошибся и никакого нового оружия у манти нет, либо оно существует лишь на уровне опытных образцов. Если так, то нам следует нанести удар как можно скорее, пока новейшие системы не запущены в массовое производство.

— Понятно, — пробормотал Хонекер, задумчиво глядя на гражданина вице-адмирала.

Он знал, что для Лестера Турвиля согласиться в чем-то с Сен-Жюстом не легче, чем пальцами вытащить зуб, и не корил за это своего подопечного. По правде сказать, Хонекер во многом разделял взгляды гражданина адмирала на компетентность шефа БГБ в военных вопросах. Кроме того, комиссар давно усвоил, что за внешней показной бесшабашностью Турвиля таится острый ум, и если тот считал, что противоречивые сообщения о случившемся при Ханкоке дают повод для беспокойства, Эверард Хонекер не собирался отмахиваться от его озабоченности.

Независимо от того, насколько понятны были ему технические аспекты.

— Насколько я понимаю, — сказал он, помолчав, — основные параметры плана «Сцилла» ты так или иначе одобряешь… поскольку это соответствует твоему желанию поскорее задать манти трепку.

— Конечно. Правда, у нас имеются шансы нарваться на хорошую взбучку, но ни одна операция, заслуживающая осуществления, не может обойтись без риска. К тому же риск риску рознь. Катастрофическими последствиями план может обернуться для нас лишь в том случае, если противник заранее узнает, куда намечается удар, и соберет там силы для его отражения. Но это потребует масштабной передислокации, никаких признаков которой, насколько мне известно, до сих пор не наблюдалось. Что, по правде сказать, добавляет лишний довод в пользу нанесения удара немедленно, пока они не оправились и не восстановили стратегический баланс. Но и с МакКвин трудно не согласиться: прежде чем бросать наши силы в бой, их нужно основательно подготовить. Ты не хуже меня знаешь, насколько увеличился Двенадцатый флот после «Икара», но нам явно недостает сработанности и профессионализма. Люди, особенно на новых, требующих доводки кораблях, чувствуют себя неуверенно. Корпусов заметно прибавилось, в результате чего обострилась нехватка квалифицированных инженеров… которых, честно говоря, и раньше-то не хватало…

Он покачал головой и саркастически ухмыльнулся.

— Обычное дело, не правда ли? Только мы кое-как, со скрипом, начинаем преодолевать нехватку толковых борттехников, и тут наши верфи увеличивают производство новых кораблей, и кадровый дефицит возрастает еще круче. Правда, — он издал смешок, — лучше уж иметь избыток хороших кораблей при нехватке персонала, чем испытывать недостаток и того, и другого… Но я отвлекся. А сказать хотел следующее: требование МакКвин не спешить и как следует подготовиться звучит чертовски разумно. Мне даже кажется, что, если принять во внимание дату, которую она же сама и называет, гражданка Военный Секретарь форсирует подготовку. На сбор всех кораблей уйдет время, а ведь по прибытии экипажам потребуется взаимная притирка.

Разумеется, он не стал говорить о том, что, по его мнению, на то, чтобы сделать бойцами идиотов, навязанных флоту Госбезопасностью, потребуется уйма времени, но Хонекер понял это без слов. Как и сам Турвиль, Эверард удивлялся тому, что Сен-Жюст не произвел на флоте масштабных замен народных комиссаров. Отчасти это могло объясняться верой шефа БГБ в компетентность и холодный аналитический ум Элоизы Причарт, однако Хонекер не очень верил в неосведомленность или успокоенность Сен-Жюста относительно складывающихся на кораблях Двенадцатого флота специфических взаимоотношений между поенным командованием и службой политического надзора. Руководитель карательного ведомства наверняка считал, что сближение между офицерами флота и БГБ играет на руку МакКвин, и, скорее всего, именно по этой причине решил «укрепить» Двенадцатый флот кораблями Госбезопасности. Разумеется, официально единственной целью этой акции провозглашалось стремление помочь флоту преодолеть нехватку кораблей, необходимых для операции «Сцилла» и связанных с ней операций. Ясно ведь, что если флоту недостает боевой техники, то БГБ как страж и защитник интересов народа постарается возместить эту нехватку.

Хонекер, сам служащий Госбезопасности, испытал нечто близкое к потрясению, узнав что его ведомство располагает дредноутами и даже супердредноутами. Их оказалось не очень много, однако комиссар не подозревал, что у БГБ вообще имеются корабли стены. Да и для Турвиля, о чем Хонекер догадался по выражению лица последнего, это открытие стало сюрпризом, причем не из приятных. Правда, мощь тайной эскадры БГБ была не столь уж велика, но все же…

И Турвиль, и Жискар отнеслись к пополнению со смешанным чувством. С одной стороны, вменяемый командир, готовясь к рискованной операции, не может не обрадоваться, узнав, что его силы возросли на целую эскадру кораблей стены. С другой стороны, экипажи этих кораблей комплектовались из самых рьяных сторонников Нового Порядка вообще и Сен-Жюста в частности. Это, ясное дело, вносило разлад в общий настрой Двенадцатого флота, не говоря уже о том, что выучка экипажей новых кораблей никак не соответствовала принятым на флоте стандартам. Флотские, разумеется, не упускали случая попенять новичкам на низкий уровень их подготовки, что тоже не способствовало боевому сплочению.

Хонекер не сомневался в том, что «подарок» Госбезопасности не вызвал восторга у Эстер МакКвин, однако отказаться от него, не усугубив и без того имевшиеся на ее счет подозрения, гражданка Военный Секретарь не могла. Это существенно осложнило бы попытки бороться за отсрочку осуществления плана «Сцилла». Вздумай она, ссылаясь на ограниченность возможностей флота, позволить себе отказаться от весомого подкрепления, стало бы ясно, что проволочки и оттяжки связаны не с соображениями военной целесообразности, а с ее личными — и, конечно же, коварными — замыслами.

Во всяком случае, именно такого толкования следовало ожидать со стороны Госбезопасности.

«И тот факт, что корабли БГБ распределили между эскадрами, в состав которых входили флагманы Жискара и Турвиля, тоже не случаен, — угрюмо думал Хонекер. — Сомневаюсь, чтобы это была затея МакКвин, да и Лестер с удовольствием сбагрил бы их куда подальше, но ни он, ни Жискар на это не решатся. Точно гак же, как не решилась отмахнуться от подкреплений Сен-Жюста гражданка Военный Секретарь».

Он вздохнул. В идеальной Вселенной революция уже давно пришла бы к триумфальному завершению, но в той, где родился он, людям, заслуживавшим восхищения и любви — таким, как Лестер Турвиль и Шэннон Форейкер, — приходилось опасаться властей Республики ничуть не меньше, чем неприятеля. Будь они и вправду врагами народа, это имело бы смысл, но комиссар знал, что никакие они не враги. А вот в том, что он сам, Оскар Сен-Жюст или Роб Пьер действительно выражают волю народа, у него появились серьезные сомнения.

Ему приходилось выбирать между людьми несомненно честными, порядочными, мужественными, самоотверженно рисковавшими жизнью во имя Республики, и коварными интриганами, виновными в ужасных эксцессах, о которых сообщали беглецы с Аида. Необходимость такого выбора его не радовала, а то, что выбор был сопряжен с риском, радовало еще меньше. Похоже, внутренне он свой выбор уже сделал, хотя и не решался высказаться открыто. Впрочем, Лестер о его выборе наверняка догадывался.

Хотелось бы надеяться, что такую же догадливость не проявит Сен-Жюст!

Глава 14

— Какая умненькая, славненькая, противненькая маленькая девочка! — с энтузиазмом сказала Алисон Харрингтон сидящему у нее на коленях младенцу. — Будь ты еще чуточку поумнее и не доставляй маме таких хлопот, я назвала бы тебя идеальной девчушкой. Ну а так… — она наклонилась и, прижав губы к детскому животику, издала вибрирующий звук, заставивший малютку восторженно пискнуть, — ты у меня почти идеальная. Вера снова пискнула и протянула ручонку с явным намерением ухватить маму за волосы, но Алисон увернулась от маленького розового кулачка и отвлекла девочку щекоткой.

Вера радостно запищала, забулькала и выпустила огромный пузырь слюны — такой же, как тот, что послужил причиной высказывания о «хлопотах». Рассмеявшись, Алисон потянулась было за тонкой очищающей салфеткой, но рука в жадеитово-зеленом рукаве возникла над ее плечом с салфеткой наготове. Капрал Иеремия Теннард, назначенный, несмотря на бурные протесты матери землевладельца, личным телохранителем маленькой Веры, улыбнулся Алисон, хотя в его глазах сохранялось настороженное выражение.

Алисон улыбнулась ему в ответ и принялась вытирать салфеткой мордашку и ручонки Веры.

К тому времени, как она справилась с этой задачей, воздушное судно — чуть быстрее, чем это предписывалось правилами, — опустилось на посадочную площадку для особо важных персон. Музыкальный звук и вспышка зеленого света засвидетельствовали, что владелец судна оплатил парковочные услуги, и к люку правого борта придвинулся переходный рукав. Мгновение спустя дверь открылась, и оттуда вышел еще один мужчина в зеленой униформе лена Харрингтон.

— Привет, Саймон, — радостно встретила прибывшего Алисон.

В связи с расширением службы безопасности лена (личные телохранители были теперь положены и Вере, и Джеймсу) капрал Маттингли получил повышение, но и в лейтенантском чине остался вторым по старшинству в гвардии Хонор. Точнее сказать, был восстановлен в этом качестве, когда выяснилось, что главный телохранитель землевладельца, майор Лафолле, и сама землевладелец живы. Когда Саймон получил новое звание, Алисон искренне за него порадовалась.

Правда, ее радость была бы куда полнее, если бы не причина увеличения числа телохранителей. Сама мысль о том, что к девятимесячной малютке будут приставлены четверо великолепно обученных недремлющих и вооруженных до зубов телохранителей, представилась ей полнейшей нелепостью. Джеймсу повезло больше: его как братишку будущего землевладельца охраняли всего два гвардейца.

В кои-то веки даже Алисон Чоу Харрингтон, при всей своей непреклонности, вынуждена была пойти на уступки. Правда, на уступки шли и по отношению к ней: факт, что Конклав землевладельцев утвердил Веру в качестве наследницы, назначил Говарда регентом и утвердил состав Регентского Совета, представлял собой огромную уступку со стороны консерваторов. Разумелся, после возвращения Хонор все эти договоренности приобрели несколько иное значение — однако с формальной точки зрения Вера оставалась наследницей, и Алисон прекрасно понимала, что, по мнению большинства землевладельцев, ей как матери следовало бы озаботиться тем, чтобы наследником оказался Джеймс. Однако по той причине, что Алисон неосмотрительно произвела Веру на свет первой, а также по настоянию Протектора Бенджамина Ключи вынуждены были признать право детей женского пола наследовать титулы и власть отцов. Правда, с той поправкой, что все уже родившиеся к моменту принятия нового закона сыновья остаются наследниками даже при наличии у них старших сестер.

Разумеется, это стало очередным потрясением основ, и виновными объявили «этих иномирянок Харрингтон». Вспоминая развернувшуюся вокруг закона борьбу, Алисон усмехнулась. Землевладельцы утвердили новые правила наследования, будучи уверенными, что Хонор нет в живых, и страшась массового недовольства, которое повлекли бы за собой попытки воспрепятствовать ближайшим родственникам национальной героини в наследовании лена. Повлиял на их позицию и тот факт, что принять Ключ маленькой Вере предстояло лишь через двадцать стандартных лет, а за это время многое могло измениться. Теперь, по возвращении Хонор, многие из этих людей почувствовали себя обманутыми: у иных даже возникло подозрение, будто Хонор специально подстроила все это, чтобы пропихнуть на Грейсоне закон о наследовании Ключей женщинами.

Алисон покачала головой. Ни ее саму, ни ее мужа титулы и звания ничуть не привлекали, и тот факт, что ее младшей дочери, так же как и старшей, придется со временем взвалить на свои плечи бремя власти, не вызывал у матери ни малейшего восторга. Много ли радости иметь дело с напыщенными индюками вроде Мюллера? Похоже, ни один из них не в состоянии сообразить своими атрофированными мозгами, что перспектива повелевать людскими судьбами манит далеко не каждого.

Впрочем, Алисон считала, что проявила бездну терпения и такта, выслушивая на банкете, устроенном в честь признания Веры наследницей Ключа Харрингтон, исполненные фальшивого пафоса речи о «трагической гибели ее героической дочери». Правда, если бы Гера не уловила чувства, охватившие Алисон, когда Мюллер, произнеся свою речь, принялся сюсюкать над колыбельками Веры и Джеймса, кошка, наверное, не стала бы прыгать землевладельцу на спину. А Нельсон, надо думать, не оказался бы у землевладельца под ногами в тот самый момент, когда Мюллер, вскрикнув от неожиданности, пошатнулся под внезапно свалившимся на него весом. И ведь надо отдать Гере должное: острые когти кошки практически не причинили ему боли. Она даже кожу не поцарапала, хотя — надо ж такому случиться! — в клочья разодрала парадный мундир.

Впрочем, это ведь всего лишь коты. Тот же Мюллер в разговорах со своими приспешниками говорил об «инопланетных животных», которыми Харрингтон наводнила Грейсон, но когда Алисон с любезной улыбкой сказала ему, что от животных едва ли следует ожидать соблюдения человеческого этикета, землевладелец почему-то отнесся к этому без юмора.

Правда, не исключено, что причиной тому была не ее улыбка, а хохот множества гостей, принадлежавших в основном к высшему обществу.

Так или иначе, до слуха Алисон дошла и версия Мюллера. Он, мол, вовсе не считает, будто мать землевладельца намеренно натравила на него зловредных животных. Ее легкомысленное отношение к тому, что они вышли из-под контроля, легко объясняется перенесенным ею нервным напряжением. А потому он как истинный джентльмен должен отнестись к произошедшему снисходительно…

Возможно, парочка самых тупоголовых из его прихвостней и приняли эту версию на веру, но большинство отнеслось к ней скептически: Алисон знала, что в обществе строят разные предположения и о мотивах поведения котов, и о реакции матери землевладельца. Шепотки по поводу того, какими же поступками, направленными против нее (или ее дочери), он заслужил это публичное унижение, не прекращались и по сию пору.

Правда, никому и в голову не приходило, например, взять и спросить об этом открыто — и к лучшему, ибо ответа никто бы все равно не получил. Информация оставалась конфиденциальной, поскольку никаких доказательств причастности Мюллера к заговору Уильяма Фицкларенса, направленного на убийство Хонор, выявить не удалось. Правда, в отличие от большинства грейсонцев Бенджамин Мэйхью и Говард Клинкскейлс не верили, что этот заговор, едва не увенчавшийся успехом и повлекший за собой смерть преподобного Хэнкса и девяноста пяти подданных лена Харрингтон, был делом рук одного лишь Фицкларенса. Проводя собственное расследование, каждый пришел к выводу о несомненной причастности Мюллера к преступлению.

Алисон знала: будь у них помимо догадок еще и доказательства, Сэмюэль Мюллер был бы уже мертв, несмотря на свой сан. Однако, несмотря на внешность напыщенного фата, Мюллер отличался расчетливым умом и умело прятал концы в воду. Отсутствие прямых улик делало судебный процесс, тем более процесс против Ключа, невозможным, а выступить против признанного лидера оппозиции с голословными обвинениями ни Протектор, ни регент лена Харрингтон не могли. Это было бы истолковано как попытка сведения политических счетов.

Алисон понимала это точно так же, как понимала почему Бенджамин и Клинкскейлс принуждают себя держаться с Мюллером так, словно им и в голову не приходило заподозрить его в измене. Несомненно, они, подобно ястребам в вышине, выжидали удобный момент, чтобы вцепиться в него когтями, но такой момент мог настать и в неопределенном будущем, а в настоящее время приходилось иметь дело с настоящим…

К счастью, Алисон, не занимая официального поста, пользовалась полной свободой в своих поступках и собиралась и дальше при каждом удобном случае выставлять этого типа на посмешище. Интересно, понимает ли Мюллер, как ему повезло: ведь Гера с Нельсоном могли и не ограничиться одеждой…

Однако случившееся, хотя и доставило ей несомненное удовольствие, знаменовало собой объявление между ней и Мюллером своего рода войны. Весьма своеобразной, поскольку, согласно этикету, почитавшемуся на Грейсоне чуть ли не наравне со Священным Писанием, джентльмен не мог позволить себе неучтивость по отношению к женщине, пусть даже ненавидел эту женщину смертной ненавистью. Алисон внезапно обнаружила, что и патриархальные грейсонские традиции не лишены приятности; порой она даже тешила себя надеждой, что необходимость улыбаться и кланяться доведет-таки этого интригана с мелкой душонкой до приступа и заставит захлебнуться собственной желчью.

Однако по части подковерной борьбы, интриг и козней Мюллер был высококвалифицированным специалистом. Так, узнав об упорном нежелании Алисон расширять штат службы безопасности лена и приставлять личных телохранителей к грудным младенцам, он сделался ярым сторонником строжайшего соблюдения буквы закона по отношению к наследникам лена Харрингтон. Да и как иначе: разве не заявил он на всю планету, что трагическая гибель леди Харрингтон стала для него тягчайшей личной утратой, как и для всего Грейсона?

А если так, планета просто обязана оберегать и лелеять крохотную малютку, к которой перешли титулы и владения Хонор и на которую теперь возлагались такие надежды. В вопросах обеспечения безопасности малышки-землевладельца не может быть мелочей!

Алисон с самого начала не очень-то верила, что одержит победу в этом споре, но надеялась по крайней мере убедить Конклав ограничиться одним телохранителем для каждого из младенцев. Увы, в данном вопросе с Мюллером — хотя, очевидно, по совершено иным причинам — оказались солидарны и ее грейсонские друзья. Ей пришлось смириться. Ну а потом оказалось, что притерпеться к постоянному присутствию в доме (хотя она ввиду частых и долгих отлучек Хонор привыкла к жизни вдвоем с Альфредом) шестерых вооруженных бойцов не так уж сложно. Она так и не признала их существование целесообразным, однако ситуация не оставила ей иного выбора, кроме как приноровиться.

Во многом это удалось благодаря тому, что и Иеремия, и Люк Блэкит, старший телохранитель Джеймса, отличались воспитанностью, деликатностью, отзывчивостью и любовью к своим подопечным. При этом Алисон на примере собственной дочери хорошо представляла себе, какими смертельно опасными бывают такие мягкосердечные добряки. Она знала, что оба без колебаний умрут, защищая ее детей или ее саму, вот только возможность покушения на ее жизнь оставалась для нее такой же умозрительной, как перспектива тепловой смерти Вселенной.

Она прекрасно понимала, что Сэмюэлем Мюллером движут отнюдь не добрые чувства, так что и этот должок посчитала за ним. Как пелось в дошедшей со Старой Земли песенке:

Пусть был этот список не так уж велик, Но был перечислен в нем каждый должник…

Ситуация сложилась так, как она сложилась, во многом из-за усилий тайного недоброжелателя, а потому Алисон труднее было свыкнуться с ограничениями, которые статус опекуна землевладельца налагал и на ее собственную жизнь. Она тоже стала охраняемой особой и не могла, например, просто так взять да и зайти в первый попавшийся магазин за покупками. Более того, свой график ей приходилось согласовывать сразу с тремя службами безопасности. Это раздражало, но Алисон хватало ума понять необходимость таких согласований. Бог свидетель, на протяжении ряда лет постоянно находились люди, страстно желавшие убить ее старшую дочь, причем все они считали свои мотивы вескими и заслуживающими уважения. Кто же мог исключить появление недоумков, придурков и просто сумасшедших, вбивших себе в головы, что, убив первую в истории наследницу женского пола первого в истории землевладельца женского же пола, они совершат религиозный подвиг? Алисон давно пришла к простому выводу: религия, конечно, не делает идиотов идиотами, но религиозный фанатизм придает первородному идиотизму абсолютную форму.

Понимала она, и почему Иеремия с Люком порой (разумеется, со всеми должными учтивостью и почтением) все же досадовали на ее поведение. Что делать, хотя она старалась идти навстречу требованиям этикета, соображениям безопасности и всему такому прочему, имелись пределы тому, до какой степени готова она быть пленницей собственного сана или телохранителей собственных детей. Гвардейцы быстро усвоили, что мать землевладельца, как и все женщины по фамилии Харрингтон, обладает стальной волей, и с ее желаниями нельзя не считаться.

Именно этим объяснялось смиренное выражение лица Маттингли. Что за мысли таились за серыми глазами светловолосого телохранителя, Алисон понимала и без древесных котов и прочей телепатии.

— Здравствуйте, миледи, — учтиво ответил на приветствие гвардеец. — Я прибыл так быстро, как только мог.

— Уверена в этом, Саймон, — сказала она, ухмыльнувшись, и с материнским видом погладила его по плечу.

Большинству грейсонцев было бы трудно свыкнуться с мыслью о том, что молодая на вид женщина в действительности старше его бабушки, но Маттингли провел много времени с Хонор, а та и вовсе выглядела юной.

— Что, были проблемы с движением? — спросила она.

Молодой человек покачал головой.

— Нет, миледи, все как обычно, — сказал он.

В это время на дальней стороне площадки опустился еще один аэрокар, из которого выбрались четыре человека в зеленых цветах Харрингтон. Почтительно поклонившись матери землевладельца и несколько более непринужденно Теннарду, они перестроились веером и присоединились к Блэкиту и остальным четырем членам совместной группы охраны.

На взгляд Алисон, зал ожидания заполнялся слишком быстро, и народу в нем собралось чересчур много. И в первую очередь это относилось к любезным и до зубов вооруженным молодым людям в зеленых мундирах.

Алисон заметила, как какая-то пара в дорогих мантикорских нарядах непроизвольно подалась в сторону. Возможно, эти люди даже не заметили движения, ставшего подсознательной реакцией на учтивую бдительность сторожевых псов Харрингтон.

— Саймон, зачем здесь собралась вся эта компания? Не иначе, чтобы поставить меня на место, — со смехом спросила она у Маттингли.

— На место, миледи? Вас? С какой стати? Вы и так на своем месте.

— Я имею в виду то место, на котором предпочли бы видеть меня вы, — вздохнула Харрингтон.

— Мы рады видеть вас в любом месте, но были бы рады вдвойне, если бы вы предупредили нас о своих планах заблаговременно. Или послали сообщение, когда «Тэнкерсли» вынырнул из гипера. Или, на худой конец, когда челнок принял вас на борт, чтобы доставить в порт. Потому что оказаться в общественном месте, миледи, имея в качестве сопровождения лишь личных телохранителей малюток, — это то, что мы, работники службы безопасности, называем «недопустимыми обстоятельствами».

— Боже мой, да вы никак злитесь! — лукаво пробормотала Алисон и снова погладила Маттингли по плечу.

Он невольно рассмеялся.

— Знаю, Саймон, для гвардейцев я не подарок, — мягко сказала она, — но и меня нужно понять: все эти телохранители, датчики, оружие… никакой личной жизни. Многовато для простой девушки с Беовульфа.

— Миледи, — ответил Маттингли, — я вовсе не рассердился. Возможно, я и злился бы на вас, будь у меня малейшая надежда, что это хоть как-то на вас повлияет. Но насчет шансов изменить вас я иллюзий не питаю. Вы — мать своей дочери, а мы с Эндрю долго старались убедить леди Хонор в необходимости следовать правилам безопасности. Мы поступили к ней на службу, когда она была моложе вас, и поскольку добиться особых успехов с ней нам явно не удалось, не удивительно, что и с вами результат тот же. В конце концов, вы женщина более… хм… состоявшаяся и с давно сформированными привычками. Из чего, — добавил он с ослепительной белозубой улыбкой, — вовсе не следует, будто Эндрю, я, Иеремия или Люк намереваемся оставить свои безнадежные попытки.

— Сделай вы так, я бы огорчилась, — искренне сказала Алисон.

— Еще бы, миледи, — лишиться такой забавы! — хмыкнул Маттингли и перевел взгляд на стоявшего напротив Теннарда. — Иеремия, как там багаж?

— Прошел контроль в дипломатическом секторе. Охрана порта ведет электронное наблюдение за зоной выдачи, так что мы получим вещи сразу, как только придем за ними.

— Вот и хорошо. В таком случае, миледи, — лейтенант снова повернулся к Алисон, — ваше воздушное судно ждет. Землевладелец в настоящий момент находится на острове Саганами. Она непременно, — он не удержался от соблазна подпустить шпильку, — выкроила бы время встретить вас, будь у нее информация о вашем прибытии. Но она просила передать вам, что непременно явится домой к ланчу. Ваш супруг тоже находится на планете и тоже встретится с вами дома, но он, как я понял, не сможет прибыть раньше ужина.

— Хорошо…

Даже досадуя на охрану и считая ее лишней, Алисон признавала, что теперь, когда за ее расписанием следили посторонние люди, жизнь стала протекать гораздо более гладко. Служба безопасности практически сводила на нет любые неожиданности, затруднения и происшествия. Крепкие подтянутые молодые люди в зеленом ни на секунду не ослабляли бдительности, но при этом с готовностью исполняли не относящиеся непосредственно к обеспечению безопасности поручения и заботились о неизбежных во всяком путешествии утомительных мелочах — единственно по причине своей глубочайшей преданности землевладельцу и всему ее семейству.

— Раз так, — сказала она, подхватив Веру, — пошли. Дженни, вы готовы?

— Да, миледи, — откликнулась Дженифер Лафолле, выбираясь из кресла с Джеймсом на руках.

Против того, чтобы к ней приставили настоящую служанку, Алисон возражала еще более рьяно, чем против личной охраны, но с тем же результатом. То есть без толку. Когда она забеременела, даже Кэтрин и Элейн Мэйхью принялись убеждать ее, что раз уж Альфред, в силу прискорбной моногамии, не может обеспечить одной жене помощь и поддержку другой, то помощница ей (особенно учитывая, что она ожидает близнецов) просто необходима.

Алисон знала, что Хонор оказывала столь же упорное сопротивление и потерпела столь же сокрушительное поражение, а также знала, что Миранда Лафолле в конечном счете стала для ее дочери просто бесценной помощницей. Поэтому она решила продолжить традицию и пригласила к себе кузину Миранды — Дженифер. Будучи на девять лет моложе Миранды, Дженифер в возрасте двадцати шести лет прошла пролонг первого поколения, для которой Миранда, к моменту обретения Грейсоном соответствующей технологии, была уже слишком стара, но по части старательности и компетентности родственницы друг друга стоили. Кудри Дженифер были такими же каштановыми, как у Миранды и Эндрю, а глаза не серыми, а зелеными, и ростом она чуть превосходила кузину.

В конце концов Кэтрин и Элейн оказались правы: когда Альфред отбыл со старшей дочерью в Звездное Королевство, оставив близнецов на попечении жены, Дженифер оказалась незаменимой.

Сейчас служанка обвела терминал пристальным взглядом, удостоверилась, что они ничего не забыли (как будто орава вооруженных до зубов гвардейцев службы безопасности способна на подобное упущение), и последовала за Алисон в переходный туннель, по выходе из которого доктора Харрингтон встретил приветливой улыбкой еще один гвардеец. Тяжело вздохнув, Алисон позволила телохранителям взять в кольцо ее и малышей. Ей вспомнилось, что когда-то она искренне радовалась тому, что опекающая Хонор охрана не проявляет такой назойливости по отношению к ней и Альфреду. Вот и дорадовалась: наверное, Бог услышал. Не зря говорят, что у Него своеобразное чувство юмора. Она хмыкнула, но в ответ на вопросительный взгляд Маттингли лишь махнула рукой и заняла место в аэрокаре, несколько превосходящем по размеру обычный. Часть сопровождающих разместилась во второй машине, и оба аэрокара взяли курс на скромный пятидесятикомнатный особняк, предоставленный Короной в распоряжение герцогини Харрингтон в знак монаршего расположения и должной оценки ее заслуг.

Глава 15

— Премьер-министр ждет, ваше величество. Он спрашивает, не соблаговолите ли вы уделить ему минутку внимания.

— Да? — Елизавета Третья подняла глаза от карт, которые держала в руке. — Хорошо. То есть — тьфу! — ничего хорошего, Джастин, в этом нет, но мне придется заняться делами.

— Вот как? — Джастин Зирр-Винтон, принц-консорт Звездного Королевства Мантикора, отклонился назад и посмотрел на жену из-под опущенных бровей.

— Ведь дело наверняка срочное и государственной важности. Так ведь, Эдвард?

Вопрос был адресован ливрейному лакею, доложившему о прибытии премьер-министра. Эдвард величественно кивнул, и принц, кивнув ему, вновь посмотрел на жену.

— Должен сказать тебе, Бет, что мне это столь неожиданно возникшее срочное государственное дело кажется подозрительным. А ты как думаешь, Роджер?

— Не знаю, папа, — вполне серьезным тоном ответил семнадцатилетний кронпринц. — Полагаю, дело вполне может и вправду оказаться важным. Такое порой случается. Но то, как своевременно оно возникло, и впрямь кажется подозрительным.

— Да будет тебе, Роджер, — сказала его младшая сестра, принцесса Джоанна, отрываясь от электронной книги. — Конечно, мама, как и все Винтоны, загодя чувствует неприятности и чертовски не любит проигрывать. Я готова даже признать, что любимые оппозицией обвинения в коварстве не беспочвенны. Однако откуда ей было знать заранее, в какой именно момент для спасения игры ей потребуется постороннее вмешательство? Это ж каким надо быть психологом, чтобы предугадать партию, в которой у папы будет явное преимущество!

— Ха! — Величественное презрение, изображенное ее отцом, было достойно даже отпрыска самой прославленной и древней фамилии, хотя закон предписывал королеве или королю выбирать супруга из числа простолюдинов. — Джо, ты забываешь о всяческих шпионских штучках, какими пользуются секретные службы. Неужели ты готова поверить, будто столь искушенная в закулисных интригах особа, как твоя мать, не позаботилась о монтаже и подключении подобной системы — с тем чтобы обеспечить контроль над столь жизненно важной операцией, как игра в пинокль? Да у нее наверняка вставлен в ухо жучок, а тайный агент, следящий за камерами, передает ей сведения о том, что за масть у меня и Роджера на руках. А когда стало ясно, что я выигрываю, несмотря на все их ухищрения, агенты, чтобы спасти ее от полного, окончательного и бесповоротного разгрома, связались с премьером и срочно вызвали его сюда.

— Паранойя, дорогой мой, заводит многих власть имущих чересчур далеко, — с неподражаемой серьезностью возразила Елизавета. — Сам подумай, будь победа действительно так важна для меня — а это невозможно, подобные стремления чужды моей нежной и уступчивой натуре, — я вовсе не стала бы просить Аллена помочь мне выйти из игры. Нет, я распорядилась, бы арестовать тебя по сфабрикованному обвинению в государственной измене и бросить в Цитадель, дабы ты прозябал в холодной сырой темнице.

— Весьма сомнительно! — с жаром возразил ей Джастин. — Во-первых, климатические условия в Цитадели регулируются, и никаких холодных, сырых, мрачных темниц там попросту нет, а во-вторых, даже будь они там, мы живем по Конституции, которая ограничивает тиранические прихоти отдельных, склонных к самоуправству и деспотизму коронованных особ.

— Ну конечно, — промурлыкала его жена, в то время как сидевший на спинке ее кресла древесный кот залился чирикающим смехом, призывая разделить веселье своего собрата, сидевшего на спинке кресла Джастина. — Конституция и впрямь ограничивает произвол, но для того чтобы твой адвокат смог подать жалобу по поводу незаконного содержания тебя под стражей, он должен как минимум узнать о твоем аресте. А мы, деспотичные тираны, скрывающиеся под лживыми личинами законопослушных конституционных монархов, осуществляем произвол и насилие исключительно тайно. Да будет тебе известно, все мы, Винтоны, непременно содержали в узилищах секретных узников, каковые влачили жалкое существование до самой своей горестной безвестной кончины…

— Ничуть не сомневаюсь, — ответствовал Джастин, — но не думаю, что тебе под силу повторить деяния своих кровожадных предков.

— Я не стану этого делать, ибо не имею такого желания. Королева, да будет тебе известно, может делать все, что ей заблагорассудится. Если б ты только знал, — добавила она с вкрадчивой улыбкой, — как хорошо быть королевой.

— Принцем-консортом быть лучше, — решительно заявил Джастин, потянувшись назад и потрепав своему коту уши.

Монро удовлетворенно заурчал и грациозно, словно у него вовсе не было костей, перетек к принцу на колени.

— Это еще почему? — недоверчиво спросила Елизавета.

— А потому, что пока ты будешь толковать с Алленом о сложных материях, заставивших его прийти к нам, я буду наслаждаться обществом наших любящих детей, гладить Монро и сдавать карты для следующей партии.

— Насчет любящих детей — ты попал в точку, — рассмеялась Елизавета, а дети ответили ей улыбками. — Вообще-то они состоят у меня осведомителями и проинформируют меня, если тебе вздумается подтасовать колоду. А если вы вступите в сговор, я попрошу агентов дворцовой службы прокрутить для меня записи, сделанные тайными камерами, и обнаружу убедительные доказательства того, что вы — все трое! — злоумышляете против главы государства. И все заговорщики, — заключила она, строго понизив голос, — понесут суровую заслуженную кару.

— Ну вот, опять ты взяла верх, — пробормотал Джастин.

Королева, наклонившись, поцеловала его и обернулась к лакею.

— Веди меня к герцогу, Эдвард, — со вздохом сказала она.

— Слушаюсь, ваше величество. Он ожидает в Покоях королевы Катрин.

* * *

У дверей покоев королевы Катрин стоял смуглый, несколько грузный мужчина в мундире майора дворцовой службы безопасности. У него были красно-белая нашивка, свидетельствующая о его принадлежности к штату премьер-министра, бэдж с именем «Нэй, Френсис» и физиономия, никак не располагающая к фамильярности. Трудно сказать, намеренно майор придавал своему лицу отпугивающее выражение либо оно от природы такое. Лишь считанные его знакомые уверяли, будто знают, как обстоит дело в действительности. Но каким бы угрюмым ни был этот малый в глазах окружающих, Елизавета, увидев его, улыбнулась.

— Привет, Фрэнк, — сказала она.

Ариэль приветственно встопорщил усы. Когда кот еще и мяукнул, в глазах майора промелькнула искорка, никак, впрочем, не отразившаяся в его монументальной суровости. Елизавету это не смутило: зная Фрэнка Нэя с детства, она не считала его нелюдимым. Да, он бывал колюч и строг, к тому же родился в грифонских горах, на Олимпе, а тамошние йомены вели долгую войну с местной аристократией (следствием чего стало распространенное недоверие к власти как таковой). Следовательно, угрюмая сдержанность майора могла показаться вполне объяснимой — в отличие от факта: пятьдесят стандартных лет назад он добровольно вызвался защищать монарха и высших государственных сановников. Впрочем, для друзей Нэя в его выборе не было ничего удивительного. К тому же Короне не раз случалось поддерживать простой народ Грифона в борьбе против аристократического засилья, так что преданность монархии и монарху была в этой социальной среде обычным, широко распространенным явлением. Это, кстати, объясняло тот факт, что добрая половина Грифонских аристократов состояла в Ассоциации консерваторов. А вторая половина не состояла лишь потому, что находила названную Ассоциацию недостаточно консервативной.

И уж во всяком случае Елизавета лучше многих других знала, что Нэй — при всей своей несгибаемой и порой раздражающей принципиальности, скрупулезности и дотошности — вовсе не бирюк. К тому же он прекрасно знал свое дело, и когда премьер назначил его начальником своей личной охраны, королева порадовалась за старого знакомого.

— Здравия желаю, ваше величество! — ответил майор на ее приветствие, и его губы тронула пусть едва уловимая, но все же улыбка.

— Что, Фрэнк, он вам, небось, и продохнуть не дает? — спросила Елизавета, указав кивком на дверь кабинета.

— Не то чтобы не дает, ваше величество, — ответил майор, — но я, честно сказать, пытаюсь создать у него впечатление, будто его стараниями все мы, кто с ним работает, давно валимся с ног. В надежде на то, что, не желая перегружать нас, он хоть когда-нибудь отдохнет и сам. Но, боюсь, это практически недостижимо.

— Знаю, Фрэнк, — вздохнула Елизавета и погладила майора по плечу. — Но вы, уж пожалуйста, не оставляйте стараний. Надеюсь, он поймет, что если рядом с ним есть человек, который без конца его пилит, то ему крупно повезло.

— Никак нет, ваше величество! — сурово возразил Нэй. — Мне и в голову не приходило, как вы изволили выразиться, «пилить» его светлость. Я предпочитаю называть это точечным моральным давлением.

— Говоря «пилить», я как раз и имела в виду «точечное моральное давление», — пояснила Елизавета.

Ариэль на ее плече издал смешок, и майор, не выдержав, прыснул в ответ. После чего отступил в сторону и нажал кнопку двери.

* * *

Когда королева Елизавета Третья с Ариэлем вступила в покои королевы Катрин, навстречу ей вежливо, но без спешки поднялся Аллен Саммерваль, герцог Кромарти и премьер-министр Звездного Королевства Мантикора.

— Здравствуйте, Аллен, — сказала королева с теплой улыбкой и, подойдя к премьеру, обняла его.

Это не вполне соответствовало протоколу, однако она знала герцога очень давно и очень близко. Когда Елизавета после безвременной кончины отца-короля растерянным и испуганным подростком взошла на трон, герцог стал членом Регентского совета и в некотором смысле заменил ей покойного отца. А теперь управлял Звездным Королевством от ее имени и всеми методами, действуя когда угрозами, когда уговорами, когда посулами, продолжал в упорной борьбе с оппозицией, начатую еще ее отцом, неустанную работу по наращиванию мощи флота. Работу, спасавшую Звездное Королевство от уничтожения.

— Что привело вас ко мне в воскресный полдень? — спросила она, выпустив герцога из объятий, и жестом предложила ему вернуться в кресло. — Полагаю, раз вы не воспользовались коммуникатором, дело не из самых срочных, но и тянуть с ним, видимо, нельзя. В противном случае вы потерпели бы до понедельника.

— Да, дело в известном смысле срочное, но немедленного отклика не требующее, — подтвердил ее догадку герцог. — Однако оно может заметно осложнить наше существование, особенно когда станет достоянием оппозиции. Если, конечно, ее шпионы еще не в курсе.

— С ума сойти! — сказала Елизавета, устроившись в кресле и прижав Ариэля к груди. — Ну почему, Аллен, вы всегда преподносите мне именно такие новости? Хоть бы разок заглянули во дворец и сказали: вот, наше величество, шел мимо, решил зайти на огонек. Никаких тревожных известий не поступало, беспокоиться решительно не о чем, так что отдыхайте в свое удовольствие.

— Да, славная картина, — мечтательно согласился Кромарти, но тут же встрепенулся. — Прекрасная… но боюсь, в ближайшее время нам с вами ни на что подобное рассчитывать не приходится.

— Знаю, —вздохнула королева. — Ладно уж, выкладывайте вашу дурную новость.

— Я не уверен, что она совсем уж «дурная», — рассудительно возразил он. — Если разобраться, то она может оказаться и хорошей.

— Аллен, если вы не доберетесь до сути, она станет очень плохой для вас, причем в самое ближайшее время, — с нажимом сказала королева, и герцог издал смешок.

— Хорошо, ваше величество, буду краток. Мы получили официальное обращение президента Сан-Мартина.

— Официальное обращение? — Елизавета нахмурилась, Ариэль насторожил уши. — И в чем его суть?

— Боюсь, ваше величество, это несколько сложно.

— Как и все, касающееся Сан-Мартина, — заметила Елизавета, и герцог в знак согласия печально улыбнулся.

Сан-Мартин принадлежал к мирам с самой высокой силой тяжести, когда-либо обжитых человеком, тамошнее тяготение превосходило стандарт Старой Земли в 2,7 раза. Несмотря на то что предки поселенцев были генетически адаптированы к повышенной гравитации еще до начала колонизации, на этой планете пригодными для жизни были лишь горные районы. Правда на огромной планете имелось множество горных кряжей и плато, иные из которых могли бы посрамить и Гималаи Старой Земли, и хребет Палермо на Новой Корсике.

«Должно быть, — подумала Елизавета с кривой усмешкой, — горы оказывают особое воздействие на генотип горцев. Даже здесь, в Звездном Королевстве, уроженцы таких мест, как Медные Стены или Олимп, более свободолюбивы и упрямы, нежели их равнинные сородичи. Ну, а поскольку Сан-Мартин мог похвастать чуть ли не самыми грандиозными из известных человечеству горами, следовало ожидать, что среди колонистов Галактики его жители окажутся самыми своенравными».

Так оно и было. По сравнению с любым из них даже майор Нэй показался бы человеком уступчивым и податливым. Только этим объяснялось их свирепое и безнадежное сопротивление режиму Народной Республики, тридцать три стандартных года назад аннексировавшей систему звезды Тревора.

Разумеется, впоследствии нашлись люди, примирившиеся со случившимся, отыскались и откровенные коллаборационисты; кое-кто, как бывает во всяком завоеванном мире, искренне проникся идеологией завоевателей. Но подавляющее большинство население видело в хевах захватчиков, а во всех, кто сотрудничает с ними, — вражеских прихвостней и предателей, заслуживающих презрения.

Вследствие этого и прежнее министерство внутренней безопасности, и сменившее его БГБ вынуждены были держать на планете значительный вооруженный контингент. Ситуация усугублялась тем, что в эпоху пролонга несколько десятилетий были не таким уж большим сроком, и слишком многие жители Сан-Мартина хорошо помнили, каким был их мир до «освобождения от гнета эксплуататоров».

С того момента, как адмирал Белой Гавани отбил звезду Тревора, иметь дело с упрямыми горцами пришлось Альянсу — и оказалось, что это далеко не просто. Разумеется, местное население не испытывало ни малейших симпатий к хевам, БГБ и прочим прелестям оккупационного режима, однако, претерпев долгие годы диктата захватчиков, не хотело подчиняться никому, включая и своих освободителей. Стремление патриотов Сан-Мартина создать взамен созданной под эгидой Альянса временной администрации полностью независимое планетарное правительство Елизавета находила естественным и разумным. Со стороны Альянса никто этому не препятствовал, однако сан-мартинцы, с их гипертрофированным свободолюбием, сами создавали себе трудности бесконечными спорами, пререканиями и разногласиями. Наблюдателей от Занзибара и Ализона это просто пугало, и даже представители Грейсона в комиссии по формированию органов управления Сан-Мартина высказывали сомнения в том, что жители планеты смогут в обозримом будущем взять свою судьбу в собственные руки. Хотя планета принадлежала им по праву рождения, многие в комиссии пребывали в убеждении, что члены Альянса просто обязаны защитить планету от экстремизма ее же обитателей.

Представителей Мантикоры и Эревона своеволие сан-мартинцев смущало меньше, поскольку они имели суровый опыт общения с собственным электоратом. Древнее искусство политической борьбы, включавшее умение очернить политических противников, было частью повседневной политической жизни Мантикоры, да и Эревон почти не отставал от Королевства по этой части. При всем своем рвении и энтузиазме жители Сан-Мартина явно не годились в игроки высшей политической лиги, а потому многоопытные мантикорцы и эревонцы предпочитали держаться позиции выжидания, если только раздоры на Сан-Мартине не перейдут в стрельбу. Собственное вмешательство они ограничили главным образом помощью в эвакуации с планеты пособников оккупационного режима, боявшихся, что с обретением полной независимости их соседи могут припомнить прошлое. Насильно никто никого с планеты не выселял, но желающих выехать нашлось немало.

Эта выжидательная позиция оправдала себя, хотя, возможно, не совсем так, как ожидали руководители комиссии. Начав разработку положения о первых планетарных выборах, еще когда хевы захватили Хонор Харрингтон в плен, временная администрация продолжала дискуссию по этому вопросу и после ее воскрешения из мертвых. Никого в Альянсе непрекращающиеся споры не удивляли.

Но что по-настоящему поразило наблюдателей, уже привыкших к шумным и зачастую перераставшим и потасовки спорам сан-мартинцев по всякому поводу и без повода, так это практически мгновенное прекращение балагана после возвращения с Цербера Хесуса Рамиреса.

Заранее такого эффекта не мог предвидеть никто, включая и самого Рамиреса. В некотором смысле на Сан-Мартине заявление хевов о казни Харрингтон вызвало еще большее негодование, чем на Мантикоре, — возможно, думала Елизавета, по той причине, что тамошние жители на собственном опыте знали прелести БГБ. Как бы то ни было, появление Елисейского флота в системе Тревора превратило Сан-Мартин в арену вечного праздника, и даже необходимость делиться своими весьма скромными ресурсами чуть ли не с полумиллионом нежданно-негаданно свалившихся на голову чужаков ничуть не омрачила бурного народного ликования.

Но настоящая буря восторга разразилась, когда стало известно, что коммодор Рамирес, правая рука Хонор Харрингтон, есть не кто иной, как Хесус Рамирес, племянник последнего правившего до оккупации президента независимого Сан-Мартина и фактически последний командующий космическим флотом Сан-Мартина, возглавивший сопротивление после гибели всех старших по званию и заставивший Народный флот отдавать три корабля за каждый корабль защитников свободы, до последнего прикрывавших эвакуацию своих соотечественников на Мантикору. И, как считалось, погибший, когда хевы отрезали все пути к отступлению.

Оккупация принесла семейству Рамирес немало горя. Президент Гектор Рамирес после вынужденного подписания капитуляции планеты был взят под арест, а спустя примерно месяц застрелен «при попытке к бегству». Его брат Мануэль, отец Хесуса, был обвинен в «терроризме» и отправлен на Хевен. По всей видимости, Госбезопасность намеревалась использовать его огромную популярность для оказания давления на подпольные комитеты сопротивления, не прекращавшие нападений на захватчиков, — но не прошло и двух лет, как пленник скончался. Смерть его наступила от естественных причин, о чем хевы, которым от мертвого заложника не было никакого толку, не преминули сообщить. Однако сообщению не поверили ни уцелевшие члены семейства Рамирес, ни простые жители планеты. Мануэль и его брат стали в глазах народа мучениками, а почти все их родственники возглавили ячейки сопротивления.

Семья дорого заплатила за свободолюбие: хевы первым делом конфисковали все имущество и банковские счета мятежного клана, а потом развернули настоящую охоту за его членами. Некоторые погибли во время стычек партизан с карательными отрядами, другие были захвачены силами МВБ, а потом БГБ — и просто исчезли… К моменту освобождения планеты силами Альянса семейство считалось практически истребленным.

А потом Рамиресы вернулись. Сначала — вот уж воистину редкий случай удачного административного решения — командиром союзного гарнизона на планете был назначен бригадный генерал Королевской морской пехоты Томас Рамирес. Для жителей Сан-Мартина, которые прекрасно помнили его семью, а некоторые и его самого знали еще мальчишкой, это оказалось весьма приятным сюрпризом. Но настоящее потрясение они испытали, узнав о воскрешении из мертвых его отца. Вообще-то горцы отнюдь не склонны к истерическому почитанию героев, но появление ожившего вождя Сопротивления, чье имя вошло в легенды и было едва ли не канонизировано, заставило многих изменить обычаю. Споры по поводу избирательной процедуры мигом прекратились, Хесуса — кажется, даже не спросив его согласия — внесли в избирательные бюллетени в качестве кандидата в президенты, а почти все его противники, сознавая неизбежность поражения, сняли кандидатуры до начала голосования. Единственная оставшаяся у него соперница набрала всего четырнадцать процентов голосов и признала себя побежденной еще до подведения итогов. Таким образом, первый президент новой Республики Сан-Мартин носил ту же фамилию, что и последний президент старой. Результат выборов позволил союзникам, особенно мантикорцам, для которых стабильность на Сан-Мартине являлась предметом особой озабоченности, вздохнуть с облегчением.

И вот теперь, глядя на своего премьера, Елизавета подумала, что они, возможно, поторопились.

— Хорошо, Аллен, что там произошло?

— Ну… — Кромарти подергал себя за мочку уха, потом пожал плечами. — Если быть кратким, ваше величество, то президент Рамирес поручил послу Сан-Мартина изучить возможность ходатайства о присоединении их планеты к Звездному Королевству.

— Что-о? — Елизавета захлопала глазами.

— Когда посол Асцентио, выполняя поручение главы государства, начал зондировать почву, я отреагировал так же, как и вы.

— Он что, серьезно? — замотала головой королева. — С чего ему вообще пришло в голову, что он способен провернуть такой фокус? Конечно, его популярность сомнений не вызывает, но чтобы выступить с таким предложением, человек должен возомнить себя богом!

— На первый ваш вопрос могу ответить однозначно: намерения его вполне серьезны. В переданном через Асцентио письме содержится анализ выгод, которые может принести Сан-Мартину изменение политического статуса. Чувствуется, что в этом направлении была проделана основательная работа: все доводы звучат веско и убедительно. Так же, добавлю, как и соображения, касающиеся преимуществ, которые получит Звездное Королевство по части обеспечения безопасности терминала звезды Тревора. Более того, они там превосходно изучили юридическую сторону вопроса и ссылаются на прецедент, созданный вашим отцом присоединением Василиска. Ваш дядя должен прибыть на Грифон в эти выходные, но я уже поручил нашим ведущим юристам ознакомиться с документом, и их предварительное заключение сводится к тому, что Корона, с совета и согласия парламента, вправе добавлять миры к Звездному Королевству.

— Ну, сам Рамирес… он вправе думать, как ему угодно. Но что скажут его буйные горцы в ответ на предложение президента лишить их независимости? Не сочтут ли они это предательством?

— Полагаю, ваше величество, что он, если и не рассчитывает на единодушие, сторонников в этом вопросе все же имеет и обвинений в предательстве не опасается. Более того, идея, независимо от него самого, пришла в голову еще нескольким членам нынешнего планетарного руководства. Они обсуждали ее между собой, хотя открыто выступить с таким предложением ни у кого не хватало смелости. А вот у Рамиреса хватило. Как я понимаю, вопрос о предварительном изучении возможностей реализации этого замысла обсуждался на закрытом заседании Сената две недели назад.

— То есть у него имеется официальная санкция Сената?

— Так сказано в письме, ваше величество. А одобрение Сената означает, что хотя бы в теории, но этот замысел не является вовсе уж неосуществимым.

— Боже мой!

Крепко прижав к себе Ариэля, Елизавет откинулась в кресле, обдумывая неожиданно открывшиеся перспективы.

Вопрос о том, как поступать с планетами, ранее занятыми хевами, а ныне войсками Альянса, породил множество юридических и политических коллизий. Королева знала, что в парламенте, особенно среди центристов Кромарти и лоялистов, имелось немало сторонников идеи инкорпорации освобожденных миров в Звездное Королевство. Население и ресурсы этих планет, особенно в то время, когда Королевство вело войну со столь крупной звездной державной, оказались бы отнюдь не лишними. Однако сторонники такого подхода опасались открыто высказывать свою точку зрения, ибо знали, с какой яростью, соперничая в стремлении подавить крамолу в зародыше, обрушатся на них лидеры оппозиционных партий.

Либералов ужасала перспектива превращения Звездного Королевства в реакционную империалистическую державу: они подняли страшный шум даже из-за присоединения Василика, хотя единственную обитаемую планету этой системы населяли лишь немногочисленные племена дикарей.

Консерваторы, хотя и подходили к вопросу с противоположной позиции, боялись расширения Королевства ничуть не меньше: будучи изоляционистами и традиционалистами, они страшились увеличения числа сограждан за счет людей, не имевших традиций феодального правления, а стало быть, и привычки расшаркиваться перед господами.

Прогрессистам, разумеется, не было дела до аристократических предрассудков. Они готовы были принять в лоно Королевства любую планету, где видели перспективу пустить политические корни, однако понимая, что там уже имеются свои политиканы и рассчитывать на существенное приращение электората не приходится, не испытывали к проблеме особого интереса.

Что до рядовых, чуждых политике мантикорцев, то многих из них смущала мысль о том, что удивительный общественный сплав, позволивший Звездному Королевству добиться значительного экономического, социального и научного прогресса, будет разбавлен в результате причисления к гражданам державы большого количества чужаков.

Елизавета относилась к этим настроениям с пониманием, хотя и сознавала, что немалой долей успехов Королевство обязано именно равномерному, практически никогда не ослабевавшему притоку иммигрантов. Новые граждане никогда не составляли большинства, но постоянный приток свежих сил шел Звездному Королевству только во благо. Елизавета считала его залогом процветания державы, и мысль о присоединении новых планет лично ее ничуть не смущала.

Другое дело, что она не могла рассчитывать на легкое прохождение подобного проекта через Парламент.

— Как думаете, Аллен, стоит нам поддержать Рамиреса? — тихо спросила она.

Премьер решительно кивнул.

— Думаю, да, ваше величество. Во-первых, мы нуждаемся в людских ресурсах. Во-вторых, звезда Тревора имеет для нас важнейшее стратегическое значение. В-третьих, неуемная энергия сан-мартинцев будет совсем небесполезна для нашего общества. Кроме того, это создаст важный прецедент: мы получим основания как для присоединения к нам миров, обратившихся с подобным ходатайством… так и для отказа от аннексии миров, с такой просьбой не выступивших. И, откровенно говоря, ваше величество, это будет способствовать подъему морального состояния общества… Невероятное воодушевление, порожденное возвращением герцогини Харрингтон, уже пошло на спад, и люди начинают вспоминать о затянувшейся войне и таком ее неизбежном следствии, как затягивание поясов по при чине роста налогов. А наши «друзья» из оппозиции, — губы его скривились, — непременно попытаются извлечь из этого выгоду. Известие о том, что другая планета добровольно выражает желание войти в состав Звездного Королевства и, следовательно, разделить с нами все тяготы и опасности продолжающейся войны, способно сотворить настоящее чудо. Сами посудите, с точки зрения общественного мнения, это явится свидетельством прочности нашего положения и веры в наши перспективы: кто захочет присоединиться к державе, которая катится к поражению? Конечно, может случиться, что эта тонкая мысль не придет в головы некоторых избирателей сама по себе… но мы постараемся им подсказать. В конце концов, ваше величество, — герцог усмехнулся, — приемы, позволяющие влиять на общественное мнение, известны не одной только оппозиции.

— Конечно, все это еще нуждается в осмыслении, — вдумчиво сказала королева, поглаживая Ариэля, — но наши доводы звучат убедительно. Если нам удастся…

Не закончив фразы, она устремила взгляд в пространство, словно увидела нечто, доступное ей одной. Герцог, который часто видел у нее такой взгляд, понял: хотя вопрос еще долго будет изучаться, обсуждаться в самых разных инстанциях, анализироваться юристами, мусолиться в комиссиях, дебатироваться в средствах массовой информации и в политических кругах, настоящее решение уже принято. Принято этой стройной женщиной с лицом цвета темного красного дерева.

«А коль скоро она приняла решение, — с усмешкой подумал он, — Вселенной остается лишь подчиниться неизбежному и почтительно это решение выполнить. Ибо в противном случае Вселенной не поздоровится».

Глава 16

— Сдается мне, грейсонцы находят, что я оказываю на тебя дурное влияние, — заметила Алисон, когда они с Хонор шли через холл второго этажа особняка герцогини, направляясь в находившуюся в цокольном этаже столовую.

Свернув за угол, Алисон задержалась у открытой двери гостиной, пол которой покрывал огромный, с ворсом высотой по щиколотку ковер, а наружная стена, представлявшая собой лист поляризованного кристаллопласта, открывала великолепный вид на бухту Язона. По правде сказать, она задерживалась уже у четвертой двери, и каждая из виденных ею комнат поражала роскошью и изысканностью убранства.

— Неплохо у тебя тут, дорогая, — сказала Алисон дочери, — скромненько, но со вкусом. Правда, на твоем месте я, пожалуй, велела бы покрасить бухту в чуть более темный цвет.

— Очень смешно, мама! — фыркнула Хонор и нажала кнопку. Дверь плавно закрылась, а она, повернувшись к матери, спросила: — А можно узнать, что такого страшного делаешь ты с моими бедными грейсонцами, если они пришли к такому жуткому умозаключению?

— Да ничего особенного, — ответила Алисон, картинно прикрыв глаза длинными темными ресницами являвшимися предметом тайной зависти дочери, когда та была подростком. — Поверь мне, ничего такого. Просто они там зациклились на соблюдении протокола, согласовании графиков, соблюдении расписаний и прочих прелестей. И, пожалуй, «зациклились» — это слабо сказано. «Рехнулись» кажется мне более подходящим. Однако, с другой стороны, моя известная всем приверженность к объективности не позволяет использовать этот термин, ибо сумасшествие представляет собой психическое отклонение, в то время как для них это, судя по всему, является нормой. Странное дело: я вроде бы скрупулезно исследовала их генотип, но следов направленных мутаций такого рода не обнаружила. Надо полагать, что-то проглядела, поскольку, сомнений нет, почти все наблюдаемые мной грейсонцы в той или иной мере поражены этим недугом, и фактически…

— Мама, — решительно перебила Хонор, строго глядя на миниатюрную родительницу с высоты своего роста, — мне хорошо известно, что ты скверная, безнравственная, глубоко испорченная особа, и весь твой лепет никоим образом не собьет меня с толку. Нечего возводить напраслину на моих верных подданных. Эндрю и Миранда не предупредили меня о твоем сегодняшнем приезде. На основании чего, равно как и на основании твоих не слишком вразумительных комментариев, я, как девочка сообразительная, прихожу к прискорбному выводу. Ты намеренно не сообщила ни Эндрю, ни Саймону время твоего предполагаемого приезда. Скажи, мамочка, может быть, по чистой случайности ход моих мыслей оказался верным?

— Это все отцовские гены, — с неодобрением сообщила Алисон. — От меня, дорогая, ты никогда не смогла бы унаследовать эту скучную тоскливую рассудительность. Мы на Беовульфе подходим к познанию мира творчески, ориентируясь на интуицию и озарение, а всякого рода тягомотина, вроде «логических построений», нам ни к чему. Неужели ты не понимаешь, что, рассуждая столь постыдно правильно, ты рискуешь разрушить, может быть, не вполне выверенную логически, но зато красивую и интересную спонтанную концепцию? Вот почему я никогда не предаюсь подобному пороку.

— Конечно, — покладисто согласилась Хонор. — Но ты снова пытаешься уклониться от ответа на мой вопрос. Когда я поступала так в детстве, ты мне этого с рук не спускала.

— Ясное дело, не спускала. Это совершенно недопустимая привычка для порядочной, хорошо воспитанной девочки.

— Мама! — воскликнула Хонор с деланной строгостью, но, не удержавшись, покатилась со смеху.

— Ладно, извини. Но подумай, что значит лететь с Ельцина на «Тэнкерсли» в сопровождении телохранителей, Дженифер, мистрис Торн и такой горой багажа, словно мы собрались поселиться на полгода и необжитом районе Сфинкса… Они все милые люди, я их очень люблю, но понимаешь ли ты, насколько на самом деле мал «Тэнкерсли»? Я, представь себе, об этом не догадывалась… пока не выяснилось, что там не осталось ни одного укромного уголка, где я могла бы укрыться и отдохнуть от необходимости вести себя примерно.

— Да ты за всю жизнь и одного дня не вела себя «примерно», — саркастически хмыкнула Хонор, но тут же поправилась. — Кроме, разумеется, тех случаев, когда тебе нужно было добиться чего-нибудь от одного из бедных, наивных, не чающих подвоха мужчин с помощью томных вздохов, улыбочек, ямочек на щеках и прочих коварных ухищрений.

— Вообще-то, — задумчиво произнесла Алисон, — я могу припомнить пару случаев, когда мне довелось вести себя примерно, чтобы добиться кое-чего и от лиц женского пола. Правда, — она вздохнула, — это было еще до твоего рождения.

— Пару случаев? Неужто ты могла хотеть чего-либо от такой толпы женщин? Это при твоей-то несомненной гетеросексуальности?

— Три их было, вот сколько, — уверенно заявила Алисон. — Три женщины. Грамматику во втором классе у нас вела женщина, и, как сейчас помню, что-то мне от нее было нужно.

— Понятно, — ответила Хонор и, глядя на мать сверху вниз, улыбнулась. — Но теперь-то тебе полегче?

— О, гораздо легче! — Алисон рассмеялась, потом покачала головой. — Ты представляешь себе, как отреагировали бы твои грейсонцы, вздумай я обойтись так с кем-то из них?

— О, полагаю, Миранда могла бы тебя удивить. А уж о Говарде с Эндрю и говорить нечего.

— Не самая репрезентативная подборка, — возразила Алисон. — Вся троица не первый год находится под твоим влиянием.

— Ну да, — согласилась Хонор, пожав плечами, и они продолжили путь. — Но, с другой стороны, хорошо, наверное, что в моем распоряжении был десяток лет, чтобы хоть как-то подготовить бедную планету к твоему феерическому появлению.

— Это чуточку помогло, — с легким смешком признала Алисон.

Тут они вышли к огромной лестнице в величественное фойе, и она замотала головой.

— Ну и местечко, едва ли не хуже, чем Харрингтон-хаус. Мистрис Торн уже обсуждала со мной дистанцию от кухни до столовой. Да будет тебе известно, Хонор, Она Этого Не Одобряет. И вообще, больно уж тут эхо гуляет.

— Кто бы спорил, мама. Беда в том, что у некоторых людей образовалась привычка дарить мне дома, которые, на мой вкус, слишком роскошны. Похоже, они считают, что проблема не в них и не в самих домах, а в моем вкусе, который не соответствует занимаемому мной высокому положению. — Она фыркнула, и здоровая половина ее лица искривилась в гримасе. — Тут уж ты, мамочка, виновата: нет чтобы с детства прививать мне любовь к шикарной жизни. Я сказала Мике, что согласилась принять этот плавучий док лишь из уважения к ее кузине, королеве Мантикоры. Чтобы поддерживать порядок в таком домище, на Грейсоне потребовался бы батальон слуг, и даже здесь при всей мыслимой и немыслимой автоматике (включая домашних роботов) штат прислуги составляет тридцать человек.

Она покачала головой и первой начала спускаться по лестнице.

— Из одного крыла в другое быстрее чем за полчаса не добраться, — продолжила Хонор, допустив некоторое преувеличение, — и у меня складывается впечатление, что дорогу из библиотеки в ванную надо искать с помощью навигационной аппаратуры. Размеры Харрингтон-хауса можно оправдать хотя бы тем, что он является административным центром лена, а эти хоромы выстроены исключительно для показухи!

— Да успокойся ты, — посоветовала Алисон. — Ее величество подарила тебе такую большую игрушку, чтобы показать всем, как она тебя любит. И ведь признайся, ей действительно удалось придумать нечто такое, чем сама ты в жизни бы не обзавелась.

— В точку! — с чувством согласилась Хонор. — Должна признать, что Мак находит это местечко вполне подобающим моему статусу, а Нимиц с Самантой рады тому, что здесь полно всяких закутков и лазов, на исследование которых у самой энергичной кошачьей пары уйдет не один год. Да что греха таить, две или три комнаты, которыми я действительно буду пользоваться, нравятся и мне самой. Вид из окон тоже впечатляет, но такой простор мне непривычен. Может быть, потому, что я слишком много времени провела на кораблях: в сравнении с этими помещениями и адмиральские покои на супердредноуте покажутся тесными. Не исключено, что мною руководит чувство вины за нерациональное использование такой большой кубатуры.

— А вот это совершенно напрасно, — ответила Алисон.

Они спустились с лестницы и по пути через огромное, отделанное черным и зеленым мрамором и украшенное скульптурами и голографическими гобеленами фойе, остановились возле гранитного бассейна, в центре которого журчал фонтан, а в воде мелькали черные, золотистые и зеленые стрелы сфинксианских карпов.

— Во-первых, ты этот дом сама не строила и даже не покупала, а во-вторых, от того, что у тебя прибавилось жизненного пространства, никто на планете его не лишился. Кроме того, Хонор, — шутки в сторону! — королева сделала этот подарок не потому, что решила, будто тебе непременно хочется обзавестись домом размером с гору. Она хотела показать, насколько тебя ценит: это такой же публичный политический жест, как и статуя перед Залом Землевладельцев, воздвигнутая Бенджамином.

Хонор отчаянно взмахнула рукой, и мать рассмеялась.

— Тебе, похоже, неловко?

— Вот еще! — возразила дочь. — Просто…

— Просто ты терпеть не можешь, когда из тебя делают героиню.

Остановившись, Алисон взяла дочь за локоток и, развернув ее лицом к себе, заговорила с непривычной серьезностью.

— Хонор, я очень тебя люблю. Быть может, ты слышала это от меня не так часто, как следовало бы, но это правда. К тому же я твоя мать: я меняла тебе пеленки, следила, как ты учишься ходить и говорить, заклеивала тебе разбитые коленки, вытаскивала тебя и Нимица из терновника, обсуждала твое поведение с учителями и терпела весь тот кавардак, который, особо не напрягаясь, устраивают подрастающая девочка и древесный кот. Я знаю тебя, дорогая, тебя, а не твой экранный образ, так что мне совершенно ясно, почему ты не любишь всю эту шумиху и трескотню. Но пойми, «героиней» тебя сделали не Елизавета Третья, не Бенджамин Девятый, и даже не репортеры… Ты добилась этого сама, и не словами, а делами.

Хонор попыталась возразить, но мать отмахнулась.

— Знаю, знаю. Все, что ты делала, делалось не ради чьего-то восхищения и, кроме того, совершая свои «героические подвиги» ты, как правило, умирала со страху. Я же сказала: я знаю тебя, а как можно, зная тебя, не понимать этого? Я видела, как ты стискивала зубы, когда тебя называли «Саламандрой», знаю все о твоих ночных кошмарах и о том, что ты пережила после смерти Пола. Но почему ты думаешь, будто все люди, верившие, что ты убита хевами, и явившиеся на твои похороны, ничего этого не понимали? Может быть, они и не знали тебя так хорошо, как твой отец или я, но мир состоит не из одних дураков, а умные люди понимают, что к чему. Собственно, потому тебя и считают героиней. Ты заслуживаешь восхищения не потому, что по глупости и самонадеянности считаешь себя неуязвимой, и не потому, что тебе неведом страх, а напротив, по той причине, что ты знаешь о своей уязвимости, — мать указала на парализованную половину лица и обрубок руки, — но ты делаешь свое дело, как бы тебе ни было страшно.

Хонор чувствовала, что лицо ее пылает, но Алисон лишь улыбнулась и крепче сжала локоть дочери.

— Когда я считала тебя умершей, я поняла, как редко ты слышала от меня слова одобрения и восхищения. Тебя ведь всегда смущали похвалы, по поводу того, что ты называла «просто работой», а я как мать порой жалела, что ты не выбрала менее опасное жизненное поприще. Не буду тянуть, скажу просто: я горжусь тем, что Хонор Харрингтон — моя дочь.

Хонор, чувствуя подступающие слезы, заморгала и открыла было рот, но так ничего и не сумела сказать. Мать снова улыбнулась, на сей раз обычной иронической улыбкой, и потрепала дочь по руке.

— Что же до размеров этого домика — брось! Если королеве Мантикоры угодно сделать тебе подарок, то будь любезна принять его с благодарностью. Если уж мне из-за родства с тобой приходится мириться на Грейсоне с самыми немыслимыми церемониями, то тебе, милая, сам Бог велел терпеть все это и улыбаться! Ты меня поняла, девочка?

— Да, мамочка, — послушно ответила Хонор слегка дрожащим голосом.

— Вот и ладушки, — самодовольно сказала Алисон и весело улыбнулась распахнувшему перед ними дверь обеденной залы Джеймсу МакГиннесу.

Глава 17

Несколько часов спустя Хонор и ее мать удобно расположились на одной из просторных террас особняка. Великолепная усадьба, помимо самого дома высившегося на утесе над заливом Язона, включала в себя более двух километров береговой линии. Точнее сказать, двухкилометровой была бы прямая линия, соединяющая крайние точки этого частного пляжа. С учетом же изрезанности берега общая длина пляжа, по прикидкам Хонор, составляла более трех с половиной километров. Разумеется, планеты Звездного Королевства были заселены далеко не так плотно, как Хевен или первые колонизированные миры Солнечной Лиги. Население всех трех планет в совокупности едва составляло половину населения Старой Земли в последнее столетие до Расселения, и потому в Королевстве наличие земельных владений не было привилегией одних только богачей. Само по себе подаренное королевой имение уступало по размерам йоменским владениям Харрингтонов на Сфинксе, но оно находилось менее чем в двадцати километрах от делового центра Лэндинга, а Восточное побережье считалось одним из самых престижных мест на столичной планете. Из чего следовало что гектар здешней земли имел совершенно фантастическую цену, которую можно было признать справедливой, учитывая потрясающий вид, открывавшийся с базальтового утеса.

Над западной кромкой бухты висела Мантикора-А; Мантикора-Б ярко сияла на темнеющем восточном небосклоне. Легкий морской бриз медленно, но неуклонно набирал силу, шелестя бахромой зонтиков над шезлонгами, и лишь на севере, предвестником ночного дождя, виднелось легкое облачко. Ящерочайки с серо-зеленой чешуей и раздвоенными хвостами, перекликаясь звонкими высокими трелями, кружились над утесами, ныряли за добычей или покачивались, как поплавки, на волнах за линией прибоя. На террасе запах моря смешивался с ароматом роз Старой Земли. Суровость серых каменных плит смягчали яркие клумбы с росшими вперемежку местными и земными цветами.

— Пожалуй, — заметила Алисон, пряча иронию за стеклами темных очков, — задайся я такой целью, мне, наверное, удалось бы свыкнуться с этой декадентской роскошью. Конечно, для женщины с пуританскими наклонностями это непросто, но… возможно. Да, возможно.

— Еще бы! — согласилась Хонор и потянулась к блюду на столике, чтобы взять шоколадное печенье.

Она и сама находила, что к некоторым элементам «декадентской роскоши», например к выпечке Сьюзен Торн, привыкнуть очень легко.

Мистрис Торн тоже являлась представительницей клана Лафолле, хотя Хонор и сейчас затруднялась точно определить степень ее родства или свойства с остальными. Будучи ревнительницей чопорной старины, она и обращение предпочитала старомодное, а потому и Хонор, и Алисон, называвшие весь свой грейсонский штат по именам, делали исключение для мистрис Торн. А еще она была глубоко убеждена, что любая кухня сможет претендовать на это славное название лишь после того, как она, мистрис Торн, освятит данное место своей выпечкой. Качество выпечки было таким, что никому и в голову не приходило спорить.

Кроме того, Хонор подозревала, что свойственный ей в силу генетической приспособленности к высокому тяготению ускоренный метаболизм стал одной из причин, по которым мистрис Торн так нравилось готовить для землевладельца. Любой хозяйке льстит, когда ее стряпне воздают должное, а поскольку внутренняя топка Хонор требовала постоянного притока калорий — что никак не сказывалось на весе и фигуре, — старорежимная повариха находила ее просто идеалом госпожи.

Но когда на кухню Харрингтон-хауса впервые забрел отец Хонор, мистрис Торн испытала настоящее потрясение. Кухня являлась ее вотчиной, и мужчинам, по ее глубокому убеждению, вход туда был заказан. Она считала, что даже для тех из них, кто уверяет, будто умеет и любит готовить, это всего лишь игра, а кухня — место не для игр, а для священнодействия. Однако, не имея возможности прогнать отца землевладельца, она вынуждена была, скрепя сердце, смириться с его присутствием — и вскоре с удивлением обнаружила, что он почти столь же умелый повар, как и она сама. Если по части выпечки и сластей ей не было равных, то мясные блюда и супы у доктора Альфреда получались не хуже. Вскоре Альфред Харрингтон стал единственным (землевладелец тоже не составила исключения) обитателем дворца, которому разрешалась невозбранно бывать на кухне и называть хранительницу очага по имени. Более того, она позволяла ему даже учить ее готовить некоторые блюда, например, его фирменный шпинат. Хонор, абсолютно чуждая высокому искусству кулинарии, с удовольствием отдала кухню в безраздельное владение этой компетентной парочке. Матушка ее любила плиту не больше ее самой, и Хонор с детства привыкла к блюдам, приготовленным отцом. Сам процесс готовки ее никогда не интересовал, а результат и у доктора Альфреда, и у мистрис Торн всегда был превосходен. А когда они стали сотрудничать, сделался еще лучше.

Откусив печенье, Хонор посмотрела на Нимица и Саманту, мирно дремавших на насесте, прилаженном к каменной стене, ограждавшей террасу со стороны моря. Джеймс МакГиннес лично позаботился об установке этого насеста еще до вселения Хонор в особняк, и кошачья парочка его одобрила. Сейчас Хонор ощущала блуждавшее по поверхности их снов удовлетворение, словно они мурлыкали где-то на задворках ее сознания.

— А помнишь, как ты обгорела на солнце в первую неделю на острове Саганами? — спросила мать тоном, полным сонного довольства, и Хонор хмыкнула.

— Конечно помню, мама, и Нимиц помнит. Но, надеюсь, ты не собираешься снова завести свое вечное «а что я тебе говорила»?

— Не собираюсь, — заявила Алисон, — поскольку обгоревшая кожа красноречивее любых слов. Такие доводы способна воспринять даже ты.

Она одарила дочь ангельской улыбкой, и Хонор прыснула. Родной мир ее матери, по меркам большинства обжитых людьми миров, считался сухим и пыльным. Там имелись огромные континенты и маленькие по площади, зато очень глубокие моря. Гор и экстремального наклона оси, придававших климату Грифона такое своеобразие, там не было, но не было и смягчающего воздействия на погоду огромных грифонских океанов. Алисон выросла в условиях резко континентального климата, с четким разделением года на долгое жаркое лето и такую же долгую студеную зиму. Хонор, дитя Сфинкса, привыкла к плавным переменам погоды, дождливой весне, прохладному лету, осенним ливням и зимним снегопадам. Иными словами, она оказалась совершенно неподготовленной к более теплому климату Мантикоры — и уж тем более острова Саганами, находящегося чуть выше экватора (и в нескольких десятках километров от того места, где они сейчас сидели). Алисон предупреждала дочь, чем может обернуться излишнее увлечение солнечными ваннами. Но в семнадцать лет мало кто любит прислушиваться к наставлениям: Хонор радостно наслаждалась непривычно малой силой тяжести и жарилась на солнце до тех пор, пока с нее не слезла чуть ли не вся кожа.

— Зачем ты вообще завела разговор о том, что бывает с глупыми, вздорными, непослушными девчонками, не прислушивающимися к мудрым, продиктованным знанием жизни советам желающих им только добра почтенных матерей? Неужели решила обновить навыки, чтобы обрушить нотации на головы Веры и Джеймса?

— Ни боже мой. Еще слишком рано, — со смехом ответила Алисон. — Начинать воспитание раньше времени не имеет смысла: вот научатся ходить, и я испробую на них свое родительское дзюдо. Что ни говори, а в случае с тобой метод себя оправдал.

— Рада это слышать, — пробормотала Хонор, уплетая печенье.

Она протянула тарелку и матери, но Алисон покачала головой: не будучи джини, она обладала самым обычным метаболизмом. Порой, глядя, как муж и дочь сметают чудовищное количество самой калорийной пищи, ничуть не беспокоясь об избыточном весе, она испытывала зависть, но, с другой стороны, ей было гораздо легче подолгу обходиться без пищи… о чем она нежно, но не без ехидного удовольствия напоминала Хонор и Альфреду, когда кто-нибудь из них, проснувшись посреди ночи, начинал шумно шарить по буфетам и холодильникам.

— Еще бы тебе не радоваться, — фыркнула Алисон, и обе рассмеялись. — Но вообще-то, — уже серьезно сказала мать, сняв очки, — я затронула этот вопрос не случайно. Просто дело касается скорее Нимица, чем тебя.

— Вот как? — Бровь Хонор дернулась.

— В каком-то смысле. Я размышляла о бедственном состоянии, в котором пребывал Нимиц, разделяя с тобой все испытания, и это навело меня на мысль о природе вашей связи.

Хонор склонила голову набок, и ее мать пожала плечами.

— Пока я успела лишь сообщить твоему отцу о своем прибытии: переговорить с ним о Нимице возможности не было. Но я и без разговоров вижу, что он по-прежнему хромает. Значит ли это, что Альфред и его коллеги решили действовать осторожнее, чем обычно, из-за потери Нимицем ментального голоса?

— Примерно так, — тихо ответила Хонор, с тревогой взглянув на котов, и порадовалась тому, что они спят. Ведь в противном случае им передалась бы ее скорбь и боль, связанная с его увечьем, более тяжким, чем потеря ею руки.

Хонор стиснула зубы, силясь унять накатившую волну гнева. Нимиц беспокойно зашевелился, но прежде чем ее чувства разбудили его окончательно, она сумела справиться с собой. Яриться не имело смысла, ибо мстить за случившееся было некому. И Корделия Рэнсом, и тот костолом из Госбезопасности, который обрушил на Нимица роковой удар приклада, погибли вместе с «Цепешем», и Хонор, несмотря на жгучее желание, не могла воскресить их, чтобы убить снова.

— Работа с нами обоими вот-вот начнется, — сказала она, помолчав, и голос ее прозвучал спокойно. — Доктора уже составили схему повреждения моих лицевых нервов, — она коснулась пальцем мертвой щеки, — и их оценка практически совпала со сделанной Фрицем при первичном осмотре. Поскольку тот импульс полностью выжег искусственные нервы, придется полностью заменить электронно-органический интерфейс. Вообще-то дела обстоят не так плохо, как опасался папа, но и хорошего мало, особенно если учесть мою неспособность к регенерации. По его прикидкам, полный хирургический цикл займет около четырех месяцев, и это при условии, что организм не отвергнет все пересаживаемые ткани. Правда, период реабилитации и адаптации будет короче, поскольку через все это я уже проходила. Таким образом, на все про все уйдет месяцев семь. С глазом будет чуточку проще, поскольку оптический нерв был поврежден в меньшей степени, чем лицевой. Электронную составляющую интерфейса они выжгли полностью, но встроенная система блокировки и отключения спасла органическую компоненту, так что речь пойдет главным образом о новом аппаратном обеспечении. Правда, поскольку мне все равно придется торчать здесь из-за возни с лицом, папа решил встроить в новый глаз несколько дополнительных функций. А значит, мне придется учиться активировать и контролировать эти функции. А поскольку глаз был отключен довольно долго, я и старыми-то возможностями пользоваться почти разучилась. Но папа убедил меня, что новые возможности того стоят. Вообще-то, — она улыбнулась живой половиной лица, — это не совсем честно, когда тебя в чем-то убеждает лечащий врач, являющийся к тому же и твоим отцом. Захочешь возразить, а он тебе: «Разве можно спорить с отцом?»

— Вот уж не думаю, — пробормотала Алисон. — С чего бы он сказал это сейчас, если он не говорил, даже когда тебе было десять лет?

— Не говорил, — согласилась Хонор. — Но это не мешает мне опасаться — а ну, как скажет?

— А как с твоей рукой?

— С ней будет и легче, чем с лицом, и сложнее. Хорошо то, что Фриц, несмотря на примитивный инструментарий, сделал ампутацию наилучшим образом.

Алисон небрежно кивнула, но деланное равнодушие не ввело дочь в заблуждение. В душе мать постоянно переживала ужас и боль, представляя себе истощенную, израненную Хонор и врача, в судорожной спешке производящего ампутацию остатков ее руки, не имея под рукой ничего, кроме аварийной аптечки.

— Он очень осторожно поработал с нервами, — продолжила Хонор, стараясь, как и мать, держаться совершенно спокойно, — и, по словам папы, проблем с интерфейсом не возникнет. Плохо другое: в отличие от лица и глаза с рукой мне придется начинать с нуля.

Алисон снова кивнула, на сей раз с сочувствием. Несмотря на все достижения современной техники, искусственная рука оставалась искусственной. Конструкторы разрабатывали сложнейшие протезы, но даже в медицинских центрах Солнечной Лиги не могли создать искусственную конечность, которая реагировала бы на нервные импульсы точно так же, как естественная. Более того, даже при возможности пересадки природной конечности — если бы нашелся донор, согласный на ампутацию, — потребовалось бы немало времени и усилий как со стороны хирургов, так и со стороны реципиента, ибо индивидуальные особенности слишком велики. Адаптация к протезу, даже самому совершенному, представляла собой большую сложность, чем адаптация к трансплантированной конечности. Первоначальный пакет программ производил эвристический анализ, вычленял оптимальные комбинации импульсов и создавал на их основе управляющую программную среду, которая приспосабливалась к реципиенту так же, как реципиент к ней. Однако сколь бы успешно ни осуществлялось взаимное приспособление, восприятие новой конечности как чужой и фантомная память об ампутированной сохранялись очень и очень долго. Поэтому освоение киберорганических протезов было совсем не простым делом.

Хонор уже успела свыкнуться с тем, что искусственные нейроны ее лица работают несколько иначе, чем живые. Сейчас левая щека не чувствовала ничего, но при работающих имплантах половины лица ощущали бы усиливающийся морской бриз совершенно по-разному. Хонор довольно долго жила с внедренными нервами, но и по прошествии нескольких лет они воспринимались ею как нечто чужеродное. Собственно, так оно и было. Порой ей приходило в голову, что, возможно, проще было бы заменить естественные нервные волокна искусственными и на здоровой половине лица; глядишь, это позволило бы восстановить симметричность ощущений. Другое дело, что проверять эту догадку на практике желания не было.

Сложность адаптации была главной причиной, по которой в большинстве звездных государств, даже столь развитых в техническом отношении, как Королевство Мантикора, технологии биомодификации широкого распространения не получили. Разумеется, кое-где их использовали: прежде всего вспоминались отступники-биомодификаторы Мезы; но Беовульф, родная планета Алисон, также производила и продавала киберорганические устройства. Хонор отчасти понимала, сколь сильно искушение подправить природу: ей самой порой остро недоставало возможностей отключенного хевами искусственного глаза, в первую очередь телескопической и микроскопической функций, а также способности видеть при слабом освещении. Но при всех преимуществах увиденное искусственным глазом никогда не воспринималось ею как «настоящее» — скорее как хорошая трехмерная голограмма, проецируемая прямо в мозг. И ей нередко приходило в голову, что с сугубо прагматической точки зрения предпочтительнее иметь два искусственных глаза. Но, как и в первом случае, ставить на себе эксперимент она не собиралась.

Однако существовали цивилизации, культивировавшие иной подход к проблеме. Так, на Шарптоне, где идеалом человека считался киборг, искусственные глаза и конечности были явлением столь же распространенным, как на Мантикоре — зубные протезы. Хонор, однако, предпочитала естественную плоть искусственной, какие бы преимущества ни сулила последняя. Возможно, благодаря тому, что ей довелось провести слишком много времени в искусственной среде обитания, на звездных кораблях и космических станциях.

Хотя для Звездного Королевства киберорганическое протезирование не было рутинной, каждодневной процедурой, ничего из ряда вон выходящего в нем тоже не видели. Хонор встречала людей, по большей части жителей миров Лиги, чьи искусственные органы разительно отличались от естественных не только по возможностям, но даже по виду, хотя подобный экстремизм был редкостью. Большинство людей, приняв решение воспользоваться преимуществами протезирования, старались, чтобы протезы выглядели как можно более натурально. Тех же взглядов придерживались и люди, вынужденные прибегать к протезированию в силу неспособности к регенерации. Коль скоро без протеза Хонор было не обойтись, она проявила бы глупость, не снабдив его всеми возможными усовершенствованиями, однако — и на этот счет она и отец уже заключили договор с фирмой-производителем — внешне новой руке предстояло стать точной копией утраченной. Предполагалось восстановить даже родинку на локтевом сгибе, а синтетическая кожа должна была иметь тот же цвет и фактуру, что и настоящая. Левая рука будет такой же теплой на ощупь и даже загорать станет точно так же, как правая.

И это при несомненном превосходстве протеза в физической силе, а также некоторых других усовершенствованиях. Кое-что замыслила она сама, а кое-что такое, что ей и в голову не пришло бы, — предложил отец. Но являясь совершенным инструментом, протез все равно останется протезом и на первых порах будет ощущаться как приделанный к культе мертвый довесок. Хонор понимала, что ей придется с нуля учиться пользоваться протезом и вдобавок отвыкать от естественных рефлексов: ведь ни один из привычных нервных импульсов не вызовет прежней реакции.

С освоением искусственных лицевых нервов и даже нового глаза дело обстояло проще, но на пути овладения новой рукой ее ожидали пугающие трудности. Тот факт, что она потратила много лет на освоение боевых искусств, лишь усугублял положение, ибо теперь ей предстояло стереть все, что было запечатлено в мускульной памяти в результате долгих упорных тренировок. Хонор надеялась, что за девять-десять стандартных месяцев сумеет овладеть протезом в достаточной степени, чтобы создать у постороннего наблюдателя иллюзию свободного управления, однако на настоящее его освоение уйдут годы неустанного труда. И частью ее тела протез все равно не станет.

— Так или иначе, — сказала она, отвлекшись от размышлений и вернувшись к разговору с матерью, — папа и доктор Брюстер решили, что раз с рукой еще возиться и возиться, спешить с Нимицем тоже не стоит. Я обсуждала этот вопрос с ним самим и Самантой, и они пришли к тому же решению. Нимицу подправили ребра и среднюю пару конечностей, но с тазовым поясом решили не торопиться. Вот почему он до сих пор припадает на среднюю лапу и до сих пор испытывает слабые боли. Конечно, Нимицу не терпится обрести прежнюю ловкость, но и он сам, и Саманта согласны с папой и Брюстером в том, что решающую операцию надо основательно подготовить.

Хонор рассмеялась:

— Знаешь, и Нимиц и Саманта и другие их сородичи здорово помогают в изучении проблемы. Похоже, предложенные Брюстером тесты им нравятся: во всяком случае, с ними они справляются гораздо лучше, чем с любыми другими.

— Да будет тебе, дочка! — усмехнулась Алисон. — Не пытайся меня дурачить: я всегда знала, что коты нарочно запарывают тесты на интеллект, которые мы им подсовываем… — Глаза Хонор сузились, и Алисон покатилась со смеху. — Мы ведь обе с тобой знали это и всегда относились к этому с пониманием. Бог ты мой, да будь я такой же маленькой, как они, и явись в мой мир здоровенные чужаки, оснащенные всякими кошмарными железяками, я непременно постаралась бы прикинуться славной невинной пушистой малышкой. Ну, а что это за «малышки», поймет любой, кто видел, что способен сделать кот с грядкой сельдерея… да и с человеком, если тот ведет себя неосмотрительно.

— В общем… да, — согласилась Хонор. — Мне и самой приходило в голову нечто подобное. Похоже, они хотят, чтобы мы оставили их в покое — не лезли к ним, не подгоняли, не заставляли менять образ жизни. Но ты, похоже, лучше меня разобралась, с чего это началось.

— Это естественно. Я ведь родом не из Звездного Королевства, и у меня свежий взгляд. Уроженцы Мантикоры, Грифона, даже Сфинкса зачастую недооценивают котов, потому что привыкли к ним. Речь, разумеется, не о принятых людях: я представить себе не могу кота, который принял бы человека, желающего переиначить кошачью жизнь на свой лад. Все принятые, равно как и егеря Лесного департамента, в первую очередь стараются не навредить. А навредить могут как раз излишне прыткие исследователи.

— Ты права, и, признаюсь, отчасти мне хочется, чтобы все и всегда оставалось так, как есть. Это похоже на родительский эгоизм: родители всегда радуются успехам детей, но огорчаются тому, что дети вырастают, взрослеют и обретают самостоятельность. Не то чтобы Нимиц зависел от меня, но… Уверена, ты меня понимаешь. Правда, сознание того, что на самом деле они и не были, а только казались «детьми», добавляет и радости, и горечи.

— Кому-то казались, но только не тебе, — поправила ее мать, а когда Хонор попыталась возразить, замахала руками. — Слушай, я ведь наблюдала за тобой и Нимицем со дня вашей встречи. Могу поклясться, ты еще маленькой с самого начала видела в нем не чудную игрушку или домашнего зверька, а самостоятельную личность, только в непривычном обличье. Полагаю, его способности тебя удивили, но ты приноровилась к ним и никогда не пыталась доказать ему, будто ты в вашей паре главная. Как бы ни были умны коты, в мире людей им необходимы проводники, и в этом смысле Нимиц от тебя зависел. А в эмоциональном отношении зависит и сейчас — так же, впрочем, как и ты от него. Если это похоже на отношения родителей с детьми, то как раз с детьми выросшими.

— Пожалуй, верно, — согласилась Хонор и рассмеялась. — Надо же, для отсталой старомодной матушки ты удивительно восприимчива.

— Сама себе удивляюсь. Возможно, мне пришлось научиться восприимчивости из-за того, что в детстве я не устраивала тебе заслуженных взбучек. Кстати, именно из-за Нимица — он бы грудью встал на твою защиту.

— А вот и нет. Пару раз, когда ты или папа собирались устроить мне головомойку, Нимиц был всецело на вашей стороне. Другое дело, что он не мог вам об этом сказать.

— Да? — Алисон склонила голову набок, и что-то в ее голосе насторожило Хонор. — Странно, что ты упомянула об этом именно сейчас. Странно… но к месту. Перебрасывает мостик к теме, которую я держала в уме, затевая этот разговор.

— Ты о чем?

Хонор недоуменно заморгала, и мать прыснула.

— Возьми еще печенье и слушай меня внимательно, дорогая.

Подозрительно глядя на Алисон, Хонор, однако, сделала как велено. Взяла с блюда печенье и откинулась в кресле, приготовившись слушать.

— Ох, если бы ты в детстве была такой же послушной, — вздохнула Алисон, но тут же выпрямилась и заговорила серьезно. — Этот вопрос мы с тобой никогда не обсуждали — надобности не было, — но, как я уже сказала, я наблюдала за тобой и Нимицем с первого дня, и все происходившие в ваших отношениях перемены от меня не укрылись. Кроме того, мне довелось повидать достаточно связанных такого рода узами пар, чтобы заметить отличие вашей связи от прочих. Это побудило меня обратиться к прошлому. Когда ты была еще девочкой, я тщательно изучила генеалогическое древо Харрингтонов с медицинской точки зрения и пришла к выводу: то, что представителей вашей семьи очень часто принимали коты, вовсе не игра случая.

— Правда?

Хонор забыла о зажатом в руке печенье и прищурила здоровый глаз.

— Да. Прежде всего я ознакомилась с генетическими модификациями Мейердала и выяснила, что в рамках одного проекта были реализованы четыре несколько различающихся конфигурации. К настоящему времени они, по большей части, перемешались и утратили чистоту, но некоторые доминантные признаки сохранились, передаваясь из поколения в поколение. Твой отец и ты — носители генов модификации Бета. Опуская биологические подробности — тебе их все равно не понять, — скажу только, что ваши предки, как и все реципиенты Мейердала, получили повышенную мышечную силу, ускоренную реакцию, более прочный скелет, улучшенную сердечно-сосудистую и респираторную системы и так далее. Но в конфигурации «Бета» было предусмотрено и то, что когда-то называли «усилением коэффициента интеллектуальности». С тех пор человечество узнало о природе интеллекта несколько больше, и уважающие себя генетики позволяют себе производить затрагивающие эту сферу манипуляции лишь в исключительных обстоятельствах. Но, так или иначе, один из аспектов того комплекса атрибутов, который принято именовать интеллектом, у тебя может усиливаться за счет других аспектов. Способность эта не абсолютна, но, как правило, проявляется, поэтому я предпочла не говорить о своих исследованиях ни тебе, ни твоему отцу. Дело в том, что как раз попытки, причем не столь успешные, искусственного усиления интеллекта и привели к тому, что Последняя Война на Старой Земле повлекла за собой кошмарные последствия. Вот почему человечество в целом стало отрицательно относиться к генной инженерии.

— Насколько я понимаю, — осторожно сказала Хонор, — результаты твоих исследований не дают оснований отнести нашу генетическую линию к неудачным.

— Ни в коем случае! Должна заметить, что Мейердал-Бета имеет немало общего с Винтонами. Конечно, полной генетической картой Винтонов я не располагаю, но опубликованных данных достаточно, чтобы понять: творцы конфигурации, воспринятой родителями Роджера Винтона, действовали чрезвычайно успешно. Равно как и группа экспериментаторов, создавшая комплекс Мейердал-Бета. Замечу, что и те, и другие, несомненно, были прекрасными специалистами в своей области, но успеху, учитывая их весьма примитивные представления о том во что они вмешиваются, эти люди обязаны вовсе не профессионализму. Как любят говорить генетики, говоря о колоссальном эволюционном взлете человечества, «им просто повезло». В действительно неудачных генетических линиях, вроде созданного на Старой Земле «суперсолдата», как правило, был повышенный уровень агрессивности — и при обнаружении в генотипе подобного признака от него старались избавляться. Но агрессивность — лишь самый распространенный из нежелательных побочных эффектов модификации интеллекта. Некоторые из реципиентов опасно приближались к той грани, за которой личность считается социопатической, поскольку лишена тех нравственных доминант, которые необходимы в здоровом обществе. А если это соединяется с повышенным — ради чего и задумана модификация — хотя бы в некоторых отношениях интеллектом, не стоит удивляться, что такого рода мутанты ведут себя примерно так же, как прайд гексапум. Между собой они грызутся по поводу главенства над всеми «низшими» существами, но как хищники объединяются против обычных людей для совместной охоты.

Она пожала плечами и пригладила слегка растрепавшиеся морским бризом волосы.

— Но это крайность: в большинстве случаев искусственное усиление интеллекта лишь ставит человека на один уровень с теми, кто умен от природы без всяких манипуляций с генами. Кроме того, как я уже упоминала, довольно часто одни аспекты интеллекта усиливаются за счет других, и носители этого гена вынуждены использовать усиленные способности для компенсации недостающих. Но вот в случае с «Мейердал-Бета» модификацию действительно можно считать успешной. Правда, мы должны не забывать о том, что эволюция торжествует всегда, но осуществляется путем сохранения и закрепления случайно возникших удачных признаков, а не скачками и не прорывами вперед. Честно говоря, само слово «вперед» мало применимо к эволюции. Это мы оцениваем ее с точки зрения «прогресса», а самой эволюции такое понятие чуждо. Природе нет никакого дела до нашего мнения: особи с мутацией А выживают чаще, чем носители мутаций Б или С не потому, что мутация А прогрессивнее, а потому, что она способствует выживанию в конкретных условиях. Взять ту же повышенную агрессивность: в устоявшемся высокотехнологичном обществе, вдобавок относящемся к агрессии с предубеждением, это фактор едва ли можно счесть желательным, но в других условиях — в примитивном и враждебном мире — он может оказаться необходимым условием выживания. Но если признать, что рывки «вперед» все же существуют, а привнесенные изменения благополучно сохраняются и закрепляются, то случай с твоими предками можно считать как раз таким. Я изучила результаты тестирования Харрингтонов на коэффициент интеллекта по отношению к базовой популяционной норме, и результат совершенно ясен. Мне удалось выявить всего трех Харрингтонов не превосходящих девяносто пять процентов «нормалов», а более восьмидесяти пяти проверенных превзошли девяносто девять процентов и даже больше. Слава богу, что у меня тоже неплохие результаты, иначе я заработала бы комплекс неполноценности.

— Да уж, — вроде бы шутливо кивнула Хонор, но взгляд ее оставался задумчивым. Услышанное давало почву для размышлений, особенно насчет «повышенной агрессивности».

— Короче говоря, — деловито продолжила Алисон, — у меня возникло предположение, что незапланированным последствием попытки искусственного усиления умственных способностей в линии Харрингтон — и не исключено, что и в линии Винтон, — стало нечто, делающее вас особо привлекательными для древесных котов. Поскольку они являются эмпатами, я склонна предположить, что сопряженный с усилением интеллекта комплекс признаков делает вас… скажем, «ярче»… или «эмоционально вкуснее». Может быть, ваша эмоциональная аура сильнее, отчетливее или стабильнее, чем у большинства. — Она пожала плечами. — Объяснить лучше я не могу, потому, что вынуждена тыкать пальцем в небо. Насколько мне известно, мы не располагаем в данной области ни сколько-нибудь достоверными данными, ни даже устоявшейся терминологией. Это все равно что пытаться описать запах звука или объяснить, каков цвет на ощупь. У меня появилась догадка о том, что изменение твоих отношений с Нимицем связано с модификацией «Мейердал-Бета». Тот неизвестный фактор, который делает Харрингтонов привлекательнее в глазах древесных котов, у тебя выражен сильнее, чем у других представителей твоей фамилии. Конечно, нельзя исключить и возможности того, что сам Нимиц тоже обладает уникальными способностями. Так или иначе, впервые в истории людей и древесных котов вам двоим удалось установить настоящую двухстороннюю связь. Во всяком случае мне кажется, что это произошло впервые. Даже если это является результатом модификации «Мейердал-Бета», теоретически допустима возможность проявления такой способности и у людей, вовсе не подвергавшихся генноинженерному воздействию. В любом случае вы с Нимицем нашли друг друга. Боже мой, как я тебе завидую!

На миг Алисон отвлеклась, устремив взгляд куда-то в пространство, но тут же встряхнулась.

— Завидую, но суть не в этом. Скажи-ка лучше, верно ли, что то повреждение, которое сделало его «немым» для Саманты, на твоей с ним связи никак не отразилось?

— Думаю, да, — осторожно ответила Хонор.

— И еще вопрос: вы ограничиваетесь передачей эмоций или можете сообщать друг другу нечто большее, чем просто чувства и общие впечатления?

— Можем, — ответила Хонор, — правда, эта способность, похоже, еще пребывает в стадии формирования и сильнее всего проявляется в стрессовых ситуациях. И, — она невесело улыбнулась, — если стресс является фактором, способствующим ее развитию, мне кажется, можно не удивляться тому, что серьезные изменения произошли за последние десять-двенадцать лет.

Мать понимающе усмехнулась, и Хонор продолжила:

— Началось все и правда с простых эмоций, но со временем мы научились пользоваться ими как носителями более сложных понятий. Однако это далеко не тот уровень, на котором общаются между собой коты. Я это знаю, поскольку иногда улавливаю краешки «разговоров» Нимица с другими котами. Точнее, улавливала, пока тот подонок его не изувечил.

Она помолчала, потом вздохнула, расправила плечи и вернулась к заданному матерью вопросу.

— То, чем мы с ним обмениваемся, если не считать чистых эмоций, — это своего рода ментальные картинки. Тут пока не все гладко, но мы работаем над этим, и у нас вроде бы получается. Слова как таковые нам друг другу не передать, но со зрительными образами это удается, а на их основе каждый из нас может понять, что хотел сказать другой.

— Вот! Именно это я и надеялась услышать! — заявила Алисон, а когда Хонор покачала головой, сморщила нос. — Прости, у меня и в мыслях не было говорить загадками. Просто мне кажется, что я нашла способ помочь Нимицу передавать Саманте не только эмоции.

— Неужели?

Хонор напряженно выпрямилась. Она понимала, что Алисон, понимавшая, какой болью обернулась бы для дочери обретенная и утраченная надежда, не завела бы этот разговор без веских оснований, но все же боялась.

— Правда. Еще до того, как медики научились справляться с такими недугами, как глухота и немота — что, к слову, произошло еще на Старой Земле, — существовал такой способ общения для глухонемых, как язык жестов. Точнее сказать, несколько языков. Я изучаю их и хотела, в частности, вернуться в Звездное Королевство именно для того, чтобы поработать в архивах. Конечно, даже если удастся найти полный словарь, его придется изрядно модифицировать, ведь руки древесных котов имеют на один палец меньше. Но я не вижу причин, почему бы нам не разработать систему, подходящую для Нимица и Саманты.

— Но… — Хонор закусила губу, чувствуя, как ее захлестывает волна горького разочарования.

— Но никому еще не удалось научить кота читать, — закончила за нее Алисон и рассмеялась. — Напомню, мы с тобой совсем недавно пришли к заключению, что коты куда ближе к нам в интеллектуальном смысле, чем это кажется большинству людей. Мне трудно представить себе разумную расу телепатов, обходящуюся без некоего аналога того, что мы именуем «языком», но письменная его версия, конечно, не имела бы для них никакого смысла. Кроме того, мы можем учить их только нашему языку: сами мы не телепаты, и их способ «разговора» нам недоступен. Короче, за двести с лишним лет никому так и не удалось научить кота читать, на основании чего некоторые пытаются доказать, будто древесные коты не являются разумными, в человеческом смысле слова, существами. Однако никто из предпринимавших прежде попытки обучения не имел столь тесной связи с котом, как у тебя с Нимицем. Кроме того, если я не ошибаюсь, со времен Стефани Харрингтон коты стали понимать разговорный английский гораздо лучше… Чтобы все произносимое нами не воспринималось ими как нечленораздельный шум, они должны были освоить хотя бы азы синтаксиса, семантики и грамматики. Но ведь наша речь для них не просто сотрясение воздуха, так?

— Так, — согласилась Хонор.

— Следовательно, они научились понимать разговорный язык, а стало быть, обладают принципиальном способностью к восприятию языка как такового, в том числе и письменного. А уникальная природа твоей связи с Нимицем, возможно, поможет эту способность развить чуть дальше, превратив из пассивной в активную. Если они могут воспринимать определенный тип знаков, то почему бы им не научиться эти знаки подавать?

— Ну, мама, право же, не знаю, — растерянно отозвалась Хонор. — Если твои базовые посылки верны, то, пожалуй, в идее есть смысл. Но чтобы хоть что-то получилось, мне придется учить не только Нимица, но и Саманту.

— Правильно, — согласилась Алисон, — но я сильно сомневаюсь в том, что Нимиц является единственным в мире древесным котом, способным на то (как бы оно ни называлось), что у вас с ним получается. Не думаю, что тебе будет легко объяснить им мой замысел, но, уж поверь мне, Нимиц и Саманта умнее, чем мы с тобой можем себе представить даже сейчас. И они, что еще важнее, супружеская пара и очень хорошо друг друга знают. Конечно, успех не гарантирован, но, мне кажется, стоит попробовать. Даже я вижу, какую боль доставляет Саманте неспособность «услышать», что говорит Нимиц. Если она поймет, что ты предлагаешь ей способ наладить между ними прямое общение, пусть не столь совершенное, как телепатия, ты найдешь в ней такую старательную ученицу, о какой можно только мечтать.

— Было бы здорово, если бы они снова могли разговаривать, — задумчиво пробормотала Хонор.

Алисон покатилась со смеху.

— Глупая ты моя девочка, — сказала она в ответ на удивленный взгляд дочери. — Так и не поняла, в чем главный фокус. Конечно, непосредственная наша цель — дать Нимицу и Саманте способ общаться друг с другом, но для этого ты должна будешь не только объяснить им идею знаковой системы, но и научить их, как это делается. И если они смогут жестами разговаривать друг с другом, то почему бы и не с тобой?

Хонор оторопело уставилась на мать, в глазах у которой плясали чертики.

— Но и это не все. Они телепаты, и телепатический передатчик Саманты в полном порядке. Если ты научишь ее, у нее появится возможность обучить других котов. А если мы в то время займемся обучением принятых людей…

Алисон умолкла и сняла солнечные очки. Мантикора-А садилась за горизонт, а мать и дочь молча смотрели друг на друга.

Глава 18

— Доброе утро, милорд.

— Проходите, мистер Бэрд, присаживайтесь, — сказал Мюллер вошедшему в кабинет темноволосому и темноглазому мужчине, указывая на кресло.

Голос землевладельца звучал намного учтивей, чем мог бы ожидать посетитель, заявившийся к нему посреди ночи, но этот гость отличался от всех прочих тем, что сумел перекачать в предвыборный фонд оппозиции девять миллионов остинов, проследить происхождение которых не представлялось возможным. Разумеется, предсказать все последствия этого финансового вливания было трудно, однако оно в любом случае давало сторонникам Мюллера очевидные преимущества.

— Спасибо, — отозвался Бэрд, сел в указанное кресло и положил ногу на ногу.

Похоже, со времени их первой встречи он стал чувствовать себя в присутствии Мюллера гораздо непринужденнее. Ну а на присутствие сержанта Хьюза и вовсе не обращал внимания.

— Вы просили о встрече, — сказал Мюллер, и Бэрд кивнул.

— Да, милорд. Во-первых, я хотел бы согласовать с вами условия дополнительного финансирования. Дело в том, что организации, которую я представляю, удалось, вдобавок к уже произведенным вкладам, собрать небольшую — примерно три четверти миллиона — сумму, которую мы хотели внести в ваш избирательный фонд. Разумеется, так, чтобы не привлечь к этому внимание Меча.

— Три четверти миллиона? — Мюллер почесал подбородок, ухитрившись не выдать своего восторга. — Ну, думаю, эта задача нам по плечу. Через неделю мы проводим встречу с избирателями в лене Коулмэн. Состоится пикник на открытом воздухе и массовый митинг. Ожидается присутствие нескольких тысяч человек, которые, разумеются, будут вносить посильные пожертвования. Большинство из них может раскошелиться всего на пару остинов, но там будет немало наших проверенных сторонников, и мы сможем пропустить деньги через них. Правда, потребуются наличные. Если наши недруги начнут задавать лишние вопросы, любой человек ответит, что жертвует личные накопления, которые хранил под матрасом, поскольку не доверяет банкам. Ему могут не поверить, но доказать, что он лжет, невозможно. Проследить любой электронный платеж гораздо легче.

— Думаю, мы сумеем обналичить средства, — согласился Бэрд. — Следы не нужны ни нам, ни вам.

— Вот и хорошо, — сказал Мюллер с лучезарной улыбкой.

Бэрд улыбнулся в ответ, но тут же погрустнел и подался вперед.

— Милорд, мне хотелось бы обсудить с вами еще один вопрос. Известно ли вам, что Протектор намеревается вынести на следующий Конклав очередной пакет реформ?

— Мне известно лишь о самом намерении, но никак не о сути предложений. К сожалению, те времена, когда важные документы готовились на основе консультаций с Ключами, миновали. Наши представители не имеют доступа к внутренним материалам Совета Протектора и министерств. Все новые предложения готовятся в тайне.

— Я вас понял, милорд, — сказал Бэрд с сочувственным кивком. — В отличие от ваших людей наши не лишились доступа к государственным тайнам, поскольку никогда его не имели, однако кое-какие сведения продолжают к нам поступать. Разумеется, наши информаторы занимают далеко не столь высокое положение, как те люди, на которых привыкли полагаться вы и остальные Ключи, но мы умеем сопоставлять обрывочные сведения, поступающие через рядовых клерков. И должен сказать, что в результате такого сопоставления вырисовывается тревожная картина.

— Да?

Мюллер выпрямился, и Бэрд невесело улыбнулся.

— Милорд, вы слышали о прошении Сан-Мартина по поводу присоединения к Звездному Королевству?

— Да уж наслышан, — отозвался, поморщившись, Мюллер. — Все программы новостей вопят о нем уже не первую неделю.

— Конечно, милорд, — сказал Бэрд извиняющимся тоном. — Я спросил, только чтобы обозначить тему. Я вовсе не предполагал, будто вы не в курсе.

Мюллер хмыкнул и кивком дал понять, что ждет продолжения.

— Та вот, милорд, как вам известно, прошение о присоединении к Звездному Королевству на правах четвертого мира набрало большинство голосов в обеих палатах Сената Сан-Мартина. Многих, особенно с учетом того, как рьяно отстаивала эта планета свой суверенитет, такой поворот событий удивил, но если рассмотреть текст прошения внимательно, становится ясно, что поступаться самостоятельностью они на самом деле не собираются. Предполагается, что Сан-Мартин станет четвертым миром Звездного Королевства и будет управляться губернатором, кандидатура которого предлагается королевой и утверждается Сенатом Сан-Мартина. Губернатор возглавит Губернаторский совет, половина членов которого будет представлять Корону, а половина — Планетарную Ассамблею. Президент планеты автоматически станет председателем этого Совета и займет при губернаторе должность, соответствующую должности премьер-министра. Граждане Сан-Мартина будут иметь право представительства в двух законодательных органах, Ассамблее своей планеты и Палате Общин Звездного Королевства. Некоторые вопросы — например, станет ли королева создавать для Сан-Мартина пэрство — остаются открытыми, но в любом случае ясно, что предложенный вариант вхождения в Звездное Королевство сохраняет за Сан-Мартином значительную степень самостоятельности. О поглощении планеты Мантикорой речь не идет.

Мюллер кивнул. Все это он, естественно, знал, но Бэрда выслушал не без интереса: не из-за фактов, а из-за сделанных выводов. Большинство сторонников Мюллера, даже (а может быть, в первую очередь) Ключи, интересовалось лишь вопросами внутренней политики, поскольку угроза традициям и их жизненному укладу исходила отнюдь не извне. Внешняя политика, если и занимала кое-кого, то лишь постольку, поскольку касалась положения их собственного мира, например обязательств перед Мантикорским Альянсом или участия в войне. А вот организация Бэрда, члены которой, по его же словам, не занимали высокого положения, как оказалось, следила за происходящим в Галактике и была способна к глубокому анализу текущих событий.

— Прошу прощения за повторение того, что вам, безусловно, известно, — продолжил гость, — но для моего многословия имелась причина. Видите ли, есть основания предполагать, что канцлер Прествик и другие члены Совета побуждают Протектора к тому, чтобы он принял решение добиваться такого же статуса и для Грейсона.

— Что? — Потрясенный Мюллер едва не вскочил на ноги.

— Разумеется, милорд, подробности нам неизвестны, ибо информацию, как я уже говорил, мы собираем по крупицам из разных, отнюдь не высокопоставленных источников, и в деталях она разнится. Но суть сводится к одному: канцлер и его сторонники полагают, что если Звездное Королевство может инкорпорировать Сан-Мартин на условиях сохранения его традиционных институтов, то же самое можно провернуть и с Грейсоном.

— Безумие! — как разъяренный бык взревел Мюллер. — Даже вынужденный союз с этими нечестивцами с Мантикоры подорвал наши священные устои. Пусть Прествик и идиот, но он не может не понимать, что такое решение повлечет за собой крах религии и морали, превращение нашего народа в такой же безнравственный, декадентский сброд, как эти проклятые мантикорцы!

«А заодно, — подумал он про себя, — еще сильнее подорвет власть и влияние Ключей». Реформы, проводимые Бенджамином, в значительной степени были направлены именно на расширение полномочий центральной власти за счет власти местной. Мюллер и его приспешники прекрасно понимали замысел Бенджамина, однако Протектору приходилось действовать с оглядкой на их независимое правление ленами. Но если мантикорские бестии получат возможность совать свои нечестивые носы в дела, которые их никак не касаются, ситуация может значительно ухудшиться. Вынужденное сближение всего общества, а в первую очередь восприимчивой, легко поддающейся постороннему влиянию молодежи с той цитаделью порока и греха, какой является Мантикора, станет для планеты настоящей катастрофой.

— Я и мои друзья, милорд, полностью с вами согласны, — сказал Бэрд намного спокойнее, чем его собеседник. — За исключением одной детали. Канцлер вовсе не идиот: он не хуже нас с вами понимает, каковы последствия такого шага. Беда в том, что как раз этого он и добивается. Все разговоры относительно неприкосновенности нашего уклада есть не более чем камуфляж, за которым они пытаются скрыть намерение превратить наш мир в рабское подобие Звездного Королевства.

— Будь он проклят! — прошипел Мюллер. — Да сгинет его душа в аду!

— Прошу вас, милорд! Я прекрасно пронимаю всю меру вашего потрясения, но Испытующий и Утешитель заповедал нам не предаваться гневу.

Несколько мгновений Мюллер сердито таращился на собеседника, потом закрыл глаза, набрал воздуху, задержал дыхание секунд на десять, после чего выдохнул, снова открыл глаза и кивнул.

— Вы правы. Постараюсь помнить о том, что если мне и позволено ненавидеть, то сами деяния, а не творящего их. И не пристало верующему проклинать бессмертную душу одного из детей Господа. Постараюсь, мистер Бэрд, но на сей раз мне будет нелегко.

— Прекрасно вас понимаю, — мягко произнес Бэрд. — Моя первоначальная реакция была точно такой же. Но мы не должны позволять гневу, пусть и праведному, затуманивать рассудок. Наш долг в том, чтобы предотвратить попрание устоев, а добиться этого можно, лишь действуя рационально, а не идя на поводу у страстей.

— Вы правы, — ответил Мюллер, и на сей раз искренность его тона была неподдельной.

Землевладелец не только считал, что Бэрд действительно прав, но и восхитился его способностью совладать с гневом и помнить о долге. Этот человек открылся Мюллеру с еще одной положительной стороны, и землевладелец не мог не порадоваться тому, что организация, которую представлял Бэрд, вступила с ним в контакт.

— Поскольку мы узнали об этом раньше вас, милорд, у нас до этой встречи была возможность обдумать и обсудить сложившуюся ситуацию. Как нам кажется, прежде всего необходимо проверить и перепроверить точность полученной информации. Как только мы убедимся, что канцлер и иже с ним фактически предлагают нам поступиться свободой и отдаться под власть Звездного Королевства, мы сможет выступить с открытым осуждением этой предательской идеи и обратиться напрямую к народу. Однако существует небольшая вероятность того, что все это провокация: Протектор со своими советниками намеренно распространяют ложные слухи, чтобы мы осудили планы, с которыми они, как выяснится, и не думали выступать. Во всяком случае, выступать открыто.

— Чтобы выставить нас истеричными недоумками, склонными видеть заговоры там, где их нет, — пробормотал Мюллер. — О да, такая возможность существует, хотя мне лично не кажется, что Мэйхью или Прествик предпримут подобную попытку. Во всяком случае, до сих пор они строили свою политику не на провокациях, а на пропаганде реформ. Увы, — он грустно усмехнулся, — на этом поприще они преуспели. А пока у них есть возможность обманом убеждать людей в том, что Меч действительно печется о благе народа, им вовсе незачем подталкивать нас к акциям протеста.

— Да, это шло бы вразрез с их обычной стратегией, — согласился Бэрд, — однако мы не вправе пренебрегать никакими гипотезами. Прежде чем выступить открыто, мы должны получить веские доказательства их циничных маневров. Чем конкретнее и обоснованнее будут наши обвинения, тем труднее будет Мечу противостоять праведному народному гневу. Что нам необходимо, милорд, так это веское доказательство намерений Меча предать веру и чаяния народа, связанные с так называемой «Реставрацией Мэйхью».

— Вы правы, — согласился Мюллер, даже не заметивший, что инициатива в разговоре полностью перешла к человеку, который, как предполагалось, должен был лишь снабжать землевладельца деньгами и плясать под его дудку. — Безусловно, правы, но как же добыть свидетельства их коварства? Я уже говорил, Мэйхью и его министры научились ловко скрывать свои постыдные тайны.

— Мы над этим работаем, милорд. Однако наши возможности не безграничны, и мы были бы очень рады, сочти вы возможным посодействовать в поиске нужной информации по своим каналам. Чем больше людей будет споспешествовать решению задачи, поставленной перед нами Испытующим, тем лучше.

— Да, — отозвался Мюллер, откидываясь назад и потирая нижнюю губу, — я над этим подумаю. У меня есть свои источники, и, возможно, Прествик или кто-то из его штата обмолвятся лишним словечком там, где не следует. Однако, мне кажется, стоит подумать и о другом: что предпринять, если мы раздобудем доказательства, бесспорные для нас, но недостаточные для того, чтобы возмутить народ?

— Всецело с вами согласен, — заявил Бэрд, поднимаясь на ноги. — Вы, милорд, как всегда, смотрите в корень. С вашего позволения, я хотел бы предложить вам поддерживать с нами более тесный контакт. Безусловно, нам необходима осторожность, но ситуация, особенно в свете последних сведений, требует постоянных взаимных консультаций. Тем более что ближайшее собрание Конклава состоится через пять месяцев, и если наши сведения верны, оглашение правительственного плана состоится именно тогда.

— Вы правы, — сказал Мюллер, провожая Бэрда к выходу, словно тот был равен ему по положению. — Наш обычный способ организации встреч слишком неуклюж и не годится в обстоятельствах, когда требуется быстрая координация действий. Свяжитесь завтра после полудня с моим управляющим Бакриджем: к этому времени присутствующий здесь сержант Хьюз наладит канал связи, который силы планетарной безопасности обнаружить не смогут.

— При всем моем уважении, милорд, я не был бы так уж самоуверен, — сказал Бэрд, с легкой улыбкой покосившись на Хьюза.

— По правде сказать, у меня абсолютной уверенности тоже нет, — отозвался Мюллер, — но ведь мы будем использовать его не для обмена важными сведениями, а лишь когда потребуется договориться о личной встрече. У меня и в мыслях не было просить вас сообщать мне что-либо важное по коммуникатору, как бы ни была защищена линия. Это способно поставить под угрозу наши планы, вашу организацию и меня лично.

— В таком случае, милорд, я свяжусь с вашим управляющим завтра, ближе к вечеру. А до того времени постараюсь выяснить, нет ли новой информации о планах канцлера.

— Превосходно, — сказал Мюллер, остановившись уже за порогом кабинета и протягивая руку. — Большое спасибо, мистер Бэрд. Наше Испытание может оказаться нелегким, но я верю что Испытующий свел нас вместе не случайно, и мы не должны подвести Его.

— Не должны, — ответил Бэрд, с чувством пожимая землевладельцу руку. — Не должны, милорд, и не подведем. На сей раз не подведем.

Глава 19

Зеленый вице-адмирал Патриция Гивенс взглянула на хронометр и с улыбкой перевела взгляд на вход в Яму: в дверь входил Первый космос-лорд.

Официально это место именовалось Центральной военной палатой Королевского флота Мантикоры, но никто из персонала официальное название не использовал. В Яме постоянно царили полумрак и прохлада, что способствовало лучшей видимости на дисплеях и повышенной бдительности дежурных смен. На взгляд постороннего наблюдателя, для этого просторного помещения были также характерны тишина и неколебимое спокойствие, что в известной мере соответствовало действительности. Здесь никогда не поднималась суматоха, подобная той, что охватила во время Последней Войны на Старой Земле командный пункт Западного альянса, укрытый под массивом гранита, именовавшимся горой Шайен. Но с другой стороны, никакой враг не врывался на полной скорости в двойную систему Мантикоры, и персонал Ямы не имел сомнительного удовольствия наблюдать нацеленную на их убежище термоядерную боеголовку мощностью в двести пятьдесят мегатонн.

«И хочется верить, — отстраненно подумала Гивенс, — что этого не случится. Правда, еще недавно мы никак не ожидали, что кто-то нанесет удар по Василиску».

Здесь, в Яме, готовились планы на случай самых невероятных событий, но, если не случится немыслимого, Центральная военная палата никогда не станет местом принятия мгновенных решений. Решения не должны — да это и невозможно — приниматься за доли секунды, поскольку этого не допускает сам размах межзвездных сражений. Скорость, с которой перемещаются через гиперпространство флоты и передаются сообщения, совершенно невообразимая в абсолютных цифрах, казалась черепашьей в сравнении с расстояниями, которые приходилось преодолевать. Здесь, в бункере, всегда было время тщательно обдумать решения, ибо, независимо от скорости принятия решений, отданные приказы поступали к исполнителям лишь по прошествии недель, а то и месяцев. Это не лучшим образом сказывалось на обитателях Ямы — «пещерных жителях», или «троглодитах», как со странно болезненной гордостью называли себя офицеры военной палаты. Большинству из них не удавалось избежать чувства беспомощности и собственной бесполезности, неизбежно возникавшего при мысли о временном разрыве между отправлением и получением информации. Их задачей было сопоставление всех имеющихся сведений, создание на их основе моделей всех мыслимых ситуаций и выработка на основе этих моделей планов ответных действий КФМ. При этом они прекрасно понимали, что до них, в силу природы межзвездной связи, доходит только устаревшая информация. Невозможно было исключить, что какая-то из союзных флотилий или оперативных групп, обозначенная на стратегическом дисплее, прекратила существовать уже несколько недель назад.

Хуже того, персонал сознавал, что попадающие в Яму данные о дислокации сил противника, перемещениях кораблей, промышленных мобилизациях, дипломатических инициативах, пропагандистских акциях, внутренних беспорядках и прочем, прочем, прочем устарели в еще большей степени, чем информация о собственных соединениях КФМ. Иначе и быть не могло: разведывательные данные поступали сначала в местный разведывательный центр, а уж потом, курьером, пересылались на Мантикору. Источники сведений были разными, от тайной резидентуры во вражеских мирах до технического прослушивания сообщений Комитета открытой информации, а вот результат — один: все они безнадежно опаздывали. Случалось, что на добывание информации даже в сложных нелегальных условиях уходило меньше времени, чем на переправку ее в центр. Неудивительно, что штабные аналитики зачастую ощущали, что мчатся по тонкому льду: дорога впереди кажется чистой, но это лишь видимость, ибо под ногами в любой момент может разверзнуться пропасть. Как случилось, например, когда Эстер МакКвин нанесла удар по глубоким тылам Альянса. Тот рейд, помимо всего прочего, стал ударом и по самолюбию «троглодитов», в свое время убеждавших командование в принципиальной невозможности чего-либо подобного. Непосредственным их начальником являлась Патриция Гивенс, подотчетная лично Томасу Капарелли. На его широких плечах лежало немыслимое бремя решений, которые приходилось принимать на основе заведомо устаревших данных. Задумываясь о тяжести этой ноши, Гивенс всякий раз испытывала ужас. Занимая посты шефа РУФ и Второго космос-лорда, она, случись что-то с сэром Томасом, вынуждена была бы принять эту ответственность на себя до назначения властями нового главнокомандующего. Больше всего в жизни ей хотелось избежать такого поворота событий.

В далекое мирное время при появлении Капарелли в Яме все вскакивали, вытягивались в струнку и щелкали каблуками, но война внесла в трактовку дисциплины свои коррективы, к которым Гивенс относилась с одобрением. Для нее реальные результаты работы людей, с которыми они бок о бок делали общее дело, были куда важнее формальной уставной вежливости.

Первый космос-лорд был с этим явно согласен: он официально распорядился не прерывать работу для приветствия входящего в помещение главнокомандующего, даже если он появился при всех регалиях. Так что и сейчас все остались на своих местах. Капарелли приветствовал лишь начальник дежурной смены, Зеленый контр-адмирал Брайс Ходжкинс. Гивенс и Первый космос-лорд обменялись кивками, и Пат незаметно улыбнулась: все происходящее было предсказуемо до мелочей. Разумеется, адмирал не мог ознакомиться со всеми донесениями, подготовленными для него к сегодняшнему утру аналитиками военной разведки: прочесть эту гору документов было свыше человеческих сил. Однако Гивенс знала, что он внимательнейшим образом знакомится с кратким обзором этих документов и выкраивает откуда-то время для просмотра наиболее важных сводок. Разумеется, выбор этот далеко не всегда был объективен, ибо основанием для него служило личное суждение, но и это входило в его обязанности и было частью его бремени. В конечном счете кто-то ведь должен был выбирать из лавины потенциальных угроз наиболее реальные — и этим кем-то был сэр Томас Капарелли. В военных вопросах последнее слово оставалось за ним. Разумеется, в случае несогласия с ним или недовольства его работой гражданские власти могли найти ему замену, но пока этого не произошло, он был в ответе за все.

Ноша сокрушающая, однако, что бы ни говорили довоенные противники Капарелли о его ограниченности, с началом боевых действий этот человек, по мнению Гивенс, продемонстрировал несколько бесценных талантов. К их числу она относила способность полагаться на суждения готовивших ежедневные сводки экспертов, а не зарываться в донесения, стремясь разобраться во всем самостоятельно. Кто-то мог бы сказать, что это удавалось ему благодаря флегматичности и отсутствию воображения, но, в конце концов, кому-то и климат Грифона казался подходящим для отдыха. Гивенс основным отличительным качеством Капарелли считала железную самодисциплину. Действительно флегматичный, он при этом был не только исключительно компетентен, но и обладал развитым воображением, а некоторые его озарения можно было, не кривя душой, назвать близкими к гениальности. Кроме того, он умел подбирать людей, доверять им и спрашивать с них по справедливости, чем снискал уважение и преданность персонала. Умело распределяя поручения и ответственность, адмирал добился того, что, несмотря на огромный объем обрабатываемой информации, перегрузки удавалось избегать, и слаженная команда Ямы работала без сбоев.

Постепенно сложилось несколько традиций. Так, каждый вторник и четверг, ровно в десять, сэр Томас словно бы ненароком заходил в Яму, где «совершенно случайно» оказывалась в это время Патриция Гивенс. Порядок оставался неизменным уже не один год, хотя не имел никого отношения к официальному расписанию, которое составляли и которого неуклонно придерживались их йомены и флаг-секретари. Традиция сложилась сама собой и стала настолько естественной, что не нуждалась ни в каком официальном оформлении.

— Доброе утро, Пат, —сказал Капарелли, когда Ходжкинс вернулся к пульту дежурного, а Гивенс заняла свое место.

— Доброе утро, сэр, — ответила она. Капарелли проследовал к консоли, служившей при его посещениях Ямы главным командным пультом. Гивенс встала за его правым плечом. У нее, разумеется, имелся и собственный пульт, но при встречах они, опять же по традиции, работали за одним.

Ознакомившись с изменениями, произошедшими со времени последней проверки, адмирал откинулся в кресле, потер глаза, и Гивенс подумала, что со времени нанесения хевами удара по Василиску он работает без продыха, не давая себе пощады. Мысль эта никак не отразилась на ее лице, но весьма обеспокоила Патрицию. Сэр Томас был той гранитной скалой, на которой зиждилась громада Королевского флота, и ей совершенно не хотелось, чтобы эта скала подверглась эрозии усталости.

— Как ночь прошла? — спросил он. — Было что-нибудь заслуживающее внимания?

Гивенс кивнула, хотя и стояла у него за спиной.

— Так точно, есть несколько сообщений.

Подоплека этих встреч заключалась в том, что Капарелли возлагал особые надежды на интуицию Патриции Гивенс. Сводки, резюме, доклады — все это он принимал к сведению, однако ее мнение по вопросам, казавшимся первостепенными, предпочитал выслушивать лично, чтобы иметь возможность слышать тон ее голоса и видеть выражение лица. Кроме того, адмирал отдавал себе отчет в том, что разведка флота является бюрократической организацией, и любой аналитический доклад есть плод бюрократического консенсуса. Мнение шефа РУФ совсем не обязательно совпадало с выраженным в официальных донесениях, а Первый космос-лорд хотел знать, что лично она думает по вопросам, кажущимся важными ему, и какие вопросы считает особо значимыми сама.

Неофициальные встречи позволяли выяснить это, не оскорбляя недоверием руководителей аналитических служб. Забота о самолюбии подчиненных могла показаться мелочью, однако именно умение учитывать то, от чего многие отмахиваются как от несущественного, и было сильной стороной Капарелли.

— Да? — Адмирал поднял бровь.

— Сэр, получено еще несколько донесений о тактических группах, отозванных хевами из прифронтовых систем. Знаю, — торопливо сказала она, упреждая его слова, — со времени налета на Василиск таких донесений поступило немало, и в конце концов передислокация подразделений происходит постоянно. Более того, для меня очевидно, что такого рода рутинные перемещения после удара по Василиску будут вызывать особую тревогу у горе-аналитиков вроде меня, не веривших в то, что Комитет представит МакКвин такую свободу действий. Но поверьте, дело не в том, что я задним числом хочу перестраховаться.

— Ничего подобного мне и в голову не приходило, — доброжелательно сказал Капарелли. — Не вы одна сомневались в том, что Пьер и Сен-Жюст допустят послабление в отношении флота и позволят МакКвин действовать по собственному усмотрению. Помнится, я тогда был согласен с вашей оценкой ситуации. Хотя, — тут он усмехнулся, — имелись и другие мнения. Адмирал Белой Гавани, как мне помнится, нашей успокоенности не разделял, о чем и предостерегал меня. Есть у него такая дурная привычка — оказываться правым.

— Но ему, сэр, тоже случалось ошибаться. — указала Патриция.

Хэмиша Александера она ценила и уважала, однако находила, что при всем его блеске граф Белой Гавани не был лучшей кандидатурой на пост Первого космос-лорда, чем Капарелли. Придя к такому заключению, она поначалу удивилась, но последующие размышления лишь утвердили ее в этом мнении.

Блистательный и харизматичный, тринадцатый граф Белой Гавани был не создан для въедливой и рутинной канцелярской работы. У него не хватало терпения на дураков, он не был склонен делегировать важные полномочия и порой оказывался жертвой собственной одаренности. Граф привык чувствовать себя непогрешимым, так же считали и его подчиненные. В большинстве случаев это соответствовало действительности, но имело и негативные стороны, ибо личность такого масштаба невольно подавляла всех, кто находился рядом. Именно невольно, ибо сам адмирал постоянно предлагал подчиненным — и даже требовал, — чтобы они спорили с ним, отстаивая свою точку зрения. Он, похоже, просто не осознавал, что далеко не все обладают необходимыми для этого мужеством и энергией. Жаль, конечно, однако Гивенс понимала, что далеко не весь офицерский корпус соответствует идеальным представлениям об офицере Короны. И далеко не каждый офицер, внутренне не согласный с графом, осмеливался озвучить свое несогласие, а это, в сочетании с самоуверенностью самого Александера, порой оборачивалось просчетами. Так, именно Хэмиш выступил на первых порах ярым противником принятия на вооружение новых носителей ЛАК, и ни у кого не хватило смелости ткнуть его носом в очевидную нелепость этой ретроградной позиции.

А вот высказать свое несогласие с Капарелли не боялся никто. Первый космос-лорд мог принять или не принять чужую точку зрения, но он никогда не отметал ее с ходу, не вникнув в суть. По части блистательных озарений он уступал Белой Гавани и, наверное, не смог бы соперничать с ним на поле боя, но качествами, необходимыми для исполнения нынешних обязанностей, был наделен более щедро, чем любой другой из высших офицеров флота.

— Знаю, все люди ошибаются, — кивнул главнокомандующий, — но с ним это случается редко. И в данном случае он был прав.

— Не спорю, — согласилась Гивенс.

— Ладно. — Капарелли развернулся в кресле лицом к ней и сложил руки на груди. — Объясните, почему именно эти передвижения кажутся вам такими важными.

— По ряду причин. Во-первых, на этот раз перемещаются не только линкоры, но и корабли стены. Системы по-прежнему оголяются второстепенные, но не только те, где хевы оставляли на орбите пару линкоров на случай волнений среди местного населения, а и такие, которые прежде были надежно прикрыты на случай нашей вылазки. Кроме того, по самым последним данным, они вывели одну эскадру супердредноутов с Барнетта.

Брови Капарелли поползли вверх.

— Учитывая, как упорно работала МакКвин, укрепляя Барнетт, это можно считать свидетельством фундаментального изменения в политическом курсе. Имеются также указания на то, что корабли собственных сил Госбезопасности прикомандировываются к регулярному флоту. Причин тому может быть несколько, включая желание ослабить позиции некоторых политически неблагонадежных флагманов, заслуги и достижения которых вызвали у Комитета зависть и подозрения. Но нельзя исключить и того, что объединение сил флота и БГБ имеет своей целью нанесение нового, чрезвычайно мощного удара. Мне, например, кажется, что им следовало сделать это давным-давно. Я, наверное, не лучший судья в этом вопросе, поскольку, по моему глубокому убеждению, Госбезопасность и вовсе могла бы обойтись без собственного флота, но факт остается фактом. Различные источники, включая агентов, внедренных нашей разведкой в их флотские структуры, подтверждают передачу кораблей стены БГБ Турвилю и Жискару. И, наконец, вчера я получила донесение нашего источника на Прокторе-три.

Капарелли склонил голову набок и поджал губы. Проктор-три был одной из трех крупнейших в системе Хевена, а стало быть, и во всей Народной Республике, кораблестроительных верфей…

— Источник, — Гивенс даже в «Пещере» соблюдала конспирацию и не говорила ничего, что могло бы, пусть косвенно, способствовать раскрытию этого ценнейшего агента, — сообщает, что на верфях форсируется работа по ремонту и переоснащению кораблей стены. Служебное положение нашего осведомителя, к сожалению, не позволяет выяснить, с какой конкретно целью предпринимаются эти беспрецедентные усилия, однако по его личным наблюдениям за последние несколько месяцев необычно большое число крупных кораблей было возвращено в состав действующего флота после прохождения модернизации. Такой всплеск активности требует значительной концентрации людских, технических и финансовых ресурсов, для чего им наверняка пришлось ужаться в чем-то другом. И если они одновременно возвращают в строй большое количество ремонтируемых кораблей и снимают патрули с ряда систем то, наверное, не просто так. В прошлый раз, — сухо добавила она, — я не заинтересовалась передислокацией их соединений и, как выяснилось, напрасно.

Капарелли хмыкнул, почесал подбородок и кивнул.

— Тут у меня к вам претензий нет, — сказал он, — но насколько надежны нынешние данные?

Подобный вопрос, заданный кем-то другим, мог быть воспринят как сомнение или попытка отмахнуться от ее доводов. Но Капарелли просто задал конкретный вопрос, прямой вопрос, за которым ничего не крылось.

— Все наши данные имеют недельную, а то и месячную давность, — признала она, — тем более что тайный агент не имеет возможности передавать сведения сразу по получении. Кроме того, нельзя не учитывать возможность дезинформации. Мы сами, вам это известно, пару раз проделывали такое с хевами, а в БГБ работают не одни только тупые садисты и костоломы. Руководители этой службы поднаторели в шпионских штучках не хуже нас. Но при всем при том информация, скорее всего, надежная. Неточности, погрешности и ошибки в отдельных донесениях более чем вероятны, но они едва ли способны изменить общую картину.

— Хорошо, — кивнул Капарелли, — и что, по вашему мнению, исходя из этой общей картины, затевают хевениты? Или, по крайней мере, МакКвин?

— Вопрос на миллион долларов, — вздохнула Гивенс, — а единственный имеющийся у меня ответ — я не знаю. До нанесения ударов по Василиску и Занзибару я высказалась бы насчет их планов с большей уверенностью, но теперь…

Она сокрушенно пожала плечами.

— Пат, давайте не будем поддаваться унынию. Да, они сумели проскочить к нам в глубокий тыл, устроить там бедлам, и это сошло им с рук. Да и то еще как посмотреть: при Ханкоке они понесли тяжкие потери, а урон, нанесенный ими нашей инфраструктуре всюду, за исключением Василиска, не столь уж велик. Конечно, это плохо повлияло на наш боевой дух и вызвало ливень скверных дипломатических последствий. Так или иначе, мы вынуждены были перейти к обороне.

Но следует посмотреть на случившееся не только со своей колокольни. Хевы наверняка встревожились из-за того, как мы отделали их при Ханкоке, и они наверняка знают, что мы приняли превентивные меры против повторения подобных вылазок в наши тылы.

— Трудно что-либо возразить, сэр, во всяком случае с точки зрения логики. Но, думаю, мы обязаны рассмотреть возможность, что они решатся на повторение подобной операции, невзирая на возросший риск.

— Согласен. Согласен. — Капарелли энергично кивнул, вновь развернул свое кресло к пульту и указал на большую голографическую карту. — С другой стороны, выбор у них широчайший, и чем дальше от важнейших систем нанесут они удар, тем меньше будет риск. Если они захотят минимизировать риск, то нацелятся на периферийные системы, вроде Лоуэлла или Каскабель. Такой подход помог бы им поддерживать наступательную инерцию, атакуя относительно слабые пикеты. Конечно, это не так уж сильно повредило бы нам, но зато их новые необстрелянные подразделения получили бы бесценный боевой опыт без риска понести крупные потери. Изводить нас не слишком мощными атаками для них выгодно, ибо при этом обе стороны будут нести малые потери, но для них они не столь чувствительны, как для нас.

При несколько большей, но все же не чрезмерной склонности к авантюрам они могли бы обратить внимание на системы в окрестностях звезды Тревора — Тетис, Найтингейл или Солон. Отщипывая краешки от этого звездного скопления, они практически повторили бы тактику Белой Гавани, поступавшего так с ними. А поскольку им прекрасно известно, какое значение имеет звезда Тревора для нас, они должны понимать, что при таких обстоятельствах мы окажемся перед необходимостью сосредоточиться на обеспечении ее безопасности и, таким образом, не сможем наносить им удары по нашему выбору.

Ну и наконец, набравшись смелости, они могли бы нацелиться куда-нибудь между звездой Тревора и самой Мантикорой. В первую очередь на ум приходит Ельцин, хотя им, памятуя о том, что бывало со всеми, кто совался к грейсонцам, при одной мысли об этой звезде наверняка становится не по себе. Не думаю, чтобы МакКвин отличалась суеверностью, но и она наверняка считает, что для Народного флота это не система, а сплошное невезение.

Адмирал ухмыльнулся и продолжил:

— Альтернативой Грейсону вполне может стать фланговый удар по Грендельсбейну или Солвею. В частности, потеря спутниковой верфи у Грендельсбейна стала бы для нас самым серьезным уроном за всю войну, за исключением Василиска. Черт, даже хуже Василиска, ибо это был бы удар по военной промышленности! Ну а главное, потеря любой из этих систем, как несомненное наше поражение, дала бы им основания раструбить повсюду о том, что мы проигрываем войну. Не говоря уж о возможности вклиниться между нами и Эревоном, который почти так же важен для Альянса, как и Грейсон. Но уж чего они точно не сделают, так это, собрав в кулак все силы, не бросят их туда, где наша оборона заведомо усилена. Умный командующий — а Эстер МакКвин, к сожалению, очень умный командующий — выберет цель, атака на которую позволит им потеснить нас без излишнего риска. Хочется верить, что их разведка все еще пытается выяснить, какого рода свинью подложила им Трумэн при Ханкоке: это должно побудить их к большей осторожности.

— Но может подвигнуть и к более энергичному, агрессивному зондированию, — указала Гивенс— Они могут не понимать, с чем именно им довелось столкнуться, но наверняка осознают неординарность случившегося. На месте МакКвин я бы постаралась прояснить для себя этот вопрос как можно скорее. И с этой целью могла бы пойти на серьезный риск, предприняв ряд атак по широкому фронту: это лучший способ спровоцировать нас на полномасштабный ответ и заставить раскрыть карты. Нанести массированный удар, не прояснив ситуации, я бы не решилась.

— Я тоже размышлял на эту тему, — сказал Капарелли. — Возможно, вы правы. Но с другой стороны, если бы их замысел состоял, как вы выразились, в «агрессивном зондировании», то пора бы им к нему и приступить. Так нет ведь, они ограничиваются налетами на второстепенные базы, где трудно надеяться обнаружить наше «секретное оружие». Это одна из причин, по которым я упорно настаивал на необходимости как можно дольше не задействовать в боевых операциях корабли класса «Хар…» — в смысле, класса «Медуза». Чем больше мы напустим туману, тем лучше. Белая Гавань прав насчет того, что пускать новейшее оружие в ход следует лишь тогда, когда мы будем располагать им в количестве, необходимом для достижения решающего успеха.

— Как раз поэтому перспектива зондирующих атак хевов продолжает меня тревожить, — возразила Гивенс, — МакКвин наверняка заподозрила, что нас останавливает. Или, во всяком случае, предположила, чем мы могли бы руководствоваться.

— Согласен…

Несколько секунд Капарелли задумчиво смотрел на голограмму, потом встряхнулся.

— Что я действительно хочу понять, — медленно произнес он, — так это сохранит она прежнюю тактику или же перейдет к новой. Разделив свои силы, она добилась успеха на нескольких направлениях, но при этом на каждом отдельно взятом участке рисковала потерпеть поражение. Что и случилось при Ханкоке. Но в целом замысел оправдался: мы пропустили несколько ударов одновременно, и даже если забыть о чудовищном ущербе, причиненном налетом на Василиск, одного лишь астрографического размаха ее операций было достаточно, чтобы нагнать на нас страху и оправдать любые потери. Помимо всего прочего, она выиграла время. Получила возможность создавать и обучать новые подразделения, не опасаясь наших атак. Ей прекрасно известно, что мы произвели передислокацию, и если она будет по-прежнему довольствоваться неприоритетными целями, то сможет действовать без особого риска. Но чем более важный объект будет избран, тем большей концентрации сил он потребует. Откровенно говоря, понять, какого рода удар она готовит, по-моему, даже важнее, чем предугадать, куда он будет нацелен. Распыление сил на периферийные атаки, скорее всего, должно свидетельствовать о том, что она еще ищет свой путь, но вот масштабная концентрация соединений послужит дурным признаком. Свидетельством того, что она уверена в своей мощи и готовится к решающему наступлению.

— А что, если так оно и есть? — тихо спросила Гивенс.

— Тогда операция начнется с одновременного удара по двум или трем системам, не центральным, но все же настолько важным, что нам придется отбивать их, если они будут потеряны, и отвлекать силы на укрепление их обороны, если атаки удастся отразить… И они должны находиться на большом расстоянии одна от другой — с тем, чтобы мы не могли разместить способную оперативно прийти на выручку группировку быстрого реагирования на каком-нибудь равноудаленном от них всех узле. Поэтому нужно обратить внимание на далеко отстоящие одна от другой стратегически значимые системы. На ее месте я бы понимал, что это загонит Альянс между Сциллой и Харибдой: ведь попытка прикрыть все такие системы неизбежно приведет к раздроблению наших сил.

— Логично, — признала Гивенс и глубоко вздохнула. — И вы, надо думать, готовы назвать ближайшие цели хевов?

— Нет. — Капарелли покачал головой. — То есть я хочу сказать, что биться об заклад не готов. Но насчет того, что они планируют наступление, думаю, даже сомневаться не приходится. Хотелось бы, конечно, иметь больше конкретных сведений, ведь на основании имеющихся можно только строить догадки. Надо полагать, ими намечены одна или две серьезные цели. Я не такой дурак, чтобы начать передислокацию наших сил, основываясь лишь на чутье, и никак не возьмусь предсказывать конкретные мишени, хотя Грендельсбейн представляется мне одним из самых вероятных направлений. Едва ли они нанесут удар по основным базам флота — для этого потребуется собрать больше кораблей стены, чем это следует из донесений, — но я вовсе не удивлюсь, если они попытаются отрезать нас от Эревона. Более того, даже если они и вправду задумали удар с Барнетта по звезде Тревора, они вполне могут попытаться отвлечь наше внимание к юго-востоку. Это, по меньшей мере, заставит нас беспрерывно оглядываться через плечо.

Он умолк, задумчиво потер каменный подбородок и решительно кивнул, словно придя к заключению в споре с самим собой.

— Да, из всех возможных направлений удара юго-восточное является для нас самым опасным. С другой стороны, если нам удастся побудить их сосредоточить свои силы именно на том направлении, мы, возможно, сумеем обернуть маневр против них. Если, конечно, предпримем кое-какие меры предосторожности. Ну-ка посмотрим, не удастся ли нам высвободить эскадру-другую «Медуз», или, — добавил он с лукавой усмешкой, — грейсонских «Харрингтон» для усиления этого фланга. Окажись они в нужный час в нужном месте даж