Юбер аллес (бета-версия) (fb2)

- Юбер аллес (бета-версия) 4.3 Мб, 1357с. (скачать fb2) - Юрий Леонидович Нестеренко (Джордж Райт) - Михаил Юрьевич Харитонов (Константин Анатольевич Крылов)

Настройки текста:



Юрий Нестеренко, Михаил Харитонов Юбер аллес (бета-версия)

Разве я плачу о тех, кто умер?

Плачу о тех, кому долго жить...

Максимилиан Волошин

Die Knechtschaft dauert

Nur noch kurze Zeit!

(Неволе длиться

Долго не дано!)

Хорст Вессель

Пояснение к бета-версии

Бета-версия романа, как и бета-версия программы, служит для поиска ошибок, ускользнувших от внимания авторов. Просьба писать обо всех замеченных ошибках, от простых опечаток до арифметических, логических и фактических, по адресу comte@au.ru. Не верьте авторам на слово, проверяйте каждую мелочь типа фазы луны или долготы дня. А вот предложений по изменению сюжета, характеров героев и т.п. присылать не нужно.

Ablehnungshinweis

Всякое совпадение имен и названий с известными реальными является неслучайным. Тем не менее, авторы напоминают, что в жанре альтернативной истории не только события, но и характеры могут получать альтернативное развитие, и персонажи романа могут существенно, вплоть до полной противоположности, отличаться от своих прототипов. Несмотря на то, что в романе приводятся в том числе и реальные сведения, авторы подчеркивают, что данная книга не может рассматриваться как источник информации о реально существующих физических и юридических лицах и торговых марках.

Большинство сведений по военной истории соответствует действительности.

Авторы также напоминают тем, кто прогуливал в школе уроки литературы, что взгляды писателя могут как совпадать, так и не совпадать со взглядами его героев.

Вы приступаете к чтению на свой страх и риск. Авторы не несут никакой ответственности за моральные травмы, которые могут быть нанесены вам содержанием романа.

VORWORT

9 сентября 1941 года, вторник. Берлин, Кёнигсаллее, 35. Раннее утро.

Вокруг был войлок, целые горы сырого войлока. Он давил на грудь, на лицо, вонял мокрой жарой. Откуда-то издалека, из-за войлочной завесы, доносилось непонятное "бу-бу", "бу-бу-бу".

Клаус попытался открыть глаза, но лучше не стало: в горячем тумане плавали какие-то белые пятна. Одно из них приблизилось, и коснулось его лба сухим и холодным. Потом войлок опять накрыл его с головой.

Постукивание серебряной ложки по зубам ненадолго привёло его в чувство. Он послушно разжал челюсти. Ложка скользнула внутрь, и во рту стало горько. Он с усилием сглотнул, и снова погрузился в беспамятство.

- Через два часа ребёнок умрёт, - сказал кто-то из-за войлока.

Клаус знал, что значит умереть. В прошлом году, летом, умерла его маленькая сестричка, Барбара. Мама сидела в гостиной и читала французскую книжку, и тут вошёл отец, высморкался, и сказал: "Господь забрал нашу малютку, Марта". Тут мама сразу начала плакать, а толстый семейный доктор, которого Клаус звал просто "дядя Вальтер", совал ей в руку флакончик с вонючей солью от обморока.

Клаус тоже плакал. Но, по правде говоря, ему не было особенно жалко сестричку: она всё равно была очень маленькая, и ничего не умела, даже говорить. Лежала себе в кроватке и кричала. Он потом спросил у отца, зачем Бог забрал её к себе - чтобы она лежала и кричала на небесах? "Это всё для нашего вразумления" - невразумительно ответил отец и дал ему конфету.

Потом Клаус долго приставал к отцу с вопросом, когда умрёт Бог. Отец сказал, что Бог никогда не умрёт, и опрометчиво добавил, что хорошие мальчики таких вопросов не задают. Клаус, конечно, начал ныть и просить папу рассказать про то, как Бог умрёт. Потом он сообразил, что если быстро-быстро говорить "Бог - сдох", то получается в рифму. И стал бегать по гостиной и кричать: "Бог сдох, Бог сдох! Бог сдох, Бог сдох, Gott ist tot, Gott ist tot" - пока отец не поймал его и не ударил. Он побежал жаловаться маме, но на этот раз ябедничество не возымело обычного действия: мама строго запретила ему говорить такие вещи. Мальчик надул губы, но замолчал, хорошо зная, что маму, в отличие от отца, надо слушаться...

- Gott ist tot, - услышал он совсем близко от себя. - Бог мёртв. Мы убили его.

На этот раз Клаус понял, кто говорит. Дядя Вальтер, вот кто.

- Это, кажется, из Ницше, - ответил отец. Клаус прислушался: да, это был отец.

- Я не читаю подобных авторов... - ответил доктор. - Но как предсмертная записка это сошло бы. Или как признание. Всё зависит от того, как угодно будет истолковать это "мы" господам из Комиссии. Скажите честно, Людвиг, - голос доктора стал масляным, просящим, - вы всегда всё знаете... ведь это же самоубийство? Это самоубийство, да?

Мальчику показалось, что войлок снова облепил его. Но это было просто молчание.

- Значит, вот как... - доктор вздохнул. Его вздох отозвался в ушах ребёнка шуршанием тысяч мягких иголок.

- Мы знаем друг друга много лет, - наконец, ответил отец, - и знаем жизнь. Есть вещи, о которых лучше не говорить.

- Мне нужно знать, Людвиг! Вы вхожи в эти сферы, а я нет. В то время как моё положение...

- Вальтер, подумайте лучше о моём мальчике, - тихо сказал отец, - давайте не будем хотя бы сейчас, у его постели, говорить о политике. Вы можете что-нибудь сделать?

- Медицина бессильна, мой дорогой друг. Давайте ждать и надеяться. Я не хочу обнадёживать, но, возможно, молодой организм...

Жар опять навалился на измученного ребёнка. Но на этот раз Клаус решил не поддаваться. Сосредоточившись, он выплыл из багрового омута бреда.

- Ничего не знаю точно, - говорил тем временем отец, - но лично я не верю в то, что доктор Гёббельс мог пойти на такое. Сейчас, когда Райх на краю пропасти... Нет, нет, нет.

- В таком случае это убийство.

- Я этого не говорил. Что мы имеем сейчас? Есть тело. Есть несомненные признаки отравления. Есть предсмертная записка.

- И есть заключение Комиссии по расследованию, не так ли?

Мальчик понял, что разговор скучный. Такие разговоры отец обычно вёл в курительной комнате. Клаус много раз спрашивал у мамы, зачем папа водит домой каких-то незнакомых людей и тратит на них время. Мама гладила его по голове, вздыхала, и говорила, что ему рано об этом думать. Как-то раз Клаус специально забрался под маленький диван, чтобы послушать, о чём же всё-таки они говорят. Оказалось - ничего интересного: обсуждались какие-то "перестановки в министерстве". В результате Клаус так и заснул под диваном, и его еле нашли...

- Везде шныряют типчики из Комиссии, - говорил отец. - Что-то вынюхивают, шпионят. Говорят, кое-кого забрали.

- Ещё до пятого?

- Когда они, наконец, объявили? Не понимаю, почему нельзя было сказать об этом дойчам сразу. Уже второго числа все были в курсе. Что знают двое - знает и свинья. А в Райхстаге было очень много свиней...

- Это правда, что там была настоящая бойня?

- Простите, друг мой. Пересказывать некоторые детали я не могу даже вам... Скажем так: погибло гораздо больше людей, чем вы думаете. Скажу больше, если вы...

Опять провал, на этот раз короткий. Клаус как будто учился плавать в жаркой темноте болезни и выплывал всё быстрее.

- ...как крыс. Я видел трупы, и поверьте мне на слово - я не хотел бы снова видеть подобное. А ведь я работал в Леверкузене и знаю о таких вещах достаточно. Это что-то новое. И я уверен, что у каких-то случайных людей такое оружие просто не могло оказаться...

Мальчик попытался пошевелиться. Лёгкое, почти невесомое тельце не слушалось, но ему удалось пошевелить пальцами. Это взяло у него все силы: он почувствовал, что ниточка, удерживающая его на этом свете, опасно натянулась.

В чувство привёл голос дяди Вальтера..

- До сих пор не могу поверить. Борман. Ламмерс. Хейдрих. Теперь Гёббельс. Кто за всем этим стоит? Кто?

- Я не говорил, что Гёббельса убили.

- Вы это уже сказали, - вздохнул доктор. - Да, в конце концов, и в наших кругах кое-что известно. Это ведь Гебхардт, не так ли?

Опять молчание.

- Людвиг, мы знакомы тридцать лет...

- Тридцать два года, если быть точным.

- Пусть тридцать два. Людвиг, я безгранично вам доверяю. Вы могли бы...

- Прошу вас, не говорите ничего. Я знал профессора Гебхардта ещё до того, как он начал пользовать Гиммлера. Что бы про него не говорили, он патриот и лично предан Фюреру, то есть был предан, - отец закашлялся.

- Мы уже привыкли к тому, что Фюрера нет, - вздохнул доктор. - А ведь прошло чуть больше недели. И как будто ничего не изменилось... Всё та же "Лили Марлен" по радио, потом сводки с фронта...

- Война, мой друг, война. На войне не до сантиментов.

- Война без Фюрера.

- Не будем лгать друг другу. Фюрер был гениальным провидцем, но посредственным полководцем...

Клаус знал, кто такой Фюрер. Фюрер - самый главный человек в Райхе. Его звали Хитлер. Взрослые на улице поднимали руку и говорили "Хайль Хитлер!", а дома говорили "гутен таг" и руки не поднимали. Клаус однажды носился по комнате и кричал "Хайль Хитлер!", пока не устал, и мама его не останавливала, только смотрела. А когда ему надоело, попросила больше так не делать. Он спросил "почему", а она сказала - "ради мамочки". Первого сентября Фюрера убили в Райхстаге, и вместе с ним поубивали ещё много важных людей. В тот день Клаус заболел.

- Простите, Людвиг, я сам не свой. Сижу у постели вашего сына, и веду этот дурацкий разговор о политике...

Голоса пропали в тонком пении подступившей к ушам крови.

Когда Клаус снова пришёл в чувство, то ощутил спиной лужицу остывающего пота, не успевшего впитаться в перину.

Взрослый разговор всё тянулся.

- ... колченогий. А профессор Гебхардт - лучший в Европе специалист по болезням коленного сустава. Это более чем естественно, что Гёббельс лечился у Гебхардта. К тому же, насколько мне известно, Комиссия сняла с него все подозрения.

- Комиссия ни с кого не снимает подозрений. Она их просто не оглашает, ради сохранения общественного спокойствия. Я уверен - головы ещё полетят. Особенно в СС. В конце концов, убийцы тоже носили чёрные формы. Во всяком случае, такова официальная версия.

Клаус приоткрыл глаза и голова тут же закружилась. Он крепко зажмурился и стало легче.

- Что вы думаете об этом новом человеке?

- Дитль? Ширма. Говорят, он не хотел покидать фронт. Его заставили прилететь в Берлин. И вручили власть. Точнее, видимость власти.

- Не забывайте, Людвиг: такие люди всему учатся очень быстро. Он ведь не просто бравый вояка, каким его изображают газеты. Он в Партии с двадцатого года.

- Это верно. Сугубо между нами: через него шла вся агентурная работа и пропаганда в армии.

- Даже так? Ну, тем более. Разумеется, сейчас он - просто кукла, которую дёргают за ниточки. Но те, кто принимают его за Хансвюрста, очень сильно ошибаются.

- Я тоже так думаю.

- Вопрос в том, кто тут кукловоды.

- Вермахт и военная разведка. И, возможно, кое-кто из партийных... Смотрите! Неужели...

Мальчик снова попробовал открыть глаза. На этот раз белых пятен не было. Он увидел блестящую спинку кровати и красную руку доктора с серебряной ложечкой между пальцами.

Во рту было сухо. Распухшее горло болело, как будто его расчесали изнутри.

- Пить, - тихонько попросил он.

HAUPTTEXT

Kapitel 1. 3 февраля 1991 года, воскресенье, утро. Окрестности Висбадена.

"Ра-асцветали яблони и груши..."

Фридрих снял правую руку с руля, опустил с потолка кронштейн держателя. Вытянул из кармана черную тушку целленхёрера, переходящего уже к туманам над рекой. Легкое, безобидное фрондерство, проходящее скорее по графе "милые чудачества". Имперский барон, оберст Люфтваффе, кавалер Рыцарского Креста Фридрих Власов не считает нужным скрывать свои русские корни. И даже слегка бравирует ими. Что ж, почему бы и не побравировать. Его фамилия уж никак не менее славная, чем, скажем, какой-нибудь "фон Бок". В конце концов, фон Бока отец в свое время так шуганул от Москвы, что первый на всю жизнь проникся ко второму глубоким и искренним уважением...

С тем же успехом это могла быть "Песня Хорста Весселя", которую так любят твердолобые патриоты, или "Лили Марлен", все еще не теряющая популярности в вермахте, или любой из маршей Люфтваффе. Просто милые чудачества - это такая вещь, которую лучше иметь, чем не иметь.Что бы там ни говорила официальная доктрина о сверхчеловеке - и начальство, и случайные собеседники чувствуют себя настороженно в присутствии того, кто лишен даже самых невинных слабостей.

"Вы-хо-дии-ла на берег Катюша..."

И все-таки целленхёрер - пожалуй, самое страшное творение дойчского инженерного гения. Достанет тебя где хочешь - хоть в кровати, хоть в туалете. Хоть на загородном шоссе воскресным утром, когда ты только-только выбрался, наконец, полетать в свое удовольствие... Хорошо бы сделать вид, что он вне зоны приема. Конечно, его целленхёрер - только по виду обычный "Сименс", а на самом деле в мире найдётся очень мало мест, где он не принял бы сигнал... разве что пещеры глубоко под землей... но почему бы барону Власову - в свой выходной, между прочим, день - не отправиться исследовать пещеры?

Увы. Высветившийся в окошке номер хоронил на корню спелеологическую версию. Долг есть долг, как бы высокопарно это ни звучало.

Власов потыкал большим пальцем в кнопки, набирая код активизации фершлюсера.

- Доброе утро, Фридрих, - потек из трубки привычно неторопливый, с хрипотцой голос Мюллера. - Кажется, я вас разбудил?

- Нет, Отто, - по телефону, даже через фершлюсер - никаких званий и подлинных фамилий.

- В таком случае, вы долго берете трубку, мой мальчик.

Фридрих терпеть не мог это обращение, подходящее, может быть, зеленому лёйтнанту, но не сорокалетнему оберсту. Однако шеф тоже имел право на маленькие чудачества. Власов иногда размышлял над тем, насколько они натуральны: уж очень не подходили этому человеку манеры этакого ворчливого, но добродушного дядюшки. Фридрих достаточно хорошо знал настоящего Мюллера, чтобы прийти к выводу: все эти мюллеровские "мальчики", равно как и тщательно подчёркиваемая аристократическая брюзгливость в голосе - такая же игра на публику, как и его, Власова, музыкальные вкусы... Впрочем, сейчас всё это неважно.

- Я за рулем, - пояснил Власов и тут же уточнил: - Один.

- Едете по делам? - как ни в чем не бывало, продолжал светскую беседу Мюллер.

- Нет. На аэродром. С понедельника у меня отпуск, - добавил Фридрих, хотя и понимал, что это уже ничего не решает.

- Знаю, мой мальчик, знаю. Но, боюсь, ваш отпуск придется отложить. Вы нужны.

Власов мысленно взвесил последние слова. Разумеется, шеф никогда не сказал бы "вы нужны Райху" или чего-то похожего. Как и большинство сотрудников Управления, он тщательно избегал даже намёка на патетику. Однако же, в другой ситуации Мюллер сказал бы что-нибудь вроде "вы нужны Управлению", или "вы нужны мне". В первом случае можно было бы, по крайней мере, поворчать. Во втором - выговорить себе сколько-нибудь времени для улаживания личных дел. Но простое "вы нужны" - гм, похоже, что-то серьёзное...

- Как скоро? - ровно спросил Власов.

- Как говорят наши заокеанские друзья, вчера. Так вы говорите, что подъезжаете к аэродрому? Очень кстати. Вы сейчас под Висбаденом, не так ли?

- Майнц Фитен. Поведу сам. Распорядитесь, чтобы мне без проволочек дали маршрут на Берлин.

- Разумеется, мой мальчик, разумеется. Жду вас в нашем уютном гнездышке.

- Постойте, Отто! Скажите хотя бы в двух словах, что случилось!

- При встрече. До свиданья, Фридрих.

Скверно. Если Мюллер не доверяет даже шифрованному сигналу, значит, неприятности и впрямь значительные.

Забавно все-таки, в который раз подумал Фридрих, что фамилия его нынешнего шефа - Мюллер. Нет, не сын, даже не дальний родственник того, легендарного, который пережил и приход к власти своих вчерашних врагов из НСДАП, и Сентябрьские убийства, с последовавшим за этим разгромом СС, когда слетели головы всех его начальников и многих подчиненных, и дитлевские реформы, и Нюрнбергский Чрезвычайный съезд, и Обновление - и наконец с почетом ушел в отставку в шестидесятом, удалившись в свое поместье под Мюнхеном ухаживать за садом, нянчить внучат и писать мемуары. Что до последнего, то ему настоятельно рекомендовали этого не делать. Но старина Хайни всех успокоил, заверив, что его мемуары будут опубликованы лишь через тридцать лет после его смерти. Тем самым наглядно продемонстрировав, что в откладывании своей кончины на как можно более поздний срок заинтересован не только он. Позже, при Шуке, он для пущей убедительности даже разместил в REINе личную штелку с обложкой несуществующей книги и несколькими оборванными цитатами; даже на восьмом десятке для него не составило труда освоить новые технологии. Человек, которого называли "германским Талейраном", в чей особняк еще и через много лет после его отставки наведывались не последние в Райхе люди, умер лишь в позапрошлом году, дожив до 89 лет. Говорят, его разум оставался ясным до последней минуты.

А Отто Мюллер - всего лишь однофамилец. И за свою фантастическую карьеру он может быть благодарен только себе, а не родственным связям: у шестого сына кёнигсбергского учителя математики влиятельным родственникам взяться было неоткуда. Да и фамилия, честно говоря, заурядная: мельников в старом Дойчлянде всегда было много, у многих профессия стала наследственной, так что ничего удивительного в том нет, что любимое Отечество не испытывает недостатка в Мюллерах... Но все же: насколько фамилия человека определяет его судьбу? Фридрих Власов не раз задавался этим вопросом. Уж, казалось бы, насколько далеко от России лежала его дорога - его, имперского гражданина, офицера Люфтваффе, участника Африканской кампании - и мог ли он думать тогда, рассекая на своем Ме 600 раскаленное марево над Сахарой, что пройдет не так уж много лет, и "восточный вопрос" станет его основной профессией?

Он остановил "BMW" у ворот пропускного пункта. Седоусый охранник важно изучил пропуск, сверил фотографию с оригиналом, и, наконец, с достоинством кивнул. Интересно, неожиданно подумалось Власову, воевал ли он? Тогда, в ту войну? Судя по возрасту, мог успеть. Возможно, даже на Восточном фронте. Хотя нет, вряд ли: там все закончилось в сорок третьем, а охраннику вряд ли тогда было больше шестнадцати. А вот в последней попытке высадки в Англии мог и поучаствовать... Но Власов никогда не заговаривал с охранником, и сейчас не стал нарушать этой традиции.

Миновав застывшие в ряд транспортные "Дорнье" с зачехленными моторами и одинокую пилотажную "Экстру 300", Фридрих подъехал к своей стоянке и заглушил двигатель. Он взял с заднего сиденья шлем, вылез из машины и торопливо застегнул теплую пилотскую куртку, ежась от сырого февральского ветра. Машинально прикинул направление: западный. Значит, взлет по полосе 26. Карл, механик, уже заметил его и приветственно махал рукой от самолета. Власов махнул в ответ и зашагал к "Блом унд Фосcу". Хромота была едва заметна, незнающий вряд ли обратил бы внимание. Ханс-Ульрих Рудель одерживал победы без правой ступни, а Виктор Петерман так и вовсе без левой руки. У англичан был в свое время летчик-истребитель, летавший без обеих ног, и у русских тоже.А тут всего-то одна голень чуть короче другой. Но... "сейчас не военное время, херр оберст, Люфтваффе не нужны герои, летающие на пределе своих сил". На самом деле, конечно, дело не в голени, у него были проблемы и посерьезнее, особенно с позвоночником, после которых ему противопоказаны перегрузки выше 4 g... Хотя его все равно называют везунчиком. В конце концов, в истории было лишь два пилота, которым удалось посадить на брюхо в чистом поле "Мессершмит 600" и сохранить после этого способность рассказывать об этом. Вторым стал майор Эрих Баумер, три года спустя. Баумер тоже ушел из истребителей - говорят, что сам, решив, что "одного предупреждения свыше достаточно". Власов не был суеверен, он сопротивлялся медикам до конца. Но, как говорят летчики, "разница между военврачом Люфтваффе и террористом в том, что с террористом можно договориться." И вот - в тридцать пять лет, можно сказать, на взлете карьеры, ему вешают на шею Рыцарский Крест и выпихивают на пенсию. Идите куда хотите, херр оберст, ваши заслуги не будут забыты...

И ведь действительно не забыли. Тогда-то его и подобрали люди Мюллера, предложившие новоиспеченному пенсионеру послужить Фатерлянду в новом качестве. Как потом выяснилось, в Управлении работало немало бывших военных летчиков, да и вообще профессионалов в различных областях, в прежней жизни не связанных с разведкой и контрразведкой. У Отто Мюллера была на сей счет своя теория, что спецслужбы, в силу их крайней замкнутости, находятся под вечной угрозой застоя и закукливания, и им необходим постоянный приток свежей крови...

- Как птичка? - осведомился Власов, подходя к самолету.

- Рвется в небо, господин барон! - на обветренном лице техника сверкнула белозубая улыбка. Фридрих мысленно усмехнулся: казалось бы, ну какое значение имеет этот феодальный титул сейчас, в конце ХХ века? Тем более что все его баронство - во втором поколении... Но Карл всегда произносил титул с явным удовольствием и без всяких просьб со стороны Власова. Дойчи любят субординацию.

Фридрих протянул технику ключи от "BMW", добавил хрустящую десятимарочную купюру: "Позвоните в бюро проката, пусть заберут автомобиль" - а затем обернулся к "Блом унд Фоссу". Похлопал "птичку" по крылу, словно по плечу - старого друга. В принципе, это не был жест нежности, летчик перед вылетом должен лично осмотреть самолет - нет ли где трещин и прочих дефектов. Но Власов и впрямь еще с училища любил эти машины, их причудливый асимметричный дизайн, ставший визитной карточкой "Блом унд Фосс". Вынесенная на крыло отдельно от фюзеляжа кабина, хвост, идущий не только не по центру, но и фактически лишенный одного из горизонтальных стабилизаторов, нередко еще и причудливый излом крыльев... Конечно, главную роль в воздушной войне сыграли не Блом и Фосс, а старина Вилли Мессершмит, но... им попросту не дали как следует развернуться. Непривычный облик BV смущал даже молодых офицеров Люфтваффе - что уж говорить о райхсмаршале Гёринге, чей летный опыт безнадежно увяз во временах Первой мировой! А зря, ей-богу, зря. Уж по крайней мере американским "Лайтнингам" BV могли составить весьма достойную конкуренцию. Да и пресловутые "Мустанги", при всей их быстроте и маневренности, не шли ни в какое сравнение с "Блом унд Фоссами" по обзору из кабины и устойчивости на малых скоростях. А 194-я модификация с двойной силовой установкой - турбовинтовым двигателем в фюзеляже и реактивным в гондоле позади кабины пилота - вообще была самолетом на все случаи жизни, который мог носиться по небу, как реактивный истребитель, и садиться на короткую полосу, как тихоходный биплан. BV 494, личный самолет Власова, был наследником именно этой модели. И сейчас, забираясь в прозрачную, похожую на изящную елочную игрушку кабину на правом крыле, Фридрих подумал, что после выхода на маршрут включит реактивную тягу. Полет по служебной надобности - значит, контора оплатит топливо.

В Берлине он будет уже через час.

Kapitel 2. Тот же день, около полудня. Берлин, Принц-Альбрехтштрассе, 8.

Зала с приспущенными шторами терялась вдали в полумраке. Шаги на мраморном полу клацали с отзвоном, пугая позолоченных ангелочков, нарисованных высоко на потолке вместе с голубыми и изумрудными облаками.

Мюллер чуть отодвинул тяжёлую штору. На мрамор легла косая призма белого света. За окном сияла прозрачная берлинская зима.

При дневном свете стало заметно, что вид у Мюллера неважный. Набрякшие веки, тени под глазами, нижняя губа капризно оттопырена... Впрочем, Власов не обманывался. Он знал, что в таком состоянии шеф способен проработать тридцать часов, подгоняя валящихся с ног молодых подчиненных.

- Dobri' den, dorogoi, - произнес Мюллер, продолжая стоять вполоборота к окну.

Фридрих в который раз подумал, что рачительная природа, вложив в черепную коробку шефа недюжинный запас ума и хитрости, изрядно сэкономила на чувстве юмора и тактичности. Впрочем, Мюллер крайне редко напоминал Власову о его русских корнях. И если уж шеф принялся тяжеловесно шутить на эту тему, значит, его настроение и впрямь хуже некуда. Вероятно, самым мудрым было бы не обращать внимания и перейти сразу к делу, но любая неграмотность резала ухо Власову почти физически, и он не сдержался:

- Извините, шеф, но русские так не говорят. "Дорогой" - это форма вежливости, принятая в личной переписке, и употребляемая только вместе с именем. В других случаях это слово означает "требующий больших денежных затрат". Моё жалованье пока что не даёт оснований...

Шеф вдруг издал смешок - если это ржавое поскрипывание можно было назвать смехом.

- Если вы имеете в виду счет за керосин, то вы сами хотели, чтобы я прилетел как можно скорее, - Власов чувствовал, как нарастает его раздражение. - На винтовой тяге я был бы сейчас еще...

- Простите старика, Фридрих, - отсмеялся Мюллер. - Просто я только что с совещания. Эти ослы собираются в очередной раз урезать нам финансирование. Скоро они придут соскребать с потолка позолоту, - он показал взглядом на ангелочков.

- Если бы, - вздохнул Власов. - Каждый раз, когда я смотрю на это...

- Как в итальянской церкви? Да, очень похоже. У меня дурной вкус, я это знаю. Но я терпеть не могу то самодовольное уродство, которое у нас называют "дойчским стилем"... Ничего, Фридрих, рано или поздно это безобразие ликвидируют. И вместо него здесь будут три кабинета, обшитых дубовыми панелями. Когда они найдут деньги на реконструкцию здания. Надеюсь, я до этого не доживу.

- Все так серьёзно? - вежливо поинтересовался Власов.

- Серьёзней некуда, - подтвердил Мюллер. - Они и в самом деле решили, что нам пора ужиматься.

Слово "они" шеф сопроводил характерным движением головы в сторону письменного стола, над которым висел чёрный портрет. Вообще-то руководителю его ранга полагалось бы иметь над столом все три, но Мюллер понимал всю деликатность своего положения: выставленные напоказ изображения предшественников нынешнего Райхспрезидента могли бы, чего доброго, восприниматься как выражение каких-то политических симпатий. Что, по мнению Мюллера, было бы совершенно некстати.

- Похоже, - продолжал скрипеть шеф, - мы слишком хорошо работаем. Или полвека гегемонии в Европе чересчур размягчающе действуют на некоторые мозги. Или что у них там наложено вместо мозгов.

- Или их слишком мало интересует Райхсраум, - подхватил Власов. - Сейчас вошло в моду любить Фатерлянд в его, так сказать, естественных границах.

- И вы о политике! Помилосердствуйте, Фридрих, я и так уже весь пропитан желчью. Давайте всё же о наших делах, - Мюллер, наконец, полностью повернулся к нему. - Вы знали Руди Вебера?

- Ну что значит - знал... - Власов собрался с мыслями. - Мне, конечно, известно, что это наш человек в Москве, и что информацию оттуда я получаю в основном через него. Но лично общаться нам практически не доводилось. Так, виделись пару раз в Управлении... - на самом деле, разумеется, от Власова не укрылось прошедшее время. Шеф уже начал отвечать на его вопросы. Итак, Рудольф Вебер, во-первых, мёртв, и, во-вторых, умер не такой смертью, какая полагается уважающему себя агенту Главного Управления Имперской Безопасности.

Мюллер молчал, давая подчиненному проявить подобающую сообразительность.

- Как и когда? - спросил Фридрих, не найдя лучшей формулировки.

- Тело нашли еще вчера, в 16:40 по московскому времени. Но к нам информация поступила только сегодня утром. Естественно, всякие следы, если они были, уже затоптала русская полиция, она это умеет... Официальное заключение о причине смерти - передозировка наркотика. Какая-то новомодная синтетическая дрянь.

- Глупо! - возмущенно фыркнул Власов. - Топорная работа. Кто поверит, что офицер РСХА с безупречным послужным списком...

Мюллер молчал, и Фридрих осекся.

- Вы думаете, это русская контрразведка? Делают нам толстый намек? - предпринял он еще одну попытку.

- Джентльменское соглашение не убивать агентов друг друга выполняют даже скунсы, - скривился шеф. - А русские, как-никак, пока еще считаются нашими союзниками.

- Вот именно - пока еще считаются, - пробормотал Власов. - Хотя - слишком вызывающе... Тогда что же? Кто-то подставляет русских? Хочет столкнуть нас лбами? Скунсов я бы тоже не списывал со счетов. Хотя это было бы слишком просто. Но если допустить, что кто-то хочет подставить заодно и их... - Мюллер по-прежнему хранил скептическое молчание, и Фридрих спросил напрямик: - Не думаете же вы, что Вебер и в самом деле мог сам подсесть на иглу?

- Не знаю, мой мальчик. Если бы я знал, разве бы я стал портить вам отпуск? Мы можем строить какие угодно гипотезы, но это Россия. О которой сами русские любят говорить, что умом ее не понять.

- Образцовая глупость, которую любят повторять те, кто не желает отвечать за свои действия. И написал это человек, большую часть жизни проживший в Дойчлянде...

- Не кипятитесь, мой мальчик! Я не собирался задевать ваши славянские чувства...

- У меня их нет. Я отношусь к России как...

- Я вызвал вас сюда не для того, чтобы узнать о вашем отношении к России! - неожиданно рявкнул Мюллер.

Власов решил, что благоразумнее будет промолчать. Когда Мюллер выходил из роли ворчливого старика, с ним лучше было не препираться.

- Так или иначе, мы имеем труп в Москве, - прежним брюзгливым тоном продолжил шеф. - И как раз тогда, когда нам меньше всего нужны проколы на Востоке.

- Кто у нас там остался?

- По этой теме - в основном мелкая шушера. Есть несколько приличных оперативников, но они заняты по своим направлениям. Вебер был центром большой сети, действовавшей относительно автономно. Сейчас его место временно занял некто Ханс Лемке. Но, по правде говоря, он не внушает мне никакого оптимизма. Мы пришлем ему замену, но сначала следует убедиться, что второй наш человек не попадет в ту же ловушку, что и первый.

Фридрих понял, куда клонит шеф, и тот не замедлил подтвердить его опасения:

- Так что, мой мальчик, в порядке компенсации за сорванный отпуск, предлагаю вам совершить путешествие на Восток. На землю предков.

- Но... я всё-таки аналитик, а не оперативник, - неуверенно возразил Власов. - К тому же вы знаете мою специализацию В Варшаву или Прагу я поехал бы хоть сейчас. В Софию - тоже. Но Москву я знаю только по документам. Как и Россию в целом.

- Да. Но по документам вы знаете её лучше, чем те ослы, которые там живут годами. Не будем скромничать. На сегодняшний момент вы - мой лучший специалист по этому вопросу. К тому же вы засиделись за бумажной работой, мой мальчик. Пора бы вам немного размяться. Для того, чтобы понять, что происходит, мне нужен как раз аналитик. И нужен именно на месте. Оперативники будут в вашем подчинении. Знаете, я вам даже завидую: постоите на проспекте своего имени.

- Моего отца, - холодно уточнил Фридрих, не расположенный к шуткам на эту тему.

- Да, но все-таки... В честь Мюллеров назван разве что Большой Мюллеровский Словарь, да и к тому моя семья не имеет никакого отношения... Ладно, это все лирика. Полагаю, вам интересно, что думаю об этом деле я?

Власов чуть подался вперёд. Обычно шеф избегал раньше времени излагать свои гипотезы, чтобы не оказывать давления на подчиненных. Но, как видно, на сей раз у него имелись достаточно важные соображения.

- Мы до сих пор исходили из стандартной схемы соотношения сил, - начал Мюллер. - То есть уделяли основное внимание подполью. Бородатым боевикам в сапогах и с автоматами: ubei nemtsa и всё такое прочее. Легалов же и сочувствующих мы рассматривали главным образом как безобидных болтунов, способных в худшем случае устроить пикет возле посольства. У нас теперь хватает собственных либеральных демагогов, чтобы заниматься еще и русскими, не так ли?

Власов кивнул.

- Есть, конечно, среди них и люди посерьезнее, - продолжал разглагольствовать Мюллер, - такие часто служат политическим прикрытием экстремистским группировкам - от коммунистов до визенталевцев. Но, если уж на то пошло, такие обычно работают больше на себя, чем на своих клиентов. У нас есть сведения, что несколько этих ловкачей умудрились получить от того же ЦСВ очень приличные суммы. Вот только пошли эти деньги не на борьбу с Райхом, а на приобретение недвижимости во Франции... Бедные злые юде были очень недовольны, - Мюллер ехидно осклабился.

- Не такие уж они и бедные, - заметил Власов. - Сколько миллиардов осталось у Симона?

- Не будем считать деньги в чужом кармане, мой мальчик, тем более в кармане юде: это грязное место. Возблагодарим судьбу, что хотя бы о них мы можем не думать. По крайней мере, сейчас... Итак, русские легалы - это просто бульон, на котором растет разнообразная плесень. И свою задачу мы всегда видели в том, чтобы эту плесень регулярно соскребать... но никогда не занимались самим бульоном. Между тем, он может оказаться интересен сам по себе. Что вы на это скажете?

Фридрих пожал плечами.

- Полагаю, ничего интересного там нет. Легальная оппозиция, за которой не стоит личный интерес обывателя, не имеет шансов. А русский обыватель заинтересован в дойчах и знает это. Он, конечно, недоволен sasil'em, и может повозмущаться на эту тему... за кружкой байришского пива. Но при этом сам он никогда не пойдёт служить в полицию, и своему сыну не посоветует туда идти: на это есть дойчи. И едва ли наймёт на работу бухгалтера с русской фамилией. Если он от кого и хотел бы избавиться, так это от юде.

- Как вы думаете, почему? Из-за воспоминаний о большевизме? - неожиданно поинтересовался шеф.

- Ну, - Власов чуть призадумался, - Петербургский процесс проходят в средней школе, и русские знают, что отнюдь не все большевики были юде... Нет, дело не в большевизме. Историческое чувство русских не простирается столь далеко в прошлое. Всё банальнее. Считается, что юде хитры, корыстны, мутят воду, и к тому же любят выдавать себя за дойчей, чтобы получше устроиться. А ещё они составляют половину российского журналистского корпуса. Левую половину, разумеется. Так что все публичные разговоры про российские национальные интересы ведут в основном они. Русских это раздражает.

- Понимаю. Двуглавых орлов никто не любит, - вздохнул шеф. - И, конечно, пользоваться сходством фамилий - это нечестно с их стороны. Но не пользоваться им было бы очень глупо... В такой ситуации лучше уж слыть двуглавым, чем быть безголовым... Хорошо, я понял вашу точку зрения. Я представлял себе дело примерно так же. До сегодняшнего утра.

- А что изменилось? Вебер убит. Допустим, его убили русские. Тогда, очевидно, это сделали нелегалы. При чём тут все эти разговоры о плесени и бульоне?

- При том, мой мальчик, что заказчиком убийства мог быть кто-то из руководства одной из оппозиционных российских организаций. Легальных.

- Но какой здесь возможен мотив? Даже оставляя в стороне их трескотню об исключительно законных методах, мы, как вы только что отметили, не слишком мешали им жить. И в их же интересах, чтобы так было и дальше... Или вы знаете что-то ещё?

Мюллер замолчал. Посмотрел зачем-то на Чёрный портрет. Власов невольно скосил глаза туда же. Райхспрезидент Вальтер Шук - в скафандре без шлема на фоне звёздного неба -улыбался широко и открыто, как и положено улыбаться честному дойчу

- В том-то и дело, что видимый мотив не просматривается, - наконец, заговорил шеф. - Мы вынуждены вступить в игру, не зная правил и не видя других игроков. И должны быть готовы к дальнейшим неожиданностям.

Власов ненадолго задумался, систематизируя услышанное.

- Итак, - резюмировал он. - Во-первых, вы говорите об убийстве, и говорите уверенно. В таком случае, я буду исходить в своих действиях из того, что этот факт установлен. Хотя, разумеется, я проверю и все остальные версии, это мой долг... Во-вторых, вы не стали бы выдвигать гипотезу просто по принципу плохого детектива - "у кого самое прочное алиби, тот и преступник". В то же время, вы не называете ни источник информации, ни конкретных подозреваемых. Значит, вы сомневаетесь в вашем источнике и хотите, чтобы я пришел к тем же выводам независимо - если, конечно, они верны. В-третьих, наше непосредственное начальство к нам сейчас не слишком благосклонно, и лучше всего не ставить его в известность, пока у нас не будет результата. А это значит, в свою очередь, что дело нужно раскрыть как можно скорее. Я ничего не упустил?

Мюллер кивнул.

- Всё правильно. Но дело обстоит ещё сложнее. Вам придётся взаимодействовать с русскими спецслужбами. Я думаю, что им можно доверять... в известных пределах. Для них вы должны твёрдо придерживаться той версии, что нас интересует подполье и только подполье. Осторожнее с Лемке. Скользкий тип, хотя неплохой оперативник. Чрезмерно озабочен юдским вопросом. И недолюбливает русских: на войне у него погиб отец...

- Я буду по возможности щадить чувства господина Лемке, - холодно произнес Фридрих. - В частности, не напоминать ему о том, что русские тоже погибали на этой войне, причём с обеих сторон...

Мюллер удовлетворенно шевельнул уголком рта.

- Я хорошо знаю своих сотрудников, Фридрих. Уверен, вы приложите все усилия, чтобы отнестись к Лемке объективно, не примешивая к этому личную неприязнь. Имейте только в виду - вами лично он восхищается. Он специально просил меня о возможности поработать с Власовым.

- Значит, вы удовлетворили его просьбу? - с иронией спросил Фридрих, отходя от окна.

- Не так. Я воспользовался возможностью послать в Москву единственного агента, который, как мне кажется, способен что-то понять в этой истории... Если я прав, то пирамида перевернулась. Сейчас именно легальная оппозиция стала заказчиком, а нелегалы перешли на положение обслуги. Но если и так - на русских легалах ниточка вряд ли заканчивается. За этим что-то кроется. Что-то или кто-то... Ладно, не буду вас больше смущать. Идите. Документы, деньги и инструкции получите в стандартном порядке. Полетите рейсом "Люфтханзы", легенда обычная - сотрудник совместного предприятия, поиск деловых партнеров... И не забудьте: даже если вы найдёте убийцу, не торопитесь с окончательными выводами. Мы не знаем, кто здесь игроки, а кто фишки.

Kapitel 3. Тот же день, ближе к вечеру. Берлин, международный аэропорт Шонефельд - борт "Люфтханза LH3723".

- Проше пана, - улыбнулась полными губами полячка-остарбайтерша в синей униформе, подавая Фридриху выездной лист. - Иди к пятому окошку, там пусто, - тихо шепнула она ему по-русски, возвращая паспорт.

Фридрих поморщился: он вообще не любил фамильярности, и особенно этого славянского братания, в последнее десятилетие ставшего распространённым. Он отказывался понимать, почему его фамилия вызывает дружелюбные улыбки у магазинных барышень, гостиничной прислуги, носильщиков и чистильщиков сапог. Ему становилось неловко, когда щекастая украинка-ладенфройляйн из варшавской колбасной лавки норовила подложить "пану Власову" лишний виток кровяной колбасы, или когда в Праге в ресторане "У калеха" хозяин лично подносил ему гуся с кнедликами, игнорируя других посетителей, которые пришли раньше. Однажды в каком-то дешёвом баре, куда его занесло по служебной надобности, он с удовольствием разбил физиономию пьяному сербу, который пытался в его присутствии сказать какую-то гадость о "nemtsah".

Тем не менее, Власов хорошо знал первую заповедь своей профессии - "лишних преимуществ не бывает, используй любое преимущество, которое у тебя есть" - и имел немало поводов убедиться в её справедливости. Сейчас он торопился, и поэтому сделал то, чего ему не хотелось: любезно улыбнулся в ответ, быстро заполнил лист прямо на стойке и поспешил к пятому окошку.

Как он и опасался, полячка предложила нечто сомнительное: в пятом окошке обслуживали инвалидов разряда G. Когда Фридрих подошёл к окошку, от него как раз отъезжал старик в блестящей инвалидной коляске, с железным крестом на шее. Власов повернул было назад, но девушка в окошке энергично кивнула, приглашая его сдать документы. Как и следовало ожидать, она тоже была полячкой. Интересно, подумал Фридрих, звонила ли ей та девица с паспортного контроля? Решил, что всё-таки нет. Невидимая постороннему глазу сеть отношений, которая опутывает любое крупное предприятие, будь то аэропорт, вокзал, или универсальный магазин, обычно работает тихо и бесшумно, но очень эффективно.

Таможенный контроль он тоже прошёл быстро - правда, тут сыграло роль почти полное отсутствие багажа. В его чемоданчике лежали только гигиенические принадлежности, перемена белья, разношенные домашние туфли из берлинской квартиры, пара книжек в мягких обложках, да ещё пакет с одноразовыми пластиковыми перчатками и фильтр для воды. Интереса проверяющих эти вещи не вызвали. Единственным предметом, хоть как-то заинтересовавшим местных орднунгсхютеров, был его нотицблок - да и то, скорее, из-за понятного пиетета к дорогой модной игрушке. Через десять минут он покинул здание аэропорта, а ещё через десять уже стоял в автобусе, везущем его к самолёту.

Беспородная тупорылая туша гражданского лайнера вызвала во Власове новый приступ раздражения. Он вообще недолюбливал лайнеры и линейных пилотов, полагая, что бодрым голосом приветствовать пассажиров и скучать весь полет возле автопилота можно и за куда меньшие деньги - но особенно ненавидел американские "Боинги". Он не мог понять, по какой причине величайшей авиационной державе мира приходится закупать подобное барахло, к тому же у стратегического противника. Газетные отмазки относительно дороговизны отечественных машин и прочие "рыночные соображения" его не устраивала: по роду занятий он слишком хорошо знал, что всякие рыночные соображения кончаются у порога крупных корпораций, связанных с правительственными заказами. Экспансия "Боингов" ему категорически не нравилась. Дойчи слишком быстро забыли времена, когда старшие братья этих "Боингов", "летающие крепости" и "либерэйторы", стирали ковровыми бомбардировками города Фатерлянда. И если бы не своевременная победа на восточном фронте и не бурное развитие реактивной авиации Райха, которой скунсам тогда нечего было противопоставить... Пару раз он говорил об этом с Мюллером, и неизменно слышал в ответ про какие-то "большие интересы". Когда же Фридрих позволил себе заметить, что само это словечко - "интересы" - более соответствует семитскому, нежели германскому, стилю мышления, Мюллер устроил ему разнос. Из чего Власов заключил, что шеф всё прекрасно видит и понимает, но сделать ничего не может.

На борт он поднялся со скверными предчувствиями, которые его не обманули. Несмотря на то, что народу в салоне было не так уж много, а его собственное сдвоенное место было выкуплено заранее (любопытный сосед, заглядывающий через плечо, был ему совершенно не нужен), ему не повезло с попутчиками: сразу за его сиденьем расположилась молодая фрау с ребёнком, малолетним дитём неопределённого пола, одетым в синие американские штанишки и расстегнутую оранжевую курточку, из-под которой выглядывала зеленая маечка с какой-то надписью на английском языке. Увы, ребёнок даже и не пытался вести себя прилично. Сначала он громко потребовал молочного шоколада, получил его, и немедленно перемазал им свою физиономию, платье матери и всё вокруг. Через минуту он заканючил, что ему вот прямо сейчас надо пи-пи. Мамаша засюсюкала что-то неубедительное по поводу того, что "ты сделаешь пи-пи, когда самолётик взлетит". Дитё тут же устроило истерику со слезами. Потом, как следует обрыдавшись и обсопливевшись, оно нашло себе новое занятие: колотить своими крепкими ботиночками в кресло перед собой - которое Власов как раз занимал.

Он терпел минуты три, рассчитывая, что гадёныш или уймётся сам, или мать, наконец, употребит родительскую власть. Осознав, что ни того, ни другого никто делать не собирается, Фридрих вздохнул и нажал кнопку вызова бортпроводницы.

Через минуту появилась молоденькая симпатичная фройляйн - почти без следов румян и помады на лице, с вышитым именем "Фрида" на белом шёлковом блузончике - и почтительно осведомилась, что угодно уважаемому пассажиру.

- Я требую, - нарочито громко заявил Власов, - чтобы вы либо прекратили вот это (он показал на буянящего ребёнка, который тем временем вошёл в раж, и лупил ножками по пластику кресла с удвоенной силой), - либо удалили этих пассажиров с занимаемых ими мест. Здесь невозможно находиться.

- Это наши места, и мы никуда не уйдём, - тут же возвысила голос молодая мамаша. Голос у нее оказался неожиданно высоким, визгливым, без того бархата, который, по мнению классика, должен отличать голос настоящей дойчской фрау. - Уберите руки от моего ребёнка, немедленно! - взвизгнула она, когда девушка попыталась удержать рукой молотящие ножки.

Донельзя довольный ребёнок тут же развернулся и харкнул прямо в белый блузончик.

Опешившая девушка машинально сделала шаг назад. На красивой форменной одежде висела слюна с бурым потёком хорошо разжёванной шоколадки.

- Не смейте ограничивать свободу моего сына! - на всякий случай прошипела мама.

Ребёнок скорчил рожицу и высунул длинный, грязный от шоколада, язык.

Фридрих спокойно встал, взял с багажной полки чемоданчик, достал пакет с одноразовыми перчатками. Натянул одну на правую руку. Отодвинул в сторону плачущую бортпроводницу, и хлестнул ребёнка ладонью по щеке.

Маленькая головёнка мотнулась в сторону, глазки мгновенно высохли.

Теперь стало понятно, что это всё-таки мальчик.

В наступившей тишине Власов громко и отчётливо сказал:

- Если здесь никто больше не способен привести к порядку расшалившегося мальчишку, это сделаю я. Если он ещё раз позволит себе вести себя так, как не подобает воспитанному дойчу, я ударю его ещё раз. Если у его матери будут претензии ко мне, она сможет их предъявить по завершению полёта. Пусть разбирается суд по гражданским делам... Хотя я предпочёл бы иметь дело с вашим мужем. У вас есть муж? Он дойч?

Молодая фрау, присмиревшая и напуганная, покосилась на Власова и поспешно закивала головой.

- В таком случае, я обязательно объясню вашему мужу, что отпускать вас с ребёнком одну, да ещё и в Москву - безрассудный поступок, - с удовольствием заключил Фридрих. - Вы не способны контролировать ни себя, ни вверенное вашему попечению дитя.

Дитя откинулось в кресле, изображая страдание; полы курточки разошлись - и Власов наконец прочёл английскую надпись на маечке: "MAKE LOVE NOT WAR".

Тем временем бортпроводница успела убежать, а когда она вернулась - уже переодетая в новое - рядом с ней стояла женщина в голубой форме воздушной полиции.

Молодая фрау почувствовала себя увереннее, и решилась нанести удар первой.

- Этот господин ударил моего ребёнка... - начала она, но женщина в форме её перебила:

- Согласно имперскому Гражданскому уложению, вы, как сопровождающее лицо, отвечаете за поведение недееспособных, оставленных на ваше попечение, как-то: детей до пятнадцати лет, домашних животных, умственно и психически неполноценных, и так далее. Сопровождаемый вами ребёнок вёл себя непристойно, а также нанёс ущерб имуществу и личному достоинству вот этой фройляйн. Мы намерены возбудить гражданское дело. Приятного путешествия.

- Я готов немедленно дать показания на предмет приложения к делу, - тут же сказал Фридрих. - Здесь мои данные, - он протянул свою официальную визитную карточку с чёрным имперским орлом.

Молодая фрау уже поняла, что ситуация складывается не в её пользу.

- Я не хочу никакого дела. Может быть, я могла бы компенсировать ущерб... - робко начала она.

Полицейская критически посмотрела на неё, потом решила сжалиться.

- У вас есть время до конца полёта. Если сумеете договориться с пострадавшими о компенсации ущерба... и если больше никаких жалоб не последует... то, возможно...

- Да, да, - женщина закивала головой. - Я... я приношу свои извинения, - она подняла глаза на бортпроводницу, - за безобразное поведение моего сына... и за своё безобразное поведение. Пожалуйста, простите нас, - было видно, что она готова заплакать.

Бортпроводница тяжело вздохнула.

- У меня нет юридических претензий к этой госпоже, - наконец, сказала она, - но постарайтесь всё-таки немножко больше следить за своим сыном!

Власов тем временем сорвал с себя перчатку, испачканную шоколадом, и аккуратно опустил её в коробку для мусора сбоку от сиденья.

- Я очень надеюсь, - всё также твёрдо сказал он, - что меня больше не побеспокоят.

Женщина и ребёнок притихли.

Через десять минут самолёт, наконец, взлетел. Было как-то странно ощущать всем телом набор высоты, сидя в пассажирском кресле. Тем не менее, когда самолёт пробил слой облаков и пассажиры стали расстёгивать ремни и подзывать бортпроводниц, развозящих ужин и аперитивы, Фридрих почувствовал себя относительно комфортно. Он открыл нотицблок (в Управлении ему вручили новенькую казённую "Тосибу"), подключил его к кресельному разъёму через блок питания, и закрыл глаза - чтобы не видеть заставку операционной системы "Ди Фенстер".

Он терпеть не мог эту графическую оболочку - рассчитанную на интеллект ниже среднего, яркую, аляповатую, громоздкую и ненадежную, как все американское. Дойчефицированная версия, пусть и свободная от некоторых раздражающих моментов типа звездно-полосатого фона, все равно не могла скрыть своего гнилого американского нутра. Единственное, на что годилась эта система - так это на то, чтобы лишний раз продемонстрировать правоту национал-социалистического учения об обусловленности технологии национальным менталитетом. Только скунсам с их наплевательским отношением к легко дающимся им ресурсам и любовью к броским дешевым эффектам могло прийти в голову создать нечто подобное - и, что хуже всего, "окна" стремительно становились мировым стандартом, в то время как дойчское программирование всё больше отставало, проигрывало в мировой гонке за потребителя. Пресловутая добросовестность неожиданно оказалась мешающим фактором: гениальные дойчские кодемайстеры были просто не способны предлагать покупателям сырые, недоделанные программы - в то время как американцы преспокойно заполоняли рынок дерьмом в красивых коробках.

"Тосибы" Фридрих еще мог понять. Отношения Райха с Японией, конечно, складывались скверно. Страна самураев после оккупации так и осталась в орбите США, словно героиня бульварного романа, сперва изнасилованная захватчиком, а потом воспылавшая к нему бурной страстью. При этом гордые жители Страны восходящего солнца удивительно быстро простили Америке Хиросиму и Нагасаки - и в то же время до сих пор продолжают попрекать Райх тем, что он "бросил их на произвол судьбы", подписав Женевский мир. Что делать - ситуация на западном фронте тогда сложилась патовая, а с появившейся у янки атомной бомбой приходилось считаться. Японцам следовало тогда проявить больше гибкости... Но, так или иначе, Япония действительно выбилась в лидеры по части микроэлектроники - нотицблоки того же класса, выпускавшиеся в Райхе, были на полтора килограмма тяжелее и потребляли больше энергии. Однако кто закупил для Управления партию "Тосиб" именно с предустановленными "Ди Фенстер"? Похоже, ситуация с "Боингами" повторялась: даже в цитадель безопасности Райха проник дух "интересов".

Наконец, "окна" загрузились, и даже вроде бы без особых приключений. Власов ввел пароль и, тихо чертыхаясь, начал возить пальцем по упругой красной подушечке посреди белой клавиатуры, пытаясь направить экранную стрелку в нужную сторону. Некстати вспомнилась недавняя гаденькая статейка в бульварном "Шпигеле", каким-то образом пропущенная цензурой: там японская подушечка сравнивалась с клитором (хотя сами японцы, видимо, вдохновлялись своим восходящим солнцем), а популярный в Райхе световой карандаш - с мужским членом. Вся эта фройдистская пакость использовалась для косвенной рекламы новомодного американского устройства под названием "мышь". Фридрих показал статейку одному своему знакомому из политуправления, и тот потом долго рассказывал ему об американском культе мышей, и о том, что мышь символизирует американского юде - юркого, пронырливого и жуликоватого. Не разделяя свойственной идеологическим работникам юдофобской подозрительности, Фридрих всё же был вынужден согласиться с тем, что доля правды в этом есть - случайно посмотрев в кинотеатре предварявший сеанс американский цайхенфильм о мышонке Томе, который на протяжении всей ленты безнаказанно и изощренно издевался над котом Джерри. Этот прокол был уже посерьезнее статейки в "Шпигеле": во время войны "джерри" было американским прозвищем дойчских солдат и дойчей вообще. Тем не менее, политуправление прохлопало и это, и дойчские детишки в зале весело хохотали, глядя на выходки наглого мыша.

При всём том американцы, со злостью вспомнил Власов, обожают к месту и не к месту поминать пресловутый "Зелёный дом" в качестве примера промывания детских мозгов. Сам Фридрих в детстве очень любил эту передачу и с нетерпением ждал девяти часов, чтобы посмотреть очередную серию. Впоследствии, уже совсем не в нежном возрасте, ему понадобилось для служебных надобностей пересмотреть пару выпусков. Он был поражён, насколько же невинной оказалась программа. Во всяком случае, кукольный дойчский зайчик, боровшийся с американским скунсом-вонючкой и его прихвостнями, даже ни разу никого не ударил - в то время как американский мышонок только что не крутил из кота колбасу... И, конечно, Хельсинские соглашения на этот счёт красноречиво молчали.

Наконец, удалось вызвать нужную программу и переключиться в привычный "Норденкоммандор". Два синих экранчика подействовали успокаивающе. Пальцы забегали по клавишам, и Фридрих довольно быстро нашёл раздел "Nachlass". Там лежало всё оставшееся от покойного Рудольфа Вебера, включая отчёты, служебные записки, копии счетов, и прочее в том же роде.

Weber значит "ткач". Что же за сеть ты соткал, Руди, и кто попался в нее - настолько зубастый, что охотник и дичь поменялись местами?

Власов прекрасно понимал, что разбираться во всем этом придётся ещё долго. Для начала он, однако, попытался представить себе общую картину.

Он быстро нашел то, что искал - общую базу данных по политическим силам и общественным организациям Райхсраума. Разумеется, там не было ничего уникального - большинство этих сведений легко можно было почерпнуть в открытой печати, и все это Власов знал, но всегда полезно освежить в уме базовую информацию. К тому же Вебер мог вносить в стандартные записи свои изменения. В последний раз он выходил на цифровую связь за два дня до гибели и мог скинуть на берех Управления очередные обновления. Текучка, конечно, ничего сенсационного - о сенсационном он бы доложил особо. Может быть, просто не успел... Интересно, нашли ли в Москве его личный рехнер? С одной стороны, исчезновение машины, равно как и начисто стертый плат, сказали бы о многом, и те, кто убрал Вебера, не могли этого не понимать. Тогда уж и комедия с наркотиками была ни к чему. С другой - даже если бы они располагали временем на поиск и удаление опасных для них данных, без знания личных кодов и паролей Вебера им бы не удалось это сделать. Кстати, наркотик... надо будет узнать о нем поподробнее. Не является ли побочным эффектом его приема чрезмерная разговорчивость?

Ладно, это после прилета. А сейчас - база данных по возможным участникам игры.

Итак, для начала - Райх. Список организаций занимал много экранов, но оппозиционных, легальных и достаточно крупных было, по существу, всего две. Это, разумеется, Социал-Либеральный Союз (около ста тридцати тысяч членов, штаб-квартира в Праге) и их антиподы из Хитлеровского Национал-Патриотического Фронта (восемьсот тридцать четыре тысячи, штаб-квартира в Мюнхене). "Верные хитлеровцы" все еще многочисленны, но всерьез их, кроме все того же СЛС, давно никто не воспринимает. А ведь в свое время были по-настоящему опасны, особенно в период Обновления, когда недовольное бурчание на местах оформилось в мощное организованное движение с массовым выходом из "разложившейся" и "захваченной предателями" НСДАП и даже попыткой создания собственных штурмовых отрядов... Теперь же средний возраст НПФ-овцев - 63 года, и ясно, что, несмотря на жиденькие ручейки коротко стриженной молодежи, после ухода военного поколения будущего у движения нет. Конечно, связи и сочувствующие в спецслужбах у них все еще имеются, но способны ли они организовать убийство агента РСХА в Москве, и главное - зачем? Прочие всеимперские политические объединения тем более не вписывались даже в самый фантастический сценарий. Политическими они были, по существу, лишь номинально. Не Партию же Любителей Пива (42380 членов, штаб-квартира в Мюнхене) подозревать, в самом деле...

Далее шел длинный хвост всевозможных добровольных обществ, спортивных организаций и клубов по интересам. Их в Райхе всегда было много, даже при Хитлере. Правда, тогда почти все эти общества имели явную или подразумеваемую приставку "национал-социалистическое". Потом от этого ушли, осознав, что навязчивая пропаганда эффективна на коротком этапе, но проигрышна в длительной перспективе. Если обывателя регулярно гонять на митинги и оставлять на политинформации после рабочего дня, у него вырабатывается стойкий иммунитет к официозу и начинается реакция отторжения на все, что исходит от властей, будь оно хоть десять раз верно и справедливо. Маленькому человеку приятно какое-то время поучатвовать в большой политике, побыть частью силы, с которой считается весь мир, но он быстро устает от этой несвойственной ему роли. Маленькому человеку надо предоставить возможность жить его маленькими интересами, отгородившись от политики партии рамками Добровольной ассоциации любителей лыжного туризма (численность - 81240 членов, штаб-квартира в Гродно) или Союза жен и матерей за трезвость и благонравие (численность - 771120, штаб-квартира в Кёнигсберге). Или просто рамками дома и семьи. Это и будет самой мудрой политикой партии. Собственно, Обновление во многом было простым осознанием этой истины. А дела власти говорят лучше любых пламенных слов. Социальная стабильность, экономическое процветание, практически уничтоженная преступность...

Есть, конечно, те, кого все это не устраивает. Но это единицы, маргиналы. Вот они, список нелегальных организаций Райха - от маоистской Всемирной Красной Армии до параноиков из "Ахтунг, юден!", от которых вынуждены отмежёвываться даже хитлеровцы из НПФ, желающие сохранить свой легальный статус. Уже почти полвека как был окончательно решен пресловутый юдский вопрос, а этим все неймется... Плюс, разумеется, сепаратисты на восточных территориях. Правда, целый ворох региональных "движений сопротивления" и "партизанских фронтов" грозен лишь списком названий. Реально террористов в основном повыбили к середине семидесятых, численность тех, что остались - от нескольких десятков до нескольких сотен человек, да и те по большей части либо сбежали за границу, либо сидят тихо и боятся высунуться. На крупные акции они уже давно не отваживались. И не отважатся, если не хотят разделить судьбу визенталевцев. А этого они, очевидно, не хотят... Разведанные штаб-квартиры и опорные точки тоже в основном за рубежом. Кстати, включая Россию - что, в принципе, может оказаться ниточкой к делу Вебера...

Зато в последние годы вновь подняли голову национальные движения, делающие ставку на "мирный гражданский путь". В прошлом году они, казалось бы, достигли апофеоза, когда сначала ландтаг Западной Украины, а следом за ним - польский и беларусский, приняли "декларации о суверенитете", провозглашавшие выход их земель из состава Райха. В ответ на это Райхспрезидент своим указом распустил мятежные парламенты и ввел прямое правление. Целую неделю местные крикуны строили баррикады и ходили с флагами и песнями вокруг зданий распущенных ландтагов, ожидая штурма. Но штурма не было. Просто как-то так вышло, что, пока вчерашние школьники и пенсионеры драли горло на митингах, все, кто реально имел значение - от чиновников среднего звена и местной полиции до деловых людей, моментально осознавших, чем чревата полная заморозка счетов и экономическая блокада - выполняли не указы свежепереименовавшейся "рады" или "сейма", а распоряжения присланного из Берлина гауляйтера. Последние свои указы мятежные парламентарии принимали при свечах - муниципальные службы отключили им свет, воду и отопление. Затем очень кстати пришедший с севера холодный фронт обрушил на Восточную Европу морозы - борцы за независимость были столь нетерпеливы, что провозгласили свои декларации в январе - и уличные крикуны разбрелись по домам лечить горло. Следом пришлось разойтись и тем, кого они всю неделю клялись защищать до последнего. Кажется, двух или трех все же арестовали, но и то вскоре выпустили; прочих и вовсе не тронули. Один из уроков Обновления гласил, что из врага лучше сделать посмешище, чем мученика. Действительно, не было, кажется, в Райхе в те дни эстрадного юмориста (особенно старалась программа "Аншлаг! Аншлаг!"), который не прошелся бы по страданиям несчастных сидельцев, отлученных от благ канализации. И хотя уровень этих шуток порой заставлял Фридриха брезгливо морщиться, он не мог не признать, что свою пропагандистскую роль они сыграли... Всё, что осталось от бунта - несколько польских штелок в REINе, посвящённых "январским событиям". Впрочем, владельцы этих "информационных ресурсов" были всё же вынуждены воздерживаться от явной лжи, антигерманских выпадов или оскорбительной символики: несколько разорительных судебных процессов изрядно охладили польский гонор. Власов с удовольствием вспомнил о том, что Управлению даже не пришлось вмешиваться в это дело: все процессы инициировали частные лица, в основном дойчи, случайно зашедшие в польский REIN-сектор...

Впрочем, подумал Власов, в тот раз все могло кончиться и не так смешно. Если бы у них хватило ума дождаться лета... а главное - если бы на их сторону встала Россия. К чему, между прочим, кое-кто из русских - и не только из числа либералов - активно призывал. Не обязательно даже политическое признание сепаратистов - хотя бы отказ поддержать экономическую блокаду... К счастью, российское правительство все же не захотело - или не решилось? - пойти на подобное. Но что будет завтра?

Итак, Россия, она же Российская Республика. Формально - верный политический союзник и один из главнейших экономических партнеров Райха. Фактически всё сложнее: между союзниками всегда бегали чёрные кошки, а сейчас их собралась целая стая. До настоящего конфликта дело пока не дошло, но, если быть реалистами, главное слово тут - "пока". А потому не следует и ограничивать свой интерес только оппозиционными организациями...

Власов скользил по диагонали по тексту, освежая в уме основные факты.

Политическая система России практически скопирована с имперской - с небольшой поправкой на стилистику парламентской республики, которую русские почему-то предпочли президентской. У власти уже 46 лет находится Партия Национального Возрождения; ее Первый секретарь сочетает посты Верховного Правителя и премьер-министра. Обычно он именуемый просто "Первым" или "Верховным". В настоящий момент пост Верховного занимает Сергей Альфредович Мосюк, маленький седой человечек с повадками добродушного хомяка. Этот безобидно выглядящий дедушка уже пятнадцать лет рулит Россией - победив, переиграв или просто пережив всех своих политических противников и конкурентов. В политических кругах имеет прозвище "Дядюшка Лис" и репутацию осторожного, расчётливого, беспринципного политикана. За последние годы он, правда, сильно сдал: сказывается возраст. Однако, до конца его правления ещё далеко. Во всяком случае, о преемнике пока разговоров не идёт...

Существует также декоративный пост Президента РР, традиционно занимаемый каким-нибудь безобидным деятелем культуры без политических амбиций. В настоящее время Президентом является некий Никита Михалков, пришедший на эту должность не то из кино, не то из театра. Впрочем, это уже детали.

В последние годы реальная власть в стране сконцентрирована не столько в руках Первого, сколько у партийной верхушки, с одной стороны, и у Консультативного Совета, с другой. Сейчас Консультативный Совет резко усилил свои позиции, и готовится к переименованию в Государственную Думу, и соответствующему расширению круга полномочий. Первый вроде бы поддерживает Совет - впрочем, что там у него на уме на самом деле, никто толком не знает.

Подавляющее большинство мест в Совете, разумеется, занимают депутаты от ПНВ. Также представлены ее сателлиты из Российского Молодежного Союза и Женского Патриотического Движения. Плюс независимые, но по сути лояльные партии, выражающие интересы фермеров и городских предпринимателей.

В настоящий момент ПНВ практически едина - внутренняя борьба за власть, конечно, идет, куда же без этого, но сколько-нибудь значительной, идеологически оформленной внутрипартийной оппозиции, способной грозить расколом, как это было в пятидесятые или в семидесятые годы, нет. Платой за это является довольно-таки двусмысленный внутри- и внешнеполитический курс, а также постоянные колебания в сфере идеологии. Недавно Мосюк - вряд ли по своей инициативе - сделал очередной сомнительный жест, вернув партбилеты бывшим "русским обновленцам", членам так называемого "конструктивного крыла" ПНВ, официально распущенного в середине шестидесятых. Насколько Власов помнил, берлинские газеты комментировали это решение в весьма раздражённом тоне... Впрочем, на фоне выходок польского ландтага это выглядело почти безобидно.

Что там ещё? Умеренную "официальную" оппозицию представляют кадеты (девять мест) и совсем крошечная фракция монархистов. Профсоюзное движение по-прежнему запрещено. И, кажется, в отличие от Райха, в России об этом никто не жалеет. Коммунисты за время своего четвертьвекового царствования успели полностью дискредитировать этот институт.

Так, а дальше интереснее. Вебер по-новому отсортировал базу данных. В отличие от традиционного для законопослушных дойчей деления оппозиции на легальную и нелегальную, он предпочел сгруппировать российских оппозиционеров по идеологическому признаку. Не это ли имел в виду Мюллер - который, конечно, ознакомился с платтендатами покойного агента раньше Власова?

Вебер выделил восемь групп, тут же, впрочем, оговорившись в примечании, что "как и по критерию отношения к закону, точная классификация невозможна, ибо одна и та же организация может примыкать к нескольким группам перманентно либо поочередно-периодически." Далее он отмечал, что "данные по численности организаций можно установить лишь очень приблизительно, ибо информация из разных источников может различаться более чем на порядок и, по всей видимости, даже их собственные руководители не располагают точными цифрами; практически невозможно отличить действительных членов, с одной стороны, от сочувствующих, а с другой - от "мертвых душ", приписанных ради поднятия собственной значимости. Вместе с тем, реальное влияние той или иной российской группировки часто совершенно не пропорционально ее численности." Власов с раздражением вспомнил тютчевскую фразу и продолжил чтение.

"1. Антигерманские сепаратисты. Выступают за максимальное дистанцирование России от Дойчлянда и выход из Райхсраума. Делятся на сторонников сближения с США и приверженцев т.н. "третьего", или "своего", пути. Последняя концепция не имеет четкого идеологического оформления и может означать любые варианты дистанцирования от обоих блоков вплоть до полной самоизоляции России. Несмотря на видимую несовместимость первого и второго подхода, их представители нередко сотрудничают и участвуют в совместных акциях и даже могут состоять в одной организации. В последние годы представители этого направления все чаще пользуются неявной, а иногда и явной (см. интервью министра обороны Горемыкина корр-ту "Вошингтон пост") поддержкой правящей партии. Основные представители: Либерально-Демократический Альянс, Партия Независимости, Российское Движение Неприсоединения, Евразийский Союз, движение "Третий путь". Список продолжали две дюжины организаций помельче; по каждой прилагалась краткая справка.

"2. Реваншисты. Выступают за "восстановление России в прежних границах". Под "прежними" понимают, в порядке возрастания притязаний, границы СССР на 31.08.39, 21.06.41 или "границы 1913-го года". Также имеют сторонников в правящей партии, в основном в среднем и низовом звене. При этом ряд представителей этого направления симпатизируют Райху, видят в нем естественного союзника в борьбе против американского блока и ратуют за дальнейшее укрепление партнерства внутри Райхсраума при условии, что их территориальные притязания будут удовлетворены. Резко антигермански (но при этом и антиамерикански) в этой группе настроены Русский Национальный Фронт, движение "Славянское Единство" (претендующее также на Сербию и Болгарию), Союз Ветеранов Великой Отечественной Войны (не путать с проправительственным Союзом Ветеранов РОА и прогерманским Союзом Ветеранов Второй Мировой Войны, костяк которого составляют осевшие в России солдаты Райха). Прогерманские настроения сильнее всего выражены у "Единой России" и "Отечества". Движение "Белая гвардия" расколото по этому признаку примерно поровну."

Фридрих усмехнулся. "Территориальные притязания..." Принято считать, что по Смоленскому договору обе стороны, и Россия, и Райх, ничего не потеряли (ну, если не считать суомских земель, захваченных СССР в 1940 и теперь возвращенных законным владельцам с небольшими прибавками), а лишь поделили между собой Украину, Беларусь и Кавказ. Но ведь русские-то привыкли считать эти территории своими, причем целиком. И оккупированную перед самой войной Прибалтику, кстати, тоже. Конечно, о притязаниях на Прибалтику могут кричать только маргиналы из РНФ или "Третьего Рима"; никто из русских официальных лиц не осмелится заявить такое даже в речах для внутреннего употребления. Но вот крымский вопрос торчит занозой в пятке все послевоенные десятилетия. Недавно российский министр иностранных дел в очередной раз заявил "наша позиция остается неизменной - на момент оккупации (даже "оккупации", а не "занятия германскими войсками", как принято было говорить раньше!) Крым не входил в состав Украины и должен быть возвращен под российскую юрисдикцию". Тут же, впрочем, добавив, что этот вопрос "может решаться только путем переговоров с нашими берлинскими партнерами". Для Фридриха эта тема была особенно неприятной: среди русских патриотов ходила байка, столь же идиотская и столь же, однако, неистребимая, как и история про бежавшего в женском платье Керенского: будто генерал Власов подписывал Смоленские соглашения "спьяну", потому, дескать, и отдал не глядя "немцам" "исконно русские земли". Если уж говорить, чьи эти земли исконно, придется вспомнить татар, а то и греков... Фридрих велел себе не распаляться и перешел к следующему разделу.

"3. Коммунисты (сюда же входят и другие левые группировки). Характерные черты: ревизионизм (отрицание преступлений большевизма и решений Петербургского трибунала), крайняя ортодоксальность и негибкость, ориентация на вооруженные методы борьбы. Непримиримые враги как Райха, так и Атлантического блока. Прослеживаются связи с китайскими спецслужбами. Находятся вне закона, но их влияние сильно в таких незапрещенных структурах, как Союз Ветеранов ВОВ, движения "За Родину!" и "Социальная справедливость". Боевые организации в настоящее время в основном разгромлены, но наблюдается тенденция к их возрождению под видом "военно-исторических" "военно-спортивных" обществ. В последнее десятилетие наблюдается постепенный рост их рядов за счет молодежи, не знакомой с ужасами большевистского режима. В целом, однако, влияние этой группы в обществе незначительно. Понимая это, пытаются блокироваться под "антифашистскими" лозунгами с патриотическими и даже либеральными движениями, но в основном безуспешно, в силу собственной одиозности." Далее шел длинный список коммунистических партий, возглавляемый тремя самыми крупными - ВКП(б), КПСС и РСДРП, каждая из которых в одиночку претендовала на сомнительное ленинско-сталинское наследство и костерила других "оппортунистами", "самозванцами" и "фашистскими прихвостнями".

"4. Либералы. Самая разрозненная группа, частично пересекающаяся с первой. Для нее характерно обилие "партий" и "движений" численностью менее 40 человек, однозначная ориентация на США (притом, что многие из них не против и союза с Райхом при условии "демократизации" последнего и вывода с российской территории дойчских военных баз), отсутствие самостоятельной идеологии и четких программ (доминируют лозунги "защиты прав и свобод" и стремление "сделать все, как в Америке"), агрессивное отрицание патриотизма (вплоть до призывов к расчленению России и вводу американских войск). В целом настроены против коммунистов, но при этом нередко считают необходимым защищать их от "гонений". Популярны лозунги легализации проституции и наркотиков, а также "защиты сексуальных меньшинств". Резко выступают против евгенических программ и смертной казни. Сюда же примыкают пацифисты, "зеленые" и ряд религиозных организаций, оппозиционных Русской Православной и Российской Протестантской церквям. Общей объединяющей структуры, подобной СЛС, не имеют. Террористические методы борьбы отвергают, но охотно нарушают закон в таких вопросах, как проведение несанкционированных митингов и распространение запрещенной (в т.ч. порнографической и сектантской) литературы. Прямые связи с атлантическими спецслужбами не доказаны, но организации этой группы активно поддерживаются "неправительственными" и "благотворительными" фондами США и Британии при полном попустительстве российских властей. Прослеживаются тенденции к налаживанию связей с СЛС. Популярность группы в последние годы неуклонно растет." Как и следовало из преамбулы, здесь список организаций был самым длинным, и среди них попадались такие, как "Православно-демократическое братство" (сопредседатели Г. Якунин и С. Бабурин) или "Лига сексуальных реформ" Е. Дебрянской. Впрочем, название "Московская марсельская группа" звучало не менее забавно для всякого, кто знал, что Марсель - не только место подписания Хартии по правам человека, но и столица французской гомосексуальной жизни. Однако, подумал Власов, смеяться можно сколько угодно, но сами-то эти люди принимают себя всерьез. И хуже всего, что в этом они не одиноки. Причем не только в России.

"5. Русские культур-националисты. Частично пересекаются со всеми вышеперечисленными группами, но в основном не возражают против политического и экономического союза с Райхом, борясь лишь с "немецкой культурной экспансией" и "германизацией страны". Яростные противники Осткультуркампфа, принципиально употребляют слово "немец" и производные, а также искаженные имена и названия, утверждая, что "никого не хотят оскорбить, а лишь говорят на родном языке". Выступают за введение "культурных квот", ограничивающих на территории России показ германских фильмов и т.п. К США относятся в основном нейтрально или враждебно. Как правило, подчеркнуто религиозны (православие). Значительную часть этой группы составляют литераторы нелиберальных направлений и др. гуманитарии. Что интересно, многие из этих "борцов за русскую культуру" - этнические юде. Оформленной организационной структуры не имеют, признанные лидеры - А.Солженицын, В.Распутин, В.Черномырдин."

"6. Ультрагерманисты. Узкий круг германизированных интеллигентов (подобно многим специалистам по России, Вебер писал странное русское слово intelligent без расшифровки) и укоренившихся в России дойчей, полагающих современный Дойчлянд "морально разложившимся" под бременем франко-атлантистского влияния и "почивания на лаврах победы". Ностальгически относятся к Российской империи, управлявшейся династией энтических дойчей - Романовых, и мечтают о возрождении "на просторах России" некоего "истинно-германского государства". Идейным ядром этой группы является санкт-петербургское общество "Ингерманландия", исходящее из того, что реализация их мечты "в масштабах Российской империи" в настоящее время невозможна, поэтому таковая должна быть реализована в масштабах "самого германского города России" Петербурга и прилегающих земель, которые должны ради этого получить полный государственный суверенитет. Духовным вождем этой группы является академик Д. Лихачев; петербургский салон его супруги Лени Рифеншталь является, по сути, штаб-квартирой движения. Несмотря на малочисленность и экзотичность, движение пользуется довольно заметным влиянием в среде российских интеллектуалов, особенно имеющих германские корни."

"7. Антирусские сепаратисты. Разнородные националистические движения проживающих в России нерусских народов, главным образом мусульманских. Сюда же примыкают столь непохожие и враждебные друг другу силы, как исламские радикалы, казацкие сепаратисты и преимущественно русские по крови сторонники создания Сибирской и Дальневосточной республик. Спектр - от умеренных интеллектуалов-теоретиков до фанатиков-террористов. К Райху и США относятся в основном настороженно-неприязненно, но своим главным врагом считают единое Российское государство и в борьбе с ним готовы принять помощь у любого, кто ее предоставит. Группировки мусульманской направленности щедро спонсируются "исламскими благотворительными фондами", базирующимися как в арабских, так и в атлантистских странах. Некоторые группировки имеют собственные боевые отряды (базируются в труднодоступной горной местности) и, по всей видимости, тесно связаны с арабскими террористическими организациями. Внутри страны пользуются частичной поддержкой первой, пятой и шестой групп (мотив: "пусть Россия избавится от враждебного ей балласта"), коммунистов ("все во благо, что подрывает существующий режим") и особенно либералов ("поддержка борцов за свободу и независимость")." Список членов этой группы тоже был весьма пестрым - от Всевеликого Войска Донского до Верховного Меджлиса Исламской Революции.

"8. Русские юде. В отличие от седьмой группы, не образуют собственных организационно оформленных структур, не выступают с сепаратистскими и вообще политическими лозунгами. Их метод - как можно более широкая инфильтрация существующих структур и непрямое влияние главным образом через экономические и "кулуарные" рычаги. В принципе, готовы сотрудничать с кем угодно, но к Райху и "всему германскому" испытывают "историческую неприязнь", что сближает их с первой и пятой группами. В то же время часто выдают себя за дойчей, дабы использовать высокую деловую репутацию последних. Щедро спонсируются американскими юде и их организациями; в то же время в Израиле особым уважением не пользуются, по причине политической и деловой нечистоплотности многих представителей этой группы. Несмотря на малочисленность и крайнюю непопулярность в народе, имеют влияние в интеллектуальных и деловых кругах. "

Просматривая эти справки, Власов поймал себя на мысли, что привычно ставит галочки в уме напротив экстремистских организаций. Российские "легалы" всегда рассматривались Имперской безопасностью как неприятные, но безобидные болтуны. Все их акции сводились, по существу, к мелкому эпатажу - вроде демонстративного употребления в приличном обществе слов "немец" и "немецкий". К сожалению, результаты Осткультуркампфа никогда не оформлялись в виде законодательных актов, а словарь - не Кодекс о правонарушениях... Но в любом случае всё это было слишком мелко и неинтересно для такой серьезной организации, как РСХА, вынужденной, помимо собственных "борцов с немецкой оккупацией", одновременно противостоять и лучшим спецслужбам Атлантического блока, и миллиардному коммунистическому Китаю, чья разведка, благодаря массовой иммиграции недобитых в Сибири большевиков, тоже не испытывала недостатка в людях арийской внешности. Однако теперь Мюллер советовал обратить внимание на "легалов", и, прогоняя по экрану документы, Фридрих начал догадываться, почему. Уже хотя бы потому, что Вебер, судя по содержанию его архива, тоже, похоже, в последнее время сосредоточил свое внимание на них...

"Прослеживаются тенденции к налаживанию связей с СЛС. Популярность неуклонно растет", - снова мысленно повторил Фридрих. Неуклонно растет... Он задумался, потом снова загрузил справочную базу и перешел в первый раздел. Социал-Либеральный Союз, СЛС. У карикатуристов проправительственных газет Райха стало уже общим местом изображать первые две буквы аббревиатуры, S и L, наложенными друг на друга, так что получалось похоже на знак доллара. Намек, понятный последней домохозяйке - вот они, наймиты американской и мировой плутократии. Если бы все было так просто... Если бы финансирование СЛС из-за рубежа удалось доказать, Союз бы, разумеется, давно разогнали. Хотя всякому здравомыслящему человеку очевидно, что США все же находят способы поддержать социал-либералов. Подставные фирмы в третьих странах, фиктивные контракты... вариантов хватает. Но не это самое худшее. Страшны не наймиты, страшны идейные. Пусть их всего сто тридцать тысяч на двухсотмиллионный Райх, но им уже удалось добиться от властей согласия на референдум. Конечно, это не только их заслуга. Кто-то наверху просто посчитал СЛС разменной пешкой, а референдум - комбинацией, которая позволит эффектной "вилкой" обезоружить атлантистскую пропаганду и одновременно оголить королевский фланг в борьбе за лидерство в Партии... однако подобные комбинации нередко кончаются тем, что кувырком летит вся доска. Мюллер прав - за полвека благополучия слишком у многих мозги заплыли жиром. СЛС нельзя недооценивать. Когда всего четыре года назад это химерическое образование возникло практически ниоткуда, кто мог предположить, что спустя столь короткий срок оно впервые в истории Третьего Райха добьется общенационального референдума? Тем не менее - вот он, назначен на 12 мая. Осталось чуть больше двух месяцев...

СЛС. По сути - аморфное объединение сорока двух организаций... Фридрих проверил свою память, сверившись с базой данных. Там стояло 44. Власов взглянул на дату обновления - нет, это не память подводит, это просто более свежие сведения. С этими демократами всегда так - у одних расколы, у других объединения, третьи создают разные партии с одинаковыми именами... Мелочный суетливый бардак, противный самому духу Германского Порядка. Тем не менее, именно за счет своей аморфности и отсутствия единой дисциплины СЛС, как пылесос, быстро всосал в себя чуть ли не всю сколь-нибудь заметную легальную и полулегальную оппозицию Райха - от кёльнских христианских демократов до остатков польской "Солидарности", от умеренно-националистической беларусской "Грамады" до перещеголявшего в любви к Америке самих американцев "Демократического Союза" Новодворской, которая, похоже, твердо вознамерилась стать беларусской Жанной Дарк и принять мученическую смерть за право каждого жить спокойной, сытой и размеренной жизнью... каковой, собственно, и живет среднестатистический гражданин Райха. К несчастью для неистовой Валерии, сжигать людей за их идеи в Райхе считалось неизящным...

Прагу для штаб-квартиры СЛС, конечно, тоже выбрал не просто так. Учредительный съезд-то был в Вене... Но Прага - это символ для всякого либерала. 64-й год, последнее крупное восстание на восточных территориях, подавленное танками Манштайна. Для старика это тоже была последняя боевая операция... Впрочем, назвать ее боевой сложно - чехи практически не сопротивлялись. Что и позволило свести число жертв к минимуму - но, как говорится, рубец остался. И рубец этот может загноиться. Прага не приняла участие в прошлогоднем "параде суверенитетов", но не потому, что не хотела, а потому, что запомнила урок. Чехи просто выжидали, чья возьмет...

Впрочем, напомнил себе Фридрих, сейчас надо думать не о прошлом, а о настоящем. Итак, допустим, СЛС ищет контактов со своими единомышленниками в России. Вполне логичное стремление, и за такое не убивают. Может быть, Веберу удалось проследить нелегальные финансовые потоки, коими добрый дядюшка Сэм подпитывает союзную кассу? Эти потоки очень даже запросто могут идти через Россию, в последнее время приобретающую репутацию подходящего места для отмывания денег...

В этот момент, однако, Власова отвлекли: девушка - та самая Фрида - привезла на тележке еду и напитки. От алкоголя Фридрих отказался, но ужин взял. Увы, тот тоже был американского образца: штампованный пластиковый лоток, разделённый на отсеки и затянутый пищевой плёнкой. Внутри лежало что-то условно-съедобное: несколько ломтиков сыра, тонкий сэндвич с ветчиной (Власов по опыту знал, что ветчина в таких сэндвичах по вкусу напоминает пипифакс), какая-то котлетка, и тюбик с майонезом. Тем не менее, поесть следовало. Фридрих со вздохом положил включённый нотицблок на соседнее кресло и потянулся за пакетом с перчатками: всё тот же опыт подсказывал ему, что это гораздо проще, чем вставать в длинную очередь для мытья рук.

Кто-то осторожно тронул его за плечо. Он поднял голову и увидел молодую фрау, с которой вышел инцидент при посадке.

- Извините за беспокойство, пожалуйста, - она заговорила быстро, опасаясь, что он её прервёт, - мне очень нужно с вами поговорить. Пожалуйста, - повторила она.

Фридрих несколько секунд изучал её лицо, потом молча пересел на соседнее кресло, сложив нотицблок и поставив его в ноги. Рехнер обиженно пискнул и перешёл в спящий режим. Снова активизировать его можно было, только набрав уникальный пароль.

- Говорите, только быстро, - не слишком любезно проворчал Власов. - И представьтесь, раз уж нас некому представить. Фридрих Власов, к вашим услугам.

- Франциска Галле... Только не называйте меня Франсуазой, прошу, эта шутка успела мне надоесть ещё в школе... Я хочу поговорить про Микки... про сына. Понимаете, он совсем меня не слушается. Иногда он делает ужасные вещи. Он просто как чертёнок, как маленький кобольд. Я не знаю, что делать. Всё дело в том, что я его слишком люблю! И когда вы его ударили... я готова была вас убить. Но... но он успокоился. Я почувствовала: он стал спокойнее. Сейчас он спит. Я не могу понять, почему. Я убеждена, что над детьми нельзя совершать насилие...

- Только один вопрос, - остановил женщину Власов. - Вы когда-нибудь держали дома собаку?

- Ненавижу собак! - с жаром воскликнула женщина. - У моей матери была болонка. Эта маленькая дрянь тиранила весь дом. Я была единственной дочерью в семье, и эта маленькая тварь меня возненавидела. Она кусала меня за ноги, грызла мои вещи. Когда у меня был первый рождественский бал, я сшила себе чудесное платье, и эта гадина... - женщина с трудом остановилась. - Простите меня, это было лишнее, - чуть спокойнее произнесла она. - Но почему вы спрашиваете?

- Очень характерная история. Теперь я расскажу вам свою. Когда я был в том же возрасте, что и ваш сын - ну, чуть постарше - мой отец разрешил мне взять на воспитание щенка из питомника. Это была пастушеская собака, прекрасный чистопородный пёс. Разумеется, мне первое время пришлось туго. Я кормил его, убирал за ним, я выгуливал его три раза в день, в любую погоду. Отец считал, что это закаляет характер, и был прав. Хотелось мне того или нет, я должен был вывести собаку на улицу, даже если там лил проливной дождь. Но это было не так сложно. Знаете, что было самым сложным?

Женщина внимательно слушала, не перебивая.

- Вовремя и правильно наказывать щенка. Это целая наука. Отец дал мне книжку о пастушеской собаке. В главе "первоначальное воспитание", раздел первый, параграф восьмой, было сказано: "Первая и главная обязанность хозяина - корректировать поведение щенка. Помните: собака благодарна вам, когда вы корректируете её поведение, и совершенно теряется, если вы пренебрегаете своей обязанностью вовремя наказывать её за неправильные действия. Собака должна получить своё наказание своевременно и в точном соответствии с проступком. Помните: собака всегда знает, справедливо ли её наказывают или нет." Я заучил это наизусть.

- Вы говорите о собаках... - начала было женщина, но Власов перебил её:

- Потом я не раз убеждался в мудрости этих слов. Заметьте, что имелось в виду: собака всегда знает, правильно она поступает или нет. Если её наказывают - обязательно вовремя и обязательно справедливо, заметьте это! - собака получает подтверждение того, что мир устроен правильно, и она занимает в этом мире своё законное место. Если этого не происходит, собака оказывается в растерянности, страдает и начинает мстить...

Молодая фрау слушала, полуоткрыв рот.

- Дело даже не в боли - дело в быстроте и неотвратимости наказания. Вы должны наказать щенка именно в тот момент, когда он совершил проступок, или вскоре после этого - промедление делает наказание бессмысленным. Вы должны дать ему столько ударов, сколько заслуживает его проступок. И главное - вы должны делать это всегда. Вы должны быть всегда внимательны к нему и исправлять его погрешности. Это самое сложное, но только таким путём вы сможете развить в нём его лучшие задатки... Вас, видимо, воспитывали иначе.

- Совсем иначе, - сказала женщина непонятным тоном.

- Теперь подумайте, что произошло с вашим ребёнком, когда он плюнул в бортпроводницу. Скажите честно: как вы думаете, он понимал, что поступает плохо?

- Наверное... - без особой уверенности в голосе призналась молодая фрау.

- Не наверное, а точно. Он прекрасно знал, что совершает зло. Иначе бы он его не сделал. Он делал его нарочно, потому что в тот момент ему было приятно совершить зло. Но если бы он его совершил и не получил своего наказания - что произошло бы в его душе? Молчите? Тогда скажу я: он снова убедился бы, что всё в мире относительно, добра не существует, а зло остаётся безнаказанным. И убедили бы его в этом вы, пытаясь спасти его от наказания. Тем самым вы дали ему понять, что он родился и живёт в аду. Потому что мир, в котором зло безнаказанно, а добра не существует - это и есть ад. Своими любящими руками вы поместили его в ад. Неудивительно, что он ведёт себя как маленький чертёнок.

- Это какая-то софистика... - растерянно пробормотала женщина.

- Если вам не нравится то, что я говорю, оставьте меня в покое. Это вы подсели ко мне, а не я к вам. У меня есть моя работа, у вас есть ваша работа - займёмся же делом.

- Нет, нет, пожалуйста... Просто то, что вы говорите, для меня... непривычно, - выдавила из себя молодая мама, украдкой поглядывая на задние сиденья, где спал её сын.

- Что же тут непривычного? Вы можете прочесть всё то же самое, только в более строгом и научном изложении, в любом хорошем учебнике по национал-социализму. Но вы же читали в школе хотя бы речь Эдварда Дитля о достоинстве дойчей? Вы помните, что там сказано?

Женщина сердито сверкнула глазами.

- Нет, конечно! Ах, да, вы же не понимаете. Наша семья... в ней есть пострадавшие. Моего деда взяли в сорок первом. Комиссия подписала смертный приговор. Сейчас его реабилитировали, но мы относимся ко всему... ко всему этому... так. - Она поставила голосом жирную точку.

- Нет, не понимаю, - Фридрих поморщился. - Во-первых, даже если вы считаете виновным в своих бедах именно национал-социализм - хотя это само по себе глупо, ошибки совершали конкретные люди...

- Во имя национал-социалистического учения! - в голосе собеседницы вновь прорезались визгливые нотки.

- Во имя борьбы за власть. Политика - это кровь. Она была, есть и останется такой, пока существует власть и борьба за неё. Скажите ещё, что национал-социалисты придумали борьбу рас, классовую борьбу, борьбу за существование... и вообще жизнь и смерть как таковые. Кажется, на это не претендовал даже Хитлер... при всех его ошибках. Но даже если вы и в самом деле ненавидите национал-социализм - вы должны были хотя бы поинтересоваться, что он из себя представляет. Впрочем, ненавидеть легче как раз то, чего не знаешь...

- Ну я же говорю: в нашей семье было не принято читать такую литературу, - сказала уже с несколько меньшим апломбом фрау Галле. - По национал-социализму у меня всегда были низшие баллы. Меня за это никогда не ругали. Мы никогда об этом не говорили... но мне кажется, мама была этим даже довольна.

В голове Власова закоротились несколько проводков: он внезапно понял, с кем беседует.

- Простите, - сказал он, - один нескромный вопрос. Вы случайно не пишете в "Либерализирунг"? Я помню пару статей про национал-социализм, подписанных "Францёзин". Это вы?

- Вот как? Вы читаете "Либерализирунг"? Впрочем, вы, наверное, ждёте вопроса о том, как вы догадались? Вы его дождались. Мне и в самом деле любопытно. - От смущения фрау Галле не осталось и следа. Она поудобнее устроилась в кресле и аппетитно улыбнулась.

- Банально. Журналисты - это люди, которые обычно некомпетентны в тех вопросах, о которых пишут, но имеют при этом твёрдое мнение обо всём на свете. Когда вы с гордостью заявили, что не читали даже Дитля, я сразу подумал, что из вас получился бы прекрасный журналист либерального направления. Дальнейшее несложно. К тому же, погибшего деда вы поминаете в каждой статье. Кстати, вы его помните?

- Нет, конечно! Вы полагаете, мне пятьдесят лет? Так меня ещё никто не оскорблял, - женщина возмущённо выпрямилась, как бы невзначай поведя пышной грудью.

- В таком случае, ваша скорбь довольно абстрактна. Вы никогда не видели вашего дедушку, не знали его - и, кстати, вряд ли полюбили бы, если узнали бы поближе...

- Ну, знаете ли! Нацисты убили моего дедушку, а вы ссылаетесь на то, что...

Самолёт качнуло в воздухе - очевидно, попал в воздушную яму. Ребёнок проснулся и немедленно завозился. Молодая мать тут же вскочила с кресла.

Фридрих потянулся было к нотицблоку, но фрау Галле тут же вернулась и с облегчением плюхнулась обратно на насиженное место.

- Кажется, спит... Давайте не будем о политике. Давайте о Микки.

- Это его имя? - Власову стало интересно.

- Н-нет... Вообще-то он Михель. Но сейчас детей так не называют. Мы зовём его Микки.

- Что, теперь так называют детей?

- Это какая-то новая игрушка, очень популярная.

- А-а. Американская мышь? Нет, это очень старая игрушка. Просто раньше дети дойчей играли в свои, дойчские игрушки... - Власов не стал развивать эту тему. - Да, ещё вопрос: откуда "Францёзин"? Вам известно, что такой псевдоним звучит несколько двусмысленно?

- Что вы имеете в виду? - фрау Галле поджала губы. Похоже, она и впрямь не знала.

- Не хочу показаться пошляком, но на жаргоне определенных кругов "француженка" означает проститутку, а "француз" - педе.

Женщина вспыхнула. "Сейчас она оскорбится и уйдет", - подумал Фридрих. Еще несколько минут назад его такой вариант вполне бы устроил, но сейчас - как знать, вдруг эта либеральная журналистка может сообщить ему нечто полезное?

- Очевидно, я вращаюсь совсем в других кругах, - наконец процедила она, совладав с собой.

- Я тоже, - заверил Власов. - Просто информация не бывает лишней, вот я и счел нужным вас предупредить. Так почему вы решили так назваться? Из-за вашего имени? Или вам так нравится Париж?

- Вообще-то не то и не другое, - сказала фрау Галле, немножко подумав. - Я же всё-таки люблю свою страну. Просто мне нравится слово "франк". Знаете его древнее значение? Должно быть знаете, вы же так любите всё дойчское. Frank - это "прямой", "честный", "свободный". Прежде всего - свободный... Понимаете?

- Как интересно. У меня тоже есть любимое слово. Deutlich. "Ясный" и "отчётливый".

- Вот и поговорили... - женщина повела плечами. - Но ваши идеи насчёт воспитания... Знаете, в этом что-то есть. Не то чтобы я была с ними согласна, но...

- А почему вы с ними не согласны?

- Я же вам объяснила. Это противоречит моему воспитанию и семейным традициям. Моему грунту, если говорить на вашем языке.

- И, конечно, крови тоже? Вы ведь минимум наполовину юде?

Женщина красноречиво промолчала.

- Не беспокойтесь, я не юдофоб. Кстати, по крови я не вполне дойч. Я наполовину славянин, русский. Вы, видимо, не обратили внимания на мою фамилию, когда я представлялся.

- Вы русский? Не ожидала... - видно было, что собеседница и в самом деле растерялась. - Eto est otschen' - медленно произнесла она, выуживая из памяти слова, - interesnyi.

Настала очередь удивляться Фридриху.

- Вы учили русский? Зачем?

- Ja... - журналистка, похоже, искала русское слово, и, наконец, сдалась - как будет по русски наше wollen?

Власов подумал.

- Пожалуй, никак... Wille по-русски очень похоже - "volja". А вот wollen не переводится. У русских этого понятия не было. Во время Осткультуркампфа в словари ввели слово "волить", но оно, кажется, так и осталось в словарях. Можно перевести словами "stremit'sa" или "namerevat'sa"...

- Ох, я это не выговорю, - фрау оставила попытки говорить по-русски и продолжила на родном языке. - В общем, у меня были планы поработать в России, и я стала учить язык... - она хотела сказать ещё что-то, но вдруг её лицо исказилось, и она, промычав нечто вроде "ой, простите, мне нужно отойти..." побежала, держась за живот, по направлению к туалетной кабине.

Фридрих подумал, что после такой еды это неудивительно.

Тем не менее, времени терять не следовало. Он был уверен, что в отчётах Вебера Франциска Галле упоминалась - и не один раз. Следовало воспользоваться паузой в разговоре и сделать быстрый поиск по документам.

Он вытащил из-под сиденья нотицблок, быстро разблокировал его. Справочная база данных по-прежнему была загружена в режиме просмотра. Фридрих решил пока не выгружать ее и нажал кнопку переключения задач, чтобы запустить второй "Норденкоммандор" и уже там задать параметры поиска. Однако вместо того, чтобы спокойно переключиться из текстового режима в графический, экран мигнул и окунулся в черноту, посреди которой светились несколько фраз на языке "наиболее вероятного противника", как говаривал один из офицеров в летном училище. В эту минуту Фридрих был совершенно согласен с такой формулировкой и жаждал лететь бомбить этого противника немедленно, хоть прямо на этом "Боинге".

Усилием воли он заставил себя успокоиться и нажал кнопку перезапуска. "Черный экран смерти" исчез, появилась ненавистная аляповатая заставка, затем "окна" осчастливили пользователя новостью о "некорректном завершении предыдущего сеанса" и принялись неспешно тестировать плат, возвращаясь к началу процедуры всякий раз, когда не ведавшая о происходящем программа загрузки запускала очередную задачу из стартового списка. "Это надолго," - тяжело вздохнул Фридрих и посмотрел на часы. От Берлина до Москвы лететь всего два с половиной часа и, оказывается, за работой и разговорами основная часть этого срока уже прошла. Поработать толком все равно уже не удастся. Фрау Галле всё не возвращалась. Её сын, похоже, проснулся, но сидел тихо, как мышонок - не буйный американский, а честный серенький дойчский маус. Фридрих подумал, что день выдался суматошный и самым разумным, пожалуй, будет немного вздремнуть перед посадкой. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Kapitel 4. Вечер того же дня. Москва, аэропорт Внуково - проспект Освободителей.

Власов проснулся за четыре минуты до того, как самолёт пошёл на посадку: инстинкт, как обычно, не подвёл. Но было что-то ещё, ещё какая-то дополнительная причина проснуться именно сейчас: интуиция тихо скулила, как просящаяся на улицу собачонка. Что-то было не в порядке. Какая-то деталь реальности не вписывалась в привычную картину.

Фридрих отреагировал как положено уважающему себя профессионалу: замер, отпустил мускулы шеи, расслабил веки, и задышал медленно и громко, притворяясь спящим. Это давало две-три секунды на то, чтобы окончательно прийти в себя и оценить ситуацию.

Шум в салоне его успокоил: звуковой рисунок был совершенно нормальный. По крайней мере, можно было ручаться, что посадка проходит в штатном режиме, и никакие люди с автоматами не захватили "Боинг". Вообще, никакой непосредственной угрозы он не почувствовал. Это уже радовало. Он вдохнул поглубже и открыл глаза.

Всё было как обычно. Наиболее сознательные пассажиры застёгивали посадочные ремни, менее сознательные торопливо допивали бесплатное спиртное. Кто-то громко кряхтел - видимо, пытаясь добраться до упавшей под кресло вещицы. Женщина в кресле через проход напротив торопливо подкрашивала губы тёмной помадой.

Настораживало одно: тишина на заднем сиденье.

Власов медленно, осторожно оглянулся. Маленький Микки дремал, свернувшись на кресле. На откидном столике стоял поднос с почти нетронутой едой. Кресло матери мальчика было пустым. А ведь времени прошло... сколько же прошло времени?

Дальнейшие действия Фридрих совершал на автомате. Раз-два - он держит за синий жакетик бортпроводницу и суёт ей под нос своё удостоверение... Три-четыре - он идёт к туалету, на ходу прикидывая, что он будет делать, когда обнаружит в кабинке ещё не остывший труп фрау Галле, и следует ли немедленно звонить в Берлин... Пять-шесть - хлипкая дверь туалета с сырым хрустом выламывается из петель...

В нос ударила кислая вонь настоявшихся фекалий.

Фрау Галле, развалившись верхом на пластмассовом унитазе с запутавшейся в ногах юбкой, полулежала, прислонившись головой к стене. Она была, несомненно, жива - её грудь тяжело вздымалась.

На полу валялся маленький пластиковый одноразовый шприц и ватка со следами крови.

Бортпроводница, заглянувшая в туалет следом за ним (это была всё та же Фрида), тихо ахнула и невольно отшатнулась. Фридрих полуобнял девушку за плечи, чтобы успокоить.

- Ничего страшного. Сейчас она придёт в себя, - сказал он без особой уверенности в голосе.

Госпожа Франциска Галле слегка пошевелилась, веки её дрогнули, под ними блеснули белки - блестящие, как пластмассовые пуговицы на блузке Фриды. Потом она сделала ещё одно усилие, и на мгновение открыла глаза. Набрякшие веки тут же упали, но Власов успел увидеть неподвижные, неестественно расширенные зрачки.

- А, это ты, - неразборчиво произнесла она. - Ты славный малый... иди ко мне... я прибалдела... торчу... хочешь... - она прислонилась к другой стенке и снова отключилась.

Голова Власова заработала с утроенной скоростью. Судя по вырвавшимся словечкам, фрау Галле имеет какой-то наркотический опыт. Наркоманка? Но никто не сказал, что фрау Галле ввела себе наркотик самостоятельно. Едва ли бегство в туалет было предлогом: у неё действительно схватило живот, хотя толком поесть она так и не успела... И чтобы сразу после этого, даже не спустив за собой, колоться - нет, до такого не могла дойти даже либеральная журналистка, это невозможно. Значит, наркотик ей кто-то ввёл...

Он обшарил взглядом пол кабинки, ища осколки ампулы. Ампулы не было. Может быть, она в унитазе? Неважно, дальше... Кто-то ввёл. Как? Прошёл через салон, выломал дверь... нет, никто ее не выламывал, кроме него самого, в этом Фридрих не сомневался. Открыла сама? Абсолютно невозможно... Правда, у персонала есть ключи, но все равно, любая нормальная женщина успела бы завизжать. Нет, с ходу версия не выстраивается. Отставить размышления. Теперь - что делать. Самое резонное - немедленно после посадки известить местную безопасность... или, может быть, не теряя времени, воспользоваться замешательством и забрать подозрительную женщину с собой? Потом, когда она придёт в себя, её можно будет допросить. Точнее говоря, поговорить начистоту: здесь он не имеет права кого-либо допрашивать.

- Уважаемые пассажиры, через несколько минут наш самолёт совершит посадку в аэропорту "Внуково". Пожалуйста, пристегните ремни и оставайтесь на своих местах до распоряжения бортпроводниц, - раздалось в салоне.

Нотицблок! Включённый нотицблок! Он не должен оставаться без присмотра! Власов метнулся обратно в салон, оставив опешившую бортпроводницу наедине с фрау Галле.

Так и есть! Чемоданчика не было.

Спустя вечность - секунду или две - Фридрих услышал характерное щёлканье клавиш. Звук доносился с заднего сиденья. Ребёнок, высунув язык, увлечённо тыкался пальчиками в клавиши. Заблокированный нотицблок возмущённо попискивал.

- Это моя вещь. Не смей её трогать. - выпалил Власов в два приёма, и вырвал чемоданчик из липких ручек Микки.

Пол под ногами покачнулся, и Фридрих увидел испуганно спешащую в его сторону коллегу Фриды. Нетерпеливым жестом показав, что у него все в порядке, Власов быстро и ловко защёлкнул ремень на пузе ребёнка (тот недовольно зыркнул изподлобья, но ничего не сказал), сел рядом, и пристегнулся сам, сжимая ногами драгоценный чемоданчик. Он искренне надеялся, что Фрида справится с ситуацией в туалете - или уж, по крайней мере, не сделает никаких особенных глупостей. Вряд ли ей приятно смотреть на Франциску Галле, особенно в таком состоянии, но свой долг она должна знать... Фридрих ещё полторы секунды помечтал о том, как он увозит либеральную журналистку на одну из местных точек, где и беседует с ней подробно и тщательно, возможно - с применением кое-каких препаратов... Мечты разбивались о грубую реальность: никаких шансов покинуть аэропорт незамеченным не было. Особенно в том случае, если происходящее каким-то боком касается его дела... Значит, надо ждать.

Когда самолет, наконец, зарулил на стоянку и, вздрогнув, замер напротив размытых огней терминала, Фридрих привычным жестом положил руки на живот, собираясь избавляться от ремней. Однако, разрешения не последовало. Вместо этого по громкой связи раздалось:

- Вниманию пассажиров. Просим всех оставаться на своих местах. Если в проходе имеются ваши вещи, уберите их и освободите проход.

Как обычно в таких случаях, люди слегка заволновались, но никто не двинулся с места, ожидая дальнейших распоряжений.

Вскоре прибыла медицинская бригада в сопровождении двоих в форме - судя по всему, офицеров аэродромной службы безопасности. Они быстро и деловито прошли к туалетной комнате, и через несколько минут фрау Галле уже лежала на раскладной каталке. Её не стали приводить в порядок - просто накрыли нижнюю часть тела простынёй. Из-под простыни свешивались ноги в чёрных туфельках. Когда каталка проезжала мимо Власова, нога задела за кресло, и одна туфелька свалилась.

В тишине салона стук упавшей вещицы прозвучал как выстрел.

Фридрих, наконец, расстегнул свой ремень (застёжка звонко щёлкнула), затем ремень Микки (ещё один звонкий щелчок), и встал. Сопровождающий офицер хотел что-то сказать, но Власов его опередил.

- Это её сын, - веско сказал он на дойче, беря испуганного мальчика за руку.

- Вы - отец? - отреагировал офицер. - Пройдёмте с нами.

Власов не стал его разубеждать.

На улице было совсем стемнело - сказывалась двухчасовая разница во времени. Было холодно; с низкого неба сыпались редкие мелкие снежинки, неприятно коловшие лицо. "Паршивая погодка" - будто услышав его мысли, пробормотал офицер. Фридрих невольно усмехнулся: похоже, даже местные жители не очень-то жалуют знаменитый русский климат.

Мальчик упорно молчал, цепляясь за мужскую руку, и лишь смотрел по сторонам округлившимися глазами.

На припорошенном снегом бетоне их дожидался белый медицинский фургончик с красным крестом на боку и серебристая полицейская "сука" с российским двуглавым орлом. Власов поморщился, увидев его: неприязнь к жаргонному смыслу термина поневоле передавалась и буквальному. Фридриху не раз приходило в голову, что двусмысленная репутация России и постоянные подозрения в двойной игре, распространённые в Управлении, как-то связаны с её злосчастным гербом. Никому-то этот герб-мутант не приносил счастья - ни Византии, ни Австро-Венгрии... Впрочем, российское руководство в последнее время давало достаточно обоснованные поводы для подобного отношения к себе.

Фрау Галле, видимо, уже погрузили в медицинскую машину. Туда же отправили и маленького Михеля - тот не сопротивлялся, только напоследок сильно сжал руку Власову, словно утопающий, хватающийся за выскальзывающий канат.

Фридрих полез на заднее сиденье "суки", игнорируя возмущённые возгласы офицера. Уже устроившись на заднем сиденье, он показал водителю удостоверение. Тот мельком глянул на готические буквы и махнул рукой офицерам - узнаваемым интернациональным жестом, означающим что-то вроде "ребята, всё в порядке, это свой".

Через минуту господа офицеры заняли свои места - один спереди, один рядом с Фридрихом. Оба изучили удостоверение, на этот раз куда внимательнее.

- Коллега, значит, - пробормотал себе под нос тот, что сидел рядом, посмотрев на Власова с невольным уважением.

- Я знаю русский, - на всякий случай сказал Власов. - Точнее, это мой родной язык.

В салоне "суки" сразу потеплело - словно включили печку.

Когда машина доехала до здания аэропорта, Фридрих успел рассказать коллегам то немногое, что знал и считал возможным сообщить о странной истории с пассажиркой Галле. Офицер, в свою очередь, пожаловался на погоду, рассказал пару баек об аэродромных делах (байки были стандартные, узнаваемые), а также позвонил в аэропорт какой-то "Анечке". Власов чуть напряг слух и услышал хорошо знакомое: "Анечка, тут один человек есть... у дойчей безопасником работает... хороший человек... говорю тебе - хороший человек, поняла?.. ну да, наш... ты уж без формальностей его проведи... лады?... ну и славненько." Опять некстати вспомнилась украинская кровяная колбаса. Тут Власов поймал себя на том, что голоден. Даже американский ужин он не успел съесть, всё из-за той же некстати подвернувшейся журналистки и её семейных проблем.

Вторично допрашивать его не стали. Начальник охраны, огромный толстый дойч со смешной фамилией Фалтер, сухо поблагодарил "господина Власова" за посильную помощь следствию, после чего отправил его восвояси - видимо, опасаясь, что заезжий коллега начнёт что-нибудь вынюхивать. Впрочем, дело касалось наркотиков, что создавало определённые проблемы. Фридрих еще помнил времена, когда задержанных с поличным наркокурьеров расстреливали прямо в аэропортах. Разумеется, не на глазах у пассажиров, а в специальной комнате Службы охраны, но секрета из этого никто не делал - напротив, о каждом таком случае сообщали в новостях, что в конце концов и возымело должный эффект... Сейчас, правда, от подобной практики отошли, предпочитая разводить судебную волокиту - но это лишь оттягивало казнь, а не отменяло ее. По крайней мере, в Райхе. В России же с некоторых пор взяло верх мнение, что к наркоте и наркоманам надо относиться терпимее. В связи с этим в Райхстаге все чаще звучали речи, что прозрачная граница с Россией не дает Фатерлянду ничего, кроме наркотиков, преступников и нелегальных иммигрантов. Причем все чаще всем этим занимаются представители славянских национальностей, так что прежних законов, запрещающих предоставление въездных льгот неарийцам, уже недостаточно.

Положим, - размышлял Фридрих, машинально подавая документы в окошечко, откуда ему изо всех сил улыбалась девушка с вышитым именем "Анна" на блузке, - пафос этих речей, как обычно и бывает с публичными выступлениями, не очень-то соответствует реальности. В первую очередь потому, что Райх слишком уж непривлекателен для криминальных гастролеров. Да и в качестве "ворот на Запад" Райх подходит мало - из самой России попасть в ту же Америку, да даже и во Францию, было куда проще. И все же... нельзя сказать, что призывы закрыть границу с Россией совсем уж бессмысленны. В конце концов, не так страшен ввоз в страну наркотиков и проституток, как ввоз идей, призывающих относиться к тому и другому толерантно.

Фридрих вышел из здания аэровокзала и направился к стоянке такси.

Под ногами хлюпала печально знаменитая соленая слякоть, разъедающая и обувь, и шины автомобилей. Упорство, с которым московские власти применяли именно этот реагент, достойно пополняло коллекцию аргументов в защиту тютчевского тезиса. С неудовольствием думая о заляпанных ботинках и брюках, Власов подошел к выстроившимся в очередь бежевым "Опелям" и взялся за дверцу крайнего из них.

Таксист в ожидании клиентов жевал бутерброд, запивая его чаем из термоса. Фридрих опустился на заднее сиденье справа, наискосок от шофера, и, поймав его вопросительный взгляд в зеркале, назвал адрес в Трубниковском переулке. Водитель кивнул, не прекращая своего занятия. Власов немного подождал, слушая, как мягко урчит на холостых оборотах двигатель и прихлебывает чай таксист.

- Может быть, мы все-таки поедем? - потерял терпение Фридрих.

- Не беспокойтесь, господин, - ответил шофер, громко сглотнув, - я ж счетчик не включил еще.

- Я понимаю, - произнес Фридрих очень вежливо, - но дело в том, что я спешу.

- Сейчас поедем, - заверил водитель, откусывая от бутерброда. Власов подумал, не пересесть ли в другое такси, но пассажиры, прибывшие тем же рейсом, уже разбирали соседние машины. Так можно остаться и вовсе без транспорта...

Власов заметил, как в соседнее такси садится старик в наглухо запахнутом черном пальто. В старике было что-то неправильное, раздражающее - Фридрих попытался понять, что именно, но так и не понял. Решив, что в нём говорит зависть - соседняя машина, громко бибикнув, уже тронулась с места - он рассудил, что пара минут и в самом деле ничего не решают, подавил усилием воли нарастающее раздражение и принялся от нечего делать разглядывать таксиста и внутренность кабины. В конце концов, это был первый местный житель, которого он увидел за пределами аэропорта.

Шофер был уже немолод - лет пятидесяти пяти; своей шарообразной лысой головой, да и всей упитанной комплекцией, он вызывал устойчивую ассоциацию с колобком из русской сказки. На лысине блестел пот - должно быть, от горячего чая - поэтому кожаная кепка, фирменный атрибут московских таксистов, лежала поверх приборной панели. Впрочем, Фридрих знал, что у молодых таксистов эти кепки уже не в моде. О том, что машина принадлежит ветерану, говорил и вырезанный из газеты портрет, приклеенный к стеклу. Фотография давно выцвела, и при неярком внутреннем освещении кабины Власов не мог различить черты, но он знал, кто там изображен. Кумир русских шоферов: когда-то в Москве трудно было найти грузовик, такси или автобус без этого лица на ветровом стекле. В 1961 году Юрий Гагарин для многих в России стал символом возрожденной национальной гордости. Еще бы - первый русский, ставший чемпионом мира в гонках "Формула-1"! И где - в самом сердце Райха! А вот гоночная трасса, выстроенная в родной Москве, стала для него роковой. Его гибель во время Гран При 69-го оплакивала вся страна...

- Двадцать первый, ответьте диспетчеру, - ожило вдруг переговорное устройство.

- Двадцать первый на связи, - водитель поспешно сглотнул остаток бутерброда.

- Михалыч, свободен? Тут вызов в Кунцево...

- Нет, занят. Клиента из Внуково везу. До Трубниковского потом.

"Везет, как же!" - зло подумал Власов, но тут, наконец, таксист покончил с трапезой, убрал в бардачок термос, скомкал промасленную бумагу от бутербродов и, приспустив стекло на двери, выкинул комок на улицу. Фридрих открыл было рот, чтобы возмутиться этим безобразием, но вновь решил сдержаться. "В конце концов, я не дома", - напомнил он себе.

Не дома?

- Домчимся мигом, - сказал водитель, как видно, все же чувствуя свою вину за задержку и надеясь на чаевые. - Сейчас машин немного. Это летом в воскресенье вечером все дороги забиты, не проедешь. Нынче жить-то все хорошо стали, машины, дачи у каждого второго, а дороги остались, как при немц... при дойчах, то есть, - шофер бросил в зеркало короткий опасливый взгляд на собеседника.

- Разве при дойчах были плохие дороги? - усмехнулся Власов.

- Нет, я ж не то хотел сказать, - смешался таксист. - Дойчи нам много чего построили, и дороги тоже... прямой автобан на Берлин, только он к северу отсюда, кольцевая опять же... Только тогда в Москве четыре миллиона жило, а сейчас восемь. И машины тогда были, дай бог, у одного из двадцати. Хорошо хоть, дойчи с запасом строили, а то бы нынче совсем труба.

- Кто же мешает городским властям теперь строить хорошие дороги?

- То-то и оно, что хорошие! - с жаром подхватил водитель; как видно, тема задела его за живое. - Хорошую ж дорогу по правилам строить надо! Чтоб если сказано - такой-то состав, при такой-то температуре, чтоб так все и было, и ни бугорка, ни ямки. А у нас? Там в раствор песку сыпанут, да еще и премию за экономию получат. Здесь асфальт зимой положат прямо на снег. Разворуют все, что можно... Какие ж тут автобаны? Для автобанов порядок нужен! Вот при дойчах порядок был, а нынче... - он тяжело вздохнул.

- Если вы так любите порядок, почему выбрасываете мусор в окно? - осадил его Власов.

- Так я о чём и говорю: порядка настоящего нет! - воскликнул шофер. - При дойчах-то я бы ни в жисть так не сделал. Сразу бы за жо... ох, простите... за одно место сразу взяли бы. А теперь что... - он опять вздохнул, как бы приглашая пассажира присоединиться к его скорби.

- Но всё-таки, - не отставал Фридрих, - кто вам мешает не мусорить? Вам лично?

Таксист задумался.

- Вот ведь какая штука, - в конце концов сказал он, - когда знаешь, что нельзя, тогда и самому не хочется. А когда можно... как-то распускаешься, что-ли... Не, не знаю, как сказать. Я человек маленький. Вот... одно скажу: был бы порядок, я бы его чувствовал. И от этого самого ощущения... ну, как-то иначе ведёшь себя, что-ли. Подтягиваешься как-то. А так...

Водитель ненадого замолчал, затем, должно быть, взгляд его скользнул по фотографии Гагарина.

- Или вот возьмем тезку моего, - таксист кивнул на портрет. - Ведь по-глупому погиб, на ровном месте. Вроде и международная комиссия трассу принимала, и машины тоже... Да только у нас пыль в глаза пускать научены. Своих проверяльщиков дурим, не то что международных, - в этой фразе, произнесенной осуждающим тоном, Власову в то же время послышалась какая-то тайная гордость.

- Мы с ним ровесники почти, - добавил таксист без особой связи с предыдущим. - Я с тридцать шестого, он с тридцать четвертого. Говорят, он в детстве летчиком хотел стать. А я так думаю, хорошо, что в гонщики пошел. От летчика в мирное время стране какая слава? А убиться что так, что этак можно, тут не подгадаешь...

Фридрих вновь усмехнулся, но не стал спорить. Время, когда весь мир внимал громким авиационным рекордам, действительно прошло - а в России у летчиков в особенности не было шансов. Смоленский мирный договор, хотя и не запрещал формально России иметь военную авиацию, обставлял ее таким множеством условий и ограничений, что многим пилотам не то что бывшей Красной Армии, но и РОА пришлось расстаться с небом, а ведущие конструкторские бюро переключились с самолетов на автомобили. Не на машины для массового потребителя, конечно. Тут у хилого российского автопрома не было никаких шансов выстоять против германских концернов, наводнивших страну своей продукцией. Но в специальных областях русские показали, на что способны. Гоночные "МиГи", начиная с гагаринского и кончая болидом нынешнего чемпиона Михаила Сапожникова, доставили немало горьких минут пилотам "МакЛарена" и "Феррари", а полицейские бронеавтомобили Сухого (в России, с ее вечной неприязнью к полиции, их именовали не иначе как "суками") охотно закупали спецслужбы многих стран - включая, разумеется, Райх.

- Вы сами-то в Москву по делам? - с истинно русской бесцеремонностью спросил водитель.

- Да, - не стал спорить Фридрих.

- Ну, ясно, для туристов не сезон сейчас. Туристы на Масленичной неделе будут, а в нынешнюю слякоть кому охота... Что вы не москвич - это сразу видно, у меня на приезжих глаз наметанный. Да только не могу признать, откуда вы. Вроде на дойча похожи, но по-русски больно хорошо говорите... только слишком, ну, чисто, что ли. Будто по книге. Наши так не говорят. Не из эмигрантов, случаем?

- Из эмигрантов, - вновь согласился Власов.

- А-а, - голос водителя наполнился уважением. - Дворянин, наверно?

Фридрих усмехнулся. Воспитанная на душещипательных безграмотных романсах убежденность в том, что Белая гвардия состояла исключительно из князей и графов, была одним из самых стойких русских мифов, который не смогло пошатнуть даже возвращение многих белоэмигрантов после свержения большевизма. Но в данном случае развенчивать миф было ни к чему.

- Барон, - честно ответил Фридрих.

- Вот оно как! - воскликнул таксист. -Ну, с прибытием вас на Родину, господин барон. Вы извините, коли что не так, сами понимаете, не каждый день баронов возим... А... - он почему-то понизил голос, - там вы где живете?

Власов подумал, не укоротить ли наконец это назойливое любопытство, но решил, что откровенность и на этот раз ему не повредит, а словоохотливость таксиста еще может оказаться полезной.

- У меня квартира в Берлине, и дом в Висбадене, материнское наследство.

- А, в Германии, значит, - в голосе водителя сквозило разочарование, и Фридрих вдруг понял, что значило это выделенное голосом "там". Америка, Франция, Атлантический блок. В общем-то, таксист, при всей своей простоватости, предположил вполне логично. Раскол в Белом движении, впервые оформившийся еще в 1918 - тогда это был раскол между сторонниками Антанты и Германии - продолжал тлеть и в эмиграции, а в годы Второй мировой обострился до предела. Многие белые, включая даже некоторых прославленных генералов, предпочли поддержать большевиков в борьбе против "исторического врага, посягающего на суверенитет России". Нашлись и те, которые не ограничились словесной поддержкой и сражались на стороне Красной Армии - когда дела большевиков пошли совсем кисло, те готовы были принять помощь хоть от черта. После Петербургского процесса многих из этих бывших белых - тех, конечно, кого удалось поймать - повесили либо отправили на каторгу за измену и соучастие в преступлениях коммунизма. Естественно, что их единомышленники предпочли остаться по другую сторону линии фронта - фронта новой, холодной войны; те же белоэмигранты, что поддержали Германию - сразу или хотя бы после победы над большевизмом - в первые же послевоенные годы практически все вернулись на родину. Многие бросили ради этого налаженную за двадцать лет жизнь на Западе. Хотя еще больше было тех, кому и бросать-то было нечего, кроме разве что такой же работы таксиста...

- А вы предпочли бы, чтобы я прилетел из США? - спросил Власов напрямую.

- Ну, почему сразу из США, - смутился таксист. - Много всяких стран есть... вот, говорят, и в Южной Африке наши люди живут...

Фридрих недоверчиво усмехнулся.

- Вы же так уважаете дойчей и дойчский порядок. Не думаете же вы, что в атлантистских странах его больше?

- Да нет, не в том дело! - заторопился таксист. - Мы же знаем, что там у них творится. Что ж мы, газет не читаем... Безработица, преступность, негры с арабами. Только... вы понимаете... в Райхе нам все знакомо. Фильмы смотрим дойческие, музыку слушаем дойческую... - Власов брезгливо дёрнул щекой, услышав жирное плебейское "е" в середине слова, - на их машинах ездим, пиво и то ихнее пьем. Сами туда много мотаемся, по делам и так... Я-то, правда, ни разу не был, а дочка моя аж дважды, первый раз еще в школе, экскурсия с классом была, а второй - в свадебное путешествие. А Америка... только по газетам, да по фернику когда покажут, как там малолетка какой полшколы пострелял. Вы понимаете, это как на готикфильм сходить. Сам в такой жути жить не захочешь, а посмотреть любопытно.

- По-моему, российские власти предоставляют более чем достаточно возможностей для утоления любопытства, - с неудовольствием заметил Власов. - Достаточно спуститься в подземку.

- Да там половина товаров - на самом деле китайские, - презрительно фыркнул таксист. - Только написано, что маде ин УСА. Хотя настоящая Америка тоже есть. Вот, к примеру, консервы мясные классные, мы их с мужиками всегда покупаем. Название такое мудреное, вроде словно бы даже и неприличное... "Педегрее Пал", вот.

- Это собачья еда.

- Ну, не скажите, - обиделся шофер. - Очень даже недурные консервы, особенно под водочку.

- Я не говорю, дурные или недурные, - терпеливо пояснил Фридрих. - Просто это специальная еда, предназначенная для собак. Там еще на этикетке пес должен быть. Нету пса? Ну что ж, это вполне в духе янки. Специальная упаковка для России. И ведь не придерешься. Формально они пишут, что это за товар - естественно, по-английски. А что нет картинки, так просто маркетинговые исследования показали, что банки без пса в России продаются лучше. А для чего их потребитель использует, это продавца не касается. Атлантистская система в действии.

- Нехорошо так шутить над старым человеком, - укоризненно заметил таксист. - Мы, конечно, по заграницам не ездим, но тоже кое-что... Нет, правда? Неужто впрямь собачья жрачка?

- Уверяю вас. Когда в следующий раз повезете иностранца, спросите у него.

- А я-то думал, чего они дешевые такие, - посетовал таксист. -Ну, жулье! Но ведь сами-то они это не едят? - добавил он после паузы.

- Нет, разумеется.

- Ну вот я и говорю - любопытно узнать, как они на самом деле живут... Или вот памятник наш, к примеру - он больше ихней Статуи Свободы или как?

Машина уже катила по проспекту Освободителей, и впереди справа, над Поклонной горой, вздымался в свете прожекторов памятник Воину-Освободителю - исполинский солдат Вермахта, разрубающий тевтонским мечом пятиконечную звезду. Левой рукой солдат прижимал к груди спасенную русскую девочку.

- Ну, чтобы узнать это, не обязательно ехать в Америку, - усмехнулся Фридрих. - Это есть в любом туристическом справочнике. Высота статуи Воина-Освободителя - 48 метров, что на 2 метра выше Статуи Свободы в Нью-Йорке, правда, без учета пьедестала. Но в данном случае пьедесталом служит вся Поклонная гора.

- С Коляныча пиво, - радостно засмеялся водитель. - Он вчера в столовке доказывал, что Статуя Свободы - самая большая в мире. Тоже американец выискался... Да только неправда это, - добавил вдруг таксист другим, серьезным тоном.

- Что неправда?

- Я ж хоть и пацан был, а помню. Не было никакого германского солдата-освободителя. Москву одни русские брали. Немцы, дойчи то есть - извините, с детства привычка - они уже потом пришли.

Это Фридрих, разумеется, знал. Его отцу стоило в свое время большого труда добиться права единолично занять город. Против поначалу было и Верховное командование Вермахта, и сам Дитль. Но Власову удалось убедить Канариса, а тот, в свою очередь, убедил Гудериана и Роммеля. Аргумент был простой - только если РОА сама освободит Москву, дойчи будут восприниматься русским народом как союзники, а не как оккупанты. Поначалу генерал Власов вообще не хотел, чтобы "нога немецкого солдата ступала в столицу России". Но потом вынужден был согласиться и на совместный Парад Победы, и на размещение ограниченного контингента. Именно с этого контингента, выполнявшего в основном охранные функции, пошла традиция службы этнических дойчей в русской полиции, сохранившаяся и после вывода основной массы войск.

- Дело не в том, кто первый вошел в Москву, - дипломатично заметил Фридрих. - Дело в том, что без помощи германской армии Россия не была бы освобождена от большевистского ига.

- Так-то оно так, - покивал таксист, - а все ж обидно, что посередь Москвы - памятник чужеземному солдату.

- Но ведь при дойчах был порядок?

- Был. Это они молодцы, без них бы мы...

- Ну так что же вы видите неправильного в памятнике?

- Я ж не говорю, что неправильно. Я говорю, что - обидно.

Kapitel 5. Тот же день, поздний вечер. Москва, Трубниковский переулок, 30 - Староконюшенный переулок, 39.

Таксист довез его до середины Трубниковского переулка. На счетчике было 7.23, и Фридрих протянул купюру в десять марок - не желая новых задержек, он не стал менять деньги в аэропорту, зная, что при фиксированном курсе 1:1 легко сможет сделать это в городе. Таксист, похоже, счел валюту Райха хорошим знаком и широко улыбнулся "господину барону".

- Нельзя ли поскорее, я спешу, - одернул его Власов.

Таксист все понял и разом поскучнел. Судя по лицу, его мнение о русских эмигрантах упало, словно акции Уолл-Стрита в день взятия Москвы.

- Извините, - пробурчал он, отсчитывая 2 рубля 77 копеек, - я думал, это на чай.

- Мне кажется, вы и так пьете слишком много чая, любезный, - мстительно ответил Власов, ссыпая мелочь в кошелек. Он терпеть не мог чаевых, находя нелепой и даже безнравственной идею приплачивать работнику за то, что тот всего лишь исполняет свои обязанности. Если его жалование недостаточно - пусть решает эту проблему с работодателем, а не с клиентом. Этак и честные граждане начнут клянчить денег у полиции - на том основании, что не совершают преступлений.

Выйдя на улицу (даже мотор отъезжающего "Опеля" взвыл как-то обиженно), Фридрих оглянулся по сторонам и решительно нырнул в арку вытянувшейся вдоль переулка старой двухъярусной семиэтажки. Власову нужен был дом 30, строение 3 - по сути, совершенно отдельнное здание, стоявшее во дворе и имевшее, однако, тот же номер, что и соседние. От кого-то в Управлении Фридрих слышал шутку, что система нумерации московских домов разработана специально для того, чтобы сбивать с толку иностранных шпионов. В самом деле, трудно было придумать какое-то иное рациональное объяснение ситуации, когда целый квартал может иметь один домовой номер, причем отдельные здания могут именоваться корпусами, строениями или владениями, обозначаться цифрами или буквами и вообще находиться, по существу, на другой улице и чуть ли не в соседнем районе.

Дом 30, строение 3, долго искать не пришлось - он находился почти сразу же за аркой, также вознося в хмурое московское небо семь этажей старинной постройки. Над высокими окнами первого этажа в свете одинокого фонаря унылые львиные морды грызли свои каменные цепи; сбоку прилепилась ограненная мутным серым стеклом шахта лифта, сооруженная много позже самого здания. Чудом не поскользнувшись на раскатанной детьми ледяной полоске, Фридрих остановился у входа, вставил в прорезь под домофоном выданный в Управлении плоский ключ и вошел в тускло освещенный, пахнувший сырой затхлостью подъезд. Высокая тяжелая дверь глухо бухнула за его спиной.

Предназначенная ему квартира находилась на самом верху, на седьмом, но Фридрих двинулся вверх пешком. Во-первых, это помогает поддерживать форму. Эту привычку Власов приобрел после аварии, еще в госпитале, когда, стискивая зубы от боли в ноге, из принципа раз за разом штурмовал лестничные пролеты. Во-вторых, он не доверял лифтам. Они иногда имеют обыкновение застревать, особенно в таких вот старых зданиях. Неисправный самолет покинуть куда проще, чем неисправный лифт...

Прежде, чем отпереть дверь, Фридрих опустился на корточки и, достав из кармана пальчиковый фонарик, посветил на дверную щель в нескольких сантиметрах от пола. Засеребрившийся волосок подтвердил, что с тех пор, как квартиру в последний раз покинул представитель Управления, в нее не входил никто посторонний.

Тем не менее, открыв дверь, Фридрих быстро обежал прихожую лучом фонаря, прежде чем шагнуть внутрь и зажечь свет. Все как будто было в порядке. Впрочем, предстояла еще одна проверка. Сняв куртку и переобувшись в домашние туфли, Власов прошел в кабинет и, присев в обитое черной кожей кресло, открыл нотицблок.

Клавиши все еще хранили липкие следы пальцев Микки. Фридрих поморщился, вскрыл полиэтиленовый пакетик и достал оттуда приятно пахнущую, чуть влажную бархатистую салфетку. Тщательно протерев клавиатуру и корпус рехнера, он сходил вымыть руки.

Теперь можно было ввести пароль и запустить программу сканирования. Он снял пластмассовую крышку, на обычных нотицблоках закрывающую отсек с батарейками, и вытянул из гнезда антенну с овальной петлей на конце. На жаргоне Управления это устройство именовалось "пылесосом". Фридрих неторопливо обошел квартиру, старательно водя антенной вдоль стен и мебели. Чисто; во всяком случае, активных жучков в квартире нет. Власов вернулся в кабинет, поставил раскрытый нотицблок на стол и вновь опустился в кресло.

В углу экрана, ритмично мигая двоеточием, светились цифры 20:08. Со времени обнаружения тела Вебера прошло почти 28 часов; со времени смерти... с официальными заключениями медэкспертов, как российских, так и дойчских, Фридриху еще предстояло ознакомиться. Но это утром. Пока же... пока о его прибытии никто не знает, и Власов чувствовал, что это обстоятельство следует использовать. Действовать, не поставив в известность своих, рискованно; возможно, именно такая тактика погубила Вебера. С другой стороны, Фридрих помнил слова Мюллера - "мы не знаем, кто здесь игроки, а кто фишки". Раз уж дело дошло до убийства агента РСХА, нельзя исключать утечки информации и от своих. Конечно, если к делу каким-то боком причастны русские спецслужбы, из аэропорта уже сообщили, кому надо, но... даже в этом случае пока еще есть шанс. Эти несколько часов предполагаемой форы следует использовать, в первую очередь, для осмотра квартиры Вебера. Разумеется, там уже побывали и русские полицейские, и, почти наверняка, кто-нибудь из местных агентов Управления. Тем не менее, что-то могло укрыться от внимания как коллег, так и, возможно, соперников. И, как гласит русская поговорка, лучше один раз увидеть, чем сто раз прочитать отчет.

Фридрих вывел на экран карту Москвы, переключил язык на русский, ввел в окне запроса адрес - "Староконюшенный 39". Программа услужливо сменила масштаб на крупный и показала путь. Так, здесь недалеко. Вверх по Новому Арбату, затем по переулку с красивым названием Серебряный до Арбата Старого и уже оттуда - в искомый переулок.

Власов закрыл нотицблок - его он собирался взять с собой - и сунул в карман пару резиновых перчаток. Этим, однако, экипировка не исчерпывалась; открыв своим ключом ящик стола, он достал оттуда пару компактных устройств, которые могли бы вызвать ненужные вопросы у службы контроля в аэропорту, а из аптечки на кухне принес два пластиковых флакона - судя по надписям, в одном находились безобидные глазные капли, в другом - аэрозоль от простуды. Дольше всего он раздумывал над оружием (второй ящик). Черный "стечкин" местного производства так и просился лечь в руку, но, чтобы получить разрешение на ношение, надо дать знать русским о своем прибытии. На крайний случай у него было с собой липовое, но Фридрих не любил фальшивых документов, да и его шеф не раз говорил, что "90% работы хороший разведчик делает легальными средствами".

С другой стороны, Власова не покидало интуитивное ощущение опасности. И уж конечно, вызвано оно было не угрозой встретиться в этот поздний час с московской шпаной - мастером рукопашного боя Фридрих не был, тем более после аварии, но аэрозольного баллончика на такой случай вполне бы хватило.

Он попытался проанализировать причины своего беспокойства. В интуиции ведь нет ничего мистического, это просто результат неосознанной обработки ранее полученной информации... Ну, если не считать самой причины его нахождения в Москве, то во-первых, конечно, странная и неприятная история с Галле. История, которой, вероятно, еще предстоит заняться. Зрелище, открывшееся ему в туалете, вновь возникло перед его мысленным взором; Фридрих скривился и даже тряхнул головой, силясь его отогнать. Во-вторых... определенно было "во-вторых"... таксист? Нет, не таксист сам по себе, но что-то, с ним связанное... что-то, царапнувшее Фридриха еще до всех этих разговоров о порядке и национальной гордости великороссов... Старик, вспомнил Власов. Старик в темном пальто, севший в соседнюю машину. Ведь это был тот самый, кавалер Железного креста, получавший билет в пятом окошке. Но тогда он был в инвалидной коляске, а в московское такси садился сам... Но, может быть, это не он, просто похож? Фридрих оба раза видел старика мельком и не присматривался... но теперь, прокручивая эти моменты в памяти, он все больше убеждался, что это был один и тот же человек. Разве что на улице его орден был скрыт запахнутым воротником пальто.

Так, дальше, куда он поехал? Возможно ли, что он сел на хвост такси Власова? От стоянки машина старика отъехала первой, это точно. Но это еще ничего не значит... Фридрих встал, погасил свет и, подойдя к окну, чуть раздвинул светонепроницаемые шторы. Двор, озаренный светом единственного фонаря, был пуст. Из подворотни неспешно протрусила одинокая собака и принялась деловито рыться возле мусорных ящиков. Насколько ему было известно, московские власти, довольно успешно справляющиеся с большинством обычных городских проблем, никогда не могли извести бездомных собак. И не смогут, подумал он - пока жильцы будут бросать мусор не в ящик, а мимо. И пока сердобольные московские старушки не перестанут специально подкармливать этих грязных и агрессивных животных.

Ладно, одернул себя Фридрих. Собаки - это не его проблема. Если что, аэрозоль сработает и против них.

И старик, скорее всего, тоже не его проблема: и возраст не тот для шпионских игр, и, главное, шпион избегает привлекать к себе внимание, а инвалидная коляска этому не слишком способствует. Скорее, это просто старый мошенник, путешествующий по поддельной справке об инвалидности и поддельному наградному свидетельству.

А вот провокации - или даже просто глупой случайности - со стороны московской полиции исключать нельзя, и лучше не попадаться ей с неоформленным должным образом оружием. И, кстати, с таким, как у него, нотицблоком: пожалуй что, пока будет лучше все же оставить его здесь.

Фридрих решительно закрыл и запер второй ящик, затем оделся и вышел.

С неба по-прежнему сыпалась колкая ледяная крупа. Пес все еще рылся возле помойки. Когда Фридрих проходил мимо, он понял голову и злобно залаял, выхаркивая облака гнилого пара.

Власов пожалел, что не может его пристрелить. Он никогда не понимал людей, заявляющих, что они "любят собак" - собак вообще. Собаки, как и люди, бывают не вообще, а конкретные и очень разные. Есть те, что достойны симпатии, есть верные друзья и надежные помощники - но есть и испорченные твари, заслуживающие в лучшем случае пинка. А то и пули.

Он вышел на Новый Арбат, заранее готовый к неприятному зрелищу.

Действительность оказалась именно такой, какой он и ожидал. Огромные уродливые здания по обе стороны запруженного машинами пространства, аляповато подсвеченные и украшенные какими-то мигающими разноцветными полосками, напоминали внутренности громоздкого технического устройства - скорее всего, древнего релейного рехнера. Насколько Власову было известно, идиотский проект был результатом деятельности всё того же "конструктивного крыла" ПНВ - во времена своего недолгого торжества они успели-таки реализовать ряд градостроительных планов, призванных приблизить облик Москвы к обожаемым ими американским городам. Разумеется, в том виде, в котором они сами представляли американские города. Как выяснилось - уже в ходе партийного расследования - архитекторы, в кратчайшие сроки слепившие проект, вдохновлялись даже не столько великими западными мегаполисами, Нью-Йорком или Лондоном, а латиноамериканскими столицами, Сантъяго и Гаваной... В любом случае, смотреть на это безобразие не хотелось.

Серебряный переулок, оказавшийся на самом деле грязно-желтым, начинался крутой узкой лестницей, зажатой между стеклянными громадами новоарбатских торговых рядов; Фридрих едва не прошел мимо, приняв ее за спуск в какое-то подсобное помещение.

Минуту спустя он был уже на Старом Арбате.

Улица производила странноватое впечатление. Гроздья круглых белобрюхих фонарей, расталкивая завесу мокрой темноты, заливали все вокруг ярким, но каким-то мертвенным светом. Второй ряд освещения создавался рекламными вывесками, бегучими и подмаргивающими огоньками и прочими завлекалочками. Кое-где из светящейся неоном надписи выпадала погасшая секция или целая буква, но это, похоже, никого не волновало.

Несмотря на позднее время и скверную погоду, людей было довольно много. Правда, основной контингент составляли не поредевшие в эту пору гуляющие, а уличные торговцы, упорно мерзнущие возле своих квадратных "полевых шатров", натыканных чуть ли не через каждые десять метров. Стены-витрины этих хлипких сооружений были сплошь уставлены рядами матрешек, расписанными "под хохлому" подносами, дешевыми иконками, живописными вариациями на тему кустодиевских красавиц и прочими "русскими сувенирами" для непритязательного иностранного туриста.

Арбат, цитадель русской пошлости и кича... А ведь когда-то, открывая здесь пешеходную зону, московские власти хотели превратить Арбат в улицу художников и музыкантов, наивно полагая, что дают зеленый свет неофициальному, неподцензурному, молодому и свежему искусству. Получилось же примерно то же самое, что и с печально знаменитой московской подземкой.

Иначе, впрочем, и быть не могло. Настоящее искусство, как изысканная роза, нуждается в уходе садовника. То, что большевики были плохими садовниками, погубившими много цветов, не значит, что садовник не нужен вообще. На пустыре уличной свободы растут одни сорняки.

Некоторые торговцы пытались рекламировать свой товар даже собственным внешним видом. Власов неприязненно покосился на круглолицую девку в белых красноармейских валенках, длинной белогвардейской шинели с башлыком и пришитыми цирковыми эполетами, и высокой боярской шапке с кокардой РОА. Девка тоскливо переминалась на месте, не вынимая озябших рук из рукавов шинели. За ее спиной сквозь полиэтиленовую пленку, прикрывавшую товар от снега, маячили не только бесконечные матрешки и голомясые бабы, но также парочка красных знамен с серпом и молотом, плакат с профилем Сталина и несколько плешивых ленинских бюстов разного размера - словно слоники на каминной полке. Завидев приближающегося полицейского, торговка неторопливо, явно исполняя надоевшую формальность, завесила запрещенную коммунистическую символику трехцветным российским флагом, который, очевидно, тоже предназначался на продажу. Но, как только толстый страж порядка, постукивая себя дубинкой по колену, лениво профланировал мимо, большевистские символы вновь были выставлены напоказ.

Фридрих велел себе не вмешиваться. Он понимал, что, просто окликнув полицейского, ничего не добьется - торговка наверняка с ним делится, и для того, чтобы действительно прекратить этот бардак, нужно устроить большой скандал, в котором он, Власов, сейчас меньше всего заинтересован. Да и не в арбатских торговцах главное зло. Эти как раз начисто лишены какой-либо идеологии и продают все, что покупается; нередко в одном таком ларьке советская символика висит рядом с американской и официальной российской.

Несколько утешало одно: среди продаваемого дерьма не было ничего явно антигерманского - в отличие от той же Варшавы, где чуть ли не на каждой стене - особенно в рабочих кварталах - можно было увидеть намалёванное "109", а то и свастику в прицеле.

Впрочем, на лотке со Сталиным среди прочего барахла валялась майка с соответствующими цифрами, где единица была стилизована под молот, девятка - под причудливо изогнутый серп с вычурной рукояткой, а ноль - под чью-то физиономию. Присмотревшись, Власов понял, что это карикатура на Сергея Альфредовича: видимо, такое носила оппозиционно настроенная молодёжь. Впрочем, Фридрих знал, что летом местные неформалы, хлебающие из горла германское пиво, щеголяют в футболках, у которых с одной стороны Мао Цзедун, с другой - Рональд Рейган. Сейчас уже появились и портретики Буша, но Рейган, провозгласивший Райх "империей зла", пользовался особой популярностью у молодежи, которой главное - быть против, а чего и почему - совершенно не важно.

Но эти-то подрастут и перебесятся. Хуже то, что в Москве - не на Арбате, похожем на обсосанный леденец, а в более приличных местах - можно практически в открытую купить "Краткий курс истории ВКП(б)", книги Ленина, номера газеты "Правда", причем не довоенные раритеты, а новенькие, пахнущие свежей типографской краской. И покупают их отнюдь не только падкие до Russian exotic туристы...

Вот, наконец, и Староконюшенный. Фридрих свернул направо, сразу окунувшись в полумра после неестественно ярких арбатских фонарей. Дом номер 39, высокий и узкий, был зажат между двумя соседними зданиями. Фасад подпирала пара атлантов; смотреть на их припорошенные снегом голые торсы было смешно и неприятно. То, что хорошо для знойной Эллады, попросту нелепо во льдах России... А может, не без иронии подумал Фридрих, дело еще и в звуковой ассоциации: атлант - Атлантический блок...

Он отыскал на связке нужный ключ и отпер подъезд. На сей раз его путь лежал лишь до второго этажа. Дверь квартиры не была взломана - очевидно, Вебер (вернее, его убийца) лишь захлопнул ее на стандартный замок, не применив все имевшиеся запоры, и полиции хватило ключа, взятого в домоуправлении, чтобы попасть внутрь. Теперь квартира, разумеется, была опечатана, но Фридриха это не смущало. Он натянул резиновые перчатки и достал флакон с "глазными каплями". Несколько капель растворителя из пипетки... теперь нужно немного подождать, и можно будет, не разрывая, отлепить конец бумажной полоски от дверного косяка.

В этот момент снизу гулко хлопнула дверь. Власов замер, готовый на цыпочках взбежать вверх по лестнице, если пришедший тоже окажется любителем пеших восхождений. Но вместо этого несколько секунд спустя ожил мотор лифта. Фридрих оставался настороже, пока старый лифт медленно полз вниз, и особенно когда он, клацнув дверями, начал подниматься наверх. Однако кабина ушла высоко, этажа, как минимум, до пятого. Впрочем, если гость не застанет хозяина, он может сразу же и вернуться, и на сей раз по лестнице... Нет, кажется, обошлось. В доме вновь воцарилась тишина. Фридрих взглянул на часы и достал бритву - обыкновенную опасную бритву, которую даже московская полиция не сочтет оружием и которая, тем не менее, способна выполнять немало полезных функций. Несколькими аккуратными движениями он отслоил размокший край бумажной ленты, затем с помощью фонарика тщательно исследовал дверную щель и, не обнаружив никаких сюрпризов, вставил ключ в замок.

Власов немного постоял на пороге, пытаясь определиться с ощущениями от квартиры. В целом она не производила впечатления обжитой. Шторы и внутренние двери были распахнуты - конечно, результат визита полиции; желтый свет близких окон дома напротив мутно отражался в стекле книжных полок, расплывался на полированных дверцах шкафов, обозначал тусклым блеском тяжелый круг маятника напольных часов, стилизованных под старину. Часы, разумеется, стояли, никто не подводил их после смерти хозяина. Фридрих скользнул лучом фонаря по паркету и отчётливо различил на нем грязные рубчатые отпечатки многочисленных ботинок. Воистину - московская полиция умеет затаптывать следы... в самом буквальном смысле. Знакомого по детективам мелового контура нигде не было - вроде бы Вебера нашли в кресле, а не на полу.

Первым делом Фридрих тщательно задернул шторы в комнатах и на кухне. Как и в его нынешнем жилище в Трубниковском, они были светонепроницаемы. Теперь можно и зажечь люстру. Окинув внимательным взглядом кабинет и не обнаружив ничего необычного - если что и было, это наверняка упаковали в пакеты и унесли полицейские - Власов погасил свет и направился на кухню. Он особым образом нажал одну из кафельных плиток между стенными шкафами, и тотчас шесть других единой панелью плавно вышли из стены, обнажая дверцу сейфа. Фридрих покрутил маленькие черные ручки, вводя код, затем открыл сейф. Верхнее его отделение, к разочарованию Власова, оказалось совершенно пустым. В нижнем находился магнитофон; принимая в этой квартире посетителей, Вебер должен был записывать разговоры (микрофоны имелись в каждом из помещений). Фридрих нажал крайнюю кнопку - без особой надежды, полагая, что кассету уже забрали коллеги из Управления (московской полиции, естественно, знать о тайнике было совершенно ни к чему). Однако кассета неожиданно выехала ему в руку. "Черт побери, о чем думает этот Лемке?!" Не поддавшись искушению прослушать запись тут же - задерживаться в квартире не следовало - Фридрих сунул кассету в карман.

Затем он проверил второй, малый тайник - в шкафу рядом, в днище железной коробки с крупой. Там вполне могли поместиться несколько накопителей, фотопленка или сложенные бумажные документы; однако там тоже ничего не оказалось. В тот момент, когда он ставил коробку на место, из прихожей донесся звук. Тихий вкрадчивый звук осторожно вставляемого ключа.

Фридрих метнулся к выключателю и успел погасить свет до того, как дверь отворилась. Но больше он сделать не успел ничего - лишь замер у выхода с кухни, прижимаясь к стене. Со своего места он видел, как темную прихожую рассекла узкая полоска тусклого света с лестничной клетки. Дверь открывалась медленно, не скрипнув. Тот, кто находился по ту сторону, наверняка заметил отклеенную печать. И лишний раз Фридрих убедился в этом, когда в расширившемся светлом параллелограмме появилась рука с пистолетом.

"Суперагент нашелся!" - выбранил себя Фридрих. "Джеймс Бонд! Штандартенфюрер фон Штирлиц!" (Кажется, знаменитый сериал про дойчского разведчика, под именем полковника Исаева работавшего в большевистской Москве, в очередной раз крутили по одному из центральных каналов.) Все-таки аналитик и оперативник - разные специализации, и не следовало их смешивать. А уж если смешиваешь, надо хотя бы брать с собой оружие... Московской полиции он, видите ли, испугался. Этот тип явно не из полиции. Та врывается толпой - руки вверх, всем лежать...

Темный силуэт незваного гостя скользнул в прихожую, мягко прикрывая за собой дверь. Свет он не зажигал, и фонарь включать тоже не спешил - вероятно, понимая, что это сделает его удобной мишенью. Во мраке Фридрих не столько видел, сколько догадывался, как он поворачивается, поводит стволом из стороны в сторону... затем крадущиеся шаги двинулись к кухне. Власов сжимал в руке аэрозоль. Что ж, пусть подойдет. Пистолет дает ему преимущество только на расстоянии. Правда, аэрозоль в небольшом помещении кухни тоже лучше не применять, но если задержать дыхание...

Фридрих чувствовал, что его противник стоит за углом и выжидает. "Как бы я поступил на его месте?" - применил Власов классический прием. "Он не уверен, что снявший печать все еще здесь, но предполагает это. Если он знает обстановку квартиры - а он, похоже, ее знает - то понимает, что на кухне слева от входа мне спрятаться негде, значит, я справа - либо держу дверной проем на прицеле из дальнего угла, либо стою сразу за косяком. Значит, он попытается быстро проскочить проем, пригнувшись, вдоль серванта у левой стены..."

Едва он успел это подумать, как нечто стремительно метнулось мимо него, всколыхнув воздух на уровне пояса. Если Фридрих и собирался ударить незнакомца сверху вниз в дверном проеме, то опоздал. В следующую же долю секунды из левого дальнего угла в лицо Власову сверкнул фонарь. Фридрих, уравнивая шансы, ударил по квадратной клавише выключателя и шарахнулся в проход, уходя с возможной с линии огня.

Выстрелов не последовало. Пришелец, на миг ослепленный вспышкой, пару раз удивленно моргнул, а затем опустил пистолет, расплываясь в улыбке.

- Фридрих! Вот это сюрприз! И давно ты занимаешься этим делом?

- С сегодняшнего утра. Рад тебя видеть, Хайнц, и еще больше рад, что ты сначала смотришь, а потом стреляешь.

- Ну, зачем нам тут еще один труп, правда? Я надеялся взять тебя живым, - ухмыльнулся Хайнц, гася уже ненужный фонарь.

- А я тебя, - усмехнулся в ответ Фридрих. - Мюллер не сказал мне, что ты в Москве. Я даже не знал, что ты вообще в России.

- Ну, ты же знаешь старого лиса. Никогда не клади все яйца в одну корзину, никогда не доверяй все дело одному человеку... Вообще-то я только утром приехал из Бурга. А тут такие дела... Бедняга Вебер.

- Ты хорошо знал его?

- Как-никак, я здесь уже несколько месяцев, мы часто общались... Он был отличным профессионалом.

- Не очень, раз позволил себя убить, - сухо заметил Фридрих.

- Ты все такой же бескомпромиссный, - улыбнулся Хайнц.

- Компромисс - половина поражения, - процитировал Власов свой школьный афоризм.

Kapitel 6. Тот же день, ближе к полуночи. Москва, Старый Арбат, 35.

С Хайнцем Эберлингом Власов познакомился в восьмом классе, когда после смерти отца переехал с матерью в ее родной Висбаден. Как это обыкновенно бывает, школьная среда приняла новичка настороженно, причем знаменитая фамилия скорее усиливала, чем развеивала отчуждение. Но с Эберлингом они сошлись и подружились почти сразу, несмотря на заметные различия характеров: Фридрих был холоден и замкнут, Хайнц - горяч и порывист. Оба, впрочем, были в числе лучших учеников школы (несмотря на все проблемы, которые Эберлинг создавал учителям - особенно учителям истории и национал-социализма - дискуссиями, затеваемыми прямо на уроках), и оба решили поступать в одно летное училище Люфтваффе. На экзаменах Хайнц набрал 20 баллов из 20 (Фридрих - 19, из-за арифметической ошибки), но в последний момент его забраковала медицинская комиссия. Что-то им там не понравилось в его сердце, какой-то микроскопический, незаметный в обычной жизни врожденный дефект клапана... Фридрих утешал друга, как мог, говоря, что с такими результатами экзаменов его примет с распростертыми объятиями любое военное училище Райха - и тот сообщил, что и в самом деле получил несколько интересных предложений.

Затем, однако, пути друзей разошлись. Нагрузки в летном училище оказались очень серьезными, свободного времени не оставалось совершенно, и Власову было не до Эберлинга; он даже не знал его нового адреса. Затем - выпуск, полеты, новые машины, аэродром в Польше, база Райха в Болгарии, полк истребителей-перехватчиков на границе с Францией, Африканская кампания... Правда, несколько раз за это время школьные друзья обменялись письмами (первое пришло от Эберлинга), но эта переписка была не слишком информативной; Хайнц избегал рассказывать о своей жизни, и Фридрих, тоже дававший по службе разнообразные подписки о неразглашении, хорошо его понимал. Судьба снова свела старых товарищей спустя годы, когда после той злосчастной аварии летчик-эксперт Фридрих Власов - сбивший в небе над Африкой шесть "Фантомов", удостоившийся личной благодарности райхсмаршала Ралля - вдруг оказался на земле с пенсионным свидетельством в кармане. Именно тогда неизвестно откуда вновь материализовался Эберлинг и предложил ему работать на Мюллера. Конечно, это была не его личная инициатива. Но, как считал Власов, Хайнц тоже замолвил за него словечко.

- Ну что ж, раз так вышло... - Хайнц поковырял мизинцем правой руки уголок левого глаза. Власов улыбнулся: это была старая, школьная ещё привычка Эберлинга. Физиономия друга, наполовину закрытая ладонью, смотрелась довольно забавно. Однако, Фридрих помнил и то, что означал этот жест: Эберлинг собирается принять важное решение.

Наконец, Хайнц перестал копаться в глазу и посмотрел Фридриху в лицо.

- Давай начистоту. Каждый из нас собирался осмотреть квартиру. Ты пришёл незадолго до меня, не так ли? - Фридрих кивнул, - а значит, вряд ли что-либо успел сделать за это время. (Власов обиженно промолчал.) В таком случае, займёмся этим в паре. Я буду работать руками, а ты контролируй, не упустил ли я чего. Хотя вряд ли мы что-нибудь здесь отыщем.

- Не сомневаюсь в твоём профессионализме, - сказал Фридрих. несколько суше, чем хотел. Старый товарищ слишком ясно давал ему понять, что он справится с делом лучше него, Власова.

- Тогда начнём с прихожей, - следующим ходом Эберлинг взял на себя функции старшего в группе. Это было вполне ожидаемо. В школьные годы Хайнц тоже обычно брал на себя инициативу, а Фридрих обладал чем-то вроде права вето.

Которым, подумал Власов, сейчас самое время воспользоваться.

- Я уже начал работать, и не хотел бы бросать дело на полпути. Кто первый пришёл - первый мелет.

- Ладно, твоя взяла, - легко согласился Хайнц. - Но вот насчёт интересной добычи - очень сомневаюсь. Чует моё сердце - тут пусто... Сейф ты уже проверил?

- Да, разумеется. Эти ослы из Управления...

За окном грохнул выстрел.

Тело Власова среагировало само - прямо по учебнику. Через две секунды он лежал, вжавшись в холодный пол: ноги вместе, руки закрывают затылок от осколков вываливающегося стекла, дыхание на мягком ступоре, на случай газовой гранаты, голова просчитывает варианты: так, стекло цело, теперь принять низкую стойку, перекат, прыжком в дверь, где Хайнц?

Хайнц стоял посреди комнаты и смеялся - искренне, от души. Злой, раскрасневшийся Фридрих аккуратно сгруппировался и встал на ноги.

Увидев его глаза, Эберлинг немедленно замолчал.

- Фридрих, прости! Я знаю, ты не любишь насмешек... но ты всё сделал правильно. Просто ты не знаешь обстоятельств... (Хайнц осторожно вытер выступившую от смеха слезу). Тут рядом живёт один смешной старик, инвалид войны. Обрусевший дойч. Очень славный старикан, хотя и немножко того... Обожает вечерами палить из ракетницы. Устраивает, так сказать, себе и соседям персональный салют. Местные к нему привыкли. Полиция тоже...

На улице снова грохнуло, потом ещё и ещё. Нетрезвый мужской голос крикнул "ура".

- Забавное словечко, - протянул Хайнц. - Между прочим, тюркское. Означает "бей". В связи с чем местные пуристы предлагают вычеркнуть его из русского языка вместе с прочими тюркизмами...

- Ты увлёкся филологией? - Власов с недоумением посмотрел на друга.

- Было где поднабраться... Это всё бургские дела, потом расскажу - несколько туманно объяснил Эберлинг. - Давай всё-таки закончим с нашими. Мне, признаться, не хочется оставаться тут надолго. В России всегда можно ожидать каких-нибудь неожиданностей. Например, визита полицейских, вызванных бдительной бабушкой из соседнего дома. Которая сидит целыми днями и смотрит на это окно. И поймала момент, когда ты задёргивал шторы. Поверь, здесь такое бывает. Да чего там! Недавно вот был случай... Какой-то набоб из местной полиции завёл себе любовницу. И устраивал с ней романтические встречи в квартирах, опечатанных после ограблений или убийств. То ли это его как-то особенно возбуждало, то ли просто прятался от жены и коллег таким вот оригинальным образом... А прокололся он случайно - эксперт-криминалист забыл в одной такой квартирке какой-то из своих инструментов, спохватился уже ближе к ночи, поехал на место, ну и увидел... Так безалаберность раскрыла должностное преступление... Представляешь?

- Давай отложим разговоры на потом, - попросил Фридрих. - Сначала я хотел бы закончить дело.

Хайнц пожал плечами, но замолчал.

Для того, чтобы сколько-нибудь подробно осмотреть всё, достойное внимания, понадобилось минут двадцать. Всё интересное содержимое стола и книжных шкафов подчистую выгребла полиция. Осталось только несколько книг. Фридрих педантично осмотрел и пролистал каждую - разумеется, ничего не обнаружив. В основном это были дорожные романы на французском. Один из них был обёрнут в старый номер какой-то парижской - судя по бумаге - газеты, с политической карикатурой на германо-российскую тему: дойчский заяц в каске залезал сзади с недвусмысленными намерениями на русскую белочку, умудряясь при этом держать в лапах удилище с подвешенным на крючке орешком, которым он и помавал перед беличьей мордочкой. Приглядевшись, Власов разобрал, что на орешке было написано "беспроцентный займ". Почему-то вспомнилось, что в прошлом веке Франция считалась родиной галантности, остроумия и хорошего вкуса.

Эберлинг наблюдал за действиями друга, откровенно скучая.

- Ну что? Я же говорил - пусто. Давай-ка закругляться. Что ты думаешь насчёт лёгкого ужина? Я, честно говоря, голоден как волк. Есть тут одно заведение на Арбате - кормят вкусно и относительно недорого. Зато пиво там отменное. Сами варят. Особый солод, нефильтрованное... ах да, ты же не употребляешь наш главный национальный напиток... Или уже? По кружечке...

- Я не хочу есть, - ответил Власов машинально: как обычно с ним бывало, неприятное ощущение недоделанного дела - в данном случае порожденное безрезультатным обыском - начисто отбило у него аппетит. Тут же он, однако, вспомнил, что за целый день так толком и не поел, и лучше уж воспользоваться предложением Хайнца, чем потом на ночь глядя пытаться что-то приготовить самому. - Впрочем, компанию тебе составлю, - заключил он.

- Вот и составь, пожалуй. К тому же там подают отличный чай с травами по-славянски.

- Предпочитаю хонг.

- Китайский красный? Это как-то очень по-коммунистически, - съехидничал Хайнц.

- Старые почтенные сорта и никакой идеологии, - в тон ему ответил Фридрих. - Кстати, если бы Китай не был красным, это стоило бы других денег. Просто чай - практически единственная статья китайского экспорта, помимо минерального сырья. Насколько я помню, каждый пятый китаец проводит жизнь на чайных плантациях. Кстати, если бы они сократили производство и подняли цены, то получили бы те же деньги, а то и больше. И сэкономили бы десятки тысяч часов человеческого труда. Но такая простая мысль не приходит им в голову: они считают, что чем больше продашь, тем больше заработаешь. Коммунизм несовместим не только с человеческой природой, но и с хорошей бухгалтерией.

- Вот в этом ты сильно ошибаешься, - серьёзно сказал Эберлинг. - У них с бухгалтерией не так уж плохо. Но давай всё-таки поторопимся, что-ли. Я и в самом деле хочу есть.

Через десять минут друзья уже шли по заснеженному Арбату. Сырой ветер приутих, и мерно падающий снег в свете фонарей даже казался красивым.

Торговцы потихоньку сворачивались, укладывали и перекладывали товар, уже не надеясь на скорый барыш. Давешняя девка в шинели продолжала стоять на своём посту: видимо, дневная выручка её не устроила.

Неожиданно из тёмного проулка выкатился непонятного вида господин в огромной лисьей шубе и шапке из того же меха. Он как-то очень быстро пронёсся мимо Фридриха, задев его плечом (Власов брезгливо отшатнулся), подвалил к девке и навис над ней, что-то гундя - тихо, зло, неразборчиво. Девка отлаивалась простуженным высоким голосом. Власов прислушался, но понять ничего не смог.

- Вот, кстати, колоритный типаж... - протянул Эберлинг. - Ночная жизнь. Точнее, предпринимательство. Этот, в шубе - хозяин балаганчика.

- Так, значит, это он торгует серпом и молотом, - протянул Фридрих. - А местная полиция, я так понимаю, в доле?

- Ох, ты опять со своей бескомпромиссностью, - вздохнул Хайнц. - Понимаешь... тут всё очень сложно.

- Мне приходилось слышать эти слова много раз. Как правило, они прикрывали какое-нибудь очень простое обстоятельство, о котором не хочется говорить вслух.

- Ну ты сам понимаешь - нельзя ведь всегда и во всём действовать согласно уставу и партийной программе, - Эберлинг повёл плечом, - есть же и реальная жизнь. Вот, например, этот, в шубе... Я ведь интересовался этой ситуацией. Знаешь, что сказали безопасники? Он - платный осведомитель. Полиция закрывает глаза на то, что он приторговывает серпом и молотом, а он сдаёт им наркодилеров. Принцип меньшего зла.

Мужик в шубе ударил девку по лицу. Та завопила в голос, потом попыталась заплакать. Получилось громко, но неубедительно.

- Я не уверен, что серп и молот - "меньшее зло", - холодно сказал Власов. - Во всяком случае, мой отец был иного мнения.

- Ну будь же ты реалистом! Сейчас другие времена. Коммунизм как таковой непопулярен. Оставим в стороне Петербургский процесс. Но китайцы сделали всё, чтобы от этой идеи остались рожки да ножки.

- Ты мне вроде что-то хотел сказать насчёт бухгалтерии? - припомнил Фридрих.

- Потом, потом... Пойдём.

Через несколько минут друзья дошли до освещённого фасада, над которым горела надпись "Калачи" с двумя рыжими неоновыми блямбами по бокам.

Присмотревшись, Фридрих сообразил, что эти штуки изображают какие-то хлебобулочные изделия - судя по форме, кренделя. Из чего Власов сделал закономерный вывод, что заведение принадлежит русским или юде: хозяин-дойч, прежде чем использовать в названии своего дела непонятное слово, хотя бы заглянул бы в энциклопедию.

Внутри оказалось тесновато, зато тепло. Свет давали круглые лампы, свисающие с потолока на витых металлических хоботках. Возле гардероба стояли две девушки в свитерках и синих американских брючках. Пожилой портье, кряхтя, пытался пристроить на высокий крючок меховую шапку, ещё искрящуюся крохотными капельками воды от подтаявших снежинок.

Хайнц небрежно перекинул через барьер свой длинный серый плащ, и пошёл прямо в зал. Видимо, его тут хорошо знали. Власов с удовольствием освободился от куртки и отдал её гардеробщику, получив в обмен тяжёлый деревянный жетон с выжженными цифрами "67". После этого он направился было в зал, но потом решил, что не худо бы сперва зайти в мужскую комнату: неприятное чувство внизу живота давало о себе знать. Туалет был выложен ярко-красной плиткой тревожного оттенка - за исключением чёрного пола и столь же чёрного потолка. Власов понимающе усмехнулся: сочетание цветов настраивало на совершенно определённый лад - быстренько сделать свои дела и поскорее уйти. Фридрих, впрочем, и не собирался задерживаться.

Сначала он пошёл к блестящей никелированной раковине, тщательно вымыл руки и лицо. Достал из настенной коробки бумажное полотенце, аккуратно вытер ладони насухо. Потом посмотрелся в зеркало.

В принципе, Фридриху нравилась его внешность. Приличный рост, длинное и узкое лицо - типичный нордический тип, никакой тебе азиатской низкорослости и круглоликости, столь портящей порой носителей русских генов. Разве что нижняя челюсть тяжеловата, и губы он бы предпочел потоньше... хотя это уже мелочи. Но сейчас из зеркала на него глядел исподлобья хмурый господин средних лет с нездорово-бледной кожей - возможно, виной тому было освещение - и глубоко залегшими тенями под глазами. Портрет завершали короткие чёрные волосы и того же цвета щетина: увы, за весь этот день он так и не выкроил момента, чтобы побриться, принять душ и привести себя в порядок. А следовало бы - если уж штурм унд дранг не дал никаких результатов... Впрочем, у него есть добыча: кассета из сейфа. Правда, ещё неизвестно, какова её ценность.

Он прислушался к собственным ощущениям. Интуиция глухо молчала. Власов вздохнул и направился к кабинкам.

Уже застёгивая брюки, он вдруг услышал, как из соседней кабинки вдруг раздалось: "Здорово, Курц! Как ты жив, старик?" Фридрих сообразил, что кто-то разговаривает по целленхёреру, но невольно прислушался.

"Что ты говоришь? Счёт-фактура?... У кого там вторая подпись? Что? Не слышу! Этот урод, Ханс? Ну что ты от него хочешь, типичная немчура" - слово было произнесено с явным отвращением. "В общем, пусть всё подписывает и едет. Едет пусть, говорю! В Цюрих этот грёбаный, чтоб его..." - дальше пошёл какой-то совершенно невразумительный разговор о финансовых операциях, перемежающийся бранью.

Власов быстро сполоснул руки и вышел.

В общем зале было не протолкнуться. За всеми столиками сидели посетители - судя по непринуждённому виду, в основном местные завсегдатаи. Ловко сновали официантки в красных фартучках, разнося тарелки с жареным мясом и батареи пивных кружек. Грохотала непонятного происхождения музыка, напоминающая своей беспородностью уличную шавку: слышно было только ритмично повторяющееся "дщ! дщ! дщ!", местами скрашенное незатейливой мелодией. В середине за сдвинутыми столами сидела и шумела большая компания уже подвыпивших мужиков.

Хайнц поджидал друга у стойки - он ловко устроился на высоком табурете с крохотным сиденьем. Перед ним уже красовалась литровая кружка-"башня". Бармен ловко срезал специальным ножиком белую шапку пены, грозно вздымающуюся над блестящим стеклом и готовую в любой момент обрушиться и растечься по стенкам кружки.

- Тут сегодня плотно, - извиняющимся тоном сказал Эберлинг. - Ну да ничего, сейчас нам всё устроят. Точно не хочешь пива?

- Ты прекрасно знаешь моё отношение к алкоголю, - Власов покосился на барную стойку, которую украшали ряды бутылок, в основном с английскими и французскими этикетками, - и уж тем более к импортному. Я не понимаю, зачем поддерживать своими деньгами американскую пищевую промышленность. А точнее - военную.

Хайнц поднял бровь.

- Ну, знаешь ли... Это у тебя уже паранойя.

- Производство отравляющих веществ обычно относят именно к этой категории, - пояснил Фридрих.

- Тьфу! Это же надо так выразиться... Просто ты не понимаешь, чем отличается шнапс или водка от ирландского whisky хорошей выдержки... Что делать: мы производим лучшие в мире самолёты и автомобили, но в области bukhla Америка впереди.

Власов подумал, что Эберлингу следует ещё поработать над произношением. Русское слово "бухло" в его исполнении звучало как "букло".

Музыка отыграла своё и стихла. Гуляки немедленно застучали кружками, требуя продолжения. Через минуту "дщ, дщ" возобновилось, и стук прекратился.

- Зато пиво тут варят из нашего солода, - патриотично завершил свою тираду Эберлинг. - Подождём минуту-другую, а потом... А, вот это к нам идут.

Длинноногая девица в красном "байришском" фартучке - официантка - подобралась к Хайнцу и что-то ему шепнула на ухо. Тот ухмыльнулся и подмигнул Фридриху.

- О, нам сделали столик в кабинете. Пойдём, там спокойно.

Друзья прошли сквозь жующую, веселящуюся толпу. Девушка подвела их к неприметной двери, которую открыла маленьким ключиком. Хайнц достал из кармана смятую десятку и вложил девушке в ладошку. Ключик перекочевал к нему.

Друзья оказались в маленькой комнатке с единственным столиком, на котором уже стояли тарелки, набор стопок и стаканов и зелёная бутылка зельтерской в лотке со льдом. Стены были забраны имитацией витражей с виноградными гроздьями. Всё те же круглые лампы светили вполсилы, создавая то, что обычно называется "уютный полумрак". Фридрих не любил такое освещение - да и вообще "Калачи" ему не показались очень уж уютным местечком. Зато Эберлинг, судя по всему, чувствовал себя здесь вполне комфортно.

Власов, впрочем, догадывался, зачем Хайнц потащил его сюда. Помещение наверняка прослушивается русской полицией - а, значит, вести здесь слишком откровенные разговоры нежелательно. Разве что намёками, вокруг да около. Так они и поговорят. Потом Хайнц пожалуется на усталость, выпитое пиво, попрощается и уйдет. Или не уйдет - в зависимости от того, как сложится разговор. Что ж, пусть так. Власов тоже умеет играть в эти игры.

Хайнц устроился на левом стуле. Фридрих заметил, что лицо Эберлинга скрывает густая тень, в то время как он сам оказался на освещённой стороне столика.

Эберлинг, не заглядывая в меню, сделал сложный заказ из нескольких блюд. Все названия были Власову незнакомы. В довершение ко всему он потребовал ещё пива и двести грамм "русской особой". Власов вопросительно посмотрел на друга: подобное было ему в новинку . Тот сделал непроницаемое лицо.

Быстро пролистав меню, Фридрих заказал себе только десерт: кусок яблочного пирога и чай по-славянски - зафиксировав в памяти, что, ко всем своим прочим недостаткам, заведение ещё и недешёвое: за один чайничек просили три двадцать две.

- Ты не будешь горячего? - Хайнц казался искренне огорчённым. - Попробуй хотя бы вырезку с травами... она здесь очень недурна, уверяю тебя.

- Сначала я посмотрю меню, - пожал плечами Власов. Он не понимал кулинарных изысков, и вообще с трудом привыкал к любой новой еде, неизменно предпочитая любым разносолам старую добрую свинину с картошкой. В особенности же он не доверял рекомендациям гурманов - те, как правило, предпочитали жрать какую-нибудь особо изысканную отраву, вроде французского сыра с плесенью. Фридрих же относился к своему желудку - и к телу вообще - проще и серьёзнее.

Девушка, записав в своём блокнотике пожелания гостей, ушла. Эберлинг тут же достал откуда-то прозрачную капсулу, кинул в рот и быстро запил минеральной водой.

- Желудок не варит, - коротко пояснил он. - Всё от нервов. Крайняя неделька была ещё та. Мы прорабатывали одну версию по Бургу, но, кажется, там...

- Подожди, - Фридрих слегка подвинулся на стуле, - постой. Мы можем говорить?

- В разумных пределах. Тут шарятся русские безопасники. Они нам, конечно, друзья, и в курсе наших проблем. Я имею в виду - по моей линии. Ну... будем считать, что у нас первый крестик.

Власов молча кивнул. Эберлинг намекал на обычную систему пометок допуска к информации для журналистов, принятую в Управлении. На профессиональном жаргоне информационщиков "первым крестиком" назывались материалы, подлежащие самой минимальной редактуре - в основном сводящейся к вычёркиванию некоторых имён и слишком точных цифр.

- Хорошо, пусть будет первый крестик... Что ты думаешь... об этом происшествии в целом?

- Если честно, пока ничего, - Хайнц пожал плечами, - у меня нет даже первой версии. Последнее время я работал в основном по Бургу. Но есть у меня одно подозрение... Наш покойный друг кого-то задел. Может быть даже, кого-то, не имеющего отношения к теме.

"Темой" в Управлении называли предмет расследования и всё связанное с ним.

- Ну да. Например, перебежал дорогу местной наркомафии, - невесело усмехнулся Фридрих. - Наткнулся на тайник с тонной героина.

- Зря смеёшься. Я не исключаю и такой возможности. Я вообще ничего не исключаю. Ты не представляешь, насколько всё тут запутано.

Дверь открылась. Девушка принесла на подносике кружку пива и графинчик с беленькой. Вопросительно глянув на Хайнца (тот еле заметно покачал головой), она поставила графинчик на лёд, после чего упорхнула.

- Видишь ли, у него была идея, - Хайнц взял в руки пивную кружку, подул на неё, отхлебнул. В полумраке пиво казалось чёрным. - ...что разговорчики за чаем и газетные статьи могут сделать больше, чем бомбы. По крайней мере, в современном мире.

- И что, он всерьёз занялся любителями чаепитий? - Фридрих добавил в свой голос скепсиса, которого на самом деле не чувствовал.

- Вроде того... Его интересовала вот какая штука. Наши маленькие друзья, любители свободы, - Власов понял, что речь идёт об СЛС - очень аккуратны со счетами. Мы знаем, сколько на них поступает, мы знаем, сколько уходит. В частности, у них есть графа, по которой идут средства на работу в Райсхрауме. В том числе, конечно - здесь, в России.

- Да. Но это же считанные пфеннинги, - пожал плечами Власов. - К тому же это делается совершенно легально.

- Подожди, - Эберлинг отхлебнул ещё пива. - Что-то долго они несут... Так вот: во-первых, это не пфеннинги. Они подкидывают денежек местной прессе, потом кое-что уходит на устройство всяких разных мероприятий, то-сё - в общем, набегает не такая уж маленькая сумма. К тому же она растёт. По нашим данным... - он осёкся, - да, первый крестик... Короче, суммы не такие уж незначительные. Но дело-то не в этом. Представь себе вот какую вещь. Допустим, у нас есть сто марок. Эти сто марок СЛС получил совершенно законным способом, собрав их на митинге. Так? Теперь они кладут эти деньги себе на счёт. Счёт открыт в Имперском банке. Разумеется, мы его контролируем...

- Ну и к чему всё это? - Фридрих с трудом сдержал зевок.

- Погоди, погоди, - отмахнулся Эберлинг. - Ты слушай. Теперь наши свободолюбцы хотят проплатить выпуск в Москве дополнительного тиража газеты "Свободное Слово". Это их право. Но мы, конечно, сообщаем в Москву кому следует, что местным уродам пришли деньги из Райха. Это понятно?

Фридрих кивнул.

- Итак, СЛС переводит деньги в филиал российского банка. Допустим, это "Бета-Банк". Через некоторое время выходит доптираж "Свободного Слова". Русские безопасники, конечно, проверяют ведомости. И видят, что все деньги потрачены на этот самый доптираж. Что-то, конечно, украдено местными функционерами - но по мелочи... Тебя здесь ничего не смущает?

Власов промолчал.

- А вот теперь самое интересное. Представь себе, что на самом деле деньги со счёта "Бета-Банка" на самом деле в Москву не пришли. А были втихую переведены на анонимные счета...

- В таком случае, кто финансирует дополнительный тираж газеты? - спросил Фридрих, уже догадываясь, что услышит в ответ.

- Ты начинаешь прорубать рыбку! - Власов удивленно сдвинул брови - какую рыбку, почему прорубать? - но вовремя сообразил, что это какая-то русская идиома, дословно переведенная на дойч. Не иначе, Хайнц решил поразить своего русского друга знанием тонкостей языка. Забава вполне невинная, и все же Фридриху фраза резанула слух. Стремление казаться "своим парнем", как правило - признак неуверенности. Хотя, конечно, любые преимущества надо использовать, особенно в чужом окружении. Но ломать комедию перед ним, Власовым? Похоже, Хайнц заигрывается...

- ...обеспечивался какими-то другими деньгами, пришедшими по российским каналам, - продолжал меж тем Эберлинг. - В принципе, их можно было бы отследить. Но местные безопасники обычно полагаются на хорошую работу коллег из Берлина. Те сказали, что придут деньги, сказали на что именно и сколько. Русские проверяют - вроде бы всё сходится.

- Ну, допустим, - Власов собрался с мыслями, - таким образом можно отмыть какие-то небольшие суммы. Что это доказывает? Что у СЛС есть чёрная касса? Это не открытие. К тому же зачем такие сложности? Хотя, - Фридрих в задумчивости почесал подбородок, ногти проскребли по свежей щетине с неприятным звуком, - может быть, скунсы таким способом оплачивают свою агентуру? Нет, не агентуру, там есть схемы получше. Пятая колонна? Тоже нет: всё равно там денег немного... Нет, это бессмысленно. Разве что как неприкосновенный запас на крайний случай. Или на оплату разовой акции... Стоп. А откуда вообще взялась эта идея? Насчёт счетов?

Эберлинг оживился.

- О, это интересная история. Всё началось с одного мероприятия. В Бурге на днях должен был состояться, - Хайнц заговорил по-русски, - Festival NEMETSKOI KULTURY - он выделил голосом последние два слова. - Да-да, - он снова перешёл на родной язык, - именно с таким названием. Основной бенефициатор - Рифеншталь-Фонд.

- Я до сих пор не могу понять, почему мы терпим эту... эту женщину, - Фридрих удержался от более резкой формулировки. - И её восьмого мужа. Этого, как его...

- Господина Лихачёва, - любезно напомнил Хайнц. - И не надо лишней грязи: он у неё всего лишь седьмой. А фрау Рифеншталь, вообще-то, является национальным достоянием Райха и народа Дойчлянда. У неё больше наград, чем у всех руководителей Управления, вместе взятых. В конце концов, ты ведь каждый год смотришь "Ужин в "Медведе"? За одно это ей можно многое простить.

- Ранние её фильмы действительно хороши, - согласился Власов, - да и "Ужин", конечно, шедевр... Но вот та гадость, которую она снимала после этого... Этот, как его... "Ночной патруль". Это же обычная порнография. К тому же с политическим душком.

- Но, между прочим, она тогда привезла нам пальмовую ветвь из Канн. Помнишь заголовки в газетах? "Германия снова побила французов на их территории"...

Фридрих почувствовал, как к горлу подступает тяжёлая, холодная злоба.

- Да, заголовки помню. И считаю этот день нашим национальным позором, - сказал он по возможности спокойно. - Когда нация, давшая миру Гёте, Ляйбница, Бетховена, Шопенхауэра, мало того что умудряется прославиться дешевым непотребством, но еще и гордится этим... Я не понимаю, как этого не понимаешь ты? По крайней мере, сейчас. Ты был юнцом - как, впрочем, и я. Но теперь...

- Наверное, я хорошо сохранился, - усмехнулся Хайнц, - но я и сейчас не понимаю, что именно тебя так злит. Конечно, старуха не ангел, но отрицать её заслуги перед культурой? Это просто смешно.

Вошла официантка, неся заставленный поднос. В центре стояло блюдо, накрытое серебристым куполом.

- М-м-м, - оживился Хайнц, - это у нас что? Мясо с брусничным вареньем по-славянски... Аб-ба-жаю, - последнее слово было сказано по-русски, причём, как заметил про себя Власов, с правильной интонацией.

Эберлинг развернул салфетку с прибором. Сыто звякнула вычурная двузубая вилка.

Девушка взяла со льда графин. Посмотрев на Фридриха (тот энергичным жестом отверг предложение), она быстро и ловко наполнила стопку Эберлинга, после чего деликатно пододвинула к нему поближе тарелочку с копчёной севрюгой. Белые ломти рыбы украшали маслины и половинка лимона. Ко всему этому полагалась специальная белая посудинка с тёртым хреном.

- Ну, - Хайнц торжественно поднял стопку, - за встречу. Хоть ты и не пьёшь... - Он зажмурился, быстро опрокинул в рот водку, подцепил вилкой ломтик севрюги, окунул в хрен, закусил - после чего блаженно откинулся на спинку стула.

В этот момент его лицо на мгновение попало в полосу света.

То, что Фридрих увидел в эту секунду, ему совсем не понравилось. Тонкое, нервное лицо Эберлинга на секунду лишилось своей обычной иронической маски - и на нём проступили напряжение, усталость и глубоко въевшееся беспокойство. Фридрих внезапно понял, что Хайнц зазвал его сюда не только затем, чтобы оградить себя от каких-то ненужных расспросов. Ему и в самом деле нужно было расслабиться. То есть, проще говоря, выпить...

Власову стало неприятно. Он отвернулся и спросил у девушки, могут ли они пожарить для него лично свинину с картошкой. Девушка записала свинину, попыталась предложить в качестве гарнира какой-то там "картофель-грате", но по лицу клиента поняла, что это не очень хорошая идея.

- Так вернёмся к кинокритике, - вступил Эберлинг. Судя по голосу, момент слабости благополучно миновал. - Что же ты имеешь против международного признания нашего кинематографа?

Он пододвинул к себе блюдо под крышкой. Снял её. Вдохнул аромат жареного мяса, после чего вонзил в него вилку и нож.

- Начнём со слова "международное", - Власов завёлся с полуоборота. - Сейчас оно имеет одно значение - "американо-франко-британское". Заметим, не дойчское, не итальянское, не испанское, не русское. А именно американо-франко-британское! Мы почему-то отдали врагу право называть себя "Мировым Сообществом", после чего немедленно начали ощущать себя провинциалами. И нуждаться в "международном признании". То есть в похвале врага, если называть вещи своими именами. И чествовать тех, кто заслужил эту похвалу. Но заслужить похвалу врага может только тот, кто ему полезен...

- Ничего себе логика! Ты хочешь сказать, что старая ведьма - пособница американской плутократии? - Эберлинг фыркнул. - О ней можно сказать много всяких гадостей. Но что она патриотка до мозга костей, в этом-то сомневаться не приходится.

- Да я в этом и не сомневаюсь. Но я хорошо знаю, что патриотизм, как и любая другая система убеждений, вещь двусмысленная. Особенно у нас, у дойчей. Патриот Дойчлянда, как правило, любит не Фатерлянд, а своё представление о нем. Дальше он совершает одну из двух типичных ошибок. Либо он принимает реальность за своё представление, и начинает эту реальность боготворить, препятствуя всяческим переменам. Либо он понимает, что реальность непохожа на его представление, и начинает её ненавидеть. Насколько мне известно, Лени Рифеншталь состоит сразу в дюжине реакционных организаций, включая ХНПФ. Где до сих пор принято приветствовать друг друга "Хайль Хитлер"...

- А что в этом страшного? ХНПФ сейчас - организация беззубая во всех смыслах, включая буквальный. Всё что они могут - устраивать коллективные камлания под коричневым портретом. Что касается остального - я, конечно, понимаю твои славянские чувства к Хитлеру... Но всё-таки именно Хитлер создал Райх. Иначе нас просто не было бы. Хотя - переживи он Сентябрь...

- При чём тут мои славянские чувства? Ты, кажется, не понимаешь простой вещи: врагам Райха всё равно, какие имена использовать для пропаганды. В нашем случае это делается, чтобы противопоставить "идеалы чистого хитлеровского национал-социализма" той реальности, которая настала после Обновления. Обращение к святыням противника с целью манипуляции ими - самый обычный пропагандистский приём. К примеру, если бы мы и в самом деле хотели морально разложить Америку, следовало бы начать с обильного финансирования Джефферсоновского общества и Линкольновского клуба. Чтобы они непрерывно поносили Рейгана, как отступника от заветов отцов-основателей...

- Ну, допустим, ты в чём-то прав... Прости, я ещё клюкну. За наше здоровье, - Эберлинг наполнил стопку, закусил рыбкой. - Но при чём тут Каннский фестиваль?

- Ещё раз. Похвалу врага может заслужить только тот, кто ему полезен. За что этому фильму дали приз? Да за то, что впервые за всю историю кинематографа дойчи, известные своим пуританством, показали всему миру на широком экране сексуальные извращения. Совершаемые французским офицером с нашей девушкой. Причём - полицейской из ночного патруля... И это сделала сама Фрау! Фигура вне критики! Политуправление вынуждено было заткнуться. Помнишь, что после этого началось на телевидении? А в печати?

- Ничего особенного не началось. Я вообще не вижу связи. Людям надоела униформа, ханжество и запреты, вот и всё. Рано или поздно это должно было произойти. Не надо во всём видеть козни врагов.

- Во-первых, не подменяй понятия. Ханжество - это лицемерие, а вовсе не чистота нравов. Борец с развратом и извращениями является ханжой лишь в том случае, если он сам - развратник и извращенец. И вот это последнее нам пытается внушить вся эта озабоченная публика, начиная с Фройда. Что на самом деле порочны все, а потому - еще одна грубая подмена - порок есть на самом деле норма. Ложь, грубая и грязная ложь, но скажи человеку сто раз "свинья" - он захрюкает. Особенно если ему попутно внушать, что хрюкать не постыдно. Ты знаешь, я не юдофоб, но я не знаю, кто принес человечеству больше зла - Маркс или Фройд. И, как бы я ни относился к Хитлеру, но когда он жег книги того и другого - он был прав на сто пятьдесят процентов. Это не было возвратом в средневековье, как вопят либеральные демагоги. Это была нормальная дезинфекция. Выжигание заразы, более вредоносной, чем чума, - Фридрих глубоко вдохнул, стараясь успокоиться. Хайнц открыл было рот, но Власов уже продолжил: - И потом, что значит - надоело? Что, если где-то кому-то что-то надоедает, с этим следует завязывать? Если школьнику надоели уроки - пусть растет невеждой и бездельником? Если кому-то надоело честно работать, ему надо разрешить воровать? Или мы уже превратились в Америку и сделали своим богом мнение толпы? Да, кстати - американцев ведь никто не спрашивает, не надоел ли им их свободный рынок? Тоже, между прочим, изматывающая вещь - когда в любой момент ты можешь лишиться всего и сразу. Это у нас в Райхе все законопослушные граждане имеют крышу над головой и "Фольксваген" в гараже...

- Свободный рынок - это же естественный порядок вещей, - Хайнц хмелел на глазах: Фридрих отметил про себя, что раньше Эберлинга от ста грамм водки и недопитой кружки пива так бы не повело. Похоже, его ждут сложности в Управлении... Впрочем, может быть, у него уже начались какие-то проблемы на работе - поэтому он и пьёт? Надо будет провентилировать эту тему...

- Ну разумеется - "естественный"! - саркастически протянул Власов. - А естественное может надоедать сколько угодно, потому что отменить его все равно некому. Зато когда что-то открыто и официально контролируется государством, всегда можно предъявить претензии к государству, чтобы оно всё сделало по-другому. Между тем, в рыночной экономике ничего естественного нет. Такой же государственный институт, как и все остальные. Просто западная пропаганда внушила всем, что их порядки - это законы природы. Зато их плутократы ни за что не отвечают: всё делается как бы само. А у нас до сих пор принято учение Хитлера о фюрерпринципе, в том числе и о личной ответственности власти за всё. Это, конечно, честно, но пропагандистски - невыгодно... Но мы отвлеклись. Ты хотел что-то рассказать о Рифеншталь-Фонде.

- Ах да, совсем из головы вылетело... Надо выпить, - Хайнц налил себе ещё, глотнул, отрезал кусок мяса. - Чёрт, остывает... Это надо есть горячим... - Он склонился к блюду и заработал ножом и вилкой.

В кармане у Власова завибрировал целленхёрер.

Фридрих потянулся было к карману, но вовремя понял, что вибрация какая-то странноватая: тушка сотового подёргивалась слишком быстро и неритмично. Др, др, дрррр... др, дррр... Старая добрая морзянка, честно служащая свою службу в эпоху высоких технологий - особенно в ситуации, когда информация срочная, а передать его надо по возможности незаметно. Кажется, придумка Мюллера.

Власов поставил локти на стол, обнял голову руками и сделал вид, что задумался.

Сообщение было коротким. "СВЯЖИСЬ GGG ПОДТВЕРДИ".

Это означало, что звонит Мюллер. Намереваясь сообщить ему что-то очень важное. Строго секретное (уровня тройного G). И наверняка - неприятное. В этом Фридрих почему-то не сомневался.

- Да я смотрю, ты что-то загрустил, - Эберлинг вытряс себе в стопку остатки водки из графина и опрокинул ее в рот. - Маловато взяли, а? Эх, жаль покойника. Вот с кем можно было посидеть...

Власов слушал вполуха: целленхёрер снова затрясся, повторяя сообщение.

Он осторожно опустил руку в карман, на ощупь нашёл кнопку со звёздочкой и нажал четыре раза. Телефончик дёрнулся последний раз и затих.

- Ладно, ладно, давай о фонде. Так вот, они там хотели провести этот самый фестиваль. Цензурный комитет, разумеется, потребовал изменить название, убрав слово... ну ты понял какое.

- Последний раз я слышал это слово здесь. В местном сортире, - не удержался Власов. - "Немчура".

- А, это, - Хайнц махнул рукой. - Не обращай внимания. Так местные фольксдойчи называют... ну, как бы тебе объяснить... надутых господ из Фатерлянда, которые, только приехав сюда, начинают учить жить местных. Но это только между своими. Если такое скажет русский - может в морду получить... Только избавь меня от рассуждений, чем это угрожает единству и безопасности Райха.

Тихо открылась дверь: это принесли заказ Фридриха. На большой тарелке лежал, окружённый картошкой, аппетитный кусок свинины с косточкой и ароматным жирком: Власов был вынужден признать, что местный повар знает свое дело.

Фридрих, однако, решил начать с чая; когда-то он прочитал, что здоровое питание должно начинаться с жидкости, а не завершаться ей, и с тех пор следовал этому правилу.

Девушка отработанным движением опустила носик вычурного чугунного чайника в белый фарфор, после чего резким движением подняла его вверх. Длинная струя кипятка сверкнула в воздухе и пропала.

Вопреки ожиданиям, чай оказался превосходным: сочетание мяты, чабреца, и ещё каких-то незнакомых трав оттеняло, но не заглушало основу.

Дождавшись ухода официантки, Хайнц продолжил: - Так я про фонд. Короче, фестиваль запретили. Разумеется, началась обычная склока. Либеральные газеты подняли шум. Академик Лихачёв объявил голодовку, требуя проведения фестиваля под заявленным названием. Хотя голодовки он объявляет регулярно, даже западники устали о них писать. Но всё-таки пишут - как же, информационный повод. На этот раз он дал интервью "Ле Монд". Договорился до того, что объявил российских фольксдойчей, "немцев" - особой нацией, сохранившей в чистоте истинно-германский дух...

- Ты только что очень хорошо объяснил, чем именно обращение "немец" угрожает Райху, - не выдержал Власов.

- Опять ты за своё! При чём тут это? Ладно, слушай дальше. Старуха подала в суд на российские власти - по поводу нанесённого Фонду финансового ущерба. Из текста искового заявления следует, что на фестиваль они уже потратили пятьдесят тысяч марок, и намерены потратить, как минимум, в два раза больше.

- И что? - Фридриху поднадоела эта затянутая история.

- Тут-то они и прокололись. У нас есть лазейка в банк. Так вот, никаких денег они никому не платили. Во всяком случае, из легальных средств фонда. Остаётся, конечно, вероятность, что какие-то вещи делались бесплатно, добровольцами. Например, они успели разместить рекламу фестиваля в местной прессе. И вот...

- Надеюсь, газетчики оштрафованы? - Власов ловко нанизал на вилку кусочек свинины и ломтик картошки зараз, намереваясь отправить всё это в рот.

- Естественно. Но тут начинается самое интересное. Все молча выплатили штраф, без жалоб и visga, как будто так и надо. Что для российских газет нехарактерно. При попытках же разобраться, кто платил за рекламу фестиваля и платили ли за неё вообще, редактора молчат, как рыбы. А ведь обычно они очень говорливые, особенно когда страдают их интересы. Более того. Вебер разговорил одного khmuir'a (Фридрих с трудом разобрал в этом наборе звуков русское "хмырь"), некоего Третьякова, бывшего главреда одной местной газеты. Человек он богатый и независимый. Так вот, он ему сказал, что с некоторых пор у фонда образовалась репутация конторы, с которой лучше не ссориться.

- Что значит "образовалась репутация"?

- А никто не знает. Просто с какого-то момента - никто ничего точно не помнит - откуда-то пошло такое мнение. Дескать, у тех, кто наезжает на фонд, потом возникают всякие лишние проблемы. Доказательств никаких, одни слухи. Но все верят. До такой степени верят, что готовы оказывать им бесплатные услуги, лишь бы не связываться.

- Пока я не вижу связи с Райхом и деньгами СЛС, - вернулся к теме Власов.

- Тут тоже свои игры. СЛС состоит в тесных отношениях с фондом. Ключевая фигура здесь - некий Мюрат Гельман, галерейщик. Юде, разумеется.

- Юде сотрудничает с "истинными немцами"? Забавно.

- Гельман-то? Сотрудничает. Это же юде, - Эберлинг махнул рукой. Власов, со времен училища привыкший есть быстро, отделил от косточки последний кусок свинины и подумал, не заказать ли еще - тем более, что разговор начинал становиться интересным. Кажется, знакомство с местной кухней, несмотря на неурочный час, оказалось вполне приятным... Правда, его ждёт Мюллер. Хотя есть простейшее решение: всё та же кабинка туалета. Беседовать придётся, конечно, в текстовом режиме: какова слышимость в этих кабинках, Фридрих уже знал.

- Извини, я выйду на минутку, - Власов встал.

- Да-да, понимаю. Кстати, знаешь, откуда взялось слово "сортир"? Как название ватерклозета?

- Не знаю и не интересуюсь, - Фридрих отодвинул стул, намереваясь выйти.

- Из французского. Excusez-moi, je dois sortir. "Извините, мне нужно выйти." - Хайнц засмеялся.

Власов решил, что его старый товарищ, похоже, обзавёлся тем, что англичане называют "hobby" - безобидным увлечением, которое, однако, может оказаться не слишком приятным для окружающих. Сама по себе этимология - штука довольно интересная, но филологические экскурсы Эберлинга по каждому поводу начали его раздражать.

Он прошёл через полный народу зал. Шумливая компания с кружками догуливала: многие уже перепились до того, что откровенно спали прямо на стульях, несмотря на шум. Фридрих невольно вспомнил училище: времени на сон не хватало, так что добирать своё приходилось где угодно. Правда, пузатые пьяницы мало походили на подтянутых лётчиков-курсантов.

В туалете было полно народу, все кабинки оказались заняты. Пришлось ждать. Наконец, Фридрих заперся в тесном помещеньице, опустил на унитаз крышку, уселся верхом (попутно подумав, что штандартенфюрер Штирлиц в подобные ситуации почему-то не попадал на протяжении всех семнадцати серий - видимо, большевистская Москва была более удачно оборудована для тяжёлой работы разведчика) и достал целленхёрер.

Мигнул зеленый экранчик. Власов ввёл код, потом второй. Телефон тихо хрюкнул, принимая KMD-сообщение.

На экране целленхёрера высветилось: DOBRI'DEN, DOROGOI.

На самом деле это был контрольный вопрос. Агент мог выдать коды доступа под воздействием боли или наркотиков - но контрольные вопросы задавал лично шеф, и ответить правильно мог только сам агент, причём в достаточно вменяемом состоянии. Мюллер в таких случаях предпочитал простейшие варианты - на которые можно ответить сходу или не ответить вообще.

В данном случае это был прозрачный намёк на последний разговор. Фридрих перевёл целленхёрер в режим морзянки и поставил большие пальцы на две нижние кнопки - звёздочку и решетку. Из всех способов набора текстовых сообщений он предпочитал именно этот.

ПОВЫСЬТЕ НАКОНЕЦ МОЕ ЖАЛОВАНЬЕ - процитировал он сам себя и нажал на зелёную кнопку.

Телефончик немного подумал, потом снова пискнул. ПЛОХИЕ НОВОСТИ. С НАМИ СВЯЗАЛСЯ ВИЗЕНТАЛЬ. ЗАЙН В МОСКВЕ.

Власов, не веря глазам, перечитал сообщение несколько раз.

Это была и в самом деле скверная новость. Да что уж там - это был полный абгемахт.

Центр Симона Визенталя когда-то был основной темой Управления. Антигерманская террористическая организация, возглавляемая и финансируемая полусумасшедшим миллиардером-юде, поставила себе задачей уничтожение "виновных в преступлениях против юде". Сюда относилось руководство Райха и дружественных ему государств, а также все те, кого Визенталю было почему-либо угодно считать "антисемитами". Впрочем, ими ЦСВ не ограничивался: самой знаменитой акцией Центра был теракт в Мюнхенском аэропорту. Тогда им удалось уничтожить самолёт с олимпийской сборной Германии по футболу. После этого внешнеполитическому ведомству Райха удалось добиться запрещения деятельности Центра в Америке (где он долгое время считался легальной организацией) и достичь договорённости с европейскими правительствами о выдаче наиболее одиозных деятелей, связанных с ЦСВ. Лишившись официального статуса, Центр скоро зачах. В настоящее время от него осталась небольшая кучка стариков, прячущихся от правосудия где-то в Латинской Америке. Во всяком случае, такова была официальная версия.

Власов, однако, знал кое-что ещё. Дипломатические усилия имперского МИДа вряд ли имели бы успех, если бы не серия экстраординарных спецопераций, получивших общее название Foulspiel - "игра без правил". Для их проведения была создана специальная структура "F" с неопределённым статусом, впоследствии распущенная. Фолшпильманы (этим вычурным словечком в Управлении называли сотрудников "F") работали без прикрытия - в случае провала Управление никогда не признавало их своими агентами, выдаче и обмену они также не подлежали. При этом им вменялось в обязанность совершать любые акции, лишь бы они наносили ущерб Центру. В число мишеней фолшпильманов входили не только сами террористы, но и их окружение, в особенности друзья и близкие родственники. В тот же список кандидатов на убой входили и все, когда-либо сотрудничавшие с Центром, из каких бы то ни было соображений. В американских шпионских детективах фолшпильманам приписывалось даже зверское убийство голливудской актрисы Сары Гольдстиин, известной своими симпатиями к ЦСВ... Как бы то ни было, через несколько лет Фолшпиля от визенталевцев стали шарахаться, как от чумы. Тотальное уничтожение агентов ЦСВ довершило дело: некогда страшная организация перестала быть сколь-нибудь серьёзной угрозой.

Фридрих пришёл в Управление уже после того, как все документы, связанные с "F", отправились в муфельные печи, а уцелевшие фолшпильманы - на пенсию. Тем не менее, по долгу службы Фридрих несколько раз имел дело с последствиями той истории, а потому был в курсе некоторых деликатных моментов. В частности, того, что полное уничтожение Центра отнюдь не входило в планы Управления: старый враг, лишённый зубов и яда, был полезен в качестве подсадной утки. Со стариком Визенталем, прячущимся в Парагвае и совершенно сломленным после ряда неудач, было заключено тайное соглашение о сотрудничестве. О сути этого соглашения знали только те, кого это касалось непосредственно. Вроде бы Визенталю позволили существовать, и даже время от времени совершать акции: примерно раз в два года ЦСВ удавалось-таки провести успешный теракт, всякий раз за пределами Райха и всегда с минимальными жертвами. В качестве ответной любезности Визенталь исправно сдавал Управлению информацию о всех неофитах, завербованных агентами Центра. Их уничтожали или брали под контроль. Когда Власов разговаривал на эту тему с шефом (это было один-единственный раз и по делу), Мюллер отпустил следующую сентенцию: "Нам не нужно, чтобы они все сдохли прямо сейчас. Эмоции тут неуместны. Нам нужно, чтобы они не оставили потомства." Картина была почти идиллической - если бы не Зайн.

Зайн, он же Бен Ами, он же Джон Ди, он же Крабат, успевший также получить известность ещё под десятком разных имён, пришёл в ЦСВ относительно поздно - но быстро завоевал авторитет в качестве планировщика операций. Именно он планировал захват директората Райхсбанка в 65-м, убийство генерала Стангля в 67-м, взрыв в концертном зале в Берлине в 70-м. Он же приложил руку к составлению схемы захвата самолёта с олимпийской сборной. И он же стоял за множеством других, менее известных, но иной раз даже более опасных ударов по безопасности Райха.

Зайн был блестящим профессионалом. Он числился в официальном списке врагов Райха и дойчского народа под номером семь. Для того, чтобы заслужить такую честь, надо было убить очень много дойчей, но Зайн оправдывал свою репутацию. При этом он и его люди старательно дистанцировались от структур Центра, сохраняя с ними чисто номинальную связь: Зайну была нужна визенталевские деньги, идеологию ЦСВ он тоже разделял - но все акции он планировал и проводил исключительно сам.

Это дало ему возможность во время Фолшпиля свернуть всю свою деятельность и лечь на дно. Пролежал он там довольно долго. Управление подозревало, что Визенталь каким-то образом его подкармливает, но проверить это не представлялось возможным. К тому же Визенталь лично поручился, что Зайн будет соблюдать все соглашения, на которые пошёл Центр. Этому стоило верить: Зайн особенно гордился тем, что скрупулёзно выполняет все взятые на себя обязательства.

В восьмидесятые годы его имя снова стало мелькать в оперативных сводках. Старый паук приобрёл известность в определенных кругах в роли эксперта-консультанта по вопросам подготовки и проведения террористических акций, работая на тех, кто заплатит больше. Ему, в частности, приписывали идею и разработки акций в модной стилистике "мягкого насилия" - он якобы разрабатывал схемы налёты радикальных экологистов на биологические лаборатории, акции "зелёных" возле атомных станций, и много чего ещё.

О самом Зайне известно было немногое, поскольку мало кто из видевших его оставался после этого в живых. Сам Визенталь клялся, что встречался с этим человеком всего два раза в жизни. Зато не было недостатка в легендах, согласно которым Зайн был демоническим красавцем-иудеем, наделённым неотразимой харизмой и необычайным сексуальным аппетитом. Тут, возможно, сыграл свою роль его псевдоним: "зайн", название последней буквы староивритского алфавита, аналогичной латинской Z, обозначало также мужской член. О размерах и форме этого последнего писали много и обильно: одно время книжонки типа "Я была любовницей Зайна" или "Секс-машина смерти" неплохо шли на американском рынке. Впрочем, после Фолшпиля, когда с несколькими издателями подобной продукции вдумчиво потолковали, жанр как-то увял сам собой...

Всё это пронеслось в голове Власова, пока он ждал следующей порции информации от Мюллера. И она не заставила себя ждать.

НОВОСТЬ ЕЩЕ ХУЖЕ. ЗАЙН ВЫЛЕТЕЛ В МОСКВУ ИЗ ДОЙЧЛЯНДА. СТАРИК ОТРИЦАЕТ СРЫВ ДОГОВОРЕННОСТЕЙ С ЕГО СТОРОНЫ. ЗАЙН ИСПОЛЬЗОВАЛ НЕКИЙ ТРЮК НО ФОРМАЛЬНО НИЧЕГО НЕ НАРУШАЛ. ТЕМ НЕ МЕНЕЕ СТАРИК ГОТОВ СОТРУДНИЧАТЬ С НАМИ. ОН БОИТСЯ НАС И БОИТСЯ ЕГО. НО ЕГО ОН БОИТСЯ БОЛЬШЕ.

Тут Фридрих понял, что предыдущее отнюдь не было полным абгемахтом. То был, как выражались юде из анекдотов, таки ещё марципанчик.

Насколько было известно Власову, в тайные соглашения входило, что теракты в пределах Райха прекращаются. Более того, ни один визенталевец никогда в жизни не имел права ступить на землю Райха - в противном случае все договорённости с ЦСВ отменялись, и Управление начинало новую войну на уничтожение, которую Центр гарантированно проигрывал. Зайну, судя по всему, было небезразлично, что случится с Центром. Значит, происходит что-то настолько важное, что террорист решился рискнуть самим существованием ЦСВ и своего покровителя. Визит в Дойчлянд, в свою очередь, мог понадобиться только для одного. А именно - для длительных, сложных переговоров с кем-то, находящимся в пределах Фатерлянда и не могущих эти пределы покинуть даже на короткое время. С какими-то высокопоставленными людьми из верхушки Райха, если говорить прямо.

То есть речь идёт об измене. Об измене на самом верху.

В таком случае понятно, зачем Зайн самолично отправился в Москву. Единственная цель, которая может заставить старого паука вылезти из своей норы - это подготовка теракта. Теракта масштабного и очень дорогостоящего. А главное - имеющего очень значительные последствия. Возможно, намечены к ликвидации первые лица государства? Или, скажем, крупный военный объект? Или атомная электростанция - Зайн вроде бы планировал атаки на АЭС? Или...

В любом случае, логика начальства понятна: таинственная смерть Вебера подождёт, потому что его, Власова, перекидывают на новое задание.

Жаль. Он уже втянулся в дело.

Фридрих набрал слово ИНСТРУКЦИИ и вопросительный знак в конце. Это было скорее по-русски, чем по-дойчски, но в данном случае русский синтаксис оказался удобнее.

Ответ его удивил.

ПРОДОЛЖАЙТЕ ЗАНИМАТЬСЯ ВЕБЕРОМ. ПОДГОТОВЬТЕ ПОДРОБНЫЙ ОТЧЕТ О СВОЕМ ПЕРЕЛЕТЕ ИЗ БЕРЛИНА В МОСКВУ. ТЕОРЕТИЧЕСКИ ВЫ МОГЛИ ЛЕТЕТЬ ВМЕСТЕ С ЗАЙНОМ. ВЕРОЯТНОСТЬ МАЛА НО НАМ НУЖНЫ ЛЮБЫЕ ЗАЦЕПКИ. ЧТО ЗА СТРАННАЯ ИСТОРИЯ С ФРАУ ГАЛЛЕ?

"Быстро же аэродромные доложились" - с непонятной и совершенно неуместной в данных обстоятельствах досадой подумал Власов. Он вспомнил салон полицейской "суки", симпатичных офицеров, толстого Фалтера - видимо, тот-то сразу после его ухода и поднял трубку, чтобы сообщить куда следует. Судя по скорости, с какой информация дошла до Мюллера, Власов был охарактеризован начальником охраны аэропорта как "крайне подозрительный субъект", а то и похуже. Интересно, кстати, что с Галле и мальчиком? И какое отношение они могут иметь к пресловутому Зайну? Хотя история и впрямь нехорошая...

Мюллер, конечно, ищет "где светло" - но, в конце концов, где же ещё искать? В темноте всё равно ничего не видно, а на свету - вдруг, на наше счастье, оно там и лежит, на относительно видном месте?

Так. Во всяком случае, ни Галле, ни мальчик не могли быть старым мужчиной. Он, впрочем, мог быть тем, кто отравил Галле непонятным препаратом. Точнее, подсунуть ей шприц: Власов был практически уверен, что препарат молодая фрау ввела себе сама. Хотя - зачем? Такой трюк...

Трюк?

В голове Власова загорелось целое ожерелье красных лампочек.

У НАС БЫЛА ДОГОВОРЕННОСТЬ С ВИЗЕНТАЛЕМ АГЕНТЫ ЦЕНТРА НЕ МОГУТ ПОСЕЩАТЬ ДОЙЧЛЯНД?

Мюллер быстро ответил, не задавая лишних вопросов:

ДА.

КАК БЫЛ СФОРМУЛИРОВАН ЭТОТ ПУНКТ? ТОЧНАЯ ФОРМУЛИРОВКА?

На этот раз аппаратик молчал почти минуту - очевидно, Мюллер набирал длинное сообщение. В дверь кабинки кто-то постучал, потом подёргал ручку туда-сюда. Видимо, кому-то очень хотелось пописать.

ВСЕ ПЕРЕГОВОРЫ С ВИЗЕНТАЛЕМ ВЕЛИСЬ УСТНО, - наконец, ответил Мюллер. СУЩЕСТВУЕТ ПЛЕНКА КОТОРУЮ Я ПРОСЛУШИВАЛ. НАСКОЛЬКО Я ПОМНЮ РЕЧЬ ШЛА О ТОМ, ЧТО НИКТО ИЗ ВИЗЕНТАЛЕВЦЕВ НИКОГДА И НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ НЕ СТУПИТ НА ЗЕМЛЮ РАЙХА.

Власов шумно выдохнул.

ОН НЕ СТУПАЛ НА ЗЕМЛЮ РАЙХА. - быстро набрал он. - ЗАЙН ПЕРЕМЕЩАЛСЯ В ИНВАЛИДНОЙ КОЛЯСКЕ. ЭТО ОН СКАЗАЛ ВИЗЕНТАЛЮ КОГДА ТОТ ОБВИНИЛ ЕГО В СРЫВЕ СОГЛАШЕНИЙ. ОЧЕНЬ ТИПИЧНО ДЛЯ ЮДЕ И ИХ ОТНОШЕНИЯ К ДОГОВОРЕННОСТЯМ.

На экране появилось:

ДА. МЫ УЖЕ ЗНАЕМ. ВЫ ДОГАДАЛИСЬ ИЛИ ЧТО-ТО ВИДЕЛИ?

Я ВИДЕЛ ЗАЙНА В АЭРОПОРТУ, - Власов был почти уверен, что он прав. - Я ПОЛУЧАЛ ДОКУМЕНТЫ В ОКОШКЕ ДЛЯ ИНВАЛИДОВ. ТАМ БЫЛ СТАРИК НА КАТАЛКЕ С ЖЕЛЕЗНЫМ КРЕСТОМ НА ШЕЕ. ОН ЛЕТЕЛ МОИМ РЕЙСОМ. ПОТОМ В МОСКВЕ ОН ПОПАЛСЯ МНЕ НА ГЛАЗА. ОН ШЕЛ СВОИМИ НОГАМИ.

На этот раз Мюллер молчал целых пять минут.

Впрочем, Фридрих прекрасно знал - можно сказать, видел своими глазами - что происходит в его кабинете, поскольку знал процедуру. Сейчас шеф тянется к кнопке... вот включена связь... вот он вызывает людей из оперативного отдела. Сейчас он здоровается... вводит в курс дела... даёт вводные... Комментарии он озвучит после. Теперь связывается с людьми в Москве... А сейчас он закончит говорить с Власовым.

Власов угадал почти точно: очередной текст пришёл через несколько секунд после ожидаемого срока.

ОЧЕНЬ ХОРОШО. СЕГОДНЯ ЖЕ ОТЧЕТ. ЗАНИМАЙТЕСЬ ВЕБЕРОМ. ДО СВЯЗИ.

Фридрих вышел из кабинки, стараясь привести мысли в порядок. Похоже, на этот раз им повезло. Зайн сделал маленькую, совсем крохотную ошибку: кадровый сотрудник Управления оказался вблизи окошка, совершенно не предназначенного для здоровых людей, и увидел своего будущего попутчика на коляске. Если бы старик попался ему в аэропорту, он не обратил бы на него внимания. В самолёте он, возможно, уже не изображал инвалида: самолёт уже не является землей Райха... Интересно, где и как он избавился от кресла? Впрочем, это уже не забота Власова. Он сообщил Мюллеру достаточно. Сейчас, наверное, в аэропорт уже выехали оперативники. Очень скоро испуганная полячка будет беседовать с психологами из Управления. И не она одна: все, кто мог встретить на своём пути коляску с колоритным стариком, проведут ближайшую неделю за воспоминаниями. На самом деле человек ничего не забывает. Несколько дней спокойной, терпеливой работы, квалицифированная помощь и нужные лекарства - и можно восстановить в подробностях даже то, что произошло много лет назад... Сам аэропорт обыщут - никому не мешая, не прерывая работы, но тщательнейшим образом. Коляску, скорее всего, найдут, где бы она сейчас не валялась. Блестящий никель будет изучен на предмет следов и отпечатков. Потом начнётся поиск того магазина, где эта штука была приобретена. Найдут продавца - найдут и покупателей. Все покупатели будут тщательно проверены... Огромная машина имперской безопасности завертелась. Власов очень хорошо знал мощь этих жерновов.

Kapitel 7. Вечер того же дня (по времени Атлантического побережья). Нью-Йорк, Мэнхэттен, Всемирный Торговый Центр.

Вид из окна кбинета босса открывался действительно шикарный. Может, и не такой, как со смотровой площадки, но все же со сто четвертого этажа Северной башни можно было окинуть взглядом половину Мэнхэттена, прихватив изрядную часть Хадсона слева и Ист-Ривер справа. По воде в этот вечерний час протянулись длинные тени небоскребов; то ныряя в них, то вспыхивая белым бортом в последних лучах солнца, по Ист-Ривер в сторону острова Свободы полз теплоходик. На Мэнхэттэнском и Бруклинском мостах уже затеплились елочные гирлянды иллюминации. Закатное солнце пылало медным огнем в фасеточных зеркалах тысяч окон, плавилось в металле гигантских зданий, большинство из которых, впрочем, с этой высоты казались уже не столь гигантскими - лишь далекий шпиль Крайслера гордо вонзался в синеву, высоко возносясь над неразличимыми отсюда вертолетными площадками соседних крыш. Небо было совершенно безоблачным; лишь одинокий лайнер, летящий с северо-востока, нарушал его ультрамариновую безупречность тонким золотистым росчерком инверсионного следа.

Но босса, разумеется, не интересовали красоты, раскинувшиеся в окне за его спиной. Все это он видел множество раз, а если бы даже и нет, то уже давно забыл времена, когда мог позволить себе просто любоваться закатом. За окнами кабинета лежал мир, в котором ежечасно, ежеминутно происходили события, и их надо было уметь выхватить горячими, на лету завернуть в красивую упаковку и всучить потребителю - желательно раньше, чем это сделают конкуренты. Закат в число таких новостей не входил.

Майку Рональдсу тоже было не до заоконных красот. Он был уже на пути домой, когда босс звонком на сотовый развернул его обратно. В первый миг у него неприятно похолодело в животе при мысли, что Брэндон собирается устроить ему разнос и, может быть, даже уволить из-за тех дурацких ошибок, которых он наделал в репортаже с феминистского съезда. Он по старинке назвал председательствующую chairman вместо chairwoman и допустил еще парочку аналогичных ляпов, непростительных по нынешним временам. Что вообще за дурацкая идея - посылать мужчину освещать феминистский съезд... хотя, конечно, у Клэр отпуск, Черити в Вошингтоне, а Лора.... Лора по такой ерунде просто не работает. Ей подавай события международного масштаба...

Но тут же он сообразил, что любые репрессии спокойно могли подождать до утра. Если же он понадобился боссу столь срочно, значит... значит, это может оказаться шансом, которого он так долго ждал. Холодок в животе стал еще сильнее, но теперь это чувство не было неприятным - это была лихорадка предвкушения.

- Ты нужен мне в Москве, Майк, - ворчливо сообщил Брэндон, привычным жестом засовывая большие пальцы за синие, в белых звездах, подтяжки. Взгляд молодого человека невольно скользнул по объемистому начальственному пузу.

- В какой Москве? - не смея поверить своей удаче, спросил Рональдс. Речь вполне могла идти о каком-нибудь заштатном городишке в Иллинойсе, тем более что босс любил одурачить подчиненного подобной двусмысленностью.

Но на сей раз тому было не до шуток.

- В той самой. Столице этой долбаной России. И как можно скорее. Там сегодня - по их времени, уже вчера - арестовали германскую правозащитницу... как ее... Фрэнсис Гэлл или что-то в этом роде. Разумеется, это провокация нацистских спецслужб. Кажется, ей подбросили наркотики.

- Откуда известно, что именно подбросили?

- Майк, не разочаровывай меня. Ты что, ребенок? Даже если она сама удолбалась по самую макушку и везла презерватив с героином в заднице...

- Конечно, босс. Интересы свободного мира и все такое. Я просто думаю вслух. Но... как же Кевин?

- Кевин! - гневно выплюнул Брэндон, и Майк ощутил на щеке капельку его слюны. Замешкавшись в первый миг и разозлившись на себя за это, он все же вытер щеку тыльной стороной ладони. - Представь себе, этот идиот оказался геем! - продолжал меж тем босс, тут же, однако, поправившись: - То есть не потому идиот, что гей, конечно, я не гомофоб и толерантно отношусь к любым сексуальным меньшинствам... - последние слова босс произнёс торопливой скороговоркой. - Но он это скрывал!

- Неужели стеснялся? - удивился Майк. - В таком случае, он последний стеснительный гей в Америке. По крайней мере, в Нью-Йорке точно.

- Может, ему просто очень хотелось поехать в Россию. Сам знаешь, во все страны Райхсраума запрещен въезд гомосексуалистам. Там это - уголовная статья и поражение в правах, 175-й параграф, тюрьма и высылка во Францию... Ну ладно, черт с тобой, наврать наци в анкете - не самый большой грех. Но по крайней мере придержи своего дружка в штанах, пока работаешь на их территории! Так нет, ему американских задниц мало, ему русские понадобились! Свел знакомство с каким-то парнем с "Русского Радио", какая-то совсем мелкая сошка, практикант, что ли... сначала просто выпивали вместе, а потом наш герой-любовник решил, что пора. А парень, небось, и слов таких не слышал, думал, что pidoras - это русское ругательство, означающее просто плохого человека... ну и, конечно, сначала - глаза на лоб, а потом - бегом в полицию. Русские вообще не любят, когда кто-то из них неформально общается с нашими, а тут такое! В общем, скандал маячит жуткий, Кевин объясняет, что просто пошутил, до парнишки он не дотронулся, доказательств нет, мы подключились, тянем из дерьма этого олуха... еле вытянули. Русские согласились, что посадить его проблематично, а раз так, незачем и шум поднимать ни им, ни нам. Но из страны его вытурили в течении суток. Хорошо хоть не "французским поездом".

- А почему бы и нет? Прокатился бы до Парижа. Чем плохо? Тем более, там их встречают с цветами...

- Пусть они засунут эти цветы себе... то есть я, разумеется, не гомофоб, но пусть они засунут их себе в это самое! - выдохнул шеф. Вытащил платочек, промокнул им лоб, потом с наслаждением провёл им под воротничком.

Майк терпеливо ждал, пока тот закончит гигиенические процедуры, думая про себя, что у Брэндона тоже есть свои достоинства: вряд ли он, к примеру, когда-либо станет объектом гомосексуального интереса. Хотя... извращенцы во всём извращенцы, потная красная шея может им даже понравиться... То есть не извращенцы, конечно, поспешно поправился Майк, успешно задавив крамольную мысль обычным аргументом: в конце концов, французский сыр тоже не всем нравится, да и воняет он отвратительно, и тем не менее, культурный человек не может не ценить оттенки плесени на хорошем камамбере... Некстати вспонилось где-то читанное, что знаменитая сырная плесень, придающая шедеврам французской кулинарии столь изысканный вкус, оказывается, ядовита. Впрочем, написано это было во время последнего "макдональдсовского" конфликта, так что...

- Только не спрашивай меня, сколько взяток пришлось сунуть, чтобы они не прикрыли нам аккредитацию, - шеф немного успокоился: уже не кипел, но что-то ещё побулькивало. - И уж тем более - ускоренно оформили тебе визу. Ты-то хоть, надеюсь, нормальной... то есть, извиняюсь, я хотел сказать - гетеросексуальной ориентации?

- Мои подружки не жаловались, - усмехнулся Майк.

- Хорошо, если так... Ты не куришь? Там с этим туго.

- Не курю, - подтвердил Майк.

- Значит, летишь ближайшим рейсом. Билеты закажем прямо отсюда. У тебя какие-то сомнения?

- Никаких, шеф... разве что... я почти не знаю русский...

- А зачем он тебе? В России правительство знает дойч, а оппозиция - английский. Все остальное есть на диске с электронным словарем.

"Хорошо, что ему понадобился человек в Райхсраум, - подумал Майк. - Если бы куда-нибудь еще, наверняка послали бы Лору. Но в России ей делать нечего, она же нег... афроамериканка", - вновь поспешно поправился он. Еще одно свеженькое табу. Если в chairwoman еще была какая-то логика, то смысл запрета на слово "негр" оставался для Рональдса непостижимым. Ведь это не "ниггер", в слове "негр" нет ничего оскорбительного. Оно означает просто-напросто "черный" на испанском и португальском. Кажется, и на итальянском тоже... Почему по-английски назвать черного черным можно, а по-испански нет? Но, так или иначе, попробуй употреби теперь это слово - живо вылетишь с работы, а если это сделать в неофициальной обстановке, то и по морде схлопотать недолго. И суд еще и оправдает ударившего. Скажет, что тот находился в состоянии аффекта, вызванном оскорблением его расовых чувств. Два года назад парочка афроамериканцев ограбила Майка в подъезде его собственного дома. Он не сопротивлялся, его с детства учили, что сопротивляться уличным грабителям нельзя, иначе вообще зарежут или застрелят, поэтому отделался сравнительно легко - разбитым носом и пинком в пах, после которого минут пять корчился на заплеванном бетонном полу. У того... афроамериканца были такие остроносые ковбойские сапоги... Нет, суд не оправдал тех парней - их просто не нашли. Но Майк готов был поспорить, что, если бы их поймали, они получили бы меньше, чем белые в аналогичной ситуации. Уж адвокаты бы расстарались, рассказывая про тяжелое детство в Харлеме, омраченное веками расовой дискриминации... Да, конечно, когда-то была дискриминация, было рабство, но почему за эти несправедливости столетней давности должно расплачиваться нынешнее поколение? В частности, он, Майк, у которого и в роду-то не было ни одного рабовладельца? Наоборот, его прапрадед воевал в армии Линкольна за свободу этих самых... афроамериканцев... и вернулся домой с медалями и без ноги!

Или вот взять Лору... она, конечно, неплохая журналистка, но действительно ли настолько талантливая, чтобы все время держать ее на первых ролях? Или ее специально продвигают потому, что она - чернокожая, да еще женщина? Ну ладно, может быть, таких, как Лора, и надо поощрять, чтобы служили примером другим... но зачем поощрять бандитов? 80% преступлений в Соединенных Штатах совершается чернокожими, и их коэффициент интеллекта в среднем на 15 пунктов ниже. Об этом стараются не говорить, но ведь эти цифры - не выдумка, и они что-нибудь да значат...

Нет, нет, одернул себя Майк, нельзя так думать, это расизм, это нацизм, как в Райхе и России! Но уровень преступности в Райхе - один из самых низких в мире, и это тоже не выдумка. Конечно, методы, которыми это достигается, неприемлемы в демократическом обществе...

Брэндон тем временем щелкал кнопками своей "мыши", намереваясь, видимо, заказать для Роналдса билет через рехнер.

- Гребаное дерьмо! - воскликнул он вдруг. - Все рейсы отложены на неопределенный срок! Что там у них еще стряслось?! - он принялся лихорадочно перебирать короткими толстыми пальцами маленькие кнопки телефона. - Вот дерьмо, все линии заняты... - Он снова уставился в монитор и заелозил "мышью", чтобы минуту спустя выплеснуть очередной сгусток брани.

- В этой конторе вообще работает кто-нибудь, кроме меня? - разорялся он, потрясая зажатой в кулаке "мышью", - Почему о заложенной в аэропорту Кеннеди бомбе я узнаю лишь через 18 минут, и не от своих корреспондентов, а с ленты "Рейтерс"?! Рональдс, ты еще здесь? Похоже, эта хреновина надолго. Они не успокоятся, пока не перероют весь Джей-Эф-Кей. Так что еще несколько часов можешь гулять, а потом дуй в аэропорт, и если ты не улетишь сразу, как только он откроется...

- Все понял, босс. Считайте, что я уже лечу!

- Был бы счастлив так считать. Я боюсь, пока ты доберешься, они уже расстреляют эту Гэйл... Или, чего доброго, вообще отпустят.

Kapitel 8. Тот же день, поздний вечер (по времени Атлантического побережья). Нью-Йорк, Мэнхэттэн, Лафайетт Стрит, 281.

Выйдя из Северной башни ВТЦ, Рональдс поймал такси на Весей Стрит. Шофер, толстый (как теперь положено говорить, полновесный) молодой пуэрториканец, повернул к нему лунообразное улыбающееся лицо.

- Какой русский ресторан тут есть поблизости? - спросил Майк, усаживаясь поудобнее. Раз уж предстояло ждать, пока откроется аэропорт, в эти несколько часов он решил совместить приятное с полезным, окунувшись в русскую среду.

- "Русская чайная" на Пятьдесят седьмой, - предложил таксист.

- Нет, с тех пор, как его купил американец, там от России осталась одна вывеска, - качнул головой Рональдс. - Да и цены там... Мне что-нибудь попроще и поскромнее.

- Тогда "Pravda". Это тут рядом, на Лафайетт.

- "Pravda"? Что это значит?

- Не знаю. Что-то красное. Кажется, так при большевиках назывался Петербург

- Нет, Петербург при большевиках назывался "Ленинград", - возразил Майк.

- Мистер, я таксист, а не историк, - обиделся водитель. - Если вы сами так хорошо знаете, зачем спрашиваете?

- Ладно, поехали, - кивнул Рональдс. Машина резво тронулась с места.

Уж кто-кто, а Майк хорошо знал, как при большевиках назывался Петербург. В сорок третьем году его дед, Джонатан К. Рональдс, получил Пулитцеровскую премию за серию репортажей из только что взятого германскими войсками Ленинграда. Имперское командование тогда решилось на беспрецедентный шаг, пригласив в город западных репортеров - даже на Восточном фронте еще шли бои, а уж до Женевского мира и вовсе оставалось два года. Тем не менее, американским и британским журналистам была гарантирована "безопасность и неприкосновенность со стороны германских войск и их союзников при условии соблюдения упомянутыми лицами изложенных инструкций и предписаний германских официальных лиц". Тут же, впрочем, оговаривалось, что германское командование "не несет ответственности за авианалеты противника, действия подрывных элементов и иные непредвиденные обстоятельства военного времени", так что на самом деле командировка была далеко не безопасной... Конечно, в АКК (по слухам, идея принадлежала лично Канарису) прекрасно понимали, что по крайней мере часть приехавших корреспондентов будут на самом деле кадровыми или внештатными разведчиками. Вероятно, даже специально рассчитывали на то, что Америка и Британия не устоят перед соблазном и примут предложение. Потому что все вытекающие из этого для Германии риски с лихвой перекрывались пропагандистским эффектом акции. Не имперская пропаганда, а собственная независимая пресса должна была донести до граждан свободного мира подлинный лик их коммунистических союзников, обрекших миллионы своих граждан на чудовищную голодную смерть. Западным журналистам, разумеется, были продемонстрированы и тренажеры, с помощью которых посреди вымирающего Ленинграда лечился от ожирения местный большевистский бонза Жданов. Самому Жданову тогда удалось бежать перед самым падением города; его самолет получил два десятка пробоин, но благополучно дотянул до своих. Его поймали и повесили позже, вместе с другими осужденными на Петербургском процессе... Ну, подлинность тренажеров тогда еще пытались отрицать, зато что отрицать было невозможно, так это длинные очереди похожих на живые скелеты ленинградцев, тянувшиеся к развернутым по всему городу германским благотворительным кухням. Снимки этих очередей, сделанные Джонатаном Рональдсом, тогда обошли газеты всего западного мира.

Дед Майка был все еще жив и достаточно бодр, хотя в январе ему исполнилось 77. Они с внуком были более близки, чем это обычно бывает в современных западных семьях, потому что Рональдс-старший фактически заменил Майку отца. Крис Рональдс погиб во Вьетнаме, когда его сыну было два года; Майк совершенно его не помнил. Но, при всей доверительности их отношений, на вопрос внука и коллеги, получил ли он тогда, перед самой знаменитой своей командировкой, особые предписания от OSS, старина Джо лишь лукаво улыбался в пышные седые усы. Хотя, казалось бы, какие могут быть тайны спустя полвека... Так или иначе, свой журналистский долг он исполнил честно, не пытаясь исказить правду в угоду недобитым тогда еще большевикам. За что сначала получил Пулитцеровскую премию, а позже, при МакКарти - крупные неприятности, когда Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности обвинила его в пособничестве нацистам. Джонатан тогда полтора года провел без работы... МакКарти был помешан на "нацистской угрозе" и готов был дружить хоть с чертом, лишь бы тот был врагом Райха; при нем коммунисты - и местные, и советские иммигранты - чувствовали себя в США вольготно, словно в покойном СССР. То есть на самом деле, конечно, еще вольготнее, ибо в Америке не было ГУЛАГа. Удивительно, как паранойя одного человека - даже не президента, всего лишь сенатора - может заразить все общество...

Наверное, и этот ресторан с большевистским названием возник в то время.

Машина остановилась. Дорога не заняла и пяти минут. Майк выглянул в окно.

- Уже приехали? Где же ресторан?

- Вот он. Эта матовая дверь.

- Но здесь нет никакой вывески! Это что, черный ход?

- Все правильно. Здесь нет вывески. Сюда приходят те, кто и так это место знает.

Майк подумал, уж не влипает ли он в авантюру, вламываясь в заведение, не предназначенное для чужих - но, в конце концов, штаб русской мафии или большевистских террористов незачем было маскировать под ресторан. Куда удобнее избрать для такого заведения форму закрытого частного клуба. Опять же, таксист никак не походил на агента подпольщиков. Да и журналисту, который боится влипнуть в историю, надо менять профессию. Майк расплатился и вышел, направившись к матовой двери, сквозь которую пробивался неяркий свет, мигавший то желтым, то розовым.

Стоило Майку лишь приоткрыть дверь, как в уши ему ударила громкая разухабистая музыка, смешанная с нестройным шумом голосов (складывалось впечатление, что посетители здесь силятся перекричать друг друга), а в нос - табачная вонь, и только во вторую очередь - запах каких-то кушаний. Не вдохновленный всем этим, Рональдс, тем не менее, шагнул в теплое душное нутро ресторана.

Первым, кто его встретил, был здоровенный медведь. Зверь в портупее и красноармейской ушанке стоял справа от входа; в левой лапе он держал афишу, возвещавшую на двух языках, что в ресторане весь вечер поет "знаменитый русский бард" Иосиф Кобзон. Отвернувшись от оскаленной морды чучела, Майк окинул взглядом зал, в первый миг показавшийся ему нереально огромным, но затем он понял, что такой эффект создают многочисленные зеркала. Они тянулись вдоль каждой стены, размыкаясь лишь у стойки бара; стойку обрамляли два повешенных вертикально знамени - слева красное советское, а справа - незнакомое Майку черно-желто-белое. Над зеркалами простерлись кумачовые лозунги по-русски; Рональдс в них мало что понял - разве что слова "СЛАВА" и "СОВЕТСКИЙ".

На невысокой сцене слева под всплески цветомузыки ломалась длинноногая нарумяненная девица в блестящих хромовых сапогах, чисто символической миниюбке защитного цвета и приталенной красноармейской гимнастерке, туго обтягивавшей ее объемистые молочные железы. Ворот гимнастерки был распахнут, и в глубоком разрезе сверкал позолотой, стукаясь об округлости в такт движениям певички, наперсный крест. Волосы, вытравленные до белизны и посеченные химией, венчала надетая набекрень казацкая папаха. Даже при очень богатой фантазии эту особу едва ли можно было принять за русского барда Иосифа Кобзона.

В том, что она пела трагически-надрывным прокуренным голосом, Майк разобрал разве что часто повторявшееся слово Moorka. Насколько он помнил, в России так звали кошек. Хотя едва ли это домашнее животное могло стать темой столь страстно исполняемого произведения. Наверное, подумал Майк, имеется в виду фривольный смысл слова "киска" - если, конечно, в русском он такой же, как и в английском. Во всяком случае, облик певицы и ее телодвижения вызывали именно такие ассоциации.

В зале было многолюдно: почти все столики оказались заняты. С некоторым облегчением Майк отметил, что, видимо, не все посетители здесь русские. Правда, явно американские панки с разноцветными гребнями и проклепанными куртками, равно как и юные особы с десятком колец в губах и под бровями, на фоне коих даже наряд девицы на сцене казался образцом высокого вкуса, тоже не внушали большого доверия. Заведение, похоже, не отличалось респектабельностью.

Чувствуя все более острое желание повернуть назад, Майк вышагивал между столиками, обходя громко обсуждавшие что-то компании и поднимавшиеся к потолку султаны сигаретного дыма. Кажется, ни в одном нерусском ресторане не было столько курильщиков. Еще одна особенность, которую Майк заметил сразу, но осознал позже - в зале совсем не было негров и вообще цветных.

Рональдс заприметил свободный столик недалеко от сцены, но идти туда не решился, опасаясь за свои барабанные перепонки - столик был почти напротив динамика. К тому же он пришел сюда, желая "окунуться в среду", так что сидеть в одиночестве было не лучшей стратегией. Оглядываясь по сторонам, он увидел за столиком неподалеку одинокого мужчину лет тридцати пяти во вполне цивильном костюме и даже при галстуке; правда, узел галстука был распущен, открывая расстегнутую верхнюю пуговицу рубашки. Из облика образцового клерка выбивались также длинные, почти до плеч, темные волосы и легкая небритость - скорее, впрочем, преднамеренная, чем неряшливая. Похоже, он уже успел выпить, но еще был далек от состояния "vstelku". В принципе, этот парень мог оказаться кем угодно - от сутенера до торговца наркотиками. Тем не менее, Майк направился к нему.

- May I... - начал он, положив руку на спинку стула.

Мужчина окинул его коротким взглядом,

- Присаживайся, - сказал он по-русски, подтверждая свои слова приглашающим жестом.

- Spasibo, - блеснул познаниями Рональдс, опускаясь на громко скрипнувший под ним стул. Но, разумеется, сойти за русского он не мог.

- Американец?

- Yes, I'm American. But I like Russia, - сверкнул белозубой улыбкой Майк.

- Раша... Раша-параша... - проворчал его визави. - Ладно, never mind. Не педик, надеюсь? - осведомился он по-английски, и Майк, мысленно вздрогнув от неполиткорректного слова, во второй раз за последние полчаса подтвердил, что он не гей.

- Это хорошо. А то педиков развелось, плюнуть некуда. Если мужик домогается бабы и получит от нее по морде - это все правильно, это защита от сексуального харассмента. А если к мужику полезет педик и схлопочет по морде, это дискриминация сексуальных меньшинств. Довели страну... Ладно, раз ты не педик, будем знакомы. Николай, - он протянул через стол руку.

- Майк.

- В первый раз здесь?

- Да.

- Эй, половой! - заорал Николай, поднимая руку и щелкая пальцами. Лавируя между столиками, к ним направился официант - стриженый "под горшок", в рубахе-косоворотке в горошек и штанах, заправленных в блестящие круглоносые сапоги, с расшитым полотенцем через плечо.

- Чего изволите-с? - подобострастно склонился он над столиком, протягивая меню новому гостю.

- Ты что-нибудь смыслишь в русской кухне? - спросил Николай Майка.

- Ничего, - улыбнулся Рональдс. - Закажи на свой вкус.

- Значит, ему - салат "Московский", жаркое... блины с икрой будешь?

- Конечно, - радостно кивнул Майк, - раз уж я в русском ресторане...

- 112 баксов на двоих, - охладил его пыл Николай. Майк, зная, что русские любят широту натуры, не решился возразить, но по его лицу новый знакомый все понял.

- Тогда просто пару клубных бутербродов. Они тут ничего.

- Что будете пить? - осведомился официант у Майка по-английски.

- Вино не бери, - быстро посоветовал Николай, - вина здесь дерьмо. Можешь взять "ленинад", это их фирменный коктейль, ну и водки по вкусу.

- Водка у нас одиннадцати сортов, - гордо сообщил официант, не вступая в дискуссию насчет вина.

- Нет-нет, мне хватит одного коктейля, - сказал Рональдс с некоторым испугом.

- Значит, ему - один "ленинад", ну а мне еще перцовочки и... пожалуй, омлетик с грибами.

Официант, записав заказ, удалился. Певица тем временем в четвертый раз подряд заканчивала финальный припев песни про Мурку.

- О чем она поет? - спросил Майк.

- Blatniak, - коротко ответил Николай. - Ээ... Russian gangster's folk. Бандит любил бабу, а она спуталась с копами. Он ее порешил. Обычный сюжет.

- И много здесь... русских гангстеров? - осторожно поинтересовался Рональдс.

- Не больше, чем юдских! - хохотнул Николай. - Не бери в голову, Майк. Это вполне приличный кабак. Просто русский шансон - это почти исключительно блатняк. Впрочем, ваши рэпперы не лучше. Наши хотя бы белые.

Певичка тем временем отдышалась и готова была перейти к следующей песне. "Гоп-стоп!" - крикнул кто-то из зала. "Гоп-стоп!" - поддержали его. Певичка согласно кивнула. Оркестр заиграл мелодию, подозрительно похожую на припев предыдущей песни. "Гооооп-стоп..." - затянула девица низким голосом.

- А эта песня о чем? - поинтересовался Рональдс.

- О том же самом.

Вернулся официант и принялся ловко сгружать с подноса заказ. Перед Майком он поставил неожиданно глубокую тарелку с салатом и горшочек, откуда поднимался аппетитно пахнувший пар. "Ленинад", оправдывая свое название, оказался жидкостью кумачового цвета.

- Кстати, а где русский бард КОбзон? - осведомился Майк.

- А-а, ты об этом? Тут вчера был скандальчик, - охотно пояснил Николай. - КобзОн, надо сказать, действительно способен петь всю ночь. И не запыхается, как эта мочалка. Ну и вот под утро, когда он собирался петь очередную песню, какой-то тип крикнул, что этот жид уже всех задолбал и что пусть лучше найдут девочку с приличными сиськами, на которую хоть приятно посмотреть...

- А что такое "zhid"?

- То же, что и "ниггер", только про юде, - Николай хохотнул. - Ну вот, а Кобзон сошел со сцены, подошел и дал тому типу в морду. Их стали разнимать, завязалась потасовка между русскими и юде, кто-то наложил в штаны и вызвал полицию. Приехали копы, забрали человек десять, включая зачинщиков. Кобзон вырывался и кричал, что больше ноги его в этом кабаке не будет, администрация пыталась его успокоить и уладить вопрос с полицией... Судя по тому, что афишу до сих пор не сняли, Кобзона еще надеются уговорить. Вообще-то это нормальное место, здесь такое редко случается. А пока, как видишь, девочку с сиськами все-таки нашли... Ну, за встречу, - он поднял свой стакан, и Рональдс энергично чокнулся с новым знакомым.

Он знал этот русский обычай и даже знал, откуда тот пошел: в старину русские боялись, что собутыльники их отравят, и потому чокались полными чашами, чтобы вино переплеснулось из одной в другую, обрекая потенциального отравителя на ту же участь, что и жертву. Не очень-то умно, учитывая, что доза яда в нескольких каплях совсем не та, что в полной чаше...

Николай залпом опрокинул свой стакан и отправил в рот кусок омлета с грибной шляпкой. Майк, привыкший пить спиртное маленькими глоточками, попытался повторить этот подвиг, но закашлялся, и на глаза его навернулись слезы.

- Закуси, закуси скорее, - напутствовал Николай. - "Ленинад" незачем так глотать, это не водка. Хотя водка там, конечно, тоже есть...

Вторая попытка Майка оказалась более удачной.

- Неплохо, - оценил он. - Из чего его делают?

- "Столичная" лимонная, гранатовый ликер, лимонный сок и мята. Пропорций не знаю.

Оркестр заиграл новую мелодию, звучавшую несколько тяжеловесно, но в то же время лихо, и певичка подхватила ее, патетически встряхивая грудями в наиболее ответственных местах. Похоже, эта песня пользовалась здесь не меньшей популярностью, чем "Мурка" и "Гоп-стоп". Майк заметил, что некоторые, в том числе и американцы, начали подпевать, дирижируя стаканами или вилками. Особенно дружно подхватывали припев, и даже стукали кулаком по столу в самом забойном его месте, где пелось про какую-то Вайнану: "Ии-дет! (хрясь!) Вайнана рОдная!" Следующая строчка тонула в неразборчивом шуме, из которого выплывало только финальное тоскливое "на-а-а".

Слово "идёт" Майк знал, "рОдная" потребовала некоторых умственных усилий. В конце концов он сообразил, что его сбивает с толку ударение: видимо, имелось в виду "rodnaya". Как ему когда-то пытался объяснить дед, это специфическое русское понятие, нечто среднее между "native", "own" и "beloved", с хитрым переплетением родственных и сексуальных чувств - то есть что-то по ведомству доктора Фройда и при том сугубо славянское. Ударение на первый слог, кажется, тоже что-то значило: то ли подчёркнутое плебейство, то ли выражение экспрессии... В середине, несомненно, было русское женское имя.

- Тоже blatniak? - спросил Майк у сосредоточенно жевавшего Николая.

- Не-ет, - покачал головой тот, сглотнув, - это одна из главных красноармейских песен. Настоящая, в отличие от всяких "полковников Синицыных", которые тридцать лет спустя написали. Хотя эту тоже придумали еще в Первую мировую, большевики только дописали кое-что...

Майк пораскинул мозгами и понял, что "Вайнана" - это, скорее всего, какой-нибудь русский аналог германской Лили Марлен. Правда, судя по музыке, воспеваемая девушка была куда мужикастее и брутальнее Лили. Опять же, пресловутые славянские вкусы...

- Большевики вообще ничего своего придумать не могли, - продолжал меж тем Николай. - Мелодию "Все выше, и выше, и выше" украли у германцев, "По долинам и по взгорьям" и "Смело мы в бой пойдем"- у белогвардейцев... "Интернационал" уж тем более не их.

- Я все хочу спросить, - перебил Майк, - вся эта большевистская символика тут... не возникает ли проблем? Мы ведь признали результаты Петербургского процесса... еще при Эйзенхауэре, кажется...

- Ну и что? У нас свободная страна, - усмехнулся Николай. - И ты что, всерьез думаешь, что тут есть идейные? Что, наслушавшись красных песенок, кто-то побежит штурмовать Белый дом?

- Ну, как сказать... нацисты ведь начинали в пивных.

- Нацисты начинали, а большевики закончили, - возразил Николай. - Те, которые не на виселице, конечно... Нет, все, кто верил в эту бодягу всерьез, подались в Китай, а не сюда. Здесь от Ленина остался один "ленинад".

- А черно-желто-белый флаг - это тоже что-то большевистское?

- Нет, это флаг Российской империи.

- Но ведь российский флаг - бело-сине-красный?

- Ээ, Майк, - покачал головой Николай, снова наполняя из графина свой стакан, - в России всегда был такой бардак, что она даже с собственной символикой не могла разобраться. Почти до самого большевистского переворота не могла решить, какой флаг выбрать. Одна комиссия постановила так, другая этак. Только, наконец, определились - война и переворот. Ну, сейчас, конечно, бело-сине-красный почитается священным, потому что под ним воевали белогвардейцы и Власов. Зато те, кому они не нравятся, из принципа избрали себе черно-желто-белый. Между прочим, после победы над большевиками были и другие варианты. Предлагали, например, оставить флаг красным, по образцу знамени Райха, только серп и молот заменить свастикой-коловратом, или даже андреевским крестом... А гимн? Ты в курсе, Майк, что у России почти до середины XIX века не было своего гимна? Исполняли английский "Боже, храни короля!" И даже когда придумали, наконец, свой, первую строчку оставили прежней... Я же говорю - ничего своего. Не только у большевиков, вообще... Пушкин, солнце русской поэзии и как там его еще звали... он же просто популяризатор европейской классики. Одну из своих главных вещей перепер у Байрона, вторую у Шекспира. Вся русская знать говорила по-французски... А знаешь, что сказал француз де Кюстин? "Русский гений есть гений под-ра-жа-тель-ный"... Что сидишь, как неродной, давай я тебе тоже водочки плесну...

- Нет-нет, спасибо... ну, разве что на донышко, - уступил напору Рональдс.

- Ну, budem!... Впрочем, у вас, американцев, тоже нет ничего своего, - продолжал Николай, смачно закусив. - Но вы хоть ведете себя проще. Вы не пытаетесь кому-то подражать, а просто скупаете все сколь-нибудь стоящее по всему миру и вешаете на это лейбл "Сделано в Америке". Прямо как китайцы, только те не покупают, а воруют. Атомную бомбу вам германцы сделали, вертолет и телевизор - русские...

- Телевизор?! - возмутился Майк. Вообще-то он никогда не интересовался тем, кто именно изобрёл телевизор, но было и без того очевидно, что это чисто американская вещь.

- Ну да, Зворыкин изобрёл... слышал такую фамилию? Нет? То-то же. Бежал в Штаты от большевиков. Большевики сделали вам много подарков, вообще-то. То-то к ним здесь такая терпимость.

- Ну, допустим, - Майк решил, что нахальному русскому нужно напомнить кое-что, - но ведь деньги-то ему на разработки дали мы, не так ли? Это тоже чего-то стоит.

- Вообще говоря, денег ему дал Давид Сарнов. Президент Radio Corporation of America. Кажется, юде. Его ребёнком увезли родители от...

- ...от большевиков, как это у вас принято, - саркастически заметил Майк. Выпитое уже давало о себе знать, к тому же окружающая обстановка как-то не располагала к политкорректности. Рональдс поймал себя на мысли, что ему это, скорее, нравится. По крайней мере, тут уж точно никто не схватит тебя за задницу... Хм, а ведь это неплохая коммерческая идея: оазис традиционных отношений, замаскированный под экзотическую эмигрантскую тусовку. Об этом можно сделать неплохой репортаж...

- Ну да, от большевиков, - пожал плечами Николай. - И что?

- А то, что этот ваш, как его... - фамилию изобретателя телевизора Майк произнести не сумел, - так и остался в Америке, даже после того, как большевиков не стало. Почему бы это?

Музыканты заиграли вступление очередной песни - вероятно, даже более популярной, чем предыдущие, судя по возросшему шуму в зале.

- О, вот и "Синицын". Так и знал, что его мы сегодня не избежим, - поморщился Николай. - А насчёт того, почему не вернулся - так это понятно...

- Четвёртые сутки проклятые фрицы

Штурмуют столицу с утра до темна!

Не па-а-адайте духом, полковник Синицын!

Майор Коваленко, надеть ордена!

- вывела с надрывом певичка.

В зале подхватили рефрен.

- Совершенно безграмотная песня, - прокомментировал Николай. - Начать с того, что германцы Москву не штурмовали...

- Так почему же этот ваш изобретатель не вернулся? - Майку захотелось дожать собеседника.

- А зачем? У него здесь работа, деньги, успех. В России он получил бы всё то же самое, минус затраты на переезд, адаптацию, и расталкивание локтями конкурентов. Плюс, конечно, джерри. Зворыкин с ними ещё в первую мировую воевал.

Майк улыбнулся старому военному словечку: оно напомнило ему рассказы деда и любимые с детства фильмы про подвиги американских летчиков.

- Кстати, первый самолет построили братья Райт, - припомнил он.

- Идея была не их. Им просто повезло найти хоть сколько-то приемлемое инженерное решение. Но именно "хоть сколько-то". Их "Флаер" был почти неуправляем, да и мощности на самостоятельный взлет ему не хватало - фактически его поднял в воздух встречный ветер... Скажи мне, Майк, если американцы такие пионеры авиации, то что ж всю Первую мировую американские летчики летали на французских "Ньюпорах" и "Спадах"? А Зэнгера или фон Брауна вам купить было слабО, вот ваша космическая программа и провалилась.

- Что значит провалилась?! - Майк напомнил себе, что он профессионал, и не должен заводиться, что бы ни говорил собеседник, но это уже было слишком. - Америка - великая космическая держава, на наших кораблях уже летали астронавты доброго десятка стран...

...Который уж месяц житья нет от фрицев,

Солёного пота, и крови рекой,

А мне бы в девчонку,

в девчонку влюби-и-иться...

- надрывалась певичка.

- Ну да, да... Программа "Аполло", - Николай криво усмехнулся. - Речь Кеннеди - "к 1970 году Соединенные Штаты должны запустить человека в космос..." Скажи мне, Майк, зачем это было надо? На кой вбухивать миллиарды долларов в одноразовые консервные банки, если германцы уже с пятьдесят третьего летают на космопланах? Я понимаю, метеоспутники, связь, спутники-шпионы - это все важно. Но пилотируемые полеты надо было оставить Райху, раз уж у него это так хорошо получается. Все равно, случись что, исход решат не астронавты, а баллистические ракеты. Так ведь вы же органически не способны признать, что вам утерли нос! Русские, по крайней мере, хоть это умеют. Русские, в очередной раз получив по морде, почешут в затылке, скажут "Ну и что? А зато у нас классический балет!" и вернутся к привычным занятиям, - Николай снова выпил. - Но вы - нет. Вы будете, как в том анекдоте - "Джо, отлепи меня от стенки, я ему еще врежу!" Картер этот со своей лунной программой... Слава богу, Рейгану хватило ума ее прекратить. Но и то - после третьей катастрофы ракеты на старте. В то время как германцы еще в середине шестидесятых обследовали Луну зондами и убедились, что там нет ничего полезного...

- В последнее утро сойтись в рукопашной,

Великой России еще послужить!

Полковник Синицын, погибнуть не стра-а-ашно!

И всё же так хочется, хочется жи-и-ить!

- закончила девушка под грохот аплодисментов.

- Ага, как же, хочется жить, товарищ полковник, - Николая песенка явно раздражала. - Этот Вилли Розенбаум, или как его там... ну, который сочинил это дерьмо - он всё-таки vkray ofonarel. Советские офицеры так не разговаривали. Тем более перед самым концом. Какое там "не падайте духом" и "жить хочется". "Это что, пораженческие настроения?! Да я тебя, суку, под трибунал!" - вот это было бы похоже. Да и Россию тогда поминать было не велено, тем более "великую". Союз Советских Социалистических Республик - вот это было можно. В крайнем случае - Родину без названия. "За Родину, за Сталина" - вот и весь сказ. СМЕРШ-то до самой капитуляции орудовал... и после нее тоже, на востоке. Почему-то на Западе принято считать, что для России война закончилась в сорок третьем. Это с германцами она закончилась, а гражданская война в Сибири продолжалась до сорок шестого... Последних партизан и вовсе в конце пятидесятых добили.

- А ты сам давно из России? - спросил Майк.

- Я что, такой старый? - усмехнулся Николай. - Я здесь родился. Отец политруком был. Не то чтобы особо идейный, просто время такое было, что самая удобная карьера - по партийной линии... Ну а когда все так обернулось, драпанул из Мурманска с последним британским конвоем. Мать к нему только в пятьдесят четвертом выпустили. Тогда в Райхе Обновление было, вроде как свободы больше стало, ну и в России тоже гайки поослабляли. Хотя, надо отдать должное Власову, он еще в сорок третьем указ издал, чтобы семьи партийцев не трогали. Имущество только отбирали, как "приобретенное за счет незаконных привилегий", да и то у родни шишек, не у рядовых. Не стал, значит, мстить. У него самого-то большевики жену расстреляли, причем вторую уже, первая еще в тридцатых в лагерях сгинула... правда, он, говорят, в Германии быстро утешился... А мой отец, представь, так одиннадцать лет верность матери и хранил. Прямо хоть сценарий для Холливуда пиши. По крайней мере, - Николай вновь усмехнулся, - такова официальная версия.

- Значит, ты вообще не был в России? - Майк почувствовал разочарование.

- Это ж не на Хавайи в отпуск махнуть! Чтобы нашего брата-эмигранта хоть по туристической визе пустили, это ж такой геморрой... Да и не очень-то и хотелось. В гробу я видал и коммуняк, и власовцев. Мне и здесь хорошо.

- Мне казалось, тебе не очень нравится Америка, - язвительно заметил Рональдс.

- Ну, по большому счету... ты не обижайся, Майк, Америка, конечно, дерьмо. И Россия тоже дерьмо. Но американское лучше пахнет, - Николай чокнулся со стоящим на столике пустым стаканом Майка и осушил очередную порцию. В графине оставалось на донышке.

- Может быть, тебе хватит? - обеспокоенно спросил Майк.

- Не учи русского водку пить... Ты куришь? - Николай достал распечатанную пачку "Винстон" и приглашающе протянул ее Рональдсу.

- Нет, - поспешно закрылся рукой Майк. От прокуренной атмосферы заведения у него уже начинала болеть голова.

- Ну и правильно, - сказал Николай, выуживая сигарету и вставляя ее в рот. - Никогда не начинай, - добавил он, щелкая зажигалкой. Затянувшись, он блаженно откинулся на спинку стула и тонкой струей выпустил дым к потолку. - Вот, кстати, ещё одна причина не тосковать по российским просторам. Я без никотина не могу.

- Значит, ты не чувствуешь ностальгии? - вернулся к прежней теме Майк, в свою очередь, стараясь отодвинуться подальше от ядовитого дыма.

- Делать мне больше нечего... Вот мои родители - те да, отец особенно, до последнего дня... пролетарский интернационалист, blin... Смешно просто, какими патриотами России становятся те, кто когда-то бежал от этой страны, как от чумы. Есть в нашем доме такая тетя Циля - стопроцентная юде. Так вот, вообрази, ударилась в православие, крестилась под именем Галины, посещает все службы в церкви... И, кажется, уже сама уверовала в то, что у нее в родне были белые офицеры. Или вот еще один сосед, сумасшедший старичок... тихий такой и безвредный, но каждый день начинает с чтения русских газет. Нет, не местных иммигрантских, а настоящих, тамошних. Их здесь можно достать. Ну это бы ладно - но он читает их все. То есть все, которые достанет, конечно - как будто они пишут не об одном и том же, там же вся пресса под каблуком у государства! Бывало, с утра встретишь его в подъезде: идет, нагруженный ворохом... некоторые, по виду, из мусорных баков возле российского посольства тягает... Давно, правда, его уже не видел. Может, помер. А может, забрали в клинику для престарелых, наконец. Ну а уж все праздники отмечать - это тут вообще святое. Ты бы заглянул сюда на 7 ноября и на православную пасху... что интересно - одни и те же лица.

- А ты?

- А мне просто нравится, как здесь готовят, - Николай наполнил стакан в последний раз. - И водка здесь хорошая. Жаль, цены в последнее время выросли. Хоть я и могу себе это позволить, а деньги лишними не бывают.

- А что ты делаешь, чтобы жить? - Майк употребил стандартное американское выражение, означающее "кем ты работаешь?"

- Дышу, ем и сплю, - осклабился Николай. - Шутка. Если серьезно, я сисадмин в конторе тут неподалеку. В Южной башне Близнецов. Заведую локальной сетью и все такое. Что ты на меня так смотришь? Ты думал, я русский мафиозо?

- В первый момент было такое подозрение, - улыбнулся Майк. - Но потом, после всех этих рассказов, я решил, что ты историк или что-то вроде этого.

- Просто с детства родители компостировали мне мозги своим русским патриотизмом, вот я и решил разобраться во всем сам. Прочитать побольше, и тех, кто славит Россию, и тех, кто ругает. Выяснилось, что первые рисуют еще более неприглядную картину, чем вторые. Одно дело - просто указать на пороки, а другое - гордиться ими... А ты где работаешь?

- Представь себе, почти там же - в Северной башне. WNYC, Общественное радио Нью-Йорка.

- Близнецы, - протянул Николай и раздавил сигарету в пепельнице. - Нерушимый символ американской демократии. Так, Майк?

- Ты иронизируешь? - догадался Рональдс

- Просто не понимаю, зачем было громоздить посреди Нью-Йорка эти два совершенно безвкусных дрына. У Крайслера или Эмпайра хоть есть своя эстетика. А тут - просто пара пара-ллелепипедов, - несмотря на выпитое, Николаю все уже удалось не сбиться в трудном слове. - Ладно японцы, у них земли мало. Но у нас-то? Горизонтальный путь проще вертикального. Ты можешь объяснить, какой смысл в зданиях, где даже авария лифта может стать причиной трагедии, я уж не говорю о пожаре где- нибудь в середине? А уж если это все когда-нибудь рухнет...

- Конструкцией предусмотрены любые чрезвычайные ситуации, - возразил Майк. - Близнецы не могут рухнуть.

- Ага, - кивнул Николай. - А "Титаник" не мог потонуть. Близнецы - это просто еще один американский выпендреж. В них нет никакого смысла, кроме размера. Как у подростков, которые меряются членами. Дядя Сэм стремится показать всему миру, что у него больше. Прямо по Фройду.

- А что стремится показать миру Московская телебашня?

- Очевидно, четыре всероссийских телеканала, - рассмеялся Николай. - "Говорит и показывает Москва!" Кстати, а что ты делаешь на радио?

- Я репортер.

- Да-а? А я подумал, наш брат технарь. Погоди, уж не собираешься ли ты делать репортаж о русском кабаке?

- Нет-нет... но... знаешь, Николай, через несколько часов я лечу в Россию, - признался Рональдс почти извиняющимся тоном.

- Вот как?

Николай смотрел на него странным взглядом. Майк пытался понять, что выражает этот взгляд. Зависть, любопытство, может быть, досаду и злость? Нет, все не то...

- Кан-фет-ки ба-ра-а-а-а-ночки! - блеяла певичка, высоко вскидывая ноги.

- Будь там осторожен, Майк, - сказал, наконец, Николай.

Kapitel 9. 4 февраля, понедельник, утро. Москва, Трубниковский переулок, 30.

Будильник надрывался. Власов встал с кровати, сунул ноги в зеленые резиновые шлепанцы, пересек комнату: он всегда оставлял будильник вне пределов досягаемости, зная, как просто выключить его и продолжать спать. Взяв часы в руку, утопил красную кнопочку. Резкий пиликающий звук, однако же, не прекратился. Фридрих удивленно помассировал кнопку, затем, убедившись, что она, очевидно, сломалась, вытащил батарейку.

Будильник продолжал звонить.

Фридрих чуть ли не минуту пялился на него в полном недоумении и крутил в руках непокорную вещицу. Вместе с недоумением росло раздражение - уж больно противным было пиликанье. Проблема, конечно, была смешной и нелепой, но хоть как-то заткнуть взбунтовавшийся приборчик было необходимо. Власов вернулся к кровати и сунул будильник под подушку, затем накрыл одеялом. Звук не только не исчез, но даже не стал тише. Власов немного подумал, и решил, что если враг не сдаётся - его уничтожают. Он извлёк пластмассовую коробочку из-под подушки, бросил на пол и раздавил ногой. Вещица хрустнула, из-под тапочка выкатилось какое-то колёсико. Ничего не изменилось: в ушах по-прежнему стояло мерзкое "пиу-пиу".

Только тут Фридрих разлепил веки по-настоящему и осознал, что нелепая борьба с будильником ему приснилась. Тот все еще пиликал где-то на подоконнике, честно исполняя свой долг.

Он потянулся, с неудовольствием услышал хруст позвонков. Сел. Пошарил ногой по полу. Никаких дурацких резиновых шлепанцев там, конечно, не было (приснится же такое уродство!), но и его домашние туфли с меховой опушкой что-то не попадались - должно быть, перед сном запихнул их слишком глубоко под кровать. Ладно, для того, чтобы взбодриться, пройтись босиком по холодному полу даже полезно... Зевая во весь рот, Фридрих поплёлся выключить будильник. Посмотрел на время и с крайним неудовольствием отметил, что противился пробуждению больше пяти минут. В ситуации повышенной боеготовности он уже должен был за это время добежать до самолета и сидеть в кабине... Все-таки кабинетная работа сильно расхолаживает.

Хотя предыдущий день особенно кабинетным не назовешь. И лечь ему вчера (точнее, уже сегодня, поправился Фридрих, конвоируя себя в душ) удалось лишь в третьем часу ночи...

Он резко крутанул синий кран, обрушив на голову и плечи свистящие потоки ледяной воды. Очухался, глотнул воздуха. Не торопясь, прочел про себя "утреннюю молитву" ("Я абсолютно здоров, полон сил и энергии; мое сердце бьется ровно и размеренно; мои легкие полны кислорода..." - начинать каждый день с сеанса аутотренинга он научился в госпитале), и лишь затем позволил себе включить горячую воду. Сонная одурь отступила, и можно было привести мысли в порядок, еще раз припомнив окончание предыдущего дня.

Тогда, вернувшись из туалета после разговора с Мюллером, он неожиданно убедился, что кабинет пуст, а со стола убрано. Фридрих оглянулся в недоумении и увидел спешащую к нему официантку.

- Ваш друг просил передать вам свои извинения. Он был вынужден уйти... - девушка наморщила маленький лобик, - по срочному делу. Он записку вам оставил, - добавила она, вытаскивая из кармашка декоративного фартучка ресторанную визитку. На маленьком жёлтом прямоугольнике из плотной бумаги с рекламой и телефонами ресторана в углу было нацарапано крошечными буковками: "I weg GGG H" - дальше шла характерная эбернлинговская закорючка. Фридриху понадобилось секунд пять, чтобы сообразить: Хайнц, безбожно сокращая слова и пользуясь аббревиатурами, хотел сообщить ему, что он уходит, имея на то серьёзную причину. Причину, обозначаемую тройным G. То есть крайне важную и строго секретную.

Если, конечно, он писал это сам. И не под давлением.

- Если вы желаете продолжить заказ... - затянула тем временем официантка.

- Пожалуй, ещё один чайник... и, пожалуй, сабайон. - Он знал, что этот десерт из клубники, запечённой в ванильном соусе, готовят долго. Достаточно долго, чтобы он успел сделать всё необходимое.

- У нас кончилась свежая клубника, - смутилась ресторанная барышня. - Может быть, согласитесь на "Чёрный лес"? Это шоколадный торт с вишнями...

- Тогда просто чай с травами. И заварите как следует: чай должен настояться. - Фридрих понимал, что клубника и в самом деле могла закончиться. Но его насторожило, что взамен ему предлагают готовое блюдо, которое можно принести через пару минут, если поторопиться. Тем самым украв у него необходимое время.

Официантка чиркнула что-то в своём блокнотике, принимая заказ, и убежала.

Власов закрыл дверь кабинки, прислушался - ресторанный шум вроде бы не изменился. Подошёл к столику, извлёк фонарик, включил его на полную мощность. Быстро и аккуратно осветил пол, стулья, внутреннюю поверхность столика - в поисках каких-нибудь следов насилия. С отвращением обнаружил, что к перекладине стула, на котором он сидел, прилеплено что-то белое - судя по виду, американская жевательная резинка. Быстро натянул перчатку, проверил. Резинка оказалась старой, затвердевшей. Теоретически в ней мог оказаться "жучок", поэтому Власов не поленился тщательно раздавить гадость каблуком. Однако, в любом случае эта штука появилась здесь задолго до их прихода.

Больше ничего подозрительного на полу не было, за исключением обычного мусора.

Осталось изучить записку.

Он сел за столик поудобнее, развинтил фонарик и достал оттуда сильную линзу. Склонился над визиткой, направляя на неё суженный луч света, и стал быстро и аккуратно просматривать букву за буквой.

Почерк, похоже, принадлежал Эберлингу. Разумеется, это следовало проверить на рехнере, благо программа анализа почерка входила в стандартный комплект. Но именно это и убеждало, что записка подлинная: подделывать чужой почерк, да ещё и в полевых условиях, никто бы не стал - по крайней мере, профессионалы... Кроме того, надпись была чистой, без "флажков": ни одна чёрточка не содержала малозаметных модификаций из той серии, которую учили - точнее говоря, намертво вбивали в моторную память руки - на тренировках. Агент, даже захваченный врасплох, практически всегда мог оставить в записке любого содержания кое-какую дополнительную информацию, закодированную в форме и расположении рукописных букв. Эберлинг такой возможностью пренебрёг.

Судя по всему, следовало остановиться на рабочей гипотезе: Хайнц сообщил ему именно то, что считал нужным сообщить.

Когда принесли чай, Фридрих сидел за столиком в расслабленной позе, размышляя о сложившейся ситуации. Благородный напиток он выпил в три приёма, не чувствуя вкуса, и попросил счёт.

Счёт оказался очень коротким. Сумма тоже не впечатляла.

- Это только за новый чайник. Ваш друг оплатил за себя и вас, - объяснила девушка.

- Заплатил, - машинально поправил Фридрих.

- Да, я и говорю - уже заплатил...

- Вы говорите "оплатил за", а это не по-русски. "Оплатить что", но "заплатить за кого".

Девушка пару раз хлопнула ресницами и растерянно улыбнулась.

- Надеемся увидеть вас здесь снова, - произнесла она наконец, на всякий случай растягивая губы пошире.

- Может быть, - ответил Власов, не покривив душой: все-таки кормили здесь недурно. Поблагодарил девушку (отметив про себя, что отсутствие чаевых она приняла как должное - видимо, Хайнц и это предусмотрел) и направился к выходу.

Направляясь домой - судя по всему, именно так ему предстояло именовать квартиру в Трубниковском в ближайшие дни, а то и недели - Фридрих размышлял о странном исчезновении Хайнца.

"Срочное дело..." Какое срочное дело может сорвать с места и потащить куда-то в ночь усталого и не очень трезвого человека, расслабляющегося в дружеской компании?

Разумеется, у людей их профессии срочные дела случаются в любое время суток. Вот, в частности, у него, Фридриха, сейчас срочное дело - написать и отправить отчет по Зайну. Хм, а может быть, Эберлинга запрягли охотится на ту же дичь? И даже назначили главным егерем. Это было бы вполне логично - раз уж Власову оставлено дело Вебера, должен кто-то сосредоточиться на Зайне? Не Лемке же, в самом деле. Да, но это если Мюллер уже знает, что Эберлинг в Москве, и к тому же хочет снять его с петербургских дел. В которые Хайнц, похоже, влез весьма основательно. И, в свою очередь, логичнее теперь дать ему довести их до конца, чем вводить с нуля нового человека. Опять же, если приказ Хайнцу исходил от Мюллера, когда тот успел - ведь как раз в это время он был на связи с Власовым? Хотя - за пять минут можно успеть многое. По крайней мере, отправить соответствующее сообщение. Вполне в стиле старикана... Но Хайнц ведь вполне мог подождать пару минут, чтобы попрощаться с Фридрихом? Опасаться лишних вопросов ему не стоило - и он это прекрасно знал. Неужели что-то такое, что не терпело отлагательства буквально ни на секунду?

Ладно, оставим это. Другие гипотезы? Допустим, Эберлинг просто хотел избавиться от спутника. Оставим пока в стороне вопрос, зачем ему это надо. Собственно, и встреча их была внеплановой, так что Фридрих и впрямь мог, сам того не подозревая, помешать каким-то задумкам старого друга... Что ж, Служба - не то место, где принято обижаться на маленькие и большие секреты друзей и партнеров. Но как раз поэтому незачем было устраивать цирк с внезапным исчезновением. Достаточно было сказать открытым текстом - мол, а теперь нам надо расстаться, не провожай меня (Фридрих хмыкнул: пришедшая в голову фразочка звучала как строчка из пошлого романса). Тогда что же? Тогда напрашивается мысль, что, раз уж комедия была разыграна, на роль зрителя в ней планировался кто-то другой. А это, в свою очередь, пробуждает к жизни закон тринадцатого удара: если часы бьют тринадцатый раз, это не только означает, что тринадцатый удар не верен, но и порождает сомнение в верности предыдущих двенадцати. То есть комедией мог быть и весь предшествующий разговор. И это, кстати, многое объясняет. Например, чрезмерный интерес Хайнца к алкоголю и чересчур успешное означенного алкоголя действие. И сам тот факт, что Эберлинг потащил его в "Калачи". Но был ли комедией именно весь разговор? Едва ли. Скорее всего, по большей части Эберлинг рассказал правду, иначе неведомый зритель не заглотил бы наживку. Первый крестик, хм... Информация правдивая, но без излишних деталей. Но ведь в них-то и прячется дьявол, как говорят англичане... Тогда кто же зритель, коего Эберлинг столь старательно пытался убедить, что либо не доверяет своему другу и партнеру, либо просто не знает чего-то важного? Русские спецслужбы? Ответ напрашивающийся. Но, увы, не единственный. Особенно в свете недавнего визита Зайна в Берлин.

Фридрих чуть замедлил шаг. Он только что осознал, что у него не выходит из головы самая отвратительная из всех мыслей, которые только могут прийти в голову сотруднику Управления: может ли он доверять собственному начальству? В том числе... надо, наконец, назвать вещи своими именами... - в том числе и Мюллеру.

Ну, конечно, Мюллер не предатель. Это совершенно невозможно. С тем же успехом можно сразу подозревать в предательстве Райхспрезидента. Но не слишком ли шеф заигрался в "интересы"? Как ни крути, а Управление вовлечено в серьёзную политическую борьбу наверху. А Власов отдавал себе отчёт, куда может завести подобная борьба.

Что ж, допустим... Допустим - хотя бы в качестве безумной гипотезы - что Мюллеру зачем-то понадобилось убрать Вебера. Причины могут быть самые разные. Например: Вебер, с его дотошным раскапыванием странных российских дел, случайно влез в сверхзасекреченную спецоперацию, проводимую Мюллером втайне от политического руководства. Возможность посложнее: убирая Вебера, Мюллер рассчитывает привлечь внимание людей наверху к российским делам, которые он почему-то считает важными. Кстати (тут по спине Власова пробежал неприятный холодок), почему расследовать это дело послали именно его? Он хороший аналитик, но работать "на земле" ему не приходилось уже очень давно... А может быть, шефу нужен именно провал? Кстати, Власов наполовину русский, а сейчас кое-кто склонен придавать этому особое значение... Уж не делают ли из него, Власова, козла отпущения?

Всё, всё, отложим это до тех времён, когда подобные мысли станут актуальны. Хотя лучше бы, конечно, до этих времён не дожить... Тем не менее, будем смотреть в лицо фактам. Вебера убили в его собственной квартире. И весьма вероятно, что он впустил убийцу сам и по доброй воле. В качестве кого? Как любовницу или друга из местных? Сомнительно, очень сомнительно. Уж скорее он открыл бы дверь коллеге. Эберлингу, например. Или Лемке. Надо, кстати, выяснить у Лемке, насколько контактным человеком был Вебер...

Кстати: интересно, кто обнаружил тело? Учитывая, что первой об этом узнала русская полиция. Какой-то случайный человек? Cкажем, сосед, зашедший одолжить какую-нибудь бытовую мелочь? Но как он попал в квартиру - неужели убийца не запер дверь? Конечно, и такое возможно, если убийца был сильно напуганным непрофессионалом. Или... или хотел создать такое впечатление...

Впрочем, это всё подождет. Сначала нужно выяснить факты, уже известные полиции и Лемке, а потом уж строить гипотезы. Сейчас важнее Зайн...

Он вновь вышел на Новый Арбат. Стараясь обращать на окружающее уродство как можно меньше внимания, Фридрих вновь и вновь прокручивал в памяти свой полет, и в первую очередь два мимолетных эпизода - у касс и на стоянке. Нет, кажется, отсюда ничего уже не выжмешь. Кроме внешности для фоторобота. Хотя можно не сомневаться, что сейчас Зайн выглядит уже по-другому. Впрочем, он всего лишь человек, а не монстр из холливудских лент (хотя как раз про Зайна многие сказали бы обратное). Человеческая способность менять внешность все-таки сильно ограничена. Особенно когда это человек в возрасте. Молодому легко загримироваться под старика, но не наоборот...

Где он все-таки сидел во время перелета? Это наверняка скоро выяснят. Очевидно, он все же не мог избавиться от коляски раньше, чем поднялся на борт - ведь он был еще "на земле Райха". Но ветерану и инвалиду полагается повышенное внимание бортпроводниц, что ему было весьма некстати. А ведь, пожалуй, происшествие с фрау Галле было Зайну на руку - вызванная этим делом суматоха отвлекла внимание от него самого. Так что же, он все-таки мог каким-то образом подсунуть ей шприц? Хм, а интересная параллель получается. В самолете фрау Галле вводит себе наркотик - вроде бы добровольно, но, видимо, не зная о содержимом шприца. За сутки до этого в Москве умирает Вебер - и тоже от наркотика, который он, по официальному заключению русской полиции, ввел себе сам. Правда, Зайна тогда еще в Москве не было, но это еще ни о чем не говорит. Надо выяснить, какой препарат использовался в обоих случаях. Если один и тот же...

Размышляя таким образом, Фридрих дошёл до подъезда дома в Трубниковском переулке (точнее сказать, ноги сами принесли его туда - чувство направления Власова не подводило ни в воздухе, ни на земле) и начал подниматься по лестнице. На площадке между вторым и третьим этажами самозабвенно целовалась парочка. Фридрих поморщился: подобные зрелища всегда вызывали у него острую брезгливость. Он решительно не понимал людей, находящих удовольствие в том, чтобы мазать друг друга слюнями. Хуже, впрочем, было то, что эти двое могли оказаться вовсе не теми, кем старались казаться. Одеты они были по-уличному, но одежда и обувь были сухими - значит, стоят здесь уже давно, а может, и вовсе вышли в таком виде из одной из ближайших квартир и сразу заняли наблюдательный пост.

На коричневой куртке парня серебрился маленький значок - правосторонняя славянская свастика. Российский Молодежный Союз. В отличие от комсомола большевистских времен, членство в этой организации было по-настоящему добровольным, туда принимали действительно идейных - но и спрос с них был строже, чем с загнанных под общую гребенку.

- Шли бы вы по домам, молодые люди, - неприязненно произнес Фридрих, поравнявшись с парочкой. Девушка отпрянула от своего кавалера, стремительно краснея. Пожалуй, это не было наигранным. Тот, в свою очередь, обернулся к Власову, сверля его злобным взглядом.

- А т-т-т... (парень осадил назад)... вы кто такой, чтобы нам указывать?

- Тот, кто может сообщить в вашу первичную организацию о вашем непристойном поведении в общественном месте. Или мне процитировать устав РОМОСа?

Парень набычился, но понял, что умнее будет не спорить.

- Ладно, Лен, - обернулся он к подруге, - раз у вас тут такой... правильный дом... Пока, созвонимся завтра, - и, наградив Фридриха еще одним злым взглядом, устремился вниз по лестнице, быстро перебирая ногами ступеньки. Власов направился вверх и услышал, как за девушкой захлопнулась дверь квартиры на третьем этаже. Некоторое время он постоял, глядя вниз через два пролета и прислушиваясь, но никто не попытался вновь занять "наблюдательный пост".

Поднявшись к себе, Фридрих первым делом побрился, потом принял душ. Мюллер, конечно, ждет отчета как можно скорее, но от отчета, написанного в полусонном состоянии, проку было бы немного. Затем сел за рехнер и без десяти два закончил, наконец, изложение событий этого длинного дня, описав не только перелет, но и встречу с Эберлингом и странное этой встречи окончание. Перечитав все это на предмет упущенных деталей, Фридрих воткнул в гнездо нотицблока разъем оптоволоконного кабеля и отправил сообщение. Предстояло еще поработать с программой составления фотороботов, которую он загрузил с центрального береха Управления. В ближайшие дни таких фотороботов будет составлено, наверное, не один десяток. И, просуммировав их все, РСХА наконец-то получит более-менее достоверное представление о внешности врага Райха номер семь.

Когда Фридрих, наконец, оторвался от клавиатуры, он уже валился с ног. Что поделать - он завидовал волшебной мюллеровской способности работать сутками напролет, но сам ею не обладал. В критической ситуации можно, конечно, принять стимуляторы, но за это обычно приходится расплачиваться разбитостью и рассеянностью на следующий день. Так что оставалось лишь поставить будильник и добраться до кровати. Засыпая, он подумал, что надо было бы сосканировать записку Эберлинга и проверить почерк - но сил уже не было, да и чутьё подсказывало, что это не понадобится.

И вот теперь, вытираясь после душа большим махровым полотенцем, Власов выстраивал в уме список дел на сегодня. Перво-наперво встретиться с Лемке и вытрясти из него всё, что тот знает. Дальше - если, конечно, не откроется нечто, требующее немедленных действий - пора, пожалуй, представиться русским коллегам. Раз уж их бюрократическая процедура требует личной явки за разрешением на оружие. А заодно и выяснить у них ситуацию с фрау Галле. Надавить, если понадобится. Пока неизвестно, будет ли она полезна, если он сумеет ее вытащить - но в русской тюрьме от нее пользы точно не будет. Да, зайти в какой-нибудь хороший магазин и купить всякие мелочи, без которых невозможно жить. Убраться в квартире тоже не мешало бы...

Но было ведь что-то срочное. Черт, кассета! Вчера с этим Зайном он так до нее и не добрался. А ведь, быть может, разгадка смерти Вебера, в прямом смысле, у него в кармане!

Даже не одевшись, он подошел в висящей в прихожей куртке и выудил из кармана свою вчерашнюю добычу. С мягким клацаньем она легла на свое место в магнитофоне. Фридрих включил воспроизведение и лишь после этого занялся собственным гардеробом.

Из динамика меж тем не доносилось ни звука, хотя лампочка горела и крошечные бобины исправно крутились. Власов вывел громкость на максимум. На смену тишине пришло тихое фоновое шипение, но это было все.

Через несколько минут Фридрих уже практически не сомневался, что теряет время впустую, но добросовестность требовала дослушать пленку до конца. Впрочем, Власов решил, по крайней мере, позавтракать и перетащил магнитофон на кухню. В холодильнике он нашёл несколько коробок замороженных полуфабрикатов, два десятка яиц (судя по штемпелям на боках - довольно свежих), банку сгущенки, плитку шоколада, два пакета апельсинового сока, хлеб в вакуумной упаковке, масло и пакет с розовыми парниковыми помидорами. Что ж, на первые дни этого хватит. Кроме того, в одном из кухонных шкафов обнаружились запасы кофейных зёрен четырёх сортов, электрическая мельница и жезва на одну чашку.

Власов довольно скептически относился к любимому дойчами безалкогольному напитку, предпочитая чай - возможно, в этом сказывалась его славянское происхождение, в других случаях ничем себя не проявлявшее. Однако чая не было. Не забывая о крутящейся кассете, Фридрих избрал меню, обеспечивающее бесшумное приготовление: разогрел себе в микроволновке что-то рыбное и запил соком.

Спустя еще семьдесят минут Власов знал, что, если не считать завтрака, потратил полтора часа зря. Лента была пуста с обеих сторон.

Вообще говоря, он не слишком этому удивился. Задним числом он даже был почти уверен, что интуитивно знал это с самого начала - потому и вспомнил о кассете так поздно. Уж больно все было бы просто. Конечно, это только в плохих детективах простые решения никогда не срабатывают... но, раз Лемке не изъял кассету, может быть, он попросту знал, что там ничего нет? Пора уже, наконец, с ним связаться.

Фридрих достал целленхёрер, несколько раз нажал кнопку, выбирая из списка нужный номер. В отличие от серийных трубок, кнопка нажималась беззвучно. В квартире был, конечно, и "обычный" телефон, подключенный к городской сети, но ему Фридрих не доверял, даже несмотря на встроенный фершлюсер. Даже когда противник не может расшифровать звонок, сам факт, что звонили с такого-то номера на такой-то, может дать ему лишнюю информацию... Радио и оптоволоконная связь, которой пользовались агенты Райха в Москве, работала не через российских операторов, а через аппаратуру, установленную в германском посольстве.

Трубку долго не брали. Лишь после пятого гудка недовольный и, как показалось Фридриху, сонный голос сказал: "Алло?"

- Я по объявлению. Вы еще продаете щенков ризеншнауцера? - осведомился Фридрих по-русски.

- Да, остались еще два - мальчик и девочка, - голос на другом конце как-то сразу подобрался.

- Мне мальчика. Guten Morgen.

- Herr Erste? Sehr angenehm! - Лемке тоже перешел на дойч. - Я ждал вашего звонка, шеф.

"В таком случае, вы долго берете трубку, мой мальчик", - чуть было не процитировал Мюллера Власов. - Нам необходимо встретится и обсудить дела, - сказал он вместо этого.

- Когда и где? - Лемке был само служебное рвение.

Фридрих бросил взгляд на часы.

- В десять. Точка С. (Это означало квартиру в Трубниковском; квартира Вебера именовалась точкой A.) Успеете?

- Так точно!

- Хорошо. Учтите, мне нужен полный отчет. До встречи.

Дав отбой, Фридрих включил нотицблок и проверил почту. Ничего сверхсрочного он не ожидал - оно бы пришло прямо на целленхёрер, но текущие инструкции вполне могли поступить. И впрямь, "Ди Фенстер" помигивали запечатанным конвертиком.

Фридрих подогнал к нему стрелку и надавил на сенсорную подушечку; после мгновенной паузы, вызванной работой программы дешифровки, на экране возник короткий текст. Да, кое в чем жизнь агента все же стала намного проще со времен Штирлица и его верной радистки Кэт...

"О Хайнце не беспокойтесь. Ваша главная задача прежняя. Постарайтесь вытащить фрау Галле из подвалов Лубянки. Официально наш МИД не собирается в это вмешиваться. Но наши маленькие друзья хотят поднять шум. О."

"Подвалы Лубянки" были, разумеется, очередным приступом тяжеловесного мюллеровского юмора. Здание, некогда наводившее ужас на всю страну, давно не использовалось по прежнему предназначению, превращенное в Мемориальный музей жертв большевистского террора. Да и, в любом случае, над либеральной журналисткой висело отнюдь не политическое, а чисто уголовное обвинение.

Фридриха, однако, внезапно заинтересовало другое выражение, которое он уже однажды слышал от Эберлинга. "Маленькие друзья". На жаргоне американской - а стало быть, и всей атлантистской - военной авиации так именуются истребители прикрытия. Бомбардировщики, соответственно - "большие друзья". Вряд ли Мюллер знал это; он-то, понятно, имел в виду СЛС и их российских единомышленников. Но что, если во всем этом деле либералы и впрямь играют роль истребителей прикрытия? И весьма похожая на провокацию история с Галле (которая, вполне возможно, все же сознательно ввела себе наркотик ради дальнейшей шумихи), и даже смерть Вебера на самом деле лишь призваны отвести огонь защитников Райха от... от чего или от кого? "Истребители". Власов повторил это слово по-русски. На этом языке оно звучало более зловеще, чем его иностранные аналоги - "охотники" в дойче или "бойцы" в английском. В отличие от большинства летчиков, Фридрих не был суеверен и не придавал значения явно случайным совпадениям, но сейчас ему всё это очень не понравилось. Похоже, меланхолично отметил он про себя, он уже заразился эберлинговским интересом к словам. Хотя... случайности случайностями, а своей интуиции он привык доверять.

Чтобы не терять время до прибытия Лемке, Фридрих спустился вниз и вернулся с вечерними и утренними газетами (попутно отметив про себя, до чего же они похожи, даже по внешнему виду, на то, что издаётся в Фатерлянде - разве что в заголовках не так щедро использовалась готика). Тщательно просмотрел колонки происшествий и криминальной хроники, бегло скользнул глазами по остальному. Об убийстве Вебера нигде ни слова, об аресте во Внуково тоже. Кто бы за всем этим ни стоял, очевидно, российские власти не заинтересованы в огласке. Во всяком случае, пока. Полезная все-таки штука цензура, сразу позволяет отфильтровать сигнал от шума.

Довольно скоро в прихожей раздалась прерывистая трель условного звонка. Фридрих бросил взгляд на часы - без трех десять - затем взял со стола пульт и включил стоявший в углу фернзеер, один из каналов которого транслировал изображение с вмонтированной в дверной глазок камеры.

Маленький объектив искажал пропорции, но Лемке, очевидно, и в жизни был невысокого роста, с овальным, слегка одутловатым лицом и рачьими глазами навыкате. Жидкие белобрысые волосы казались прилизанными; под носом топорщилась по-хитлеровски узкая щеточка усов, которые Лемке совершенно не шли. Весь он производил впечатление старательного, но недалекого унтера, который борется со скукой, муштруя новобранцев в каком-нибудь глухом провинциальном гарнизоне. "Le petite corporal" - подумалось вдруг Фридриху. Так называли Наполеона. Вот уж на кого Лемке совершенно не походил.

Власов вышел в прихожую и открыл дверь. Гость, приходившийся ему по подбородок, вытянулся, чуть ли не щелкнув каблуками, и вскинул руку в официальном приветствии. К счастью, ему хватило ума не гаркнуть при этом "Heil dem Reich!", оповещая о своем визите все соседние квартиры. Но все равно подобное патриотическое рвение было совершенно неуместным - дверной глазок имелся не только в квартире Власова. "Штрилиц шел по улице Горького, не понимая, что больше его выдает - мужественное арийское лицо, именной кортик на поясе или волочившийся за спиной парашют..."

Глаза у вошедшего оказались линяло-голубыми.

- Входите, - коротко бросил ему Фридрих, отступая в глубину прихожей. - И запомните на будущее, что мы не в Берлине.

Две минуты спустя Лемке уже сидел на предложенном ему стуле (в спинку которого был вмонтирован микрофон) и бодро, гладко, как по бумажке, озвучивал свой доклад.

- Позавчера, второго февраля, в 16:28 по московскому времени, на пульт дежурного по городу московской полиции поступил анонимный звонок. Высокий голос сообщил, что в квартире по адресу точки A находится труп. Спустя 11 минут...

- Что значит "высокий голос"? Женский? - перебил Фридрих.

- Более точной информации получить не удалось, - признался Лемке, несколько сбившись с официального тона. - Похоже, русские сами не знают. Может, женщина, может, ребенок. Но бывают и мужчины с такими голосами.

- Особенно если голос был изменен... Ладно, надеюсь, нам удастся получить запись разговора. И что именно он сказал? "Труп хозяина"?

- Нет, просто "труп".

- Он не сказал, что человек был убит?

- Насколько я знаю, нет.

- Хорошо, продолжайте.

- Через 11 минут опергруппа криминальной полиции прибыла на место, - Лемке, кажется, снова почувствовал себя уверенно. - Дверь в квартиру оказалась незаперта...

- Что значит "незаперта"? - вновь перебил Фридрих. - Закрыта, но не защелкнута, приоткрыта, распахнута? Язычок замка был выдвинут, убран, поставлен на "собачку"?

- Не знаю, - ответил Лемке, в его голосе проскользнуло раздражение - Я докладываю ту информацию, которую нам дали русские. Итак, они вошли и увидели...

- Понятые присутствовали?

- Ммм... кажется, нет.

- Кажется?

Тщательно выбритые щеки Лемке начали слегка розоветь.

- Прошу прощения, херр Власов. У меня не было достаточно времени выяснить это точно.

Фридрих вздохнул.

- Ладно. Значит, они вошли и увидели...

- Вебера, сидевшего в кресле в гостиной. По заключению их эксперта, он был мертв уже около двух часов. Следов борьбы в квартире и насилия на трупе не было.

- Наши эксперты еще не работали с телом?

- Вряд ли. Его должны были передать представителям посольства только сегодня утром. Может быть, все еще не передали.

- Каково официальное заключение русских?

- Передозировка наркотика. Наркотик Вебер ввел себе сам, одноразовый шприц был найден на ковре рядом с креслом. На шприце - только отпечатки пальцев Вебера, не смазанные. Так они утверждают, - уточнил Лемке еще раз.

- Какой именно наркотик?

- Штрик.

- Штрик? - это название Фридрих слышал впервые. - "Веревка"? - переспросил он по-русски.

- Нет, - Лемке растянул рот в улыбке. - Эту дрянь придумали вонючки, кто же ещё. Какой-то шибко умный студент из Оклахомы. Там она называется strike. Но русские не в ладах с английским произношением. При всей своей любви к Америке, - ядовито добавил он.

Фридрих мысленно усмехнулся: характерное берлинское "r" Лемке тоже трудно было спутать с оксфордским.

- Strike, - повторил он вслух, - "удар". Вроде бы я что-то об этом слышал.

- Да, "удар", - кивнул Лемке. - Такое у этой дряни действие: быстрое и сильное. Как тут говорят, "сносит башню начисто".

Фридриху представился танк, в башню которого угодил крупнокалиберный снаряд. Как на известной картине Глазунова, изображающей разгром Красной Армии под Москвой.

- Они, разумеется, тщательно обыскали квартиру, - сказал он без вопросительной интонации. Лемке кивнул. - Вы получили опись изъятого? - спросил Власов.

- Обещают предоставить, но тянут. Вы же знаете эту русскую волокиту. "Тот, кто этим занимается, отбыл по служебной надобности, его заместителя не могут найти, а у секретарши сломался рехнер..."

- Вот-вот. Именно рехнер меня интересует прежде всего. Они нашли его?

Лемке потребовалась пара секунд, чтобы сообразить, что речь идет о рехнере Вебера.

- Как я могу знать, если мы до сих пор не получили опись? - пожал плечами он. - Может, они потому и тянут, что надеются в него влезть.

- Вряд ли они столь наивны, чтобы надеяться вскрыть код за реальное время, - заметил Фридрих. - Вебер был профессионалом, он не мог использовать в качестве пароля имя жены или собаки. Хотя... на их месте я бы тоже попытался... Ладно, я всё понял. Это то, что нам сообщили русские. Каковы ваши личные впечатления? Вы осматривали квартиру?

- Нет, - ответил Лемке и, упредив гневную тираду Власова, уже открывшего рот, поспешно добавил: - Я получил распоряжение ничего не трогать до вашего приезда!

- От кого? - Фридрих был настолько озадачен, что задал явно глупый вопрос.

Его собеседник, естественно, в ответ скосил глаза к потолку. Раз уж непосредственный начальник Лемке был убит, от кого еще, кроме Мюллера, мог исходить приказ? Но с какой стати шефу отдавать столь несуразное распоряжение? Из боязни, что Лемке все испортит? Хорошо, пусть "маленький капрал" не хватает звезд с неба, пусть он даже круглый дурак (хотя это все-таки вряд ли - Управление не настолько неразборчиво с кадрами), но элементарно осмотреть тайники и забрать кассету он может? Значит, либо Мюллер знал (откуда?), что тайники - это пустой номер, либо опасался какой-то ловушки (ловушка, в которую жалко послать Лемке, но не жалко Власова?) Либо... Фридрих уже и сам не знал, что "либо".

- Ладно, - сказал он в очередной раз. - Какие у вас соображения по этому делу?

- Ну... - протянул Лемке, - не знаю... грязная история...

- Я догадался, - ядовито изрек Фридрих. - Я читал официальное досье Вебера, там все безупречно. Но вы работали с ним уже не первый год. Вероятно, неплохо его знали и нередко с ним общались. Вы замечали что-нибудь странное или необычное в его словах, в его поведении в последнее время?

Лемке сосредоточено соображал.

- Начнем с отбрасывания самых невероятных гипотез, - помог ему Власов. - Возможно ли хотя бы теоретически, что Вебер добровольно и преднамеренно ввел себе наркотик? Что он употреблял его уже не в первый раз?

- Теоретически-то все возможно, - охотно откликнулся Лемке. - Тем более в этой чертовой России. Здесь порою "сносит башню" и без всякой наркоты. Особенно в эти проклятые русские зимы. Но едва ли Вебер мог подсесть на штрик. Штрик - не марихуана. Если человек колется штриком, у него не получится долго это скрывать. Разве что - решил попробовать в первый раз и не рассчитал дозу, или подсунули грязный порошок... но не думаю. На него это совсем не похоже. Впрочем, мы общались только по службе. Вебер был не из тех, кто заводит дружбу с подчиненными, - последнее было сказано без осуждения. Как и полагал Власов, Лемке понимал субординацию.

- Тогда обратимся к его служебной деятельности. Чем он занимался в последнее время?

- Мне известно лишь, что он поручал мне. В последнее время я работал по связям местного либерального трепла с черными. Так здесь называют кавказских сепаратистов... и вообще выходцев с Кавказа. Либералы их традиционно поддерживают, как "борцов за свободу". На самом деле, конечно, это банальные азиатские бандиты. И, как и всяким бандитам, им очень невыгоден порядок - ни наш, ни российский. Так что любовь тут взаимная. Предполагалось, что в обмен на политическую поддержку чеченцы подкармливают либералов криминальными деньгами. Но доказать ничего не удалось. То есть не то что формально, для суда, но и фактически. Если такая подпитка и есть, она, должно быть, идет не через Москву.

- А вот это как раз интересно! - воскликнул Власов. - Если предположить, что Вебер все-таки нащупал этот канал...

- Он сам дал мне отбой несколько дней назад.

- Кстати, когда вы в последний раз виделись с Вебером?

- В среду... Тридцатого января. Вечером.

- Где?

- На точке А.

- О чем шла речь?

- Как раз об этом. Он выслушал мой доклад по черным и согласился, что это тупик.

- Что еще?

- Больше ничего.

- Он не дал вам нового поручения?

- Нет. Сказал быть в готовности. Ну, это и так ясно.

- Было что-нибудь примечательное в его поведении? Может быть, он был взволнован? Или старался выпроводить вас побыстрее? Подумайте.

Лемке, уже открывший было рот, честно застыл на несколько секунд, исполняя последнюю команду.

- Нет, - сказал он наконец, - Все как обычно.

- И больше вы не общались? Телефон, электронная почта?

- Нет.

- Ну что ж, это еще ни о чем не говорит. Вы ведь были не единственным его подчиненным.

- К тому же штрик - не кавказский стиль, - настаивал Лемке не без обиды в голосе. - Это же синтетика, серьезное химическое производство, это не баранов в горах пасти. Чеченцы предпочитают афганский героин. А с другими криминальными группировками у них отношения очень напряженные. Их тут никто не любит, даже другие бандиты... кроме либералов, разумеется. Могли, конечно, купить, деньги не пахнут... но организовать все это... нет следов насилия... говорю же, не их стиль, слишком сложно. Пуля - куда проще.

Да, думал Фридрих, куда проще. И если окажется, что здесь обычная уголовщина, пусть и связанная с политикой - это тоже будет куда проще. Гипотеза выстраивается весьма стройная - Вебер нашел истинный канал финансирования либералов наркоденьгами, потому и дал отбой Лемке, который рыл не в том направлении... вот только почему он не упомянул об этом ни словом в своих последних отчетах? Пусть у него еще не было стопроцентных доказательств, но если имелись хоть какие-то зацепки, он наверняка бы о них сообщил. Это же азы профессии - заботиться о том, чтобы важная информация не была потеряна для Управления в случае непредвиденных обстоятельств. Допустим, у него еще ровно ничего не было, бандиты просто сработали на упреждение... но Лемке прав, не их это стиль. Обычно подобного рода публика, даже поигрывающая в политику, старается без крайней нужды не перебегать дорогу Имперской Безопасности; рядового агента, конечно, могут убить, но Вебера бы тронуть побоялись. Они еще помнят, какими методами Райх подавлял мусульманский экстремизм на своей части Кавказа. Методы оказались весьма эффективными. И без всякой надежды на рай для умерших за веру - в мусульманский рай не пускают фарш в свином желудке.

Но они могли просто не знать, кто такой Вебер. Собственно, и не должны были знать о нем вообще ничего. Значит, утечка?. Вероятнее всего, не полная, и очень может быть, что преднамеренная. Что опять-таки возвращает нас к нашим проблемам, даже если чеченская версия и верна...

Лемке видел, что начальство размышляет, и молча ждал результатов этого деликатного процесса.

- Подготовите мне сводку по этому вашему "чеченскому следу", - наконец сказал Фридрих. - Имена, адреса, контакты и все, чем вы занимались. Пусть это пустышка - я, по крайней мере, должен быть уверен, что не занимаюсь тем же самым по второму разу. Самостоятельную инициативу не проявлять, о любых необычных обстоятельствах докладывать. Сейчас - свободны. Завтра с утра - ко мне с материалами.

После ухода Лемке Власов вновь запустил почтовую программу и запросил в Управлении полную информацию по штрику. Затем выбрал из памяти целленхёрера новый номер - это был один из номеров посольства Райха, не значащийся в справочниках для туристов. Ему нужно было выяснить, когда будут результаты повторного вскрытия. Оказалось, что не он один с утра занимался делом; заключение германского судмедэксперта было уже готово, и после некоторой паузы тот сам взял трубку. В общем, эксперт подтверждал выводы своего российского коллеги: смерть от передозировки штрика, следов насилия нет, в момент инъекции обследуемый был жив. Время смерти также подтверждается - хотя, если русские хотели сделать вид, что Вебер умер раньше, им достаточно было просто подержать труп нужное им время вне холодильника. В крови присутствуют остаточные следы алкоголя, но слишком незначительные, чтобы говорить, что наркотик был введен в состоянии опьянения. Следов других наркотиков и психоактивных веществ не найдено.

- Мог ли он употреблять тот же наркотик раньше? - спросил Фридрих.

- Маловероятно, - ответил любящий корректные формулировки эксперт. - Разве что короткое время, иначе были бы заметны патологические изменения, характерные для штрикоманов. Но, в любом случае, на теле нет следов других инъекций.

- Что и когда он ел в последний раз?

- Если он и глотал перед смертью какие-то бумаги, то они достались русским, - в голосе медика прозвучала ирония, но Фридрих знал, что нельзя исключать и такую возможность. - После того, как они исследовали содержимое его желудка, мне мало что осталось для анализа. Но, скорее всего, он достаточно плотно позавтракал, но не успел пообедать. Ничего необычного. В ротовой полости нет микротравм, свидетельствующих о попытке что-то туда запихать.

- Ну а общее состояние организма? Какие-нибудь серьезные патологии?

- У него не было рака или чего-то подобного, если вы об этом. Во всяком случае, в неоперабельной стадии - полную гарантию может дать лишь подробный гистологический анализ, который, как вы понимаете, занял бы намного больше времени, но безнадежные случаи видны невооруженным глазом. Так что, по крайней мере, с медицинской стороны у него не было причин для самоубийства.

Фридрих кивнул - доктор верно угадал его мысль. Вслух же он поблагодарил эксперта и нажал кнопку, разрывающую связь - попутно в очередной раз подумав, какой же странной психикой надо обладать, чтобы добровольно посвятить жизнь изучению содержимого чужих желудков и кишок, притом нередко уже подгнивших.

Что ж - по крайней мере, с налету подловить русских коллег на подлоге не удалось, но Фридрих не слишком на это и надеялся. По правде говоря, он вообще предпочел бы, чтобы их и не на чем было подлавливать, чтобы ДГБ не только формально, но и фактически играл на его стороне. Союзник, которому не доверяешь, еще хуже прямого врага... Но они провели обыск без понятых, грубо нарушив законную процедуру, а это о чем-нибудь да говорит. Обыск, правда, проводили крипо... хотя почему обязательно крипо? Они прибыли на вызов, но позже, как только информация дошла "куда надо", как здесь выражаются, могли подъехать и ребята из ДГБ.

Что ж, так или иначе, пора с ними познакомиться.

Фридрих набрал очередной номер.

Ему не пришлось долго объяснять, кто он такой. Очевидно, о его приезде знали и даже, вероятно, ждали его звонка. По крайней мере, когда голос на другом конце с задумчивой паузой, словно бы подыскивая окно в списке неотложных дел, назначил встречу на 16:30, эта пауза показалась Власову наигранной.

Kapitel 10. Тот же день, ближе к вечеру. Москва, площадь Освобождения, 9.

Фридрих в очередной раз проверил почту и убедился, что отчета по штрику все еще нет. Такое впечатление, что российская безалаберность передалась отсюда прямиком в штаб-квартиру РСХА вместе с письмом, словно рехнервирус... Это было очень некстати - на беседу в ДГБ он расчитывал приехать во всеоружии. Однако больше ждать было нельзя - опаздывать на встречу он не собирался. Не только у всякой игры, но и у всякого игрока есть свои правила. Это русские могут позволить себе демонстративные задержки, а дойчи выражают неудовольствие, подчеркивая свою знаменитую пунктуальность.

У Власова даже возникла мысль выйти в REIN и поискать какие-нибудь публикации на эту тему. У него был и выход на шлюз западного "интернета", в котором тоже наверняка имелась какая-то информация. Однако, подумав, он отверг обе эти возможности. В REINе он всё равно не найдёт ничего существенного, а информация из западной "паутины" вполне могла оказаться ложной или просто бредовой. Западная система откровенно поощряла анонимное и безответственное распространение чепухи. Как-то раз Фридрих, попытавшись найти в "интернете" некоторые сведения об американской космической программе, наткнулся на плац неких "уфологов", где содержался антинаучный бред на тему "маленьких зелёных человечков", которые якобы тайно управляют Америкой и Райхом то ли с Сириуса, то ли с Альдебарана... Причём, как выяснилось, эта даже не было пропагандистским проектом скунсов: всего лишь частный ресурс, поддерживаемый какими-то ненормальными. В другом месте "интернета" он наткнулся на непристойные рассказы о сексуальных извращениях. Оставалось только радоваться, что у американцев пока не было легальных технологий сжатия и быстрой передачи изображений: Власов ни на минуту не сомневался, какого свойства картинки будут размещены в "паутине" в первую очередь... Как бы то ни было, искать там сведения на тему наркотиков явно не стоило. С сожалением Фридрих закрыл нотицблок и направился прихожую.

Ехать Власов решил на троллейбусе. Он мог бы воспользоваться стоящим в гараже "BMW" с навигационной системой, но не решался сесть за руль - он пока ещё слишком плохо знал город.

На первый взгляд, городской транспорт в Москве не слишком отличался от берлинского. Те же самые зелёные и серые троллейбусы, сошедшие с конвейеров вездесущего "Фольксвагена", те же жёлтые автобусы-"мерседесы" (последних, правда, было заметно меньше, чем машин на электрической тяге). Примерно ту же картину можно было наблюдать и в любом крупном городе Райхсраума - разве что в местечках победнее вместо "мерседесов" можно было увидеть мадьярские "икарусы".

Внутри троллейбуса было немноголюдно, а главное - тепло. По крайней мере, не было противного сырого ветра, так донимавшего на улице (идя до остановки, Власов изрядно промёрз). В полупустом салоне мирно дремали несколько бабушек, закутанных в пушистые платки, да на задней площадке стояли какие-то молодые люди непонятного вида. Неподалёку от Власова девушка в изящных платиновых очках (Власов, с его отличным зрением, заметил, что на позолоченных дужках крохотными буковками выбито "Cerruti 1881": похоже, оправа стоила недёшево), держась одной рукой за поручень, внимательно изучала толстую тетрадь. Фридрих присмотрелся и разглядел какие-то математические формулы. Видимо, это был конспект, а девушка ехала в свой институт на какой-нибудь поздний семинар.

Если что и отличало московский городской транспорт от берлинского, так это обилие аляповатой рекламы на боках. А также и внутри: поднимаясь на переднюю площадку, Фридрих обратил внимание на рекламный щит, закрывающий кабину водителя. В берлинских троллейбусах на этом месте размещались правила пользования городским транспортом - текст довольно длинный, к тому же написанный большими буквами, занимал всю видимую часть стенки. В Москве аналогичные правила были, наверное, всем известны и без того. Во всяком случае, на месте параграфов и подпараграфов красовались дебиловатого вида парень в красной кепочке козырьком назад, склоняющийся над запрокинутым девичьим лицом. Девица держала во рту кусочек печенья, каковое, видимо, и было предметом вожделений парня. Поверх всего этого было наляпано ярко-красным: "Печенье "Услада" - слаще, чем поц...". Остальные буквы в слове "поцелуй" закрывал угол криво приклёпанного ящика для пожертвований: "на устройство масленичных гуляний", как гласила надпись на крышке.

Власов купил билет у водителя, приятно удивившись его дешевизне: проезд стоил пять копеек. Он не помнил точно, во сколько пфеннингов обходился проезд в Берлине - там ему давненько не приходилось пользоваться общественным транспортом, да и принятые в Райхе магнитные карточки как-то не способствовали запоминанию считываемой суммы. В Софии проезд стоил, кажется, шестьдесят стотинок, то есть те же шестьдесят пфеннингов. В Пеште, насколько он помнил, - двести пятьдесят дореформенных форинтов, а потом - что-то около марки... В любом случае, московские цены были очень низкими.

Он уселся на одно из передних сидений, прикрыл глаза, чтобы не видеть дурацкого плаката с печеньем, и постарался сосредоточиться.

Итак, сказал он себе, ещё раз сверим часы. Труп Вебера был обнаружен второго февраля. Утром третьего Мюллер срочно вызывал Власова из отпуска и отправил в Москву. Уже на борту самолёта (а точнее, ещё в аэропорту) он оказывается втянут в поток незапланированных событий. Здесь, в Москве, сюрпризы тоже не заставили себя ждать - так что волей-неволей Фридрих сразу переключился в форсированный режим, да так из него и не вышел. Что по-своему удобно, но искажает восприятие местной специфики: начинаешь относиться к пространству как к шахматной доске, уделяя внимание в основном движению фигур. А это чревато попаданием в какую-нибудь яму или канаву.

В принципе, Власов знал Москву (как и Россию в целом) - по бумагам, оперативным сводкам, отчётам, картам, видеокассетам и тому подобному. Пока что книжное знание его не подводило. Но и ясного впечатления от российской столицы у Власова тоже пока не сложилось. Обращали на себя внимание две вещи: поразительно мерзкая погода, да ещё, пожалуй, то трудноопределимое, но безошибочное ощущение, которое охватывает человека, оказывающегося в по-настоящему большом городе.

Власов окончательно решил посвятить следующий день экскурсии. Надо обойти хотя бы центр города и заглянуть на какую-нибудь из окраин. Можно, кстати, воспользоваться Лемке в качестве чичероне...

- Sie müssen den Fahrschein entwerten! - пропел у него над ухом нежный женский голосок.

Фридрих мгновенно открыл глаза. Над ним предупредительно склонилась та самая девушка в дорогих очках. Только вместо конспекта у неё в руке был жетон контролёра.

С секундным опозданием Власов сообразил три вещи. Во-первых, девушка попросила его прокомпостировать билет - о чём он, по берлинской привычке, забыл. Во-вторых, она обратилась к нему на дойче. И, в-третьих, если бы она действовала строго по инструкции, она должна была бы потребовать его билет, и, убедившись в отсутствии компостерной метки, взять с него штраф.

- Entschuldigen Sie! - извинился он, и, приподнявшись, вставил билет между щёчек компостера. Аппаратик щёлкнул.

- Извините меня, - повторил Фридрих на русском.

- Вы говорите по-русски! - девушка улыбнулась, показав блестящие металлические скобки на верхних зубах. - Из наших, что-ли? Я думала, вы берлинец.

- Просто у меня деловые связи с Россией, - пустился в объяснения Власов, - но всё больше на расстоянии. Язык знаю по семейным обстоятельствам. Здесь я впервые. Прилетел из Берлина только вчера.

- А, понятно, - в голосе девушки проскользнула самодовольная нотка, - а то я уж думала, что ошиблась... У вас вид такой. Берлинский. Ваших за версту видно.

Власов решил не уточнять, что такое "верста" - он смутно помнил, что это устаревшая русская мера длины, но никогда не знал, чему она равна в метрах, - зато поинтересовался, что именно навело её на такую мысль.

- Ну, как бы, - девушка задумалась, - трудно объяснить... Я вообще-то студентка, а контролёром подрабатываю, деньги нужны... Меня, кстати, Мартой зовут. Я фолька... ну, вы поняли.

Власов сообразил, что имеется в виду слово "фольксдойче", и с понимающим видом кивнул.

- Ну так чего... я на людей всяких насмотрелась. Берлинцы - они всегда, когда входят, делают рукой вот так, - она вяло помахала левой рукой, - типа за поручень хотят взяться, а тут его нет, у нас площадки шире... И ёжитесь, холодно вам тут... Потом обязательно на рекламу смотрите. И билет забываете компостировать. У вас там, в Берлине, уже пять лет как магнитные карточки... - последнее было сказано с нескрываемой завистью. - Да ладно, - махнула она рукой, - всё это фигня. Вы имейте в виду: если вдруг чего, обращайтесь к нашим. Мы своим всегда поможем... Только не важничайте, что вы из Берлина и всё такое. Иначе вас будут считать... ну... есть такое слово, "немчура"... У нас таких не любят. Ауфвидерзеен, - она махнула рукой и направилась к молодёжной стайке, поигрывая своим жетоном.

Фридрих попытался сопоставить в уме всех этих "наших", "ваших" и "своих", и пришёл к выводу, что национальное самосознание российских фольксдойче очень запутано. Впрочем, последний совет Марты показался ему дельным: Власов хорошо знал, что пользоваться симпатиями сплочённого меньшинства бывает очень полезно. Что ж, надо использовать те преимущества, которые у тебя есть...

Департамент Государственной Безопасности размещался на площади Освобождения, в здании бывшего большевистского ЦК. Сразу после войны здесь работала Комиссия по расследованию преступлений коммунизма - так сказать, поближе к предмету изучения, ибо неуничтоженных документов, в том числе и со всеми возможными грифами, в здании оказалось на удивление много. Может быть, их спас извечный русский бардак, а возможно, это был последний подарок Берии, который все еще надеялся, что головой Сталина и остальных выкупит свою собственную. Не выкупил, конечно, и в итоге болтался с ними на одной виселице. Говорят, Сталин успел в него плюнуть, прежде чем у них из-под ног выбили скамью.

Этому предшествовал Петербургский процесс, во время которого комиссию перевели по месту его проведения. В здании же обосновалась только еще создававшаяся русская служба безопасности, представлявшая собой в то время причудливый конгломерат из контрразведки РОА, немногочисленных поначалу местных добровольцев, представителей РСХА (формально числившихся советниками, но не подчинявшихся русскому командованию и управлявших целыми подразделениями, целиком состоявшими из дойчей), и даже спешно вытащенных из заграничного нафталина врангелевцев и деникинцев - большинство из которых, впрочем, за двадцать с лишним лет не забыли прежний опыт... Романтическое было время. Власов, однако, предпочитал революционной, равно как и контрреволюционной, романтике - солидный, устойчивый порядок. И серая твердыня ДГБ производила соответствующее впечатление. По крайней мере внешне.

Зато внутри порядка оказалось меньше, чем хотелось бы. Во всяком случае, несмотря на предварительную договоренность, в бюро пропусков его промурыжили целых десять минут: явно больше, чем требовалось на изучение его документов. Хотя, скорее всего, это было сделано специально. Местные демонстрировали, кто в доме хозяин.

Так или иначе, наконец формальности остались позади, и Фридрих, поднявшись на второй этаж, вошел в дверь кабинета номер 203.

Фамилии на двери не было.

Хозяин кабинета, плотного сложения мужчина средних лет с седыми висками и тусклыми серыми глазами, коротко кивнул посетителю, но руки не подал. Его штатский костюм без наградных знаков, даже без золотой партийной свастики на лацкане, скрывал, вероятно, не такой уж маленький чин. Подполковник? Полковник? Фридрих с первого взгляда почувствовал к нему интуитивную неприязнь: откуда-то пришла уверенность, что, повернись история по-другому, этот человек сделал бы ту же самую карьеру и в большевистском НКВД.

- С приездом, господин Власов. Присаживайтесь. Вот ваше разрешение на оружие. Распишитесь.

Фридрих скользнул глазами по бланку, поставил свой росчерк - разумеется, латиницей - напротив галочки и убрал справку во внутренний карман.

- Благодарю, - сказал он. -Но, как вы понимаете, я пришел сюда не только за этим.

Еще бы тот не понимал - однако продолжал молча ждать, и Фридриху пришлось продолжить:

- Убит гражданин Райха Рудольф Вебер, и нас крайне беспокоит как само это обстоятельство, так и недостаток сотрудничества со стороны российских спецслужб.

- Кто вам сказал, что он убит? - дэгэбэшник не заглотил наживку, не бросился опровергать сразу вторую часть фразы. - Экспертиза не нашла никаких следов насилия. В настоящее время основные версии следствия - несчастный случай и самоубийство. И мы уже передали имеющуюся у нас информацию имперским представителям.

- Труп Вебера был найден второго февраля в 16:40, - продолжал нажимать Власов. - Нам сообщили об этом лишь на следующее утро.

- Необходимо было время для идентификации тела, - пожал плечами дэгэбэшник.

- Я думаю, мы сэкономим массу времени, если не будем тратить его на произнесение и опровержение явных несуразностей. Вы его не из кислоты выловили. Вы нашли его целым и невредимым, в его квартире, при обыске наверняка обнаружили его документы. Какое время для идентификации?

- Существуют стандартные процедуры. В делах такого рода, могущих иметь международные последствия, недопустимы поспешные выводы, даже когда они представляются очевидными. Особенно когда они представляются очевидными. Я удивлен, что должен объяснять это... профессионалу. Тем не менее, мы проведем детальную проверку работы наших коллег из криминальной полиции. Если выяснится, что чье-то разгильдяйство повлекло необоснованные задержки, виновные понесут дисциплинарную ответственность.

- Кстати, о стандартных процедурах. Почему обыск проводился без понятых?

- В соответствии с постановлением от десятого-пятого-семьдесят восьмого, которое действует до сих пор, в случае подозрения на теракт следственные действия на месте происшествия проводятся без привлечения гражданских лиц, с целью обеспечения безопасности последних. Вам же известен почерк террористов - они могут оставить на месте преступления взрывные устройства или еще что-нибудь в этом роде.

- Значит, в квартиру Вебера приглашали сапёров? - ядовито осведомился Власов.

- Приглашали, о чем имеется соответствующая запись в протоколе, - невозмутимо ответил его визави. - Как вам известно, подозрения, что это мог быть теракт, не подтвердились.

- Нам до сих пор не передан список изъятых при обыске вещей. Не говоря уже о самих этих вещах.

- Разве? Мне доложили, что факс уже отправлен. Что касается передачи предметов, то следствие еще не закончено. Факт смерти имел место на территории России, и дело ведем мы.

- Я могу взглянуть на список?

- Сейчас, - он пощелкал кнопками стоявшего на столе рехнера. - Вот.

Фридрих обошел стол и встал рядом с дэгэбэшником, склонившись к монитору (и попутно отметив, что тот - болгарской модели; не то русские безопасники проявляли славянский патриотизм, не то просто экономию). Хозяин кабинета убрал руку с клавиатуры, позволяя Фридриху пролистать список. Его худшее подозрение подтвердилось.

- Где рехнер Вебера?

- Откуда мне знать? - весьма натурально удивился дэгэбэшник. - Вы видите перед собой все, что нашли в квартире. Он у него вообще был?

- Разумеется, он у него был! И не болгарской сборки, - не удержался от шпильки Власов. - Нотицблок "Тосиба".

- Ну вот видите, сами все объясняете, - невозмутимо отреагировал хозяин кабинета. - Дорогая переносная модель, в сложенном виде выглядит как обычный чемоданчик. А дверь квартиры была открыта. Любой мог зайти и взять. Может быть, даже тот, кто потом позвонил в полицию.

- Рискуя, что та его тут же арестует за воровство, а то и за убийство? По-вашему, кто-то настолько глуп?

- А что, человеческая глупость является для вас новостью? Будь у нас больше времени, я мог бы порассказать вам массу занимательных историй из практики...

Фридрих демонстративно пропустил намек насчет времени мимо ушей.

- Расскажите мне подробнее об этой открытой двери. И об этом анонимном звонке.

- Дверь была приоткрыта, но не распахнута - щель составляла около двадцати сантиметров. Замок стоял на "собачке". Звонок был сделан из ближайшего автомата дальше по Староконюшенному.

Надо будет взглянуть на этот автомат, мысленно пометил себе Власов.

- Голос походил на детский, поэтому оперативники ехали на вызов почти в полной уверенности, что это глупая шутка подростков. Тем не менее, полиция обязана проверять любые сигналы...

- Что насчет отпечатков?

- Ничего, что проходило бы по нашим картотекам. Самые свежие отпечатки на дверной ручке принадлежат Веберу, но они слегка смазаны. Похоже, после него за ручку брался некто в перчатках. Но это не означает преступных намерений. Сейчас зима, знаете ли.

Фридрих тем временем просматривал опись более внимательно.

- Я не вижу здесь ничего похожего на штрик, - заметил он.

- Ну, во-первых, мы еще не провели полную экспертизу содержимого его аптечки, - парировал хозяин кабинета. - Хотя уже ясно, что там попадаются весьма любопытные препараты... А во-вторых, вы что же думаете, он хранил его у себя килограммами? Полутораграммовой дозы уже достаточно, чтобы отправиться на тот свет.

- А ампула? Вы нашли ее?

- Нет. Вероятно, он выбросил осколки в унитаз, после того как наполнил шприц.

- Да с какой стати ему все это делать? Да еще оставлять дверь открытой. Скажите еще, что он открыл дверь в состоянии наркотического опьянения. Может, заодно и рехнер вынес прямо на лестничную площадку?

- Насчет "с какой стати" - это вам виднее, - спокойно возразил дэгэбэшник. - Мы за морально-политический облик ваших людей не ответственны. А дойти до лестничной площадки и вернуться в кресло при такой дозе он вряд ли мог. Штрик действует очень быстро. И оглушающе. Мне картина представляется следующей. Дверь он не запер случайно. Знаете, с замками иногда бывает, что они встают на "собачку" от слишком резкого поворота ключа. И дверь просто не захлопнулась. ("Исключено, - подумал Фридрих, - он бы обратил внимание на отсутствие щелчка и проверил". Но перебивать не стал, желая выслушать официальную русскую версию до конца.) Позже он сделал себе укол, оказавшийся смертельным. Поскольку записки мы не нашли, то считали самоубийство маловероятным, но ваши слова о пропавшем нотицблоке меняют дело. Возможно, его последнее послание было именно там. Так или иначе, он умер. Дальше дверь, вероятно, приоткрылась от сквозняка...

- Чтобы был сквозняк, нужны открытые окна в доме, - не выдержал Фридрих. -Это зимой-то?

- Да, на кухне была приоткрыта и поставлена на фиксатор форточка, - хозяина кабинета было не сбить. - Итак, дверь приоткрылась. Кто-то из жильцов или гостей дома, вполне вероятно, что подросток, шел мимо - на нижних этажах люди часто предпочитают ходить пешком, а не дожидаться лифта - заметил открытую дверь и вошел. Может быть, сначала позвонил, а вошел, не дождавшись ответа. Вероятно, с вполне благородной целью - предупредить хозяина, что у того не заперта дверь. Увидев, что хозяин мертв, он, как мы полагали, в испуге покинул квартиру, стараясь ничего не трогать - в том числе не закрыв дверь - и поспешил к автомату, чтобы вызвать полицию. То, что он не воспользовался домашним телефоном и не представился, вполне понятно - у нас тут не Дойчлянд, лишний раз общаться с полицией никто не любит. Ваши сведения о рехнере несколько меняют картину. Видимо, этот человек был все же не настолько напуган, чтобы не оглядеться по сторонам и не увидеть на столе "Тосибу". А дальше, особенно если это был подросток, ход мыслей понятен - мол, покойнику она уже не нужна, а мне на такую ни в жизнь не скопить... Далее - либо в борьбе между жадностью и гражданским долгом второй не проиграл окончательно, и в полицию он все-таки позвонил. Либо после ухода похитителя рехнера приоткрытую дверь заметил кто-то еще, и тут уже все произошло по ранее описанной схеме. Мы опросим жильцов этого и соседних домов, у которых есть дети-подростки, не принес ли на днях их ребенок нотицблок, который ему якобы дали поиграть друзья.

- Хотелось бы надеяться, что это даст результат. Хотя я сомневаюсь. Вы так уверены, что это был ребенок? Может быть, голос был изменен?

- Все может быть. Наши эксперты работают над записью звонка. Мы сообщим вам, если найдем что-нибудь интересное.

- Мне нужна сама запись, - покачал головой Власов.

- Хорошо, вы ее получите, - сказал дэгэбэшник не без раздражения и выразительно посмотрел на Фридриха. Тот понял, что должен отойти от клавиатуры, и вернулся на свое место по другую сторону стола. Хозяин кабинета вновь что-то отстучал на клавишах рехнера - не иначе, отправлял сообщение по локальной сети. Что ж, действительно более удобно, чем звонить по телефону в присутствии постороннего. Хотя - что он сообщал такого, что не предназначалось для ушей Фридриха, если речь шла лишь о том, чтобы скопировать для него аудиозапись звонка? Может, это просто привычка, въевшаяся до уровня рефлексов - не говорить, когда чужие могут услышать, не писать, когда могут увидеть...

- До сих пор, насколько я понимаю, от соседей не удалось узнать ничего интересного? - уточнил для проформы Власов.

- Нет. Их, разумеется, опрашивали. Никто ничего не видел и не слышал.

- Но вы записали их голоса на предмет сравнения с голосом на пленке?

- Господин Власов, мы умеем делать свою работу.

- И найти свидетелей, видевших звонившего из автомата, конечно, тоже не удалось.

- Нет.

- И куда только девалась знаменитая бдительность московских бабушек?

- Вы совершенно напрасно иронизируете, - холодно изрек дэгэбэшник. - Население нередко оказывает нам помощь. Но раз на раз не приходится.

- Кстати, а что с автомобилем Вебера? - поинтересовался Власов.

- Стоит в гараже. Обыскан. Ничего.

- В смысле - ничего интересного?

- Ничего - это значит ничего, - отрубил хозяин кабинета.

Фридрих не слишком удивился: Вебер был профессионалом, и оставлять в машине хоть какие-нибудь личные вещи он бы не стал.

В дверь постучали. Получив разрешение, в кабинет вошла женщина лет сорока в форме с прапорщицкими погонами и положила на стол перед Власовым аудиокассету. Фридрих предпочел бы накопитель с цифровой записью, но пришлось удовольствоваться предложенным,

- У вас еще какой-то вопрос? - сухо осведомился хозяин кабинета, видя, что гость не спешит подниматься.

- Да. Вам известно, что вчера в аэропорту Внуково задержана дойчская журналистка Франциска Галле?

- И что? Это дело целиком в компетенции криминальной полиции. Какое отношение оно имеет к вам?

- Она - гражданка Райха.

- Вы представляете имперский МИД?

- Вы прекрасно понимаете, кого я представляю.

- Если все это - часть операции Имперской Безопасности, ей следовало прежде всего уведомить российские органы и получить наше согласие. А сейчас делу уже дан законный ход. Нынче не сорок третий год, знаете ли. Россия - суверенная держава.

- Если Россия и теряла свой суверенитет, то как раз до сорок третьего года, - ответил Фридрих, не скрывая раздражения. Видение этого субъекта в кабинете с алыми знаменами и портретом Дзержинского на стене стало особенно отчетливым. - Большевики захватили власть военным путем и оккупировали страну. А в сорок третьем году Россия была освобождена союзными войсками...

- Господин Власов, нет никакой необходимости читать мне политинформацию, - перебил хозяин кабинета. - Лучше прочитайте ее тем, кто шлет в нашу страну своих представителей, доверху накачанных наркотиками. Насколько я знаю, в Райхе за наркотики расстреливают.

- Она не наш представитель, - устало сказал Фридрих. - Вот уж на кого она похожа менее всего.

- В таком случае, почему она вас так интересует? Вы, разумеется, вправе не отвечать, - спохватился дэгэбэшник, - но и мы не обязаны давить на наших коллег из полиции.

- Ну хотя бы потому, что ей был введен тот же наркотик, что и Веберу, - рискнул Власов. И попал.

- Откуда вам это известно, если, как вы утверждаете, РСХА не имеет к этому отношения?

Фридрих улыбнулся: - Но ведь и вам кое-что известно об этом деле, хотя оно находится в ведении исключительно криминальной полиции?

- Хорошо, не будем играть в кошки-мышки. Она, как вы заметили, гражданка Райха. И, что еще более важно, нам известны ее политические взгляды. Вам, конечно, тоже.

- Конечно.

- Значит, вы хотите попросить, чтобы мы вывели ее из игры? Пустили в разработку по полной программе?

- Напротив, я прошу освободить ее как можно скорее. Идеально, если она выйдет на свободу сегодня.

- Вот как? - дэгэбэшник, похоже, впервые за весь разговор был по-настоящему удивлен. - Вообще-то, это будет непросто. Все же наркотики - серьезное обвинение и в России. А у нее с собой было два десятка ампул.

- Ну вы же прекрасно понимаете, что ее подставили. У либералов, конечно, часто мозги набекрень, но не до такой же степени, чтобы вкалывать себе дозу тяжелого наркотика в самолете, прямо перед посадкой в международном аэропорту! Что говорит она сама?

Хозяин кабинета подумал пару секунд, затем, как видно, все же решил играть в открытую:

- Говорит, что ничего не знает о штрике. Что хотела сделать себе обычную инъекцию инсулина. Собственно, на коробке и на ампулах действительно написано, что это инсулин. Реально во всех был штрик.

- Значит, у нее диабет! Надеюсь, ей была оказана необходимая помощь? ("Черт, не хватало только, чтобы эти ослы ее уморили...")

- Не беспокойтесь за нее. В Бутырке хорошая больница. Но диабет или нет - это вопрос неоднозначный.

- Что значит "неоднозначный"? Ей сделали анализы?

- В моче сахара нет. В крови уровень повышен, но не запредельно. Это может означать диабет, а может, и нет. В таких случаях положено наблюдать больного в условиях стационара и делать повторные анализы с интервалом в несколько дней.

- Несколько дней? Нет, это нелепо. Она должна быть на свободе сегодня, в крайнем случае завтра.

- Что значит "должна"? Кому должна? Существует порядок, господин Власов. Разве порядок - это не то, на чем стоит Райх? И согласитесь, что псевдо-инсулин и симуляция диабета - это не такой уж плохой камуфляж для наркокурьера.

- Согласился бы, если бы ее взяли с этими ампулами на таможне. Да и то - лишь двадцать разовых доз, маловато для коммерческого курьера... Но раз она ввела это себе, значит, была уверена, что там действительно инсулин.

- Скорее всего, вы правы. Но еще раз повторю - люди порой совершают очень глупые поступки. Тем более наркоманы, которым приспичило получить очередную дозу.

- Вы понимаете, что, если вы ее не выпустите, пресса поднимет визг? Не ручная российская пресса, конечно же. А западные корреспонденты, аккредитованные в Москве. Достанется и нашим, и вашим.

- Волков бояться - в лес не ходить, господин Власов. А это даже не волки. Это шавки. С каких это пор в Райхе прислушиваются к их лаю?

- Не прислушиваются, когда речь идет о действительно принципиальных вопросах. Но нет смысла провоцировать лай по пустякам. Буду говорить прямо: как вы знаете, в Райхе готовится референдум. Который должен раз и навсегда заткнуть глотки нашим врагам, показав, что народы Райха отвергают атлантистскую модель демократии. Показав в полном соответствии с принципами этой модели - всеобщим, равным, тайным и прямым волеизъявлением. И здесь все должно быть безупречно. Мы не должны дать врагу ни единого повода для придирок, для обвинений, что референдум был подтасован, превращен в фарс и так далее. Теперь вы понимаете, почему нам не нужен скандал вокруг ареста оппозиционной журналистки по явно сфабрикованному делу?

- В любом случае, мы не можем прямо приказать криминальной полиции взять и отпустить ее. Крипо выведены из подчинения ДГБ шесть лет назад.

- Формально - да.

- Формально - не формально, а здесь, раз уж у нас пошел такой откровенный разговор, есть свои игры. И свои козыри, которые нам тоже не хотелось бы пускать в ход по пустякам.

"А ведь сейчас, пожалуй, он и впрямь искренен, - подумал Фридрих. - Взаимная нелюбовь крипо и госбезопасности известна. Может быть, она отступает в сторону, когда речь идет о долге, но насолить по мелочи, упереться там, где есть формальный повод - это святое."

- Пожалуй, мы могли бы ее депортировать, - предложил хозяин кабинета. - Выслать обратно, и пусть уже дальше ваши сами с ней разбираются.

- Нет! - быстро сказал Фридрих. В Райхе пользы от Галле было бы немногим больше, чем в русской тюрьме. - Все гораздо проще. Вам пришлют копию ее медицинской карты, и с диабетом все прояснится. Однозначно и официально.

- Да... но тогда она из обвиняемой превратится в потерпевшую и, возможно, свидетельницу...

- Это уже наша забота. Ей подсунули наркотик на территории Райха. От вас нам нужно только, чтобы русские спецслужбы оставили ее в покое. Мы сами проведём расследование. Если госпожа Галле замешана в чём-то предосудительном, она ответит по всей строгости законов Райха. Об этом мы позаботимся.

- Что ж, - произнес, чуть подумав, хозяин кабинета, - пожалуй, такой вариант устроит все заинтересованные стороны.

"Кроме одной, - подумал Власов. - Той, которая это все подстроила."

Kapitel 11. Тот же день, поздний вечер. Москва, Трубниковский переулок, 30

Вернувшись домой, Фридрих первым делом включил рехнер и проверил почту. Наконец-то! Власов открыл отчет и углубился в чтение.

"Для служебного пользования.

Штрик, strike, der Strick (в документах Управления обозначается аббревиатурой Sk-1). Быстро набирающий популярность "тяжёлый" наркотик.

Название. Видимо, от англ. strike - "удар", по иной версии - в значении "забастовка"; словосочетание brain strike, описывающее действие препарата, может пониматься в обоих смыслах. В странах Райхсраума (в первую очередь в России) наиболее известен как "штрик". Типичный пример ложной этимологии: малограмотные молодые люди читают английское слово по правилам дойча. Прочие жаргонные названия препарата на русском - "верёвочка", "проказник", "шалый" (первые два слова соответствуют обычным значениям слова der Strick), а также "сладкий", "шампунь", "грязь", и ещё около десятка слов. Распространено также китайское название "хей кэ".

Происхождение. Синтезирован в США не раньше декабря 1988 и не позднее марта 1989 г. По официальной информации американской Администрации по борьбе с наркотиками, создателем препарата является студент-химик из Университета Оклахомы, впоследствии скончавшийся от передозировки. Согласно принятому в США Акту о предотвращении моральных страданий, его имя не разглашается в интересах родственников. Оперативная разработка установила имена трех студентов химического факультета упомянутого университета, умерших с января 1989 по настоящее время: Чарльз Лерой, Габриэла Лопес и Марк Вудс. В двух первых случаях причиной смерти является, предположительно, передозировка неустановленного наркотика, в последнем - авария при управлении автомобилем в нетрезвом виде. Разработка контактов вышеупомянутых лиц дополнительной значимой информации не дала.

Однако, согласно агентурной информации, реально strike является модификацией препарата, разработанного Отделом научно-технических исследований ЦРУ в качестве средства для допросов (так называемый "наркотик правды", имеющий также эффект "подавителя воли"). По версии, нуждающейся в дальнейшем подтверждении, название strike на самом деле происходит от кодового обозначения исходного препарата как S3000, или S3K (S-Tri-K). В документах Управления исходный препарат обозначается аббревиатурой Sk-0, жаргонное название - "щекотун" (о происхождении этого названия см. ниже).

Состав. Sk-0 - смесь нескольких веществ, из которых важнейшими являются три:

- синтетический анандамид (SA) (вещество, близкое по своему действию к тетрагидроканнабиолу (ТГК), выделено в США в 1987 г. Уильямом Девайном, синтезировано в 1988);

- бета-ремизин (BR) (холинолитик, близкий по своему действию к циклодолу, но отличающийся по химическому составу; малоисследованное вещество, выделено в конце 1988 г. в Великобритании);

- органическое вещество неизвестного химического состава, присутствующее в препарате в крайне малых дозах, так что химический анализ до сих пор не дал убедительных результатов. В доступной нам документации обозначается обычно как "ингибитор". По косвенным данным, имеет отношение к ионному обмену.

Sk-1 отличается от Sk-0 отсутствием ингибитора и слегка измененным процентным соотношением SA и BR; обычно применяется также с добавлением глюкозы, отсюда название "сладкий". Судя по всему, наркотик появился в результате экспериментов с Sk-0. Обратная версия - о происхождении Sk-0 от Sk-1 - оценивается как малодостоверная.

В большинстве случаев при разовом применении сопоставимых доз анализ крови не позволяет определить, действию какого препарата - Sk-0 или Sk-1 - подвергся тестируемый.

Действие. Sk-0 удобен тем, что может быть введён в организм жертвы разными способами (в том числе перорально), не разрушается алкоголем и не имеет известных антидотов. Недостатки: действие препарата включает в себя довольно длительную первоначальную стадию усвоения вещества. Её продолжительность зависит от индивидуальных особенностей и состояния объекта и занимает 20-30 минут. Первая стадия действия (усвоение препарата) сопровождается повышением тонуса, подъёмом настроения и т.п. Заканчивается обычно приступом безудержного веселья, сопровождаемого судорожным смехом (отсюда "щекотун"), после чего начинается вторая стадия.

Вторая стадия характеризуется глубокой подавленностью, унынием, рассеянностью, выключенностью интеллекта. Субъект способен только выполнять чужие приказы (простейшие) и отвечать на вопросы. Воля к сопротивлению отсутствует полностью. Из физиологических эффектов: ощущение ледяного холода, эффект "гусиной кожи", озноб, ослабление болевой чувствительности. Продолжительность второй стадии варьируется от десяти минут до получаса, после чего начинается третья стадия.

Третья стадия: ещё большее угнетение воли, полное подавление интеллекта, расстройство речи. Часто сопровождается частичной потерей зрения или зрительными галлюцинациями. При этом субъект понимает обращённую к нему речь, исполняет команды. Состояние несколько напоминает глубокие стадии гипноза. Продолжительность действия - несколько часов, после чего начинается ремиссия.

После возвращения сознания - глубокая подавленность, рассеянность, неспособность вспомнить произошедшее. Иногда сопровождается частичной амнезией. Возможно развитие тяжёлого депрессивного состояния, требующего медикаментозного лечения.

Собственно strike (без ингибитора) используется в дозе несколько большей, нежели Sk-0. В отличие от "щекотуна", действует очень быстро. Эффект парадоксален: под воздействием дозы Sk-1 человек теряет волю, при этом впадая в эйфорию. Возможны галлюцинации - как правило, слуховые, реже зрительные. Примерно у 30% субъектов отмечается сильное сексуальное возбуждение. Действие - около двух часов.

Использовать Sk-1 как "наркотик правды" не представляется практически целесообразным. Находящийся под воздействием большой дозы strike человек утрачивает контакт с реальностью, а при средних и малых дозах контактабелен, но говорит не то, что есть, а то, что, по его мнению, собеседник хочет от него услышать (а также отвечает на вопросы "голосов" в голове).

Употребление Sk-1 приводит к быстрому (иногда с одной-двух доз) формированию психической, а затем - физической зависимости от наркотика. На поздней стадии (в среднем развивается за полгода от начала употребления) лишение наркотика вызывает тяжёлый абстинентный синдром, могущий, особенно в сочетании с другими патологиями (сердечно-сосудистой системы, органов дыхания), привести к летальному исходу. На этой стадии угнетение воли приобретает перманентный характер, так что для штрикомана практически невозможно противостоять своему пороку и воздерживаться от дальнейшего увеличения дозы. Ухудшаются сначала высшие (логическое мышление, память), затем и низшие (координация движений) функции нервной системы; возможно развитие соматических патологий на фоне общего ослабления иммунитета. Смерть, как правило, наступает в результате передозировки. Летальная доза составляет 16-17 мг чистого Sk-1 на килограмм массы тела.

Вместе с тем, в наркоманской среде циркулирует устойчивая легенда (очевидно, поддерживаемая наркоторговцами) о якобы практической безвредности "штрика" при "умеренном" употреблении. Вероятно, существованию легенды способствует тот факт, что около 3% людей маловосприимчивы к действию Sk-0 и Sk-1.

Применение. Несмотря на вышесказанное, есть сведения о практике использования малых доз strike в качестве средства допроса - в частности, среди членов преступных группировок. Strike также часто используется в сексуальных целях: "подштрикованный" человек абсолютно покорен, и позволяет делать с собой и своим телом всё что угодно, даже испытывая боль и страдание. По некоторым данным, большинство порнофильмов садомазохистской тематики снимаются с применением "штрика". По этим причинам strike в первое время считался в наркоманских кругах "постыдным" наркотиком, а штрикоманы образовывали замкнутое сообщество, мало сообщающееся с "обычными" наркоманами.

Однако, начиная с середины 1990 года, strike стал неожиданно популярен и даже вошёл в моду. Большую роль в этом сыграла творческая практика американского писателя Теренса Маккены, автора книги "Сатанинские голоса". По утверждению писателя, все главы книги были изготовлены следующим образом: автор записывал на магнитофонную плёнку вопросы и приказы (в основном - приказы писать), после чего принимал небольшую дозу препарата. Это якобы позволяло ему "достичь небывалой доселе искренности". По мнению авторитетных литературных критиков, художественная ценность книги невелика: текст представят собой "поток сознания", основное содержание - агрессивные и сексуальные мечтания, а также переживания по поводу музыкальных произведений и размышления на религиозные темы. Тем не менее, скандальность ситуации (strike запрещён во всех западных странах, включая Францию) вызывала небывалый интерес к сочинению, а книга стала бестселлером. Автор был арестован по обвинению в незаконном приобретении и хранении наркотиков, но выпущен под залог, после чего бежал из США, принял ислам и в настоящее время скрывается в Исламской Республике Иран под именем Салмана Рушди.

Так или иначе, strike стал модным в среде атлантистской богемы. В Райхе распространение Sk-1 пока удается предотвращать, отмечены лишь единичные случаи, своевременно пресекаемые. Из стран Райхсраума наибольшее распространение strike получил в России, где завоевал некоторую популярность в субэлитарных кругах, особенно среди "золотой молодёжи".

Известны анекдотические попытки использовать strike для лечения наркомании, когда человеку, находящемуся под действием препарата, приказывают "завязать" с наркотиками. Эффективность этого способа нулевая: Sk-1, равно как и Sk-0, непригодны для длительного внушения.

Технология производства (имеющиеся сведения)..."

По этим абзацам Фридрих лишь скользнул взглядом: с органической химией он не имел дела с выпускного класса школы. Но, в общем, было ясно, что на коленке штрик не сделаешь - требуется серьезное оборудование и высокая квалификация. За технологическим разделом шел еще один, о каналах распространения, еще более пестревший указаниями на непроверенность, предположительность и попросту отсутствие данных. Одна из версий, в частности, гласила, что Sk-1 - такой же проект ЦРУ, как и Sk-0, и наркотик предполагалось распространять в странах Райхсраума с целью разложения их молодежи, попутно пополняя бюджет ЦРУ или же карманы отдельных высокопоставленных офицеров. Однако, как водится в таких случаях, наибольшую популярность strike получил на территории самих США и их союзников. Тем не менее, деловые связи между ЦРУ и исламской наркомафией будто бы сохраняются, и упоминалось даже имя пропавшего без вести Вошингтонского журналиста, пытавшегося их расследовать. Это могло быть и правдой, и плодом разыгравшегося воображения чересчур ретивого агента, и даже пропагандистской уткой - увы, даже в Райхе порой случалось, что в отчеты на полном серьезе попадала дезинформация, придуманная коллегами из соседнего отдела. Издержки конспирации... Фридрих догадывался, почему ответ на его запрос так задержался. Он запросил полный отчет по штрику - вот и получил все, что смогли найти, вместе со слухами и домыслами, причем по каждой "неподтвержденной версии" наверняка еще проверили, не поступало ли новых фактов.

Никаких сколько-нибудь достоверных данных о путях и каналах распространения штрика в России не было вовсе, кроме туманного указания на всё те же "круги".

В любом случае, этот ворох гипотез ничего не прояснял. Кто бы ни создал штрик, теперь доступ к нему мог получить кто угодно. Конечно, в России достать его труднее, чем в Америке, а в Райхе - труднее, чем в России. Но для серьезных людей нет ничего невозможного. А в том, что в игре участвуют серьезные люди, Власов не сомневался.

Зато обнаружившееся близкое родство штрика с наркотиком правды - это, может быть, самая важная информация за все время расследования. ДГБ может до посинения допрашивать окрестных мальчишек и их родных - уже ясно, что никто из них не приносил домой дорогой японской игрушки. Тот, кто убил Вебера, получил доступ и к материалам его рехнера...

Стоп. Если Вебер под действием наркотика выдал пароль, зачем злоумышленник унес нотицблок, подрывая версию о "несчастном случае"? Содержимое плата можно было переписать за несколько минут, а потом уже разбираться у себя в спокойной обстановке... Допустим, Вебер, как человек осторожный, защитил паролем не только плат целиком, но и некоторые отдельные платтендаты. Все равно, имея под боком еще живого Руди, чья воля сломлена наркотиком, убийца мог быстро узнать, где лежит именно то, что его интересует, и каков нужный пароль. Как ни крути, все можно было сделать на месте, не унося рехнер. Выходит, Вебер все-таки не сказал то, чего от него добивались? Да, жертва штрика говорит не то, что есть, а то, что от нее хотят услышать. Но хотели услышать именно пароль, это требование формулируется настолько ясно, что исключает разночтения. Бывает, конечно, что люди забывают свой пароль - но только не профессионалы такого класса.

Фридрих еще раз припомнил досье Вебера, заодно проверяя собственную память. Родился 8.09.45... школа с отличием, победитель математических олимпиад... зачислен без экзаменов в Хайдельбергский университет... диплом с отличием по прикладной математике, приглашение в "Цузе Аппаратебау" - крупнейший в Европе концерн по производству рехнеров, кошмарный сон американской IBM, вынужденной, несмотря на протекционистские усилия Вошингтона, отказаться от собственных разработок в пользу "цузе-совместимых" машин... Однако столь соблазнительным предложением Вебер не воспользовался, ибо в то же самое время получил и другое приглашение. В РСХА всегда с интересом присматривались к верхним строчкам в списках выпускников ведущих университетов. На новом месте аналитический ум Вебера также достойно проявил себя. Операция "Гнездо кондора", операция "Василиск"... благодарности в именном приказе... разоблачение американского шпиона в Управлении... Дойчский Крест за операцию "Крысолов"... С таким послужным списком Вебер мог бы давно и прочно осесть в берлинском кабинете, но ему нравилось работать на местах. Причем, будучи стопроцентным дойчем и по крови, и по складу ума, он почему-то предпочитал славянские страны - словно задался целью опровергнуть все тот же дурацкий тютчевский лозунг. София, Загреб, Москва...

Образцовая карьера. Если бы не последняя строчка в личном деле.

Вебер, несомненно, был умным человеком. Но тот, кто его переиграл, едва ли глупее.

Может ли запись звонка дать какой-то ключ, или это лишь пустышка, подброшенная неведомым противником? Фридрих достал кассету и подсоеднил магнитофон к нотицблоку, чтобы сразу отцифровать запись.

- ПОЛИЦИЯ, ТРЕТИЙ СЛУШАЕТ! - оглушительно рявкнуло из динамика. Власов болезненно сморщился, поспешно убавляя звук, и вспомнил, что утром вывернул громкость на максимум, прокручивая кассету из квартиры Вебера.

В трубке кто-то учащенно дышал - не иначе, от волнения спазм перехватил горло звонившего.

- Полиция, говорите, - подбодрил дежурный.

- Тут... тут это, труп. В квартире. В кресле. Староконюшенный переулок, 39. Квартира 6.

- Пожалуйста, назовите ваше имя и где вы...

Конец фразы заглушили короткие гудки.

М-да, негусто. Голос и впрямь походил и на детский, и на женский. Но мог оказаться и мужским. Звонивший никак не обозначил свой пол. Манера речи действительно похожа на детскую, но это может быть и следствием волнения. Подлинного или наигранного? Кажется, слово "труп" в русском языке не совсем естественно для детской речи. Ребенок скорее сказал бы "мертвый" или "мертвец". Но это надо уточнить у специалистов. Эберлинга, что ли, спросить, раз уж он увлекся языковыми вопросами? Но Эберлинг интересуется этимологией, а не стилистикой... Что еще? Акцента вроде нет, говор вполне московский - насколько, конечно, об этом может судить человек, впервые оказавшийся в Москве вчера. Нет, не надо пытаться подменять экспертов. Отослать им запись, и пусть дадут полное заключение...

Так Фридрих и поступил. Остаток дня он посвятил изучению сохранившихся архивов Вебера, знакомство с которыми начал еще в самолете. Материалов было много, но пока что интуиция ни разу не сделала охотничью стойку.

Kapitel 12. 5 февраля, вторник, утро. Москва, Трубниковский переулок, 30 - Тверская улица.

Утром Власов встал самостоятельно - секунд за десять до начала арии будильника. Похоже, с удовлетворением решил он, к нему постепенно возвращалось чувство времени, почти утраченное за аналитической работой.

Он отважился выйти на балкон в одном нижнем белье, и с удовольствием убедился, что российская погода решила побаловать москвичей редким десертом: на улице было прохладно, снежно, но совершенно безветренно. Холодок бодрил и казался вкусным, как мятная конфета.

Вернувшись в тепло кухни, Фридрих занялся завтраком. На сей раз он соорудил себе большую яичницу с помидорами, и, напомнив себе, что надо все-таки купить пачку чая, занялся приготовлением кофе. Звонок от Лемке случился как раз в тот момент, когда он пытался сбить поднимающуюся пенку - так что на сей раз Хансу пришлось ждать, пока "Herr Erste" возьмёт трубку. Недовольный собой Власов распорядился, чтобы Лемке прибыл как можно скорее, и вернулся к манипуляциям с жезвой.

Маленький оперативник явился через десять минут - видимо, он звонил с дороги. Он приволок с собой несколько накопителей с материалами по кавказским делам, которые распутывал по поручению Вебера. Материалы были малоинтересными и предсказуемыми. Венчала всё это сводка, подготовленная Лемке за вчерашний вечер.

Сводку Власов прочёл внимательно, выслеживая расплывчатые и неясные моменты, неточные формулировки и прочие следы намеренной или ненамеренной дезинформации. Ничего особенно криминального он не обнаружил - за исключением, пожалуй, того банального факта, что Лемке, не особенно продвинувшись, пытается несколько преувеличить значение собранных им фактов. Единственное, что его заинтересовало - пару раз промелькнувшее упоминание Рифеншталь-Фонда, да ещё текст опубликованного в "Свободном Слове" интервью какого-то кавказского "инакомыслящего", любопытного по фактуре.

Никаких - даже самых тоненьких - ниточек, связывающих кавказское подполье с производством "штрика", не обнаружилось.

Власов практически убедился, что по крайней мере на этом направлении ничего интересного Веберу разыскать не удалось. Лемке он, однако, своих выводов сообщать не стал, равно как и угощать его кофе: что-то подсказывало ему, что маленький оперативник воспримет это как панибратство.

Теперь надо было приступать к следующему пункту программы - поездке по городу. За вчерашний вечер неясное желание "посмотреть местность" оформилось в голове Власова в довольно-таки определённый план.

Подумав, Власов решил, что его не интересует так называемая "историческая часть города", отданная на откуп туристам - то есть Кремль и всё прочее. Ещё меньше любопытства возбуждали деловые кварталы, где люди сидели над цифрами: эти места он знал и без того, они все были устроены примерно одинаково. Интерес представляло сердце города - места, где шла реальная жизнь.

Как рассказывали коллеги из Управления, знавшие Москву не по бумажкам, а по личному опыту, ему нужно было обязательно побывать в трёх местах - на Арбате (его он уже видел), в зоне свободной торговли на Тверской с её знаменитыми магазинами, и в Университетском квартале. Университет и всё с ним связанное Фридрих решил оставить на потом: интуиция подсказывала, что в эти места ему ещё придётся наведаться. Поэтому он решил начать с Тверской - заодно можно будет приобрести кое-какие нужные ему вещи. Потом - направиться в какой-нибудь хороший тир и пострелять из "стечкина", чтобы рука привыкла к новому оружию. Потом проехаться по каким-нибудь окраинам. Ну и под конец спуститься в подземку и проехать пару остановок. Со всем этим он планировал управиться за полдня. Вечером ему предстояло свидание с госпожой Галле.

С собой Власов взял два комплекта документов - настоящие и для представительства - и бумажник. Подумав, он решил взять с собой всю имевшуюся у него наличность: около пяти тысяч в рублях и марках. Как выяснилось впоследствии, это было дальновидным решением.

Предложение сыграть роль проводника было принято Хансом почти с восторгом. Он немедленно вызвался вести "BMW". Власов согласился: самому водить машину по оживлённым улицам чужого города, не зная местных неформальных правил и принятого стиля езды, ему не хотелось. В таких случаях лучше сперва немного посидеть справа от водителя, чтобы понять, что к чему.

Однако, через некоторое время выяснилось, что добраться до главной московской улицы не так-то просто: дорога, на которую собирался было вырулить Лемке, оказалась перегорожена из-за каких-то ремонтных работ. Пришлось ехать вкругаля.

Очень скоро у Власова сложилось мнение о московских дорогах и водителях, и оно было нелестным. Сами по себе дороги, впрочем, были неплохими, даже очень неплохими - вопреки нытью давешнего таксиста, по крайней мере в центре Москвы асфальт клали явно не на снег. Зная об извечных российских проблемах с континентальным климатом и глинистой почвой, можно было даже восхититься качеством покрытия. Однако, всё портила организация движения. Светофоры, казалось, были понатыканы безо всякой системы, полосы пешеходных переходов располагались в самых неудобных местах, и так далее. Особенно же раздражало поведение водителей - агрессивное и нервозное. Такую езду Власов видел только в западных фильмах.

Лемке за рулём его тоже не порадовал. Он нервничал, часто бил по тормозам, слишком много крутил головой, и вообще демонстрировал все признаки плохого, но самоуверенного водителя. К тому же маленький оперативник всё чаще поглядывал на зелёный экранчик навигатора, на котором менялись контуры улиц с длинными славянскими названиями. Похоже, его знание московских закоулков всё-таки оставляло желать лучшего.

Довольно скоро они стали свидетелями ДТП - потрёпанного вида "Мерседес" пятой модели буквально въехал в зад чёрного лакированного "Запорожца". Вальяжный владелец "запора" в меховой шубе до пят объяснялся - судя по мимике, на повышенных тонах - с полицейским в синей форме, который меланхолично заполнял какую-то квитанцию.

Глядя на два столь разных столкнувшихся автомобиля, трудно было поверить, что на самом деле они братья. Точнее, кузены: "Запорожец", ставший во всем мире символом роскоши, комфорта и дороговизны (по слухам, цена некоторых моделей, собранных по индивидуальному заказу в единственном экземпляре, была сопоставима с бюджетом небольшой африканской страны), был совместным детищем концерна "Мерседес-Бенц" и четырех российских компаний. От "Мерседеса" у машины был общий дизайн, каркас, ходовая часть, система управления и бортовая электроника. Русские обеспечивали "Запорожец" могучим и безотказным МиГовским двигателем и роскошной отделкой снаружи и внутри; еще две фирмы участвовали в проекте только инвестициями. Кстати, несмотря на заоблачные цены - а точнее, как раз благодаря им - проект был не таким уж и прибыльным: уж больно узок был рынок. Во всем Райхе, в частности, обычно покупали не более пяти-семи "Запорожцев" в год, да и то чаще всего на восточных территориях: практичные дойчи, даже весьма состоятельные, предпочитали более дешевые и скромные машины. В странах Атлантического блока, по понятным причинам, люди соответствующего круга отдавали предпочтение местным "Бентли", "Роллс-Ройсам" и "Линкольнам", хотя даже западные эксперты вынуждены были признать, что по своим техническим характеристикам "Запорожцы" превосходят каждую из этих марок. Зато в России продажа шла весьма неплохо, а бронированная модель "Атаман-Люкс" пользовалась неослабевающей популярностью у многих глав государств, от латиноамериканских диктаторов до нефтяных шейхов; личный гараж султана Брунея насчитывал целую дюжину этих машин. Кстати, под своим родным названием "Запорожец" был известен в основном в России и славянских землях Райхсраума, а также, в дословном переводе - Hinterstromschneller, или HSS - в самом Райхе; в остальные страны автомобиль обычно экспортировался под более коротким и произносимым названием "Kosak". Собирали же чудо-машину, как ни странно, украинские рабочие, потомки тех самых запорожцев, в честь которых был назван автомобиль; завод располагался почти на самой границе между Райхом и Россией, но все же на территории Райха. Большинство мастеров и инженеров на заводе были дойчи.

"Запорожец", попавший сейчас в ДТП на московской улице, был, конечно, не класса "Атаман" - напротив, одна из самых дешевых моделей, вряд ли хозяин выложил за него больше четырехсот тысяч марок. Но все равно будущее владельца "Мерседеса", если его вина будет доказана, рисовалось в мрачном свете. Особенно учитывая национальную нелюбовь русских к страхованию.

- Плохая примета, - мрачно заметил Лемке. - Как бы самим не влипнуть...

- Надо лучше следить за дорогой, - откликнулся Власов, - и меньше верить в приметы. Иначе вы будете подсознательно настроены на неудачу, и она случится. Суеверие - признак непрофессионализма.

- Наверное, всё сложнее, шеф, - осторожно сказал Лемке, явно опасаясь вызывать неудовольствие Власова. - Вот, к примеру, господин Вебер по этому поводу говорил, что... Дерьмо! - "вольво" из соседнего ряда внезапно вильнул вправо, подрезая их машину. Лемке вывернул руль, одновременно резко нажимая на тормоз; Власова швырнула вперед, на ремень, и одновременно он явственно услышал хлопок. Рука Фридриха автоматически прыгнула в карман, где лежал "стечкин". Сзади тоже раздался визг тормозов и резкое гудение.

"Вольво" тем временем шарахнулся обратно влево, успешно преодолел (точнее, снёс) тоненький разделительный заборчик между полосами и теперь нёсся по встречной. Несколько машин сумели в последний момент сумели уклониться от столкновения. Над улицей повис рёв гудков.

Лемке под возмущенные гудки с решительным лицом вырулил направо и загнал машину на тротуар - прямо под надписью "Стоянка запрещена" на трёх языках. После чего извлёк из кармана целленхёрер и начал набирать номер.

Злополучную машину тем временем вынесло на противоположный тротуар, с которого буквально сдуло прохожих. Власову показалось, что "вольво" теперь уже точно во что-нибудь врежется, но водителю, видимо, все же удалось затормозить. Фридрих подождал еще несколько секунд, после чего опустил пистолет на колени. Похоже, это не провокация и не попытка покушения. Следовало, тем не менее, понаблюдать за развитием событий.

В этот момент - прежде, чем Лемке успел куда-либо дозвониться - прямо перед ними замаячил синий мундир. Потом возникло лицо полицейского, который заглядывал через стекло в салон.

Через секунду на Лемке и Власова глядело чёрное отверстие ствола. Полицейский выразительно показал рукой направо, не спуская глаз с водителя и пассажира. Власов открыл дверь и начал медленно, подчёркивая каждое движение, выбираться наружу. "Стечкин" соскользнул с колена и упал.

Фридрих вылез, подошёл к капоту, положил обе руки на холодное железо, уже успевшее покрыться грязными брызгами, и расставил ноги, приготовившись к обыску. Следом за ним, пыхтя, из недр салона выпростался Лемке.

Полицейский не спускал с них глаз, поигрывая оружием.

- Допо Москвы, фельдфебель Владимир Кормер, личный номер девяноста два тридцать семь, - представился он. - На основании Дорожного Уложения, параграф 16, пункт "г", вы задержаны до выяснения обстоятельств. Патруль уже вызван. Вы и ваш автомобиль будут подвергнуты обыску...

- Но ведь не было ничего серьёзного, - заявил Лемке. - Мы очень торопимся. Выпишите штраф, и отпустите нас.

- Вы и ваш автомобиль будут подвергнуты обыску, - повторил, нахмурившись, фельдфебель.

- Лучше бы вам заняться делом, - продолжал своё Лемке. - Посмотрите, что там творится! - он попытался протянуть руку вперёд, но был остановлен окриком: "Руки на капот!": фельдфебель был явно не настроен на ведение дискуссий.

- Лемке, без глупостей, - одёрнул подчинённого Власов. - Простите, фельдфебель, но мы и в самом деле торопимся. Насколько я понимаю, мы совершили всего лишь мелкое правонарушение. Почему мы задержаны и зачем нас обыскивать?

- Параграф 16, пункт "г", - повторил Кормер. - Задержание при подозрительных обстоятельствах.

- Мы кажется вам подозрительными? - не удержался Лемке.

- Да, кажетесь, - спокойно ответил полицейский. - Я знаю людей. С вами что-то не так. И сейчас мы узнаем, что именно.

- Ну-ну, - проворчал Лемке.

Подоспела машина с синими. Один из них сразу нырнул в "BMW". Через пару секунд оттуда раздался свист, и тут же сильные руки прижали Власова к капоту. То же было проделано и с Лемке - только его, похоже, приложили посильнее.

- А-га, - с растяжечкой произнёс фельдфебель. - Что там?

- Оружие, - сообщил довольный полицейский, - пистолет. "Стечкин".

- Достаньте же, наконец, мои документы. Они во внутреннем кармане, - прошипел Власов, прикидывая, сильно ли пострадала его любимая куртка от соприкосновения с капотом.

Через пару минут донельзя смущённый Владимир, вытянувшись в струнку, приносил от имени дорожной полиции Москвы и от себя лично официальные извинения господину офицеру имперской безопасности и его уважаемому коллеге. Фридрих слушал фельдфебеля вполуха - он пытался вытереть запачканные ладони влажной салфеткой.

- Мы сообщим по нашей сети, господин офицер, - закончил Кормер свою речь, - вашу машину больше не будут беспокоить.

- Что значит "не беспокоить"? - поинтересовался Власов. - Что, мы получим право что-то нарушать?

- Нет, конечно. Просто существует список номеров автомобилей, к которым у нас особое отношение. Так что если вам потребуется превысить скорость или съехать в неположенном месте, вас не будут преследовать или тормозить на следующем посту. Мы понимаем специфику вашей работы... Штрафы потом заплатите, квитанции мы вам пришлём, - добавил он. - Адрес только оставьте.

Власов в очередной раз напомнил себе про преимущества, которыми лучше пользоваться, если уж их предлагают. Похоже, российские доповцы воспринимали имперцев из Управления как пусть и не совсем "своих", но все же товарищей. Вряд ли общение с российской криминальной полицией пройдёт столь же гладко... Откровенно говоря, Фридрих был почти уверен в обратном.

- В самом деле, сообщите по сети... - согласился он. - Кстати говоря, - Власову пришла в голову одна мысль, - у вас в допо, наверное, ведётся архив сводок по происшествиям?

- Два года назад поставили электронную систему, - с гордостью заявил Владимир, - теперь не хуже, чем в Берлине.

- Туда попадают всё происшествия? В том числе и такие, к которым у вас, как вы выразились, особое отношение?

- Точно не знаю, - развёл руками Владимир. - Это надо выяснять у информационщиков, наверное... Нет, не знаю.

Власову подумалось, что в досье по делу Вебера у него полностью отсутствует информация о каких-либо транспортных происшествиях, связанных с машиной покойника. А ведь такую информацию наверняка у русских запрашивали: Мюллер в таких вопросах очень аккуратен, его люди - тоже. Но, возможно, произошла накладка из-за двойной бухгалтерии с номерными знаками? Надо будет провентилировать этот вопрос: мало ли что.

- Этот список номеров машин, к которым особое отношение... его можно посмотреть?

- Извините, нельзя, - вежливо, но твёрдо сказал фельдфебель.

- Хорошо, - вздохнул Власов, понимая, однако, правоту Кормера, - скажите только, часто ли меняется этот список.

- Его нам каждый день выдают, перед дежурством, - объяснил полицейский. - Всего около тридцати номеров. Бывает и больше. Есть ещё всякие спецномера, на которых власть ездит. Этих мы вообще стараемся не видеть и не слышать, разве только что-нибудь серьёзное... подозрительное...

- Кстати, а почему вы решили, что мы чем-то подозрительны?

- Ну как... Я на лица смотрю, - подумав, ответил полицейский. - У вас, например, такое лицо было, что вы стрелять собираетесь. Я таких лиц навидался. На прошлой работе.

Власов задумчиво кивнул, не спрашивая, что это за "прошлая работа" была у молодого фельдфебеля.

На противоположной стороне улицы, около неподвижного "вольво", уже возился целый полицейский наряд. Рядом стояли синяя полицейская "сука" и грязно-белый фургончик "скорой".

- Мне всё-таки хотелось бы знать, что произошло, - Власов решил выяснить ситуацию до конца, - это может иметь отношение к нашим делам. Не могли бы вы?..

- Ага... Понимаю, - улыбнулся Кормер. - Подождите здесь, я поговорю с ребятами. - Он пошёл к переходу, чтобы перебраться на ту сторону.

Фридрих тем временем вспомнил о хлопке, который слышал, и принялся осматривать левый борт "BMW" на предмет повреждений. Он уже успел заметить, что серьезных вмятин нет, но ездить с царапиной тоже совершенно не хотелось; помимо эстетических соображений, это еще и совершенно не нужная особая примета. Потеря времени в автосервисе, однако, тоже была решительно некстати... К счастью, полоска на крыле, бросившаяся в глаза Власову, оказалась всего лишь грязью; "вольво" зацепил лишь зеркало, которое и захлопнулось с тем самым звуком. Стекло было цело, но зеркало слегка перекосилось и не желало разворачиваться обратно по нажатию кнопки на приборной панели; Фридрих слегка покачал его, и оно с сухим щелчком встало на место. Маленькая царапинка на пластиковой окантовке все же просматривалась, но это ерунда. Стало быть, все же обойдемся без автомеханика...

- Свинья в мундире, - проворчал Лемке. Фридрих неудоменно повернулся к нему.

- Извините, - смутился маленький опер, - не люблю местную полицию.

- Вот как? "Человек, не способный и не желающий доверять, чтить и любить каждого чиновника, полицейского, школьного учителя - такой человек не способен любить Фатерлянд, доверять Партии, чтить идеалы национал-социализма" - процитировал Власов хрестоматийную фразу Дитля.

- Вы их просто не знаете, - обиделся Лемке. - Особенно дорожников. С ними договориться невозможно.

- Что значит "договориться"? - поинтересовался Фридрих.

- Ну что значит... Вот в Софии, если что-то мелкое нарушил, ну так, случайно - всегда можно дать двадцатку, и они отстанут. Ну, если что-то серьёзное, тогда нет, а так - пожалуйста... А здесь...

Власов изумлённо уставился на Лемке.

- Вы хотите сказать, - переспросил он, не веря ушам, - вам не нравится, что полицейские не берут взяток от правонарушителей?

- Я имел в виду не это, - заюлил Лемке, - ну просто, ну как бы это объяснить... Вот в Софии... А тут...

- А в Берлине, - Власову хотелось ясности, - вы хотели бы, чтобы наши полицейские брали взятки? Помнится, мне рассказывали, что во времена Хитлера за это расстреливали. Теперь - всего лишь сажают. Взяткодатель и взаткополучатель должны сидеть в тюрьме. Вы не согласны?

- Ну это же в Берлине! - искренне возмутился опереулок - Одно дело Берлин! А то Москва! Мы же понимаем разницу, где люди живут, а где кто... Я вот не знал. Так они меня чуть в тюрьму не упекли. Хорошо, что господин Вебер похлопотал...

Власову стало всё понятно - и противно. Очевидно, Лемке, начинавший свою карьеру в Болгарии (где дойчская община была немногочисленной, и в правоохранительных органах, как и в прочих структурах, безраздельно властвовали местные), попытался "вмазать" московскому доповцу. Несчастный недоумок, похоже, не знал, что в московской дорожной полиции служили почти исключительно дойчи, своей неподкупностью она могла соперничать с военврачами Люфтваффе, а попытка дачи взятку рассматривалась любым постовым как тяжёлое личное оскорбление, где-то на уровне плевка в лицо. Плевать же в лицо полицейскому является чисым самоубийством в любом уголке мира, тем более в Райхсрауме... Скорее всего, Веберу пришлось напрячь все свои связи, чтобы вытащить Лемке из переделки. Интересно, кстати, почему после такого прокола Ханса не отозвали немедленно? Доложил ли, кстати, Вебер об инциденте?

- А ещё свои называются, - обиженно бубнил тем временем Лемке. - Вот если русский полицейский встретится, его хоть в чём-то убедить можно. Мол, то-сё, не видел, не слышал, простите дурака. Если нарушение какое-нибудь мелкое, может и отстать. А если фольк - ничего не слушает, выписывает квитанцию, и всё. Особенно если берлинский акцент слышит.

Фридрих внимательно посмотрел на собеседника.

- Лемке, вам не доводилось в Москве слышать слова "немчура"? В свой адрес?

Губы Лемке дрогнули, но он заставил себя смолчать. Однако на невыразительной физиономии вспыхнул предательский румянец. "Как от пощёчины", подумалось Власову.

- И ещё одно. Дальше машину поведу я. Вы плохой водитель.

Подошёл Кормер. Лицо его было серьёзным, даже печальным.

- Нам разрешили посмотреть... Похоже, человек из настоящих. Был, - добавил он с грустью.

Власов оставил Лемке в машине (оперативник, надув щёки, молча загрузился в салон и притулился на правом сиденье) и пошёл за фельдфебелем.

"Вольво" стоял возле магазинной витрины, от которой его отделяло каких-нибудь десять сантиметров. На земле, в окружении полицейских и врачей, лежали носилки, накрытые прорезиненной простынёй.

Кормер откинул простыню, давая возможность Фридриху увидеть тело водителя.

На носилках лежал старик в мундире Люфтваффе. Благородное лицо с седой гривой волос казалось спокойным, даже отрешённым. Глаза старика были открыты, но зрачки уже подёрнулись характерной пеленой. На груди сияли боевые ордена. Взгляд Власова упёрся в Рыцарский Крест с Дубовыми Листьями.

- Врачи говорят - сердце не выдержало, - с той же грустью в голосе произнёс фельдфебель. - Ехал, наверное, на ветеранский праздник, друзей повидать. Костюм надел... И тут прихватило посреди дороги. Он уже был почти мёртвый. Но всё-таки успел как-то вырулить и затормозить. Видите, где он остановился? Ещё чуть-чуть, и въехал бы в витрину. Вот же воля была у человека! Настоящий дойч...

Власов рассеянно кивнул. Ему доводилось слышать истории о смертельно раненых летчиках, успевавших посадить самолет в буквальном смысле на последнем дыхании. Сейчас он, однако, внимательно смотрел на породистое лицо старика. Оно почему-то казалось ему смутно знакомым - очень, очень смутно. Во всяком случае, он никогда не видел этого человека живьём. Разве что на фотографиях...

- У него были с собой документы? - на всякий случай спросил Власов.

- Да, ветеранское удостоверение. У него фамилия такая, знаете, из старых... Зайн...

Кормер помялся, вспоминая, потом закончил фразу:

- ...Зайн-Витгенштайн, кажется. Если хотите, сейчас посмотрю точно.

Он сделал шаг к работающей бригаде, но Власов его удержал.

- Кажется, я знаю, кто это... Хайнрих цу Зайн-Витгенштайн, не так ли?

Молодой полицейский растерянно кивнул.

- Когда-то я мечтал с ним познакомиться... Это легенда Люфтваффе. Никогда бы не подумал, что увижусь с ним... таким вот образом.

Полицейский открыл было рот, явно желая что-то спросить, но наткнулся на взгляд Власова, и опустил глаза.

Фридрих молча постоял у носилок, потом так же молча отправился назад.

Настроение было напрочь испорчено.

Этот человек был когда-то одним из его кумиров. Потомок древнего рода, князь Хайнрих цу Зайн-Витгенштайн поступил на службу в Люфтваффе в далёком тридцать пятом. В качестве пилота бомбардировщика "Юнкерс 88" он совершил около 150 боевых вылетов в Битве за Британию. В августе сорок первого князь переквалифицировался в ночные истребители, дослужился до командира эскадрильи, а впоследствии до командира знаменитого Сотого гешвадера ночных истребителей. За время войны он сбил восемьдесят три самолёта, в том числе однажды - три за пятнадцать минут. Сбитый в сорок четвёртом над Нормандией, майор Зайн-Витгенштайн попал в плен к французам и выжил буквально чудом. Когда в январе сорок пятого атлантистов снова вышибли за Ла-Манш, князь, еле живой, был освобожден, но признан врачами негодным к летной работе. До конца войны и несколько лет после преподавал в одном из лучших училищ Люфтваффе. В 1947 он написал "Тактику воздушного боя", сразу же признанную классическим учебником по предмету. Последующая отставка и многолетнее затворничество, завершившееся эмиграцией в Россию, на таком фоне выглядела странно. Ходили слухи о каком-то "открытом письме", который князь то ли написал, то ли подписал. Попытки поговорить на эту тему с кем-нибудь из знающих людей обычно начинались и заканчивались словами "это всё политика, и не наше дело в неё лезть" - и пальцем, устремлённым в потолок.

Уже на новом месте работы Власов узнал причину столь прискорбного завершения звёздной карьеры. Увы, была она не только политической, но и личной. Зайн-Витгенштайн, гениальный пилот и прекрасный офицер, недолюбливал Адольфа Хитлера, но терпеть не мог и Эдварда Дитля. Причины такого отношения были малопонятны: похоже, корни уходили в загадочные обстоятельства августа-сентября 1941 года. Где-то проскакивала малодостоверная байка, что райхсмаршал Гёринг - который, собственно, и выдвинул Эдварда Дитля в качестве удобной временной фигуры, за что впоследствии поплатился - якобы хотел продвинуть наверх и Зайн-Витгенштайна, но Дитль почему-то воспротивился... Как бы то ни было, Зайн-Витгенштайн после войны удалился от дел. Известно, что решения Второго чрезвычайного съезда и Обновление он воспринял в штыки, несмотря даже на своё невысокое мнение о Хитлере. Своё недовольство он выразил в открытом письме Райхспрезиденту, получившем известное распространение в военных кругах. Письмо было крайне оскорбительного содержания и содержало прямые обвинения Райхспрезидента в предательстве национал-социалистических идеалов. Заканчивалось оно угрозой эмигрировать из Дойчлянда в любую страну, "где ещё жив дух нации и чтят традиции национал-социализма в его неискажённом виде". Дитль ответил на это сухой запиской, где предлагал герою в кратчайший срок приискать себе подходящее место проживания - в пределах Райхсраума, "если вы всё ещё считаете себя дойчем", или вне его, "если, как утверждают многие, вы уже духовно сроднились с теми, чьи истребители некогда вызывали у вас совсем иные чувства". Этот обмен любезностями завершился демонстративным прошением о российском гражданстве - князь намеревался жить как можно дальше от Берлина. Впрочем, он всё-таки предпочёл Москву Владивостоку...

Как бы то ни было, весь этот туго завязанный клубок обид всё-таки не довёл старого упрямца до настоящего предательства. Гордый аристократ никогда не принимал никакого участия в антигерманской деятельности - хотя, судя по документам, с которыми Власову довелось работать, попытки использовать князя в политических играх были. Впрочем, когда Шук вернул ему райхсгражданство, Зайн-Витгенштайн не стал публично отказываться, но и никак на это не отреагировал...

И вот теперь, наконец, всё кончилось. Сердечным приступом за рулём на кривой московской улице.

Хорошо хоть, никто не пострадал. Старый лётчик всё-таки сумел вовремя затормозить.

До Тверской доехали в молчании - если не считать кратких указаний Лемке. Тот, похоже, уже переварил обиду, нанесённую начальством: что-то, а чувство субординации у маленького опера было развито в достаточной степени.

Власову разговаривать не хотелось.

Сперва он задумался о совпадениях. Суеверный Лемке наверняка усмотрел бы в двух встречах со стариками, каждый из которых был известен как "Зайн" - пусть даже у одного из них это была гнусная кличка, а у другого часть почтенной аристократической фамилии - какую-нибудь плохую примету. Власов презирал дешёвую мистику; впрочем, и без всяких примет в обеих встречах не было ровным счетом ничего хорошего...

В этих мрачных размышлениях он чуть было не проскочил поворот: выручили рефлексы, намертво вбитые еще в училище. Даже в гуще воздушного боя пилот не должен терять ориентацию.

На Тверскую они выезжали из какого-то переулка, намертво закупоренного нетерпеливо гудящими автомобилями. Между ними ходили доповцы, собиравшие деньги за проезд по историческому центру. Власов отдал десятку, получив в обмен белый прямоугольник с изображением Кремля и датой. Пропуск крепился на лобовое стекло и давал право на езду по Центру в течении суток.

Наконец, он дождался своей очереди и выехал на идеально ровный асфальт Тверской. И при первом же взгляде по сторонам понял, что очутился в каком-то другом городе. Даже в другом времени, отстоящем от уже знакомой ему Москвы образца 1991 года как минимум на эпоху.

В принципе, он был готов к чему-то подобному - хотя бы потому, что неплохо знал историю этого странного места, начиная с "Декрета о свободной торговле", наспех сочинённого временным российским правительством, и кончая фундаментальным "Уложением об особом статусе Центрального Округа г. Москвы" от 11 августа 1973 года. Он хорошо помнил старые чёрно-белые фотографии: бесконечные, на всю улицу, ряды детей и старух, пытающихся хоть что-нибудь продать. Где-то среди них стояла высокая иссохшая женщина с пачкой рукописных листков в руке: знаменитая русская поэтесса, петербурженка Анна Ахматова, еле-еле выбравшаяся из эвакуации в Москву, к друзьям-писателям. На Тверской она пыталась продавать свои стихи. Листочек со стихами стоил две картофелины, и их иногда покупали. Это помогло Ахматовой дожить до первого тома "Carmina", до премии Гёте, второго тома "Carmina", Нобелевской премии за поэму "Тихий Дон", Ахматовского Дома в Переделкино, всемирной славы и памятника в Царском Селе. Не так давно один из этих рукописных листочков с автографом знаменитого стихотворения "Я целую немецкие руки..." был выставлен на Сотбисе. Листочек выкупил Ахматовский Музей. Фридрих даже знал, что восьмистишие Ахматовой - единственный текст из русской школьной хрестоматии, в котором можно найти слово "немец", пусть даже в виде прилагательного; в прозаической классике все подобные слова были тщательным образом исправлены.

Дальнейшая история улицы была не столь трогательна и героична, но чрезвычайно успешна. Очень скоро толпы нищих старух исчезли, зато открылись двери первых магазинов. Продуктовые довольно скоро сменились ювелирными. "Сердце московской торговли", освобождённое от всех видов налогообложения, в сочетании с соблазнительной близостью туристической Мекки - Кремля и прилегающего к нему музейного комплекса - с тех пор билось ровно и мощно. Здесь торговали - день за днём, год за годом, десятилетие за десятилетием. Магазины, торговые ряды, меняльные конторы, палатки и прилавки открывались и закрывались, в беспощадной конкуренции уступая место более успешным: на Тверской выживали те, кто умел выжать с каждого квадратного метра торговой площади максимальное количество денег. То же касалось офисов: иметь хотя бы клетушку на Тверской (и соответствующий почтовый адрес на визитке) было невероятно престижным. Что бы ни делалось в Москве и в России, на Тверской шелестел рублёвый дождь. Впрочем, согласно московскому Уложению, здесь можно было предлагать в качестве платы любую валюту, лишь бы её согласился брать продавец... Сама же Тверская, с её блеском, роскошью и сомнительными нравами, была излюбленным местом действия дешёвых детективных романов с "русской" спецификой.

Все эти знания, однако, не заменяли личного впечатления от улицы-прилавка.

Здания невероятных форм и расцветок сияли рекламными щитами. Воздух пронизывали разноцветные лучи прожекторов, в свете которых вспыхивали растяжки, плакаты, связки летучих шаров с логотипами фирм и компаний. Дорогие машины намертво забивали расчерченный асфальт стоянок. По широким тротуарам валила пёстрая толпа - люди шли покупать. Кто коробку конфет, кто швейцарские часы, кто новый автомобиль.

Фридрих решил затормозить и как следует осмотреться. Он перестроился в правый ряд и стал высматривать свободное место на какой-либо стоянке. Но даже огромное асфальтовое поле возле киноцентра "Германия" (Власов знал из сводок, что это здание давало приют ещё и универсальному магазину, казино, знаменитому на всю Москву ломбарду, не менее известному массажному салону, а также ещё ряду весьма сомнительных, но очень прибыльных заведений) было намертво забито. В конце концов, уже почти проехав всю улицу, он нашёл свободное местечко возле мраморной громады "Минска".

Выйдя из машины, он с неудовольствием убедился, что за время поездки погода успела подпортиться: понизу задул противный холодный ветерок, норовящий забраться под куртку и выгрызть немножечко тепла. Лемке, одетый повнушительней, тоже поёжился и засунул руки в карманы.

Власов решил, что для начала нужно купить себе хорошие тёплые перчатки.

Он не успел сделать и дюжины шагов, как на глаза попалась узенькая золотая вывеска: "Accessories", украшенная изображениями очков, ножниц и тому подобных вещиц. Фридрих решил, что здесь может найтись то, что ему нужно, и потянул дверь на себя.

Лемке предпочёл остаться на улице.

Внутри было тепло, но не жарко. В воздухе висел аромат дорогого мужского одеколона и каких-то благовоний. С потолка сиял золотистый свет, расточаемый хрустальной люстрой экстравагантной формы. Стены были зеркальные, и бесконечный ряд отражений раздвигал крохотное пространство в бесконечную даль.

Несколько хорошо одетых господ со скучающим видом стояли перед маленькими зеркальными витринками, оформленными в виде вертикальных вертящихся столбиков, на которых были разложены кошельки, визитницы, мужские маникюрные наборы, ещё какие-то стильные приспособления для неизвестных целей. Никакого прилавка не было, продавцов тоже не было видно. Зато в углу стоял в небрежной позе, опираясь на массивную трость, высокий юноша в дорогом сером костюме. В петельке у него была зелёная гвоздика, чуть ниже висела на крохотном золотом зажимчике табличка с надписью "Алекс".

Заметив Власова, молодой человек оторвался от стены и моментально оказался рядом с потенциальным покупателем. Фридрих, неприязненно глядя на юношу (при ближайшем рассмотрении выяснилось, что у того слегка подкрашены глаза, а лицо хранит следы крема), сухо объяснил, что ему нужны тёплые меховые перчатки для московского климата.

Юноша что-то пробормотал про ужасные московские морозы (голос у него оказался высокий и чуточку гнусавый), после чего приглашающе кивнул в сторону ближайшего освещённого столбика. Власов заглянул в стекло, и почувствовал, что у него буквально разбегаются глаза: на небольшом пространстве в хорошо продуманном порядке лежали десятки (впрочем, нет - сотни) пар перчаток и варежек - кожаных, матерчатых, тканевых, из каких-то совсем непонятных материалов, расшитых золотом, бисером, покрытых пупырышками, заклёпками, украшенные вставками из металла и камня, с разным числом пальцев или вовсе без них... Фридрих ещё раз посмотрел на это великолепие, потом на ценники (некоторые цифры были астрономическими) и попросил кожаные перчатки с натуральным мехом, под цвет куртки, на свою руку и не дороже двухсот рублей.

"Алекс" иронически улыбнулся, бросил внимательный взгляд на руки Власова, и куда-то исчез.

Отсутствовал он минуты две. За это время Власов успел ознакомиться с соседней витриной, оказавшейся неожиданно интересной. Там выставлялись ножи, начиная от игрушечных серебристых рыбок и кончая устрашающего вида тесаками - судя по всему, ручной ковки. В ножах Фридрих разбирался: не будучи коллекционером, он неплохо владел ножом как инструментом и как оружием. Разглядывая выставленные под самыми неожиданными углами лезвия, он с удивлением убедился, что ассортимент маленькой витрины примерно соответствует знаменитому "дорогому" прилавку в берлинском "Klinge" - тому, где выставлялись ножи ценой более тысячи марок. Причём некоторые цены были, как ни странно, ниже берлинских.

От созерцания острого металла его оторвало деликатное покашливание над ухом. Обернувшись, Власов обнраружил, что вместо педоватого Алекса к нему подошёл другой продавец - ярко выраженной славянской внешности, широкоплечий, в простой серой гимнастёрке и мундирного вида брюках. На гимнастёрке винтом крепилась табличка с именем "Алексей". В руках у него были прозрачные пакетики с перчатками.

- Вы уж извините, Сашу к хозяину позвали, - голос у Алексея оказался низкий и мягкий, простеленный бархатом, - так я вместо него буду. Вот, пожалуйста, перчатки. Все по вашей руке, - пакетики призывно блеснули. - Вот эти за триста девяноста (Власов невольно сделал шаг назад: к подобной цене он был совершенно не готов), вот эти за двести двадцать (Власов остановился: это, по крайней мере, укладывалось в предполагаемый им диапазон), а вот эти за пятьсот пятьдесят. Их вы и возьмёте, - уверенно сказал он. - Да вы сначала померяйте, - добавил он, ловким движением вытряхивая первую пару из пакетика, - они же для руки делаются, на взгляд тут ничего не скажешь...

Последнее соображение Власов счёл резонным, и засунул руку в первую предложенную перчатку. Пошевелил пальцами. Перчатка действительно была ему по руке, и, судя по всему, тёплой. Но, во всяком случае, четырёхсот марок это удовольствие не заслуживало. Вторая пара, подешевле, понравилась ему больше: чувствовалась добротность, мех мягко пружинил, шлифованная кожа блестела. Если бы это стоило хотя бы на полсотни дешевле, Фридрих с удовольствием купил бы подобную вещь.

Третья пара на вид мало отличалась от второй, за исключением крохотных серебряных заклёпок с неразборчивым фирменным клеймом на запястьях. Власов решил, что за них-то и просят лишние четыреста рублей и уже без всякого интереса натянул перчатку на руку.

Ощущения оказались странными. Меховая подпушка оказалась тоненькой, но очень плотной. При этом пальцы чувствовали себя свободно - как будто на руку была надета тонкая резина, но не липнущая к коже, а мягко охватывающая её. Фридрих побарабанил кончиками пальцев по витрине: чувствительность пальцев сохранялась. При этом руке было тепло, даже жарко.

- Особая выделка кожи, пропитка, патент, - запел Алексей, довольный произведённым впечатлением. - Держит двадцать пять градусов мороза, рука как в тёплой ванне лежит... Работа Читинской мануфактуры, небольшие партии, эксклюзив... Да вот, кстати, пожалуйста. Вы, я тут видел, ножиками интересовались. Толк понимаете, - уважительно добавил он. - А попробуйте-ка в перчаточке-то вот такой вот ножик подержать...

Власов собирался было сказать, что лезвием можно пропороть дорогую вещь, когда Алексей ловким движением открыл хрустальную стойку и достал что-то с самого низа.

Щёлкнула кнопка, и в воздухе сверкнул сине-голубой металл.

Это был "зонненбранд" - знаменитый швейцарский нож, который Фридрих намеревался когда-нибудь купить. Разумеется, в том маловероятном случае, если в его бюджете каким-то образом возникнут совершенно лишние три тысячи марок. Увы, эта игрушка с коротким двенадцатисантиметровым лезвием странной треугольной формы стоила именно столько. Или дороже. Сюда входила цена уникального сплава, ручной ковки, секретов отжига, особой формы лезвия и рукоятки - и, конечно, престиж фирмы. Парочка "зонненбрандов" с накладными ручками разных цветов обычно украшала тот самый "дорогой" прилавок. Покупали их нечасто.

Он недоверчиво взял нож, убеждаясь, что ощущает рукоять ладонью и кончиками пальцев через перчатку. Выкинул лезвие, сделал несколько осторожных движений.

- Вы, я вижу, у нас в первый раз будете, - участливо заметил Алексей, - так у нас новому клиенту полагается особое отношение... ну и скидки, конечно. Да и ножик этот будто по руке вам деланный. Хотите и ножичек и перчаточки... - он сделал крохотную, но очень выразительную паузу, - за две пятьсот? Только для вас...

Фридрих хотел было вежливо отказаться, но почему-то промолчал.

С одной стороны, тратить такие деньги на прекрасную, но не очень-то нужную вещь было нерационально. С другой стороны, он понимал, что другого шанса приобрести настоящий "зонненбранд" за такую цену у него может и не случиться. Предложение было, что ни говори, выгодным, даже соблазнительным... Слишком соблазнительным. Не подделка ли?

- Ну конечно, такой ножик обычно дороже стоит, - успокаивающе мурлыкал Алексей, глядя в лицо клиента, - но у нас с производителями свои отношения, - честное славянское лицо расцвело лукавой купеческой улыбкой. - А насчёт качества и всего такого... вы уж поверьте, в нашем деле главное порядок и дисциплина. Ordnung, то есть, und Zucht (парень выговорил эти слова со смешным русским акцентом). Так что не извольте беспокоиться, ножик самый настоящий, с сертификатом... перчаточки, кстати, тоже. У вас карточка или наличные? - осведомился он чуть другим тоном.

- Наличные. Я предпочёл бы оставить у вас марки, - сказал Фридрих, чувствуя, что просто не в силах расстаться с ножом. Кривая рукоять "зонненбранда" лежала в руке как влитая. Перчатка и в самом деле совершенно не мешала.

- Я так думаю, с разрешением на оружие у вас всё улажено, - быстро и плавно вёл разговор Алексей, одновременно ухитряясь лихо пересчитывать власовские деньги, - а что-нибудь огнестрельное вас интересует? Если что, так это вам зайти прямо тут рядышком, буквально через дом, если вниз к вокзалу идти, магазинчик хороший, вот адресок, вы загляните, не пожалеете... - в руке продавца материализовалась визитная карточка и тут же очутилась в пакетике с перчатками, - а вот здесь адрес хорошего тира, там и пристреляться можно, и с ножиком, если что, потренироваться тоже хорошо... - вторая карточка легла рядом с первой, - ну и нас не забывайте, а уж мы-то вас не забудем, - чёрный прямоугольник с белой надписью "Accessories" лёг поверх двух первых. Деньги Власова тем временем куда-то исчезли, зато откуда-то взялся выписанный от руки чек всё с той же чёрно-белой эмблемой. - Вот извольте, всё готово. Ещё что-нибудь посмотреть желаете?

- Благодарю, как-нибудь потом, - сказав это, Фридрих почувствовал, что симпатичный продавец ожидал именно такого ответа.

Через минуту он уже был на улице, где его ждал перетаптывающийся с ноги на ногу Лемке.

В этот момент он, наконец, плностью осознал тот факт, что за десять минут потратил половину своих личных денег.

Хитренькие глазки Лемке следили за Фридрихом. На одутловатой физиономии читалось нечто вроде интереса - пополам с каким-то ехидным пониманием.

- Я сделал очень удачную покупку, - решил объясниться Власов, неторопливо шагая по плитке тротуара, инстинктивно отстраняясь от спешащих прохожих, - но меня немного смущает один момент. Мне продали дорогую вещь за две трети её берлинской цены. Может быть, всё-таки подделка? - он извлёк из кармана футляр с "зонненабрандом" и открыл его. Драгоценное лезвие возмущённо блеснуло, как бы отвергая любые подозрения на свой счёт.

Лемке впился глазами в нож.

- Настоящий "зонненбранд", - с неожиданной уверенностью заявил он. - Вы на заточку посмотрите, шеф. Этим лезвием бриться можно. Правда, если порежешься - не почувствуешь, пока кровь не потечёт. Всю жизнь хотел такой... - признался он.

Фридрих впервые за всё время знакомства с Лемке почувствовал нечто вроде симпатии к маленькому оперативнику - похоже, Ханс разделял с ним общее увлечение.

- Меня всё же смущает цена. Я взял нож и перчатки. Перчатки у них стоили пятьсот пятьдесят. Они действительно хороши. Берлинская цена этого ножа - три тысячи как минимум. Они предложили мне всё за две пятьсот, и я согласился.

- Тут всё без обмана, - принялся объяснять Лемке, не скрывая удовольствия от того, что наконец-то может блеснуть тонким пониманием ситуации, - но это же Тверская! У них знаете какой оборот? Им, небось, эти ножики вчера-позавчера привезли. А сегодня они уже один продали. Вот и выгода.

- В чём же она? - Фридрих наморщил лоб: он никогда не понимал странной логики мира денег.

- Ну, допустим, - принялся рассуждать Лемке, - ножик этот пошёл за две тысячи. Берут они его, скажем, за тысячу. За столько же его берут в Берлине, где он стоит три. А сколько он там лежит на прилавке? Месяца два, наверное... Значит, зарабатывают они на нём две тысячи, но за шестьдесят дней. То есть... то есть... это получается где-то по тридцать марок в день. А эти заработали на нём, скажем, тысячу марок. Только лежал он у них дня три. Ну, максимум, неделю. То есть это получается...

- Сто сорок за день, - Фридрих начал что-то понимать. - Неплохо. Но почему они уверены, что могут продать его за неделю?

- Они его за десять минут продали, - напомнил Лемке. - Это же Тверская. Продавцы тут... - он запнулся и с трудом выговорил по-русски, - ushlyie. - Это такое непереводимое русское слово, - зачем-то сообщил он Власову. - Не то чтобы обманщики, а, как бы это сказать... знают свою выгоду. И людей тоже знают. Человек только входит в ихнюю лавочку, а они уже видят, зачем он пришёл, можно ли его раскрутить на покупку, что ему нужно и сколько у него денег. И с собой, и вообще... Это у русских в крови, - добавил он раздумчиво. - Русские - слуги по природе, как и все славяне. Sclavi, рабы. Поэтому у них, кстати, театр лучший в мире. Система Станиславского. Как сказал один умный француз, "русский гений есть гений под-ра-жа-тель-ный", - последнее слово он выговорил по-русски, запинаясь на каждом слоге.

- Кстати, - рассуждающий на общие темы Лемке перестал Власову нравиться, - есть здесь место, где можно купить что-нибудь съестное? И не за безумные деньги? Мне бы не хотелось тратить остатки денег на булочку.

- А вот и булочки, - Лемке кивком указал на высокую резную дверь. Над ней простирала крыла двуязычная вывеска "Дойчской Булочной Розанова", украшенная справа одноглавым германским орлом, а слева - русским Doppelalder'ом.

Фридрих подумал было, что лучше было бы посадить русскую птицу справа: в бюрократическом мире, который ему был хорошо знаком, правая сторона документа считалась более значимой, и размещение российского герба на более уважаемом месте выглядело бы более корректным, особенно со стороны фольксдойча. Потом он, однако, сообразил, что в таком случае вывеска смотрелась бы так, будто национальный символ Дойчлянда с отвращением отворачивается от национального символа России, так что булочник Розанов развесил птиц правильно.

Пока Власов размышлял над вопросами государственной символики, дверь отворилась, и из неё выкатилась маленькая старушка в синем пальто и белой береточке. За ней следовал мужчина в лёгком костюме с непременной фирменной табличкой на левом кармане, кативший магазинную тележку с крашеной лубяной корзинкой, доверху наполненную какими-то картонками и пакетиками. Сверху на тележке сидела крохотная остроухая собачка, одетая в оранжевую попонку. Собачонка недовольно поводила носом: холод на улице ей был неприятен, и она отнюдь не желала этого скрывать.

Процессия остановилась у тротуара, где старушку поджидал роскошный шестидверный "Запорожец" цвета топлёного молока. При приближении старушки боковые двери с клацаньем распахнулись - сразу все три. Магазинный человек ловко пристроил на заднее сиденье корзинку со снедью (умудрившись попутно вложить туда несколько разноцветных карточек), на среднее - собачонку (та недовольно тявкнула, когда её нежного тельца коснулась рука постороннего, и даже попыталась клацнуть маленькими зубёшками). Зато бабуся легко нырнула в объятья красного кожаного кресла, высокомерно проигнорировав вовремя подставленную руку мужчины.

- Дорогая старушка, - прокомментировал Лемке. - Вы беретик её видели? Французский. Он знаете сколько стоит? Небось, как наш "BMW".

- Вряд ли, - рассеянно заметил Власов, не слишком-то доверявший познаниям Лемке в дорогих вещах, тем более женских.

- Газета, господа, газета! Бесплатная газета! - прозвенел откуда-то снизу детский голосок.

Перед Фридрихом стояла маленькая девочка в красном пальто и красной шапочке с наушниками. Розовое личико сияло искренней, располагающей улыбкой. За плечами у неё был рюкзачок, на пузике - нечто вроде большого накладного кармана, из которого торчали свёрнутые в трубочку газеты.

- Бесплатная цветная газета "Твер-Буль"! Всё о новых торговых площадках, магазинах, центрах обслуживания! Здесь же расписание сеансов в кинотеатрах, программа телевидения на неделю, новости столичной жизни...

Власов взял газету. Девочка улыбнулась ещё шире и закричала ещё громче:

- Также есть свежие номера "Частной газеты", "Наблюдателя", "Русского Спорта", очень дёшево, все номера за рубль! Специально для православных - завтрашний "Московский богомолец", очередная сенсационная проповедь отца Тихона против абортов и презервативов, берите, всего пятьдесят копеек, берите! Также "Свободное Слово", самая запрещённая газета России!

- "Свободное Слово"? - машинально переспросил Фридрих.

Перед ним немедленно развернулся и хлопнул по ветру газетный лист. На скверной, но прочной на вид бумаге в две краски была отпечатана шапка: "Свободное Слово. Независимая российская газета". Ниже курсивом тянулся девиз: "Где не погибло слово, там и дело еще не погибло. А. Герцен."

- Пять рублей, - деловым тоном сообщила девочка.

Власов машинально вытащил пятерку, с опозданием сообразив, что за демократический листок ломят совершенно безумную цену. Ушлая девочка, однако, настолько ловко вынула деньги у него из пальцев, что делать было нечего. Он взял газету (из неё тут же выпала неаккуратно вложенная рекламка, зачем-то подхваченная Лемке), после чего решительно направился к стоянке.

- Лучше купим хлеба поближе к дому, - объяснил он своё решение.

- Тоже верно, - не стал спорить Лемке, - на Тверскую не за хлебом ездят, разве что такие вот... - не вынимая рук из карманов, он мотнул головой в сторону "Запорожца", который как раз в этот момент осторожно выезжал во второй ряд. - Куда теперь?

Власов хотел было ответить, но осёкся: он почувствовал спиной чей-то пристальный взгляд.

Примерно в пяти шагах от них стояли две женщины в дорогих шубах - одна в горностаях, другая в норке - с какими-то бумажками в руках. Одна из них держала в руке целленхёрер. Власов успел разглядеть нечто вроде глазка: похоже, аппаратик был с фотокамерой.

Через мгновение даме срочно понадобилось поправить воротник. Интересный предмет тут же пропал - видимо, канул в рукав шубы.

Вторая дама ловко повернулась. На тёмной спине шубки была инкрустация из серебристого меха с изображением лисьей головы и какой-то надписью. Присмотревшись, Власов понял, что это логотип мехового салона. Фридрих на глазок оценил стоимость шубы в два "зонненбранда".

Лемке скосил глаза на женщин, сделал понимающее лицо, кивнул.

- Тут многие работают на полицию, - объяснял он через пару минут, усаживаясь в машину. - Например, в "Германии" есть массажные салоны... ну, вы понимаете, о чём я... так вот, там всё прослушивается и просматривается крипо. Сами понимаете, иностранцев полно, истории всякие случаются. Ну и дэгэбэшники, конечно, тоже тут пасутся... Вы ещё хотите что-нибудь посмотреть? Может, в "Чай-Кофе"? Есть тут такой павильончик, интересное место.

- Нет. Поехали отсюда. Хватит с меня Тверской, - решительно заявил Власов.

Он решил, что ни в какое "Чай-Кофе", или как его там, он не пойдёт. Лучше уж поесть в проверенных "Калачах". Там, по крайней мере, никто не пытается забросать тебя визитками ещё десятка лавочек и магазинчиков. Понятно, разумеется, что половина этих торговцев в доле друг с другом и делятся прибылью с поставляемых друг другу клиентов, и нет в этом, в принципе, ничего предосудительного... но все равно, ощущение такое, что тебя со всех сторон опутывают липкой паутиной.

Около машины их уже поджидал охранник - толстомордый мужчина в зелёной униформе какого-то частного охранного предприятия. Он потребовал ни много ни мало тридцать рублей за тот кусок асфальта, который занимал "BMW". Потом он заметил глянцевый прямоугольник в руках Лемке, услужливо осклабился и тут же снизил свои притязания до двадцати рублей - после чего, интимно понизив голос, посоветовал "прямо сейчас" подъехать к "Германии", где через десять минут начнётся показ новейшей французской эротической комедии. Он также изъявил готовность продать - опять-таки "прямо сейчас" - билеты на хорошие места в одиннадцатом ряду, а также место на забитой стоянке возле "Германии".

Власов, с трудом сдерживаясь, молча устроился за рулём. Тем временем бойкий страж порядка, смерив взглядом Лемке, наклонился к его уху и что-то зашептал, похабно ухмыляясь. Лемке отрицательно потряс головой. Тогда охранник буквально впихнул ему в руку крохотную визитку и услужливо захлопнул за ним дверь.

Мягко заурчал мотор.

Власов с облегчением вздохнул: несмотря на удачные покупки, впечатления от Тверской остались не самые приятные.

- Странно, что эти охранники конфетами не торгуют, - заметил он, выруливая со стоянки.

- Конфетами не торгуют, - не понял юмора Лемке. - Они обычно американскую жвачку предлагают, ну и презервативы. Вместе с адресами массажных заведений.

Фридрих поймал себя на мысли, что сейчас он с удовольствием зашёл бы в обычный берлинский магазин - чистый, просторный, без назойливых вертлявых холуёв, зато со скромными и милыми девушками у касс.

- Кстати, здесь почему-то нигде нет кассовых аппаратов, - заметил он.

- А зачем они? - пожал плечами Ханс. - Налогов здесь не берут, государственный контроль минимальный. Ставить кассы - лишняя площадь, лишние расходы на кассира, к тому же потеря времени. Время эти ребята ценят. Работают круглосуточно, кстати. Ну разве под утро закрываются на час-другой, и то не все.. Утром здесь, между прочим, бывают большие скидки, так что народу хватает... Опять же, оборот...

- Ладно, - перебил Власов. - Вы знаете где-нибудь поблизости хороший тир? - Пользоваться почти насильно всученной карточкой ему не хотелось.

- Я тренируюсь в стрелковом клубе, - охотно ответил Лемке. - Хорошее место, много наших... правда, среди них тоже свиньи порядочные встречаются. Но там нельзя просто с улицы зайти пострелять, туда вступать надо. Вы ведь в Москву не надолго?

- Надеюсь, - ответил Фридрих, думая о сроках завершения расследования. - Тогда... как там выражаются американские пропагандисты? "Москва - город контрастов"? Хочу взглянуть на московскую подземку. Тир подождёт. Надеюсь, в ближайшие полчаса стрелять на поражение мне не придется.

Kapitel 13. Тот же день, после полудня. Москва, подземка, станция "Площадь Гёте" - станция "Воскресенское шоссе".

Арбалетный болт пробил перегородку прямо над головой. За проломленной стенкой что-то треснуло и посыпалось. В воздухе блеснула тонкая нить, идущая от болта во входной проём.

Фридрих взмахнул левой рукой, не выпуская из правой "стечкин". Треугольное лезвие "зонненбранда" со щелчком выпрыгнуло из рукояти и сверкнуло в воздухе. Перерезанная нить задрожала и лопнула.

Власов перехватил пистолет поудобнее. Если какая-нибудь тварь попытается просунуть хотя бы кончик носа... Впрочем, с них станется зашвырнуть сюда дымовую шашку. Или какую-нибудь дрянь с химией. Или просто ком пакли в бензине.

- Слышь, гуй, - донеслось из-за спины. - Пес-сец тебе, гуй.

Власов высунул руку с пистолетом и выпустил пулю в наиболее вероятном направлении. Выстрел разорвал гулкий воздух тоннеля. Зарокотало эхо.

Первый бандит неподвижно лежал на рельсах. Похоже, он был мёртв или серьёзно ранен. Власов предпочёл бы первое.

- Чуешь, цао, сыла пришла? - это был всё тот же голос из-за спины. - Щаз те будет...

Фридриху надоело слушать угрозы, и он, не оборачиваясь, выстрелил в угол, откуда вещало радио. От грохота заложило уши, зато мерзкий голос заткнулся.

Через две секунды в дверном проёме что-то мелькнуло. Фридрих, уже готовый, спустил курок. "Стечкин" дёрнулся, выплёвывая свинцовый зуб с керамическим наконечником - но, похоже, напрасно.

Послышался звон. Похоже, бандит взобрался на балкончик. Потом - быстро удаляющиеся шаги. И тишина.

Меленько затряслось тельце целленхёрера в кармане куртки.

Власов бросил нож, и, продолжая держать наготове пистолет, с трудом выпростал левой рукой из правого кармана чёрную коробочку.

- Herr Erste? - это был слабый, но отчётливый голос Лемке. Похоже, подчинённый паниковал.

- Да, это я. Я на станции, в тоннеле. То есть в служебном помещении, приблизительно в тридцати метрах от выхода среднего тоннеля против хода поезда. В меня стреляли из арбалета. Одного я, кажется, уложил. Но их тут несколько.

- Русские уже здесь, - в голосе Лемке послышалось облегчение. - Они слышат наш разговор. Сейчас тут остановится поезд. Не стреляйте, шеф, это безопасники.

Из тоннеля донёсся стон, потом неразборчивая ругань. Похоже, подстреленный бандит приходил в себя.

Власов улыбнулся, слушая нарастающий вой подходящего поезда. Теперь подранок уж точно не успеет уйти.

- Хаун ба!.. - заорал в полный голос бандит, видя приближающуюся смерть.

Тут раздался глухой удар, потом ещё один: поезд просто снёс тело с путей.

Через несколько секунд поезд остановился. Подобрав "зонненбранд", Власов, озираясь, высунулся наружу. Увидел открытую дверь желтого служебного вагона напротив балкончика. Мысленно выставил высший балл искусству оперативников, умудрившихся затормозить с такой точностью. Впрочем, решил он, это могло быть и совпадением.

В вагоне его ждали несколько офицеров и два медика. Прямо на полу лежали носилки, рядом в железных ящичках находились медицинские принадлежности. В углу стояла полностью собранная капельница. Похоже, врачи были готовы к любым неожиданностям.

- Там был ещё один, - сразу сказал Власов кинувшимся ему навстречу.- Его надо взять.

- Основные пути перекрыты, - ответил один из офицеров. - Будем надеяться, что нам повезёт. Выпустим собак. Хотя там такие лабиринты, что может и уйти. Особенно если это... Вы не ранены? - он обеспокоено посмотрел на Власова.

- Нет, - сказал Фридрих.

Тяжёлая тёмная капля крови проползла по лбу, наглядно опровергая его утверждение.

Врач - бесцветный блондин с узким лицом - буквально взвился с места, подскочил к Власову, сильно и бесцеремонно нагнул ему голову.

- Kratzer, - сказал он на дойче, - царапина... салфетку, четвёрку, быстро, - это было сказано по-русски.

Влажная салфетка промокнула лоб, потом коснулась пореза на голове. Ранку слегка защипало.

- Подержите минуты три, - небрежно бросил врач. - Других ран, ушибов, болей в органах нет? Вы себя нормально чувствуете?

- Да, - подтвердил Власов. - Я в порядке.

- Вы уверены? - допытывался врач. - Если у вас есть какие-то повреждения...

- Я офицер, - отрезал Власов, - я знаю, что такое ранение.

- Тогда отдыхайте, - распорядился врач. - Садитесь сюда, - он указал на прислонённое к задней стенке вагона низенькое кресло с откидной спинкой и железным коробом под сиденьем. Власов узнал в этом приспособлении переносной туалет для легкораненых, но сел.

В открытую дверь вошёл офицер в камуфляже. В руках у него были арбалетный болт и пластиковый пакет с обломками приёмника.

- Магний, - заключил он, - с наполнителем. Знаем мы эти штуки. Горит как бенгальский огонь. Странно, что она не загорелась.

- Там была нитка, - вспомнил Власов. - Я её перерезал. Наверное, в ней был провод. Проверьте ещё ту штуку... транзистор.

- Отправляемся, - распорядился второй офицер.

Поезд тронулся с места. Власов откинулся на спинку и закрыл глаза.

Под опущенными веками с бешеной скоростью закрутились события последних часов.

Первая попытка попасть под землю оказалась неудачной: все стоянки вокруг "Берлинской" были забиты под завязку. Покрутившись, Власов вырулил по направлению к "Динамо", по ходу дела отмечая, что ориентируется на московских улицах не так уж плохо. По крайней мере, схема основных транспортных артерий города у него в голове примерно совпадала с тем, что он видел вокруг себя.

Тем не менее, "Динамо" он каким-то образом проскочил - так что пришлось ехать дальше. Лемке осторожно посоветовал не останавливаться у "Аэропорта", а ехать прямо к "Площади Гёте", где, по его словам, было "почище". Фридрих не стал уточнять, что именно Лемке имел в виду, но совет принял.

Припарковаться удалось не сразу. В конце концов Власов загнал машину между невесть как попавшей в эти края "Тойотой" и новеньким "Фольксвагеном". Выбираясь, Лемке задел рукавом грязный бок "Тойоты" и негромко выругался.

Площадь вокруг станции Власову чистой не показалась - скорее наоборот. Она была заставлена какими-то палатками, полотняными шатрами, тентами, и прочими недолговечными сооружениями, при взгляде на которые из памяти тут же выскочило русское - или всё-таки тюркское, спросить бы Эберлинга - слово "базар". Власову вспомнилось, как один его коллега, много лет проработавший в России в полевых условиях, пытался объяснить, чем "базар" отличается от "рынка". В конце концов он определил "базар" как рынок, на котором считается допустимой лживая, агрессивная и навязчивая реклама.

Через пять минут Фридрих убедился, что толчея вокруг здания станции и в самом деле представляет собой именно базар. Продавцы что-то орали из-под тентов, пытаясь привлечь внимание к своему товару - как правило, какой-нибудь ерунде. Один раз Фридриха попытались схватить за рукав. Он, не оборачиваясь, ударил по цеплючей руке - в ответ из-за спины злобно свистнуло "Schwuler".

Внизу было грязно и очень многолюдно. Фридриха толкнули раз, другой, третий. Толпа вихрилась возле касс и около настенных железных ящиков для продажи входных жетонов. Власов нагнал Лемке как раз около такого ящика, на котором горела цифра "1". Тот сосредоточенно гонял по ладони мелкие русские деньги.

Фридрих полез за кошельком, но тут его снова толкнули, на этот раз сильно. Одновременно кто-то попытался прижался к спине. Власов хорошо знал этот приём карманников, и тут же, не глядя, ударил локтем, одновременно разворачиваясь. Разумеется, он не увидел ничего, кроме всё той же толпы.

Его внимание привлекла странная сцена. Насупленный мужчина в грязной некрасивой одежде - Власов извлёк из памяти слово "телогрейка" - с рюкзаком за плечами ломился по лестнице вниз, поперёк восходящего людского потока. Люди, ругаясь, сносили его обратно, но он упорно продвигался, не обращая внимания на то, что совсем рядом находился законный спуск. В рюкзаке что-то стеклянно звенело.

- Русский характер, - прокомментировал происходящее Лемке.

- Н-да. Героическое преодоление препятствий, которые проще обойти, - процедил Власов, извлекая кошелёк.

- Да какое там! Этот тип хочет прорваться в подземку через выход. Чтобы не платить.

- Не платить пять копеек? У него нет пяти копеек? - не поверил Фридрих.

- Есть, конечно. Не платить законную цену за законные услуги - это и есть русский харак... - он не договорил: к ящику притиснулся здоровенный бугай разбойного вида, и, отпихнув тщедушного Лемке, бросил в щель автомата какую-то железку, отдалённо напоминающую монету. Автомат обиженно заурчал и выплюнул дрянь в лоток. Тогда бугай с досады стукнул по ящику кулаком. Железный ящик глухо звякнул, но и только. Бугай злобно зашипел, как кот, подул на кулак и нырнул в толпу.

- Скоты, - выругался по-русски оперативник.

Власов, наконец, нашёл пятикопеечную монету, бросил её в щель и через секунду получил круглый пластмассовый жетон. Лемке проделал то же.

Они нырнули в длинный коридор, по которому тёк человеческий поток. Стены его были заклеены почти под самый верх рекламными плакатами, местами полусодранными или поцарапанными. Кое-где были намалёваны надписи, в основном замазанные краской. В тех местах, где бумажная каша была содрана до основы, проступал старый, исцарапанный, но породистый мрамор с остатками полировки.

Вдоль всего коридора стояли маленькие киоски, раскладные прилавки, столики и прочие торговые приспособления, лепящиеся к стенам, как пчелиные соты. Торговали чем попало: прилавки с журналами перемежались с расстеленными на полу газетами, на которых были разложены какие-то гайки или болты, в одном месте девушка продавала кактусы в маленьких пластмассовых горшочках.

Лемке потянул его за рукав, показывая на безногого в островерхой шапке. Он сидел на низенькой деревянной тележке и ловко загребал костылями, лавируя среди толпы. К коляске были привязаны три воздушных шарика, подёргивающиеся на ниточках.

Фридрих в недоумении посмотрел на расторопного калеку.

- Что это? Почему он не пользуется коляской? Или у него нет коляски? Куда смотрят социальные работники?

- Всё нормально, - Лемке ухмыльнулся. - Это попрошайка. Если бы он был в коляске, ему меньше подавали.

- Я думал, попрошайничество в России запрещено, - скривил губы Власов.

- Запрещено, конечно. Формально он мелкий торговец. Видите шарики? Это как бы товар. В случае неприятностей с полицией он их предъявит. А может, у него и другие товары есть, поинтереснее. Порнография, например.

У входных турникетов им опять пришлось ждать: половина вертушек не работала, к остальным стояли длинные хвосты. Прошло минуты три, прежде чем машина, проглотив жетон, освободила вертушку и Фридрих, наконец, прошёл внутрь, к спуску на посадочную платформу.

На спуске снова возникла толчея. Причиной тому была лужа, от которой разило дешёвым пивом. В середине валялись осколки бутылки. Все старались обойти лужу, видимо, не надеясь, что её когда-нибудь уберут.

Какая-то неопрятная женщина преклонных лет с ручной тележкой попёрлась прямо по луже, давя ногами хрустящие осколки стекла. За тележкой потянулся мокрый след. Люди неохотно расступались, давая дорогу напористой старухе.

Вниз вела широкая лестница. На ступеньках торговали. Правда, то была уже совсем мелочная торговля. Две тётки с раскрытыми колёсными сумками лихо распродавали сомнительного вида консервные банки без этикеток.

Как ни странно, посадочная платформа производила не столь уж неприятное впечатление, по крайней мере с архитектурной точки зрения. Гнутые колонны, расширяющиеся кверху, можно было даже назвать изящными. На некоторых даже сохранились следы мраморной облицовки, а белёные верха были относительно чистыми. Правда, вид сильно портили рекламные щиты, привешенные к потолку на тонких тросиках и раскачивающиеся в потоках воздуха.

Из общей картинки резко выбивалась одна деталь: металлический барьер, отделяющий платформу от путей. Барьер состоял из секций, разделённых на две половинки. По прибытию поезда они открывались, превращаясь в воротца.

Фридрих знал, что при большевиках - станция была построена в тридцать восьмом году - открытые пути ничем не отделялись от платформы. Заборчики были сделаны позже, когда травматизм и смертность из-за падений на пути достигли критической отметки. Однако, решил Власов, можно было бы всё-таки сделать это полезное защитное сооружение более изящным и хоть сколько-нибудь соответствующим облику станции. Впрочем, похоже, что архитектурные изыски в данном случае никого не интересовали.

Он в очередной раз отметил разницу между теоретическим знанием предмета и личными впечатлениями о нём же. В принципе, о московской подземке он знал почти всё, что нужно знать аналитику. Ему был хорошо знаком и внешний вид станций - по фотографиям, фильмам, видеозаписям, в том числе и сделанным в оперативных надобностях. Но никакие фотографии и записи не заменяли впечатлений от попрошайки на тележке, или от типа, ломившегося навстречу толпе. Или от запаха пивной лужи.

Первый поезд подошёл где-то через минуту. При его появлении вдоль барьера раздались громкие металлические щелчки: это раскрывались секции. Через минуту они уже были открыты настежь - как раз когда открылись двери поезда и оттуда повалила толпа. Кого-то из ожидающих зашибло створкой. Пострадавший матерился.

Фридрих решил не лезть в этот поезд: слишком уж плотной была толпа. Пришлось переждать.

Когда народ схлынул, Власов заметил, что каждую колонну охватывает нечто вроде деревянной скамеечки, правда, очень грязной и изрезанной. Он нашёл местечко, показавшееся ему относительно чистым, достал пакет с большими салфетками без увлажнителя, разложил две на краешке и осторожно присел.

Лемке плюхнулся рядом, не задумываясь о гигиене.

- Тут можно поесть, - сказал он. - На том сходе, - он махнул рукой в сторону, противоположную той, откуда они пришли, - жарят пирожки. Что они туда пихают, лучше не думать... но есть можно, я пробовал и вроде бы не отравился. Зато очень дёшево, - полуизвиняющимся тоном добавил он. - Это не Тверская.

- Да уж вижу, что не Тверская, - усмехнулся Власов. - Но вы же не предлагаете мне попробовать эту отраву?

- Нет, что вы, шеф. Я просто хотел перекусить...

Власов усмехнулся.

- Прижимистость не доведёт вас до добра, Ханс. Вам эти пирожки кажутся вкусными, несмотря на их, так сказать, происхождение?

- Ничего так, - признался Лемке. - Съедобно.

- Забавно. Вы тут живёте довольно долго, а я знаю обстановку только по рабочим документам. Но, оказывается, некоторые детали я знаю лучше, чем вы. Мне попадался один отчёт, где упоминалась эта проблема... В России нет закона против пищевых добавок. Точнее, его принятие было заблокировано лоббистами от сельского хозяйства. В результате чего во все эти пирожки пихают химические добавки для улучшения вкуса. Например, глютамат натрия.

- Это который "адзи-но-мото"? - неожиданно блеснул познаниями Лемке. - "Душа вкуса"? Так это японская разработка. Тут её на каждом шагу продают. Вроде бы в ней нет ничего вредного.

- За исключением того, что при быстрой обжарке глютамат разлагается и превращается в токсины, - парировал Власов. - К тому же в этих пирожках огромные дозы этой дряни. И неизвестно, что! они туда! кладут ещё!

Последние слова он уже выкрикивал - таким сильным был грохот прибывающего поезда.

На этот раз народу было поменьше, и им удалось войти в вагон.

Внутренности вагона выглядели довольно аскетически. Все удобства, которые предлагались пассажиру, заключались в узеньких железных сиденьях и паре металлических поручней, намертво вделанных в потолок. Окошки были забраны мелкой, но прочной на вид металлической сеткой - впрочем, прорванной в нескольких местах. На потолке горели маленькие, но яркие лампочки в виде глазков, забранные толстым стеклом. Кое-где стекло было замазано краской - видимо, оно было настолько прочным, что больше ничего с ним было сделать нельзя. Зато стены были исцарапаны и изрезаны как только возможно. Власов привычно пригляделся к граффити, и на сей раз обнаружил и сакраментальное "109", и серп с молотом, и даже - над самым потолком - трудолюбиво выцарапанное "немцев нах" (дальше была длинная царапина - видимо, автор надписи не смог её завершить по независящим от него причинам). На полу валялся и гремел всякий мусор - пустые банки, бумажки, остатки содранных рекламных плакатов, и ещё что-то такое. В целом всё это напоминало внутренности мусорного бака.

Лемке бодро ухватился за поручень. Власов, подумав о том, сколько рук его трогали и что это были за руки, предпочёл сначала протереть его влажной салфеткой.

В вагоне задребезжал звонок - видимо, это был сигнал к отправлению. Потом что-то загудело и хриплый неразборчивый голос произнёс: "следующая Вррр... левская". Через пять секунд двери со скрежетом захлопнулись, и поезд поехал.

Фридрих прикрыл глаза, представляя себе карту подземки. Насколько он её помнил, за Площадью Гёте в направлении центра следовали станции "Аэропорт" и "Динамо", потом "Берлинская" с переходом на кольцевую линию, и дальше, после длинного перегона, "Театральная". Всё это были станции старой довоенной постройки. Власов вспомнил старые фотографии станции, называвшейся при большевиках "Площадь Революции" (ныне "Воскресенская Площадь"). Когда-то это было эффектное сооружение, отделанное разноцветным мрамором, с бронзовыми скульптурами в нишах, изображавших то ли революционеров, то ли сотрудников ЧК с наганами. Что примечательно, все скульптуры были согбенными, словно придавленными мощью государства. Говорят, Сталину весьма понравился проект... После Освобождения скульптуры быстро исчезли - судя по всему, какие-то расторопные москвичи продали творения большевистского зодчества сборщикам цветных металлов, а мраморные плитки ободрали.

Впоследствии какие-то международные (то есть, конечно, англо-американские) организации настаивали на том, что станции "метрополитена имени товарища Кагановича" - так называли большевики подземку - суть памятники архитектуры и зодчества и нуждаются в восстановлении. Власов же считал, что это как раз тот самый случай, когда вандализм может быть хоть чем-то оправдан. Во всяком случае, восстановление большевистского капища с его гнусными героями представлялось ему кощунством и надругательством над жертвами коммунистического режима. Этак можно договориться и до идеи воссоздать так называемый "мавзолей". При подрыве которого, между прочим, пострадала часть кремлёвской стены...

На "Аэропорту" вагон заполнился: во все двери влилась густая, как гороховый суп, толпа. Власова обдало запахом пота, немытых тел, дешёвой еды и перегара. О том, чтобы выйти, нечего было и думать. На "Берлинской" народу прибавилось вдвое, причём добавилось много людей с ручной кладью - видимо, эти пришли с вокзала. Власову пришлось отпустить поручень и как следует упереться в стену, чтобы толпа его не раздавила.

Каждый раз при закрытии дверей голос рычал: "следующая Врррр... левская". Видимо, объявление делал автомат, который заклинило. Фридрих попытался сообразить, какая станция имеется в виду, и после недолгих размышлений понял, что рычание заглушает слово "ангел".

- Может, сойдем на Пересадочной? - прокричал Лемке, при этом пыхтя как паровоз: ему приходилось туго.

- Это что за станция? - удивился Фридрих. Насколько он помнил, следующей после "Берлинской" шла "Театральная".

- Просто труба! Переход! На Таганско-Пресненскую линию! - кричал Лемке, пробивая голосом шум поезда и гудение толпы.

Власов кивнул, пытаясь вспомнить, о чём идёт речь. В голове вертелись смутные воспоминания о каком-то московском скандале, вроде бы связанным с планами строительства новой станции, но ничего определённого он так и не припомнил. Похоже, с этой темой он не пересекался.

Лемке протиснулся вперёд, ввинчиваясь между плотно сжатыми телами. Фридрих последовал за ним, доверяя его опыту: похоже, маленький оперативник бывал под землёй чаще, чем можно было бы предположить.

Выбраться из вагона оказалось на удивление легко: они попали в выходящий поток, который сам вынес их на платформу и потащил куда-то дальше. Лемке с готовностью последовал было по этому пути, но Фридрих его удержал - ему хотелось осмотреться.

На первый взгляд, посадочная платформа выглядела на редкость уродливо. Это было большое помещение с голыми бетонными стенами и заасфальтированным полом. Своды поддерживали толстые железные колонны. Освещалось всё это мощными лампами дневного света, свисающими, как сосиски, с провешенного на потолке кабеля толщиной с руку. Никаких скамеек и прочих излишеств не было. Всё вместе смотрелось как свежевыстроенный заводской цех, в который ещё не завезли оборудование. Хотя, подумал Власов, такие цеха сейчас можно увидеть только в кино про пятидесятые годы.

Даже после того, как основная масса народа схлынула, на станции осталось достаточно людей, чтобы было тесно. Власов отошёл к одиноко стоящей железной колонне в центре зала, чтобы немного отдохнуть от тесноты: там никого не было, кроме старухи с сумкой, наполненной всё теми же консервными банками. Фридрих, присмотревшись, обнаружил на одной из них остатки сорванной этикетки. На ней можно было различить часть собачьей морды и слово "Pedigr...". Власову вспомнился таксист, который вёз его из аэропорта, и его рассказы о вкусных дешёвых консервах.

- Вот она, "Пересадочная", - заговорил Лемке. - То есть это неофициальное название. Вообще-то это недостроенная "Тверская". На новых схемах так и обозначена, да толку-то...

"Почему же ее открыли?"- хотел спросить Власов, но сообразил, что уместнее будет другой вопрос: - Почему ее не достроили?

- Деньги разворовали, - охотно пояснил Лемке. - Причем грамотно так, что и концов не найдешь. Каких-то стрелочников посадили, конечно, да что с них возьмешь... И вот теперь городские власти уже который год бодаются с центральныим по поводу того, кто должен покрыть недостачу. Там еще какие-то юридические закавыки, связанные с тем, что это Тверская, особая экономическая зона... в законе прямо не прописано, что он распространяется и на подземные территории, но не прописано и обратное... А тут пока открыли времянку без отделки и выходов на поверхность, потому как очень уж переход нужен. Ну, как говорят сами русские, нет ничего более постоянного, чем нечто временное.

- Вот же бардак, - возмущенно пробормотал Фридрих. Разумеется, дома, в Дойчлянде, подобное было немыслимо. Все же он с интересом оглядывался по сторонам - доселе ему не доводилось бывать на недостроенных станциях метро. Он даже сделал несколько шагов, направляясь в сторону тупикового

конца платформы - там, очевидно, по плану должен был располагаться выход в город, но ныне виднелась лишь неглубокая ниша, символически перегороженная одиноким железным турникетом. Свет в том конце горел совсем тускло. Лемке преданно семенил следом.

- Эй, гуй? Тебе, может, надо чего?

Власов резко обернулся на негромкий голос. За колонной, которую он только что миновал, стоял молодой парень странноватого вида. Фридрих не сразу понял, что именно показалось странным, но потом сообразил, что драная куртка с вываливающейся из дыр подкладкой, распахнутая на груди, никак не сочетается с красивым чёрно-белым свитером, явно недешёвым. Да и американские брюки-джинс в стиль как-то не вписывались. К тому же стоял незнакомец так, словно от кого-то прятался... или кого-то поджидал.

Фридрих поднял бровь: странный парень его заинтересовал, но он не был уверен, что хочет продолжать разговор.

- Может, чего надо? - парень подобрался поближе. - Я говорю - надо, может, поправиться? - он сделал ещё шажок. - Дайен? Кокс? Тяжёлое?

Тут до Власова, наконец, дошло, с кем имеет дело: теоретические познания со щелчком встали на нужное место в голове, совпав с наблюдаемой реальностью. Теперь он знал, что это за молодой человек, что он предлагает, а главное - как с ним надо себя вести.

Перед ним приоткрылась любопытная возможность выяснить один важный вопрос, и он решил - после полусекундного колебания - попробовать ею воспользоваться.

- Я никого здесь не знаю, - начал он, отодвигаясь от слегка опешившего Лемке. - У моего друга есть проблема. Мне сказали, что есть люди, с которыми можно поговорить.

- Эй, гуй, - парень заговорил уверенно, а тон стал наглым и грубым, хозяйским - один раз: если ты пантуй, канай отсюда.

Власов сыграл лицом испуг и негодование.

- Говорите нормальным языком, - попросил он, - по-русски или на дойче. Я не понимаю.

- Ц-цивил, - сплюнул парень на пол. - Сохуашь, у тебя проблема? Поправиться, что-ли, надо? Лекарство нужно? Полечиться?

Власов сделал вид, что думает.

- Если я правильно вас понял, то нечто вроде этого, - наконец, выдавил он из себя признание. - Но это нужно не мне, - это было сказано торопливо и немного испуганно. - Я сам не употребляю.

- Да вижу я, что ты не шидудзе, в арык сам не мажешь... Но если гую надо поправиться - лады, это тема. Толкнём с тобой, чё те светит ин зис план. Но не здесь. Тут пипло говняное грузится, темы толкать некомфорт. Мне тут светиться хайпато.

Вдалеке послышался шум поезда.

- Делай так. Го-го в вагон до Воскреши, там тебя подберут. Сохуай, что от Вени Грубчика. От Вени, понял? С людьми не говняйся, толкай темы политично. И не надо конджить, спервенца всех пробирает, а потом нормалёк, земеля... Главное - суджи. В смысле - тихо.

В это время поезд остановился, и новая толпа затопила платформу. Парень растворился в людском потоке, как щепоть соли в кипящем супе.

Лемке уставился на шефа, ожидая каких-либо указаний.

- Едем, - просто сказал Фридрих. - Что такое Воскреша? - на всякий случай уточнил он.

- Станция "Воскресенское Шоссе", - подтвердил его догадку Ханс. - Местечко ещё то. Тогда нам на переход, это по той ветке... Шеф, но это опас... - Лемке замолчал, перехватив яростный взгляд патрона - и с опозданием соображая, что их сейчас вполне могут подслушивать.

Они окунулись в движущееся человеческое месиво.

О сложившейся в России ситуации с наркотиками Власов был осведомлён достаточно хорошо. И, в отличие от обычного берлинского бюргера, наслышанного о славянской наркомафии, знал, насколько непростой была ситуация, в которую попали российские власти.

Первая волна наркотрафика пришлась на начало восьмидесятых. Почин положили китайские иммигранты, которым Россия предоставила политическое убежище как беженцам от коммунизма. Сделано это было отчасти в пику расовой политике Райха: дойчи упрямо не желали видеть в своей стране расово неполноценных, да и печальный опыт с "францдойче" сыграл свою роль. Мосюковское же правительство решило проявить терпимость к несчастным страдальцам от коммунистической диктатуры. Китайцы сполна отблагодарили принявшую их страну, развернув в крупных городах сети по торговле опиатами. Когда власти спохватилась, выяснилось, что под видом китайских аптек и центров традиционной медицины тихонько функционируют подпольные притоны, а продвинутая молодёжь лечит хандру средствами с вычурными названиями типа "пыльца с крыльев уснувшего мотылька" или "три яшмовых удовольствия" - на основе кокаина и героина.

Русским потребовалось три года, чтобы перекрыть основные каналы поставок. Но тут подоспела вторая волна, на этот раз кавказская. На Москву и через неё в другие страны Райхсраума пошла волна опиатов. С ней так просто справиться не удалось. Но, во всяком случае, русские, в отличие от тех же поляков, боролись с наркотиками серьёзно. Более того, именно отдел по борьбе с наркотиками был, пожалуй, самой дружественной по отношению к Управлению российской полицейской структурой - ну, конечно, в той мере, в какой российская полицейская структура может быть дружественной к берлинским коллегам.

Фридрих также знал, что сеть дилеров-дуфанов, работающих в московской подземке, оказалась особенно живучей. Созданная всё теми же китайцами, она очень быстро зажила самостоятельной жизнью. От "китайского" периода остался особый наркодилерский жаргон, напичканный искажёнными китайскими словами и выражениями.

При этом мелкие дуфаны, стоящие на отлове клиентуры, не имели при себе ни грамма "лекарств" - и, более того, сами не знали, где и у кого они есть. В их обязанности входил отлов потенциального покупателя и его ориентация в том направлении, где он мог бы обрести желаемое. Дальше в дело вступала сложная система "ведения" клиента с передачей его из рук в руки по цепочке. Покупка - или просто банальное ограбление, если клиент оказывался достаточно глуп, - ждали только в конце пути.

Фридриха не интересовали наркотики как таковые. Но его очень интересовало, насколько просто - или насколько сложно - приобрести в Москве штрик. Поэтому он решил рискнуть и принять предложение мелкой крысы, принявшей его за новичка в поисках дилера. Впрочем, это-то как раз было понятно: вид прилично одетого человека, явно не привычного к подземке и чего-то ищущего в глухом конце станции, не имеющей выхода на поверхность, наводил на вполне определённые мысли. Однако, насчёт своего шанса дойти до реальных продавцов - или хотя бы до людей, с которыми имеет смысл разговаривать - Фридрих не обольщался. Насколько он помнил общую схему, клиент сдавался с рук на руки несколько раз. На каждом этапе его "смотрели". До продавцов доходили либо явные наркоманы, либо люди со специальными рекомендациями. Ни того, ни другого у Власова не было. Однако, у него были кое-какие профессиональные знания, которые могли сыграть свою роль.

Власов перебирал в памяти всё, что он знал о российской наркомафии из текущих материалов, стоя на посадочной платформе станции "Пушкинская", на которую только что перешел. Эта была достроена, но мало чем отличалась от только что покинутой - тот же бетон вокруг, тот же асфальт под ногами, те же железные колонны. Разве что с нормальными плафонами без свисающих проводов, да еще между колоннами висело красно-белое полотнище с надписью, выполненной стилизованной славянской вязью: "Масленичные Гуляния! Весеннее Веселье!". Веселья размалёванная тряпка явно не добавляла.

Подошёл поезд, защёлкала ограда. Власову и Лемке не повезло: та секция, перед которой они стояли, почему-то не открылась. Людям с другой стороны попали в ещё худшее положение - они не могли выйти. Какой-то парень ловко перемахнул через ограду, чуть не сбив с ног Лемке. Остальные заторопились к другой двери.

Лемке, чертыхнувшись, показал на какой-то пластмассовый мусор, аккуратно забитый в узенький паз, в котором вращалась штанга. Это было явно дело рук человеческих.

Следующий поезд был под завязку заполнен солдатами-новобранцами. Высокие, ладные, в хорошо пригнанных зелёных гимнастёрках, они заполнили платформу, оттеснив обывателей к другому краю. Когда же испорченная секция барьера снова не открылась и часть солдат осталась в вагоне, к ней подскочили четверо крепких ребят, ведомых сержантом в фельдграу. Они дружно взялись за заевшие створки и рванули на себя. Запертые с другой стороны тоже навалились, и воротца со скрежетом разъехались. Сержант осмотрел штанги, и, видимо, заметил засунутый в щель мусор. Он отдал какие-то распоряжения, и тут же один солдат вытащил нож, присел и принялся выковыривать застречку, а сержант стал названивать куда-то по целленхёреру - надо думать, дежурному по станции.

Нехитрое зрелище восстановленного порядка Власова искренне порадовало. Смотреть на солдат было приятно. Эти парни принадлежали к простому, ясному, правильному миру, частью которого он и сам был когда-то - миру военной службы. Широкое славянское лицо сержанта напомнило ему кадры старой хроники: солдаты РОА вешают пойманного комиссара, ловкие солдатские руки ладят петлю и затягивают её вокруг мешка, надетого на голову коммуняки, и весёлый сержант ловким ударом сапога выбивает из-под казнимого деревянный кругляк... Фридрих усилием воли вернул себя к непривлекательной реальности, в которой всё было куда сложнее и неоднозначнее. Тем не менее, он вошёл в вагон, бодро насвистывая марш Русской Освободительной Армии:

Отступают неба своды,

Книзу клонится трава -

То идут за взводом взводы

Добровольцы из РОА!

Полупустой вагон - вышедшие солдаты почти полностью очистили поезд - немногим отличался от того, в котором они доехали до "Пересадочной". Разве что вместо поручней стояли вертикальные металлические шесты, за которые можно было держаться на любой высоте.

Власов скептически посмотрел на грязную скамейку и решил не садиться.

Он дождался, пока поезд войдёт в тоннель и шум станет достаточно сильным, потом поманил к себе Ханса, взял его за руку и несколько раз сжал его пальцы. Лемке мучительно думал минуту, потом закивал головой: к счастью, он всё-таки знал морзянку. Власову очень не хотелось говорить вслух: любой сидящий рядом мог оказаться "пасущим", и даже шум поезда не смог бы защитить его от направленного микрофона.

К сожалению, Лемке разбирал точки и тире, передаваемые ручным способом, медленно и плохо. Но Власов всё-таки успел распорядиться, чтобы тот сошёл на следующей станции, поднялся на поверхность, связался с русскими безопасниками из отдела по борьбе с наркотиками, и сообщить, что коллега из берлинского Управления проводит небольшое расследование - чтобы не лезли, но были в курсе. Связь держать по целленхёреру: Власов включил одностороннюю передачу через фершлюсер, чтобы все его разговоры были слышны. В случае возникновения угрожающей ситуации - немедленно просить помощи.

Получив "отбой", Лемке истово закивал головой и вышел на следующей же станции.

Самым слабым звеном во всём плане оставался целленхёрер. Фридриху хотелось надеяться, что он не попадёт в заэкранированную зону. Пока что, впрочем, приборчик прекрасно работал и в тоннеле. Это было не так уж удивительно: хитрый аппаратик успешно "цеплялся" практически к любым стандартным приёмо-передающим станциям, начиная от полицейских раций и кончая автоматическими радиомаячками, встраиваемыми в разного рода технику. Похоже, что-то подобное в подземке имелось: огонёк на панели показывал устойчивый приём...

Тут Власов, наконец, обратил внимание на то, что в этом вагоне названий станций вообще не объявляют, и даже обычного звоночка не слышно. Причина была проста и вульгарна: на месте решётки динамика зияла рваная дыра, из которой торчат провода. Фридрих понял, что попал в глупую ситуацию: он никак не мог сообразить, сколько остановок отделяет "Пушкинскую" от "Воскресенского Шоссе". В забранных сеткой окошках одна за другой проплывали какие-то унылые бетонные стены.

Тем не менее, вышел он правильно. Он понял это сразу, как только увидел огромный зал с тремя путями вместо двух. Воскресенское Шоссе было единственной такой станцией на всей линии. С неё можно было перейти на недостроенную Воскресенско-Николаевскую ветку, строительство которой намертво застряло на станции "Проспект Витте" из-за проблем с финансированием.

Станция "Воскресенское Шоссе" тоже не производила впечатления достроенной до конца. Возле выходного отверстия среднего тоннеля стояли какие-то леса, там же на полу валялись бумажные мешки с цементом и какие-то стройматериалы. Асфальт перрона был в свежих заплатках - не говоря уже о том, что он был изрисован мелом и кирпичом. Зато колоннада выглядела относительно пристойно: тонкие восьмигранные колонны были обложены мелкой светло-голубой плиткой. Кое-где, правда, плитка уже отвалилась - скорее всего, из-за постоянной вибрации. Рекламные щиты уныло свисали с потолка, чуть покачиваясь в восходящих потоках теплого сырого воздуха.

Между колоннами располагались импровизированные прилавки, вокруг которыми, как обычно, кучковались продающие и покупающие москвичи. Это зрелище Власову уже изрядно приелось, но, следуя обычному принципу "осмотрись, раз пришёл", Власов заставил себя оглядеть ассортимент, и был удивлён. В отличие от "Площади Гёте", здесь в основном торговали предметами далеко не первой необходимости: некий человечек с усиками предлагал набор ручек с золотыми перьями, рядом продавались часы, сделанные "под Швейцарию", и прочее в том же духе. Правда, вездесущие бабки с консервами нашлись и здесь, но Фридрих уже понял, что в московской подземке они представляют собой неизбежное явление. Равно как и попрошайка на костылях, делающий вид, что пытается продать три полупустые газовые зажигалки.

Власов как раз подошёл к крошечному развальчику со старыми книгами, как вдруг услышал тихое:

- Лекарство нужно? Рекомендация есть?

- Я от Вени, - так же тихо сказал Власов.

- Не оглядывайся, - предупредил всё тот же голос, - или ничего не будет. Потусуйся здесь, пропусти два трайна... два поезда. Потом топай к средней линии, где ремонт. Пройдёшь под досками, там будет дорожка. Иди по ней, потом спустишься, под лестницей дверь. Туда.

Фридрих честно пропустил два поезда, рассматривая старые книжки, которыми торговал чистенький опрятный фольк. Книжки были по большей части замызганные, с вываливающимися страницами - но среди мусора попадались прелюбопытные экземпляры. Власова заинтересовала было перевязанная бечёвкой пачка пропагандистских брошюр военного времени, но времени копаться в бумажном хламе уже не осталось.

Не особенно скрываясь, Фридрих пробрался сквозь строй ожидающих поезда и подошёл к лесам. Секция барьера, отделяющий пути от платформы, там была снята. В проходе была видна узенькая, в две доски, дорожка, провешенная по боковой стороне тоннеля. Выглядела она непрезентабельно и к тому же была заляпана белилами. Тем не менее, выбиать не приходилось. Пригибаясь - над головой тоже были доски - Власов ступил на этот хлипкий путь, стараясь не наступать на белые пятна, чтобы не запачкать ботинки.

Было темно: всё освещение создавали тусклые лампочки по ту сторону тоннеля. Один раз он напоролся головой на торчащий из верхней доски гвоздь. Царапина тут же набухла кровью. Власов потянулся было за своим пакетиком с салфетками, но в этот момент в тоннеле загрохотал поезд. Шум приближающегося состава казался куда сильнее, чем на платформе. Доски затряслись, так что Власов невольно схватился за какую-то торчащую из стены штангу. Через мгновение ему в лицо ударил сжатый воздух, а вагоны замелькали в полуметре от его левого плеча.

Переждав, пока доски не кончат трястись, он продолжил путь, и вскорости вышел на узенький металлический балкончик, забранный слева перильцами из сваренных прутьев. По нему было идти удобнее, чем по доскам. Метров через двадцать балкончик кончался. От него шла лесенка вниз, прямо на пути. В тусклом свете лампочки рельсы зловеще блестели. Фридрих попытался сообразить, где находится токопроводящий рельс, но не нашёл. Как бы то ни было, надо было спускаться.

Он подождал, пока проедет следующий поезд, и сошёл на пути. Под лестницей и в самом деле были две двери. На одной из них висел замок. Власов вошёл во вторую и оказался в маленькой комнатёнке, освещаемой тусклой лампочкой на витом шнуре. Судя по всему, когда-то обе комнаты были соединены; сейчас их разделяла перегородка.

Оглядевшись, Власов понял, что в комнатке нет никого и ничего, кроме голых стен. В углу, впрочем, стоял старенький транзисторный приёмник.

Он пожал плечами, не зная, что делать дальше.

Приёмник внезапно зашипел, прокашлялся и заговорил.

- Хи, гуй. Говоришь, Венчик тебя прислал?

В отличие от давешнего дилера с его чудовищным жаргоном, этот голос был интеллигентным, но очень уж неприятным, с издёвочкой и угрозой. Обладателя такого голоса следует опасаться всерьёз.

- Да ты не менжуйся, слова говори, - заявил приёмник. - А то у нас беда: слышу я тебя хорошо, а вижу плохо.

Фридрих догадался, что приёмник настроен на частоту портативной рации или чего-то подобного. Наверное, где-то поблизости был спрятан и микрофон - возможно, вделан в стену, или как-нибудь иначе. Насчёт видеокамеры и прочих сложностей у Власова были сильные сомнения. Во всяком случае, понятно, что его предполагаемый собеседник находится где-то поблизости, но добраться до него в случае чего вряд ли удастся.

- Он меня к вам направил, - громко сказал Власов.

- Значит, говоришь, тебя Венчик сюда отправил. Хороший гуйчик Венчик, но беда с ним - в детстве хедом об табель приложился. Ума нет. Всё время грязь какую-то гребёт. Может, пора гуя хинчануть под четыре доски?

Власов открыл было рот, но понял, что вопрос был обращён не к нему: в приёмнике заговорил другой голос, погрубее и попроще.

- Чё Венька-то? Он у тебя за всё хуаится. А я каолью: он у нас сагуа, да не пантуй...

Перекорёженные китайские слова в речи русского бандита звучали грубо и смешно. Фридрих поморщился.

- Потише, - снова вступил первый голос, - наши джанхуашки гости слушают... Эй, тебя как звать-то, гуй?

- Фридрих, - ответил Власов. В этот момент он занимался важным делом - проверял состояние целленхёрера. Увы, скверные предположения оправдывались: сигнал начинал ловиться только около самой двери. Рация в корпусе транзистора была для него недоступна.

- Уж вижу, что не Ваня... Давно из Берлина? Да ты не менжуйся, я же на тебя, сокола ясного, уже посмотрел. Дыо, сразу видно. Причём берлинец. И непростой берлинец. На русском сохаешь прямо как свой, и фасе соответствующее. Такие за двумя яопиньками хайлуина в подземку не лезут. Ну, пой, пряник, с какой ты фанду и чего тебе от нас надобно.

Власов помнил, что "фанду" или "фирмой" русские дуфаны называют сильную преступную группировку, занимающуюся не прямым бандитизмом, а куплей-продажей чего-либо запрещённого - в основном наркотиками.

- Представляться будем, когда у нас возникнет взаимопонимание. Я вас не знаю, а вы не знаете меня. - Это был, конечно, блеф, но Власов сознательно шёл на него. - Меня и мою фирму интересуют небольшие партии товара, но постоянные поставки. Штрик.

Молчание продолжалось минуты три.

- Я жду ответа, - напомнил о себе Власов.

- Гуй, а гуй? - голос стал откровенно угрожающим. - Скажи дяде, что ты шутканул. Сейчас скажи. И попроси у дяди прощения за шутки. А то ведь ты отсюда не выйдешь. Как тебя там? Фридрих? Федя, по-нашему. Так вот, Федя, ты ведь отсюда не выйдешь, нет, не выйдешь. Мы тебя вот тут прямо и хинчанём под четыре доски.

- Да я ща сам его с-сыкну, шныря подшконочного, тихулечки, - заторопился второй голос, но первый опять прервал:

- Не щемись. Слышишь, я с человеком разговариваю. Может, последние джанхуашки с ним толкаем. Так что же, Федя, ты ведь пошутил? Тебе ведь нужны яопиньки, да? Или кокс? У нас партиями по сто пластов, берём? Морфой интересуемся?

- Я уже сказал, что мне нужно, - Власов не собирался отступать. - Штрик. Вы знаете, что это такое?

Радио опять замолчало.

- Федя, дружище, пряник ты мой тульский, ты меня очень огорчаешь. Нешто мы тут совсем без башни - с такими делами возжаться? Шампунь - это очень нехорошая вещь. Мы по нему не работаем. Про хайлуин - это к нам, по морфе тоже. За джу - тоже к нам. А насчёт грязи мы не в теме. У нас джахуа чистая.

- Мне нужен штрик, - повторил Власов. - Есть люди, которые готовы взяться за мой заказ?

- Совета, значит, просишь? Дык страна советов накрылась кунтом, когда нас с тобой ещё на свете не было. Ундерштанд?

Власов понял.

- Сколько? - спросил он.

- Десяточку за указивочку. Только вот не сохай мне, Федюша, что у тебя в кармашке блоха на аркане скачет. Потому как ежели ты без ченей пришёл, значит, ты не купец, а вовсе даже хаун бадан... Ну да ты понял.

- Десять тысяч за простую наводку? Это столько не стоит, - Фридриху ничего не оставалось, как начать торговаться. - Три тысячи.

- Ты чё, баран? Я сказал - десять, значит десять. Или у нас другие джанхуашки пойдут, нехорошие такие, злые...

Переговоры продолжались минут пять. Власов отчаянно упирался, надеясь только на то, что бандит не потребует предоплаты.

Наконец, Фридрих предложил семь тысяч и объявил, что это последняя цена.

- Ну, ты меня утомил, гуй. Я уж, грешным делом, каолил, что тебя хинчануть проще, чем с темы свести. Ладно, слушай дядю, дядя добрый. В Москве ты сладкого не найдёшь. Нету его тут. Нету, абсолютели. Не наше это. Если кто предложит - сразу лупи в хобот, потому как фуфел тебе присунули, а не шалого. А вот если тебе очень надо, собирайся на Неву. Есть такая речка, на которой Бург стоит... Ну что, интересно?

- Пока я не услышал ничего конкретного, - ответил Фридрих.

- Любопытной Варваре на базаре хвост оторвали. Выйди, Федя, на пути, положь за рельсу чени - тогда, бог даст, я ещё чего тебе спою... Давай, не жмись. И клади все, я считать буду. Свой глазок - смотрок.

Делать было нечего. Фридрих открыл дверь настежь (закрывать он её не собирался), вышел на пути, отыскал в кармане свой тощий кошелёк и сделал вид, что достаёт оттуда деньги. Он и в самом деле достал их - несколько десяток. Никаких семи тысяч у него всё равно не было. Так что оставалось надеяться на удачу.

Для начала нужно было убрать свет. Фридрих уже убедился, что никаких выключателей в комнате нет. Разбивать лампочку тоже не хотелось - шум был бы слышен. Власов вовремя вспомнил о ноже - достал, выщелкнул лезвие, подпрыгнул, в прыжке ухватился за шнур левой рукой и изо всех сил полоснул по нему лезвием. Комната погрузилась во тьму.

Власов проморгался, привыкая к отсутствию освещения. Через несколько секунд зрение устаканилось, и тускло освещённый тоннель стал виден. Фридрих вытащил "стечкин" и приготовился к стрельбе.

Минуты через две мимо прогрохотал поезд. Когда вагоны отстучали, Власов увидел с другой стороны тоннеля невысокого плотного человечка. Он, не скрываясь, перешёл через пути и пошёл вдоль рельса - видимо, ища деньги.

Власов дождался, пока он окажется на кратчайшей линии, и выстрелил. Человек споткнулся и упал на рельсы.

Спустя мгновение арбалетный болт, пущенный откуда-то справа, тихо свистнул в воздухе над головой и пробил перегородку...

Фридрих встряхнул головой и пришёл в себя, возвращаясь от воспоминаний к реальности. Прокрученные в голове впечатления более или менее легли на подходящие полочки. Теперь можно было переходить к выводам.

После непродолжительных размышлений Власов оценил свою авантюру как небесполезную, хотя её плоды оказались не столь уж богатыми. Всё, что он узнал - так это то, что штрик в Москве достать трудно, а одним из центров распространения наркотика является Петербург. Достоверность этой информации оценить было сложно. С одной стороны, бандит мог попросту солгать. С другой, у него не было причин это делать. В любом случае, информацию нужно было бы перепроверить. Но если уж в отчёте Управления не было даже этой малости... Или русские всё-таки что-то скрывают? Вряд ли... Но всё-таки...

В этот момент офицер, разбирающий обломки приёмника, неожиданно присвистнул. К нему подошёл другой, посмотрел, и тут же помянул тойфеля и его бабушку.

- Что там такое? - заинтересовался Власов.

- Вы в рубашке родились, коллега, - не оборачиваясь, ответил второй офицер. - В приёмнике был взрывпакет с дистанционным взрывателем. Они вполне могли отправить вас на тот свет, просто нажав на кнопку. Надо думать, хотели взять живым. Для беседы.

- Но я же стрелял в эту штуку, - усомнился Власов. - Почему же она не взорвалась?

- Похоже, - офицер всё рассматривал проводки - взрывпакет того... Учебный, короче. Кто-то решил немножко заработать. Большой дуфан этому кому-то теперь яйца оторвёт.

У офицера в кармане зазвонил целленхёрер. Он приложил его к уху, два раза сказал "понял", и один раз - "идиоты", после чего осёкся. Потом, не глядя, сунул его обратно и зло выматерился.

- Что случилось? - осведомился Власов.

- Ушёл. Положил двух собак и ранил одного нашего. В плечо. Стрелой, или как она там называется, чем из арбалета стреляют.

- Болт, - проявил эрудицию Фридрих.

- Во-во, точно... Вот же пидор хренов!

- Матиас? - спросил другой офицер. Вопрос был явно риторическим.

- Он самый... Вы тут беседовали, - это уже было обращено к Власову - с редкостной гнидой. Мы за ним уже третий год гоняемся, и никак не можем взять. Это вам очень повезло с таким знакомством. Так-то до него как до Луны: на обычной фанду-цаньсуо... в смысле, на точке сбыта... он сам не появится: не по чину. Но мы тут недавно хорошо почистили местность. В особенности его фанду. Взяли человек двадцать. Так что теперь большому дуфану приходится самому вставать на вахту... Но до чего хитёр! Этого логова на Воскресенской мы не знали.

- Старый конь борозды не испортит, - не вполне в тему отозвался врач-фольк.

- Кто он? - заинтересовался Власов.

- Некий Матиас Спаде. Бывший спецназовец, специализировался по операциям в подземных помещениях. Коммуникации знает как свои пять. Умеет пользоваться всякими спецназовскими штучками, в том числе дистанционными. Любимое оружие - арбалет. Болты к нему у него есть на все вкусы. В вас он стрелял зажигательным. Опять же, не хотел сразу убивать.

В этот момент поезд остановился. Судя по тому, что можно было разглядеть сквозь оконные решётки, они были в депо.

- Ну, сейчас приступим к официальной части, - невесело сказал офицер. - Будете беседовать с нашим начальством, и вообще...

- Надеюсь, это не займёт много времени, - Фридрих тяжело вздохнул. - Мне сегодня ещё нужно посетить тюрьму.

Офицер приподнял бровь.

- Вытаскивать оттуда одну фрау, - сказал Власов.

- Надеюсь, не наркокурьера? - мрачно пошутил офицер.

- Вот и я на это надеюсь, - Фридрих тяжело вздохнул, думая о том, преподнесёт ли ему этот день ещё какие-нибудь сюрпризы.

Kapitel 14. Тот же день, ближе к вечеру. Москва, Новослободская улица, 45 - Алтуфьевское шоссе, 13, корпус 4.

Бутырская тюрьма расположена буквально в считанных метрах от широкой и оживленной Новослободской улицы, на ее перекрестке с улицей Лесной, но многие тысячи человек, ежедневно минующих это место пешком и на транспорте, даже не догадываются об этом. Тюрьма отсечена от праздных взоров с улицы длинными, выстроенными встык домами, образующими вдоль Лесной и Новослободской тупой клин со срезанным на перекрестке углом. В основном это обычные жилые дома, на первых этажах которых размещены магазины.

Власов осторожно вёл машину по незнакомой улице. Движение было довольно оживлённым, так что зевать по сторонам не приходилось.

Фридрих чувствовал себя вымотанным - однако возможности отдохнуть не было. На свидание с фрау Галле он поехал прямо от безопасников. Те, впрочем, напоили его кофе. Предлагали ещё какие-то стимуляторы, якобы совершенно безвредные, но Власов, недолюбливающий подобные средства, отказался. Он хорошо знал, что действие любой таблетки заканчивается, причём обычно в самый неподходящий момент. Нет уж, лучше старый добрый кофеин и армейское воспитание...

"ПАЛАНТИР" - прочитал Фридрих на срезе угла, подъезжая к светофору; крупные буквы сияли голубым огнем в сгущающихся московских сумерках. Странное слово, явно не принадлежавшее ни одному из известных ему языков, показалось, тем не менее, знакомым.

Светофор в последний раз мигнул зеленым и зажег желтый сигнал; Власов плавно затормозил у стоп-линии. Слев от него, едва не ободрав бок "BMW" и пересекая двойную сплошную, рванул вперед белый "мерседес", едва успев зарулить налево перед носом встречного лихача, также стремившегося проскочить на желтый. "Какой русский не любит быстрой езды!" - подумал Фридрих с уже привычным раздражением: московская манера вождения его злила. Жаль, что поблизости не нашлось ни одного доповца, способного оценить этот высший пилотаж по достоинству. Расторопный фельдфебель Кормер тут был бы очень и очень уместен.

Пока горел красный, Фридрих пытался вспомнить, откуда происходит странное название магазина на углу. Через полминуты размышлений ему это удалось. Название было взято из книги английского писателя Толкиена. У антлантистской молодежи он считался культовым, а в Райхе был практически неизвестен.

Фридрих, тем не менее, уже работая в Управлении, прочел "Властелина колец" (нуднейший "Сильмарилион" ему не удалось осилить дальше двадцатой страницы, пришлось ограничиться кратким изложением). И ему совсем не понравилось, что в центре Москвы, столицы, что ни говори, союзного государства, называют магазины в честь книги, в которой Райх выведен в качестве царства тьмы и зла Мордора, сокрушаемого светлыми силами Запада. Правда, говорят, сам Толкиен отрицал аллегорический смысл своей трилогии, утверждая, что написал просто сказку... но, скорее всего, это обычное британское лицемерие. И, в конце концов, на практике важно даже не то, что он имел в виду, а то, что такая трактовка получила достаточное распространение.

Впрочем, - задумался Власов, - даже если отвлечься от прямых политических аллюзий, мораль толкиеновских книг была гнилой, вполне соответствующей нынешнему разложению атлантистской культуры. Мир в них четко, без полутонов, делился на Светлых и Темных, причем вторые изображались откровенно карикатурно, тупыми злобными уродами, непрерывно отравляющими жизнь не только окружающим, но и самим себе, а первым прощалось любое изуверство просто в силу того, что они - Светлые. Светлые вели жизнь паразитов, попивая эльфийское вино и распевая баллады; у них не только отсутствовал всякий прогресс (в отличие от Темных - вспомнить хотя бы машины и генетические опыты Сарумана), но и деградация дошла до того, что жители Минас Тирита, величайшего из городов Запада, даже не могли собственными силами починить городские ворота; эльфы же и вовсе при первых признаках проблем предпочитали бежать на запад, к своим заокеанским хозяевам. Все, о чем мечтали Светлые - чтобы все оставалось по-прежнему и никто не колыхал их застойное болото. Их высшими добродетелями были смирение и покорность воле высших сил - Валаров; когда же жители Нуменора осмелились восстать и потребовать у Валаров бессмертия, те в ярости уничтожили всю их страну, погрузив ее в пучину океана. И, разумеется, никто из Светлых этим не возмутился, а люди больше не дерзали роптать на свой удел и завидовать бессмертным эльфам. Светлые даже ради своей победы не смели воспользоваться Кольцом Всевластия, они могли лишь уничтожить его, ибо были слишком слабы духом, чтобы выдержать искушение властью и силой. Было сказано, что Кольцо обратит в раба любого из них; на самом деле, оно лишь проявляло их подлинную сущность, ибо Светлые уже были типичными рабами. О, как это похоже на "Светлых" всех мастей - уничтожать то, что не умеешь и не смеешь использовать! Прометей, даруя людям огонь, не знал, что со временем такие же примерные католики, как профессор Толкиен, воспользуются его даром, чтобы сжигать его последователей. И как же далека эта бледная немочь от всего гордого и здорового, от воли, прогресса, от того мятежного фаустианского духа, который некогда воздвиг из мрака европейскую цивилизацию, предначертав ей владеть миром! Духа, который вел романские легионы и эспанские каравеллы, который, будем справедливы, владел когда-то и британцами, строившими свою империю, и американскими пионерами, покорявшими свой дикий континент... но теперь сохраняется лишь в границах Райхсраума.

Да и то... Фридрих скривился, глядя на голубые буквы. Официально книги Толкиена в Райхе не были запрещены, но и не издавались. При очень большом желании их можно было найти, но желание это, как правило, не возникало. Любители облачиться в кольчугу и помахать мечом имели возможность делать это в клубах исторического фехтования, а для тех, кто исторической точности предпочитал романтику легенды, существовали ежегодные Зигфридовские игры под эгидой Райхсюгенда, проводимые с истинно имперским размахом... Как видно, российские власти и руководство РОМОСа не додумались до этой простой и эффективной политики, и толкиенизм успел здесь прорасти, как плесень на хлебе.

В этот момент зажегся зеленый, и Фридрих, пропустив встречные машины, смог, наконец, свернуть на Лесную.

Несмотря на свое название, улица была типично городской и напрочь лишенной растительности. Подъехав к подворотне, в которой висел знак "Въезд запрещен", Власов остановился и вылез из автомобиля.

Подворотня вела в обычный, в общем-то, двор жилого дома - разве что слишком узкий, вытянутый коридором вдоль внутренней стороны клина. Как и в любом нормальном московском дворе, вдоль домов шла асфальтовая дорожка, а за ней, на заметенной снегом земле, стояли лавочки и низкая оградка огибала качели-карусели с невостребованной по зимнему времени песочницей; несколько мальчишек перекидывались снежками, а на спинке одной из скамеек сидела парочка постарше ("и не холодно им!" - подумал Фридрих); правее девица в дутой желтой куртке, закутанная в белый шарф по самый нос, скучающе следила за эволюциями своей собачки, а напротив подъезда переминался какой-то мужик, поставив на снег синюю сумку с длинными ручками - не иначе, ждал, пока кто-то выйдет из дома... Вот только позади всего этого возвышалась бетонная стена высотою с двухэтажный дом, и поверх нее кольцами, как на фронтовых позициях, вилась колючая проволока. Такие же кольца ограждали и видневшийся над стеной край крыши одного из строений Бутырского замка.

Замок, действительно замок - левее над стеной кокетливо скалила окаймленные белым зубцы круглая малиновая башенка в средневековом стиле. Впрочем, для полного соответствия стилю она выглядела чересчур новенькой и нарядной. А интересно, каково жить в этих домах напротив? С верхних этажей открывается прекрасный вид на тюрьму. Да и эти мальчишки, играющие во дворе, знают, что в считанных метрах от них - сотни воров, насильников, убийц... Наверняка со временем это накладывает определенный отпечаток на психику. Хотя это лучше, чем жить в доме с видом на кладбище - есть в Москве и такие...

Cкорее всего, здесь живут семьи полицейских, подумал Власов. Во всяком случае, это было бы логично.

Взгляд Фридриха скользнул еще левее, и настроение его испортилось. Ибо чуть ли не напротив скрытых за углом стены ворот он увидел уже знакомый белый "мерседес", которому, очевидно, знак "Въезд запрещен" был так же не писан, как и правила проезда регулируемых перекрестков.

Власов, конечно, понял, кто там сидит, равно как и почему в этот промозглый вечер во дворе так многолюдно. Он опоздал.

Но делать было нечего, и он зашагал налево, к воротам. Выглядели они весьма внушительно. Стена здесь отступала вглубь, образуя как бы нишу, и эту нишу перегораживали сначала ворота обычной высоты из проволочной сетки с колючкой поверху, а уже в паре метров за ними высились исполинские бурые металлические створки во всю высоту стены. "Врата Мордора!" - невольно подумалось Фридриху под влиянием предыдущих размышлений. Слева от сетчатых ворот располагалась скромная будочка проходной с зарешеченной дверью.

Власов решительно толкнул дверь и вошел. Из-за перегородки слева в него вперился профессионально подозрительным взглядом немолодой полицейский с широкими лычками вахмистра. Русский, и, скорее всего, родом не из Москвы - служба в охранных и конвойных подразделениях считалась непрестижной, столичные жители ею брезговали. Фридрих протянул ему удостоверение. Вахмистр внимательно изучил его, протянул обратно и снова молча уставился на Власова.

- Я встречаю гражданку Франциску Галле, - вынужден был пояснить Фридрих. - Она должна быть освобождена сегодня, сейчас. С вашим начальством все согласовано.

Полицейский продолжал молчать, и Власов добавил:

- Между прочим, там, снаружи, полно журналистов. Вы можете их разогнать? Или, еще лучше, вывести нас другим путем.

Полицейский поднял телефонную трубку.

- Гас-дин ротмистр? Мироненко. Да, он пришел. Здесь. Понял, гас-дин ротмистр, - он положил трубку и бросил Власову: - Ждите.

- Вы слышали, что я сказал? - повысил голос Фридрих.

- Не кричите. Все вопросы решайте с начальством. А мое дело - дверь открыть.

- Хорошо, - в голосе Власова звучало бесконечное терпение, словно нижний чин, хамящий оберсту, был самым заурядным и естественным делом. - Могу я позвонить вашему начальству?

- Согласно должностной инструкции, не имею права предоставлять служебный телефон посторонним.

Фридрих выдохнул. Вот она, знаменитая "дружба" госбезопасности и крипо. Он все же не ожидал, что все настолько плохо. Должно быть, у местных на Галле были далеко идущие планы. Или дело вовсе не в ней, просто недавно две службы поцапались по другому вопросу, и теперь полицейские, вынужденные вновь уступить заклятым друзьям, срывали злость при первом удобном случае. Может быть, даже специально слили информацию о времени освобождения журналистам.

Или... или все это пьеса, разыгранная по нотам ДГБ. Такой вариант был бы самым неприятным.

За стальной дверью, ведущей вглубь тюрьмы, послышался металлический лязг - не иначе, отперли внутреннюю решетку - и вахмистр, взглянув на пульт перед собой, вышел из своего закутка. Фридрих невольно ожидал увидеть круглое кольцо из толстой проволоки, звенящее длинными тяжелыми ключами, но ключ оказался маленьким, похожим на обычный квартирный. Вахмистр отпер дверь, и Фридрих увидел фрау Галле в сопровождении высокого молодого поручика со щегольскими усиками. Вид у журналистки был осунувшийся и какой-то встрепанный. Двумя руками она прижимала к животу полурасстегнутую сумку на молнии.

- Вы? Как... Это в самом деле вы? Мне сказали, будет представитель посольства... - растерянно пролепетала она.

- Я вместо него. Идемте, и быстрее, - Фридрих взял болтавшуюся лямку ее сумки и набросил ей на плечо. - Застегните пальто, на улице мерзко.

- Где мой сын? Я никуда не пойду без своего сына! - в голосе фрау Галле прорезались истеричные нотки.

- В ЦВИНПe. Сейчас поедем за ним. Идемте же, машина ждет.

- Zwinp? Что такое Zwinp?

- Центр временной изоляции несовершеннолетних правонарушителей. Это недалеко, на Алтуфьевском шоссе.

- Правонарушителей?!

Но Фридрих, не церемонясь, уже ухватил ее за локоть и потащил к выходу. Поручик насмешливо козырнул ему вслед.

Не успели они сделать трех шагов от проходной, как "мирно гуляющие во дворе жители" устремились к ним, словно стервятники на добычу. Тут была и парочка со скамейки (у парня невесть откуда обнаружился длинный мохнатый микрофон), и мужик, на ходу извлекающий из сумки видеокамеру, и еще какие-то люди, должно быть, из "мерседеса". Девица в желтой куртке, как ни странно, оказалась просто девицей, зато ее собачка с веселым лаем помчалась к месту общего оживления, не взирая на крики хозяйки "Тоби, назад! Назад, я кому сказала!" ("Даже не волки, просто шавки", - вспомнилось Фридриху.) Мальчишки тоже оставили свою баталию и побежали посмотреть, что происходит.

Фридрих заслонился рукой в перчатке за секунду до того, как сверкнула первая фотовспышка, одновременно остро жалея, что у женщин давно вышли из моды шляпки с вуалями. Хорошо бы сделать вид, что он не понимает, что творится, что его спутница - обыкновенная воровка... но нет, кто-нибудь из этих шакалов уже наверняка раздобыл фотографии "узницы совести", как называют это атлантисты. Уж СЛС постарался обеспечить нужными материалами западную прессу, как только узнал об аресте. Еще день-два, проведенные фрау Галле в тюрьме - и ее лицо на плакатах моталось бы над головами пикетчиков у Вошингтонских и лондонских посольств Райха и России...

- Фрау Гэлли...

- Сняты ли с вас обвинения?

- Фрау Галь, несколько слов для "Пари матч"!

- Без комментариев, - отрезал Фридрих, обращаясь одновременно ко всем журналистам, включая и свою спутницу.

- Фрау Галле, кто этот человек? Он из посольства?

- Он из ДГБ?

- Он уводит вас насильно?

- Кивните, если вас уводят насильно!

Фридрих ускорил шаг, продолжая тащить за собой машинально переставлявшую ноги Галле. Похоже, решимость, с которой он это делал, произвела магический эффект: вместо того, чтобы упираться и проявлять профессиональную солидарность с коллегами, Франциска вдруг сама цепко ухватилась за его руку, словно он был единственной надежной опорой в окружавшем ее мороке. Должно быть, в эту минуту он казался ей рыцарем, спасающим принцессу из замка дракона. О "либеральных ценностях" и "журналистском долге" она вспомнит не раньше, чем этот замок останется далеко позади.

Журналистская братия - всего их было человек шесть или семь - галдела и суетилась по бокам, но заступать дорогу не решалась. Как видно, решительный вид Фридриха производил впечатление и на них, а может, они и в профессиональном раже не забывали, что здесь не их родина, где репортер самой завалящей газетенки, не отвечающий ровным счетом ни за что, может терроризировать хоть президента, на плечах у которого судьбы мира. Здесь Россия, и окажись Фридрих и впрямь представителем ДГБ, за "противодействие сотруднику при исполнении" они могут живо лишиться аккредитации.

Странная процессия уже приблизилась к подворотне, как вдруг долговязый парень справа, сделав спринтерский рывок в обход коллег, все же встал у них на пути, протягивая прямо в лицо Франциске хищно светящийся красным глазом диктофон:

- Фрау Галли, Майк Рональдс, Общественное радио...

Он говорил на дойче с сильным американским акцентом, который Власова особенно раздражал. "Такое впечатление, что американцы даже во время разговора не перестают жевать свои чипсы", говаривал он не раз.

Впрочем, французская манера глотать окончания слов была еще хуже.

- Я сказал - без комментариев! - рявкнул Фридрих, резко протянул левую руку, вырвал диктофон и зашвырнул его как можно дальше в снег. Обогнув оторопевшего репортера, Власов и его спутница нырнули в подворотню. Двадцать секунд спустя они были уже в машине.

- Как вы себя чувствуете? - спросил Фридих, когда "BMW", предостерегающе мигнув левыми габаритами, резко отъехал от тротуара. В зеркало заднего вида он еще видел журналистов, толпившихся под знаком "Въезд запрещен". Кто-то из них щелкал вспышкой, снимая машину. Значит, сфотографировали номер, что, конечно, плохо. Хотя ничего особо страшного, номер у него самый обычный, он им ничего не скажет... На всякий случай в гараже имелись четыре разные пары номерных знаков, все - легальные, выданные российской полицией. И еще одна, изготовленная нелегально, о которой русские органы не знали. Но это все на крайний случай. Именно на крайний - а не такой, как теперь.

- Я в порядке, - в подтверждение своих слов Франциска принялась рыться в своей сумке и вытащила из ее недр зеркальце и блестящий цилиндрик помады. - Мне дали лекарство... Куда мы едем?

- Я же сказал - за вашим сыном. Минут через десять будем на месте.

- А вы... кто вы такой? Какое вы имеете отношение ко всему этому? - внезапно она взглянула на него с испугом и злобой одновременно: - Может быть, это вы все и подстроили?

- И это благодарность за то, что я вытащил вас из русской тюрьмы? - Фридрих предпочел проигнорировать первую часть ее вопроса. - Между прочим, у меня своих дел хватает. А я вожусь тут с вашими.

- Простите... - пробормотала она. - Но вы ведь не из МИДа? Машина не с дипномером, и вообще... значит...

- Скажем так - у меня есть в России некоторые связи, - оборвал ее догадки Фридрих. - Здесь это нередко значит больше, чем законная процедура.

- Да, вы говорили, вы наполовину русский... - припомнила она, хотя это, конечно, ничего не объясняло. Но Фридрих не собирался давать ей задуматься над этим:

- Если вы больше не считаете, что наркотик вам подбросил я, то кто, по-вашему, мог это сделать?

- Не знаю... я купила инсулин в аптеке, как обычно.

- В аэропорту?

- Нет, еще дома, в Берлине.

- Кто-нибудь успел побывать у вас дома, прежде чем вы поехали в аэропорт?

- Только моя семья и несколько друзей, пришедших меня проводить. Не думаете же вы, что это сделал кто-то из них! Наверняка коробку подменили в аэропорту, в этой толчее...

- Если и так, это мог сделать только тот, кто знал, что вы возите с собой инсулин.

- Значит, это сделали спецслужбы! У них-то наверняка на меня досье, - сказала она с вызовом. Видимо, идея о принадлежности Власова к силовым структурам Райха ее все же не покинула.

- Или те, кто хотел их подставить, - спокойно заметил Фридрих. - Или спецслужбы, но не дойчские.

- Погодите, я вспомнила! - воскликнула фрау Галле. - Муж говорил, что, когда меня не было, приходили из газовой компании проверить плиту. Плита на кухне, холодильник тоже, ампулы были там...

- Возможно, - не стал спорить Власов. Сложновато, но возможно, добавил он мысленно. Хотя все зависит от того, кто стоит за этой провокацией и какая роль ей отводилась. Возможно ли... черт побери, может ли быть, что это и впрямь постарались коллеги? Что уже и в самом сердце Райха левая рука не знает, что делает правая - или даже сознательно вредит ей, и в то время как одна госорганизация пытается таким вот топорным способом избавиться от раздражающей оппозиционерки, другая вынуждена ее вытаскивать? Думать о таком не хотелось. В Америке, в России, в Италии - да, но не в Райхе. - Вы не видели в аэропорту старика в инвалидном кресле? - спросил он вслух. - В черном кожаном пальто, с Железным крестом на шее. Или без креста?

- Нет, - покачала головой фрау Галле. - Микки все время канючил, мне было не до разглядывания пассажиров. Послушайте, как они могли отправить его в центр для малолетних преступников?! У него-то ведь не было никаких наркотиков!

- Это просто официальное название приемника-распределителя, - успокоил ее Фридрих. - Оставшееся, наверное, еще с послевоенных времен, когда Россия была наводнена беспризорниками. Ныне, насколько мне известно, основной контингент таких учреждений составляют вовсе не малолетние воры, а обычные мальчишки, сбежавшие из дома из чисто романтических побуждений.

На самом деле Власов слегка слукавил. Конечно, официально проблемы беспризорности в России не существовало, она канула в небытие вместе с первым послевоенным десятилетием. С тех пор для нее просто не было логичных предпосылок - ни политических, ни экономических. В отличие от США, где дети подают в суд на родителей, а родители требуют с детей плату за жилье, если те не покидают их к моменту совершеннолетия, крепкая семья считалась одной из главных ценностей не только в Фатерлянде, но и во всем Райхсрауме. И все же, пока пьянство остается русским национальным видом спорта...

- Все равно, почему его не отдали представителям посольства? - продолжала возмущаться Франциска.

- Вероятно, у имперского МИДа есть более важные дела, чем вытирать нос вашему ребенку, - не удержался Власов. - Вообще, вам не кажется странным, что в своих статьях вы постоянно нападаете на государство, а случись что, тут же удивляетесь, почему государство не бросает все силы на вашу защиту?

- Нормальное государство для того и существует, чтобы защищать своих граждан!

- Всех в равной степени?

- Я говорю о нормальном государстве, - она тоже позволила себе язвительность.

- Хорошо, - спокойно кивнул Фридрих, - назовете ли вы нормальным человека, который совершенно одинаково относится и к другу, и к врагу? Подобное отношение было бы и несправедливым, и попросту неразумным, не так ли? Так почему государство должно поступать иначе, чем человек?

- Это некорректная аналогия, - ответила фрау Галле так быстро, словно заранее заучила эту фразу в качестве универсального контраргумента.

- Что же в ней некорректного? - Власов подождал ответа в течение нескольких секунд и, не дождавшись, продолжил: - К тому же вы не можете пожаловаться, что Райх вас не защищает. Вы защищены от преступности, от безработицы, от нищеты в старости. Вы покупаете свой инсулин по символической цене, а визиты к врачу для вас и вовсе бесплатны, ибо ваше здоровье защищает Министерство здравоохранения. Лучшая в мире армия защищает вас от угроз извне. Ваш муж защищен от недобросовестной конкуренции со стороны выходцев из третьего мира. Законы Райха защищают право вашего сына на бесплатное образование, включая учебу в лучших европейских университетах. И при этом, в отличие от своих сверстников в атлантистских странах, он будет защищен и от торговцев наркотиками, и от грязных извращенцев. Какой же защиты вам не хватает?

- Все эти пропагандистские лозунги я слышала множество раз, - нетерпеливо поморщилась Франциска. - На словах все очень красиво, а на деле невинного человека хватают и волокут в тюрьму...

- Как видите, полиция разобралась и вас выпустила, - не стал вдаваться в подробности Фридрих. - Было бы гораздо хуже, если бы, наоборот, реальные наркоторговцы остались безнаказанными.

- Лучше пусть ускользнут десять виновных, чем пострадает один невинный! - запальчиво воскликнула фрау Галле.

- Ага, - кивнул Фридрих, - ускользнут и причинят вред десяти невинным. Или двадцати. Или ста. Преступники ведь редко ограничиваются одной жертвой, не так ли?

- Вы слишком упрощаете. Простая арифметика здесь неприменима...

- Почему?

Вместо ответа Франциска вдруг принялась рыться в своей сумке, которую так и держала на коленях.

- Нет, правда - почему? - Власову даже стало весело.

- Вам легко рассуждать абстрактно - вы-то не сидели в тюрьме, - огрызнулась она, не поднимая головы от сумки.

- Субъективный аргумент - не аргумент, - возразил Фридрих. - Но если уж вам угодно рассуждать в этих категориях, то что бы вы предпочли - ту пару дней в тюремной больнице, что вы провели сейчас, или чтобы спустя несколько лет вашего сына посадили на иглу?

- А... почему обязательно либо то, либо другое? - нашлась Франциска.

- Не обязательно, - согласился Власов. - Но - возможно. В нашей системе возможно первое, в атлантистской - второе. Впрочем, и первое тоже. Это во Франции наркотики легальны, да и то отнюдь не все, а в США за них можно получить до двадцати лет. И там тоже случаются и аресты, и приговоры, и даже казни по ошибке.

- По-моему, это бессмысленный спор, - в голосе фрау Галле звучало раздражение. - Мы просто стоим на изначально разных позициях.

- Да, но разница в том, что я свою могу обосновать, - невозмутимо заметил Власов. Его настроение, однако, тут же испортилось, когда он бросил очередной взгляд в зеркало заднего вида. Они как раз проезжали перекресток Столыпина и Суворина, и пара машин, шедшая следом за "BMW", свернула налево, в сторону станции подземки "Тимирязевская", обнажив ехавший позади них белый "мерседес". Не самые редкие марка и цвет на московских улицах, но Фридрих был уверен, что "мерседес" - тот самый. Ему даже показалось, что водитель сделал было движение перестроиться в правый ряд, но там уже не было места.

От Франциски не укрылась мгновенная смена выражения на лице Власова; она, должно быть, рада была переменить тему.

- Что-нибудь не так? - спросила она, пытаясь определить направление его взгляда.

- Похоже, за нами хвост, - сообщил он, разглядывая "мерседес". Тот не спешил приблизиться, как сделала бы любая другая машина, образуйся перед ней лакуна в сплошном вечернем потоке.

- ДГБ? - фрау Галле даже не пыталась скрыть свой испуг.

- Думаю, ваши коллеги, - качнул головой Фридрих. Улица Столыпина свернула, вливаясь за поворотом в Сусоколовское шоссе. Справа потянулась чугунная ограда Ботанического сада, слева - насыпь железной дороги. Свернуть было некуда, и плотный поток машин не позволял уйти в отрыв. Затем встречный поток иссяк - очевидно, на ближайшем перекрестке зажегся красный. Фридрих начал постепенно снижать скорость, рассчитывая подъехать к светофору, когда на нем снова загорится и почти уже догорит зеленый. "Мерседес" держал дистанцию, несмотря на то, что сзади кто-то мигал ему фарами; затем нетерпеливый "опель" все же обогнал его по встречной, вклинившись между преследуемыми и преследователями. То, что надо! Только бы на перекрестке не оказалось доповской будки...

Расчет Власова оправдался: зеленый на пересечении с Гостиничным проездом уже мигал в последней агонии. Фридрих дисциплинированно остановил машину за долю секунды до желтого сигнала. "Опель" и "мерседес", естественно, встали следом. Фридрих стрельнул глазами по сторонам - полицейских поблизости не было. "Теперь держитесь", - негромко сказал он своей пассажирке и в последнюю секунду желтого вдавил акселератор в пол. Машина рванулась с места наперерез уже тронувшейся слева фуре; Фридриху пришлось вильнуть вправо, уходя от столкновения, а затем, сразу за разделительной - влево. Под визг тормозов с обеих сторон и заглушенный стеклами мат водителей "BMW" S-образным зигзагом проскочил перекресток и помчался дальше, в сторону Ботанической улицы, оставляя позади отсеченных двойным потоком машин преследователей.

- Вы сумасшедший! - выдохнула Франциска, бледная, как полотно. - Зачем было это делать?!

- А вы знали лучший способ от них избавиться?

- Почему избавиться? Народ имеет право на информацию.

- Вам очень хочется, чтобы во время встречи с сыном у вас путались под ногами с записывающей аппаратурой? В принципе, могу высадить вас прямо здесь, и пусть о вас дальше заботятся они, - Фридрих даже включил правый поворотник, демонстрируя серьезность своих намерений.

- Нет-нет! - поспешно воскликнула Франциска; вновь вернулось то чувство, которое заставило ее вцепиться в руку Власова у ворот тюрьмы.

- В таком случае, вам следует прислушиваться к моим рекомендациям.

- Вы меня вербуете? - кажется, она хотела произнести это иронично, но голос выдал испуг.

- Я вам помогаю, - усмехнулся Власов. - Возможно, вы тоже сможете помочь мне. Но мне не потребуется от вас ничего, что противоречило бы вашим убеждениям, - в последнем он отнюдь не был уверен, но успокаивающий тон этой фразы возымел эффект.

Они проехали под железнодорожным мостом, затем между глухими бетонными заборами муниципальной автобазы, затем по мосту через замерзшую речку и, наконец, оказались у цели.

Дом номер 13 по Алтуфьевскому шоссе был очередным из московских "домов", которые на самом деле представляют собой целые кварталы строений, разбросанных по изрядной площади (в данном случае между углами крайних корпусов оказалось почти полкилометра по диагонали). Причем, разумеется, подъехать напрямую к упрятанному на задворки четвертому корпусу было нельзя (над единственным проездом в заборе висел знак "Только для служебных а/м"), так что Фридриху и Франциске пришлось пробираться пешком по грязному свалявшемуся снегу практически в полной темноте. Фонарь горел лишь перед крыльцом квадратного корпуса, который вполне можно было бы принять за школу, если бы не косые решетки на окнах.

С формальностями управились неожиданно быстро. На вахте плотный пожилой мужчина в штатском проверил документы фрау Галле, подозрительно покосился на Власова и кому-то позвонил. Буквально через три минуты из коридора, уводившего вглубь здания, послышался стук каблуков. Высокая женщина с прямой, как палка, спиной (ей было, наверное, лет тридцать пять, но волосы, туго стянутые в узел на затылке, и круглые очки делали ее старше) вела за руку Микки в застегнутой курточке; в другой руке у нее была картонная папка.

Мальчик шел спокойно, но, увидев фрау Галле, с неожиданной силой вырвался и побежал к матери, уже на бегу начиная реветь. Фридрих отвернулся и сделал пару шагов в сторону - не столько из деликатности, сколько от брезгливости: он терпеть не мог подобных сцен. "Микки, Микки, все уже хорошо, мамочка с тобой...", - слышал он за спиной; "Фрау, вы должны заполнить формуляр! Вы меня слышите?" - настаивал второй женский голос на скверном дойче.

Наконец все подписи были поставлены, и трое райхсграждан вышли на крыльцо. Мать и сын были целиком заняты друг другом и не обращали на Фридриха внимания; тот лишь неприязненно морщился, выслушивая все эти "А ты скучал по мамочке? И мамочка по тебе скучала! А другие мальчики тебя не обижали?" Услышав последний вопрос, Микки в последний раз шмыгнул носом, повернулся в сторону закрывшихся дверей ЦВИНПа и неожиданно отчетливо и зло произнес:

- Русские свиньи.

Фридрих чуть не вздрогнул от неожиданности. Он не представлял, где сын либеральной журналистки мог слышать это выражение. С тех пор, как Россия считалась союзницей Райха, его не употребляли даже в исторических фильмах, заменяя "большевистскими свиньями". Не иначе как Микки, познакомившись с детьми российский алкоголиков, открыл его для себя сам.

- Микки! Ох, извините, пожалуйста, - смущенно обернулась к нему фрау Галле.

- За что? - искренне удивился Фридрих. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что он, в некотором роде, тоже русский. - Ничего, я понимаю, о ком он.

В этот момент слева донеслось урчание мотора, и, расплескивая шинами полужидкую бурую грязь, к крыльцу подъехал белый "мерседес", уже зарекомендовавший себя презрением к запрещающим знакам.

"Никогда не недооценивай противника", - обреченно подумал Власов.

Из машины выглянул тот самый американский парень, которому уже пришлось откапывать диктофон из сугроба. Уроки истории его явно не учили; впрочем, на Власова он косился все-таки с опаской.

- Фрау Галли, Майк Рональдс, Общественное радио Нью-Йорка. Мы могли бы подвезти вас.

Франциска нерешительно оглянулась на Фридриха.

- Хорошо, - неожиданно согласился тот, - но только до моей машины. За это время вы как раз успеете сказать, что с вас сняты все обвинения.

Кроме Майка, в машине был только водитель, так что троица спокойно разместилась на заднем сиденье. Рональдс вновь покосился на Власова, но ничего не сказал. Фрау Галле тем временем, не дожидаясь вопросов, сообщила то, что "порекомендовал" Фридрих, и добавила: "Прошу меня извинить, я очень устала. Я не готова сейчас отвечать подробно." Майк тут же сунул ей свою визитку и добился обещания позвонить, как только фрау Галле сможет дать интервью. Франциска рассеянно опустила карточку в карман пальто. Машина к этому моменту, как ни старался водитель еле ползти, все же добралась до забора, где дожидался хозяина "BMW", и Фридрих, небрежно бросив "Danke" (хотя английский он знал неплохо), первым открыл дверцу "мерседеса".

- Надеюсь, вы знаете, где переночевать? - осведомился Власов, садясь за руль. Приглашать своих пассажиров к себе домой он, разумеется, не собирался.

- У меня был забронирован номер в гостинице "Берлин", - неуверенно произнесла Франциска. На сей раз она уселась на заднее сиденье, вместе с Микки. - Но, может быть, лучше сразу поехать в аэропорт...

- В аэропорт? Вы хотите сказать, что уже сделали все, что хотели, в России?

- Ну... с учетом всего, что случилось...

- Не думал, что несгибаемого борца с режимом могут так изменить два дня даже не в камере, а в тюремной больнице, - язвительно заметил Власов. - Заключенные, знаете ли, мечтают туда попасть. К тому же не забывайте - наркотик вам подсунули еще в Райхе. Так что вряд ли там для вас сейчас безопаснее, чем здесь.

- Я... я не понимаю, во что вы меня втягиваете.

- Хотел бы я сам понимать, из чего пытаюсь вас вытянуть, - в тон ей ответил Фридрих. - Ничего, будет о чем написать в вашу "Либерализирунг". Я отвезу вас в "Берлин". Я имею в виду гостиницу, конечно. Думаю, ваш номер еще свободен - наплыв туристов будет только на Масленичной неделе.

Он выдвинул панель навигатора и набрал название гостиницы. Через пять секунд приборчик торжествующе пискнул и высветил на экране красную линию оптимального марштрута и расчёт времени. В одном месте пульсировал красный сгусток: дорожная полиция сообщала о пробке. Власов на всякий случай нажал ещё пару клавиш, просматривая объезды, и решил ехать напрямик.

- Все-таки, вы можете объяснить, кто вы? - снова подала голос журналистка.

- Ах, да... Я еще не дал вам свою визитную карточку, - Фридрих сунул руку в правый карман, где лежал его "джентльменский набор" документов для представительства, и протянул назад пластиковый прямоугольник, провозглашавший его, Власова, торговым представителем концерна "Мессершмит".

Kapitel 15. Тот же день, поздний вечер. Москва, улица Гудериана, 1, корпус 2.

Вопреки гордому названию, "Берлин" производил не слишком приятное впечатление. Откровенно говоря, это была типичная "коробка", лишённая каких бы то ни было архитектурных достоинств. Власов навскидку отнёс отель к категории однозвёздочных, хотя проспекты в фойе утверждали, что ему присвоены целых две звезды.

Внутри здание оказалось чуть получше, чем снаружи. Во всяком случае, зеркальное фойе, хоть и выглядело безвкусно, но и сильного раздражения не вызывало.

Процедура регистрации оказалась неожиданно простой. Франциске даже не пришлось предъявлять документы. Когда она назвала своё имя и номер комнаты, служащий понажимал на клавиши рехнера, посмотрел на экран, после чего без лишних слов вручил ей ключи. Зато Власова он наградил долгим пристальным взглядом. Фридрих сделал вид, что ничего не заметил, и погрузился в изучение проспекта.

Все номера были двухместные, классом от стандартного до люкс, мало чем отличающиеся друг от друга. Цены оказались неожиданно кусачие для такого заведения - самый дешёвый номер стоил 60 марок в сутки ("с завтраком", заботливо сообщал проспект), дорогие - в районе ста двадцати (в этом случае постояльцу предлагался, помимо всего прочего, неограниченный доступ в REIN). Существовал также особый тариф "eine Nacht", "на одну ночь", подешевле, от 48 марок - вероятно, из-за отсутствия завтрака.

Закончив с формальностями, госпожа Галле выразила желание что-нибудь перекусить, и, не дожидаясь Власова, направилась в глубину фойе, где заманчиво мерцала оранжевая стрелка с надписью "Restaurant".

Власов последовал было за ней, но заметил, что служащий с регистрации подаёт ему какие-то знаки.

Фридрих вернулся к стойке и осведомился, в чём дело.

- Простите за беспокойство, - человечек угодливо наклонил голову, - но если вы остаётесь, вы должны зарегистрироваться. Таковы правила, - развёл он руками.

В этот момент входная дверь позади рывком распахнулась - в отличие от более фешенебельных заведений, "Берлин" не был оснащен автоматическими дверями на фотоэлементах - и в зеркалах отразились двое: высокий мужчина в кожаной куртке и женщина в зелёном пальто с огромным меховым воротником. Власову показалось, что женщина не очень твёрдо стоит на ногах.

- Нет, я не собираюсь здесь задерживаться, - сухо ответил Власов.

- В таком случае вы имеете право находиться здесь только до двух часов ночи. Может быть, вы всё-таки зарегистрируетесь? Мы не спрашиваем документов. Просто назовите фамилию, - служащий выразительно подмигнул.

Тем временем вошедшая парочка добралась до стойки. Мужчина, деликатно поддерживая свою спутницу под локоть, поинтересовался, есть ли свободная комната для супругов Курц.

Нетрезвая дамочка хихикнула.

Служащий склонился к рехнеру, быстро пощёлкал клавишами, и обнаружил "прекрасную комнату в северном крыле", всего за сто марок за ночь. Мужчину это не устроило, и очень скоро отыскалась почти столь же прекрасная комната за семьдесят две марки.

Дама, слегка согревшись, высунула накрашенную мордочку из жиденького меха. Фридрих посмотрел на неё и решил, что номер обойдётся господину Курцу (или кто он там на самом деле) в любом случае дороже, чем эта потрёпанная бабёнка с написанной на лице профессией. После чего развернулся и отправился искать фрау Галле.

Ресторанный зал был полупустым. Фрау Галле сидела за крайним столиком возле самой двери и вяло ковырялась вилкой в тарелке, посматривая, как Микки поедает огромную порцию мороженого. Микки делал страшные рожи и закатывал глаза, слизывая с ложечки белые потёки.

Власов снял куртку, повесил её на спинку стула и сел.

- Кто снял вам номер в этой гостинице? - начал он. - Это не очень хорошее место.

- Мои друзья из газеты, - Франциска продолжала сосредоточенно наблюдать за гримасами Микки. - Тут говорят на дойче и не спрашивают документов.

- Ах да, конспирация. За вами наверняка следит русская полиция. Кроме того, целая свора западных репортёров ищет вас по всей Москве. Не кажется ли вам, что прятаться уже поздно? Тем более здесь? Если у кого-нибудь из этих кретинов хватит ума сложить два и два, они прежде всего обшарят все подобные места в городе...

- Я же не знала, что так получится, - вздохнула фрау Галле. - У меня конфиденциальное дело... а тут такое...

- Хочу ещё мороженного! - потребовал мальчик. - Хочу персикового!

- Миленький, тебе больше нельзя, ты простудишь горлышко, - закудахтала фрау Галле.

Микки забрался на стул с ногами и демонстративно уткнулся в остатки своей порции.

- Я всё ещё никак не поверю, что это было на самом деле, - пожаловалась Франциска. - Как будто я попала в плохой фильм. Представляете, вот я пошла в туалет, вот взяла шприц, а потом что-то происходит - и я лежу под капельницей, а мне говорят, что я нахожусь в больнице... В тюремной больнице, - она жирно подчеркнула голосом предпоследнее слово.

- Представляю, - пожал плечами Власов.

- И я не знаю, где мой ребёнок! И мне никто ничего не объясняет! - продолжала накручивать себя журналистка. - А потом меня начинают допрашивать!.. И... и... они меня осматривали! - выдавила она из себя.

Фридрих вздохнул.

- Вы прекрасно знаете, по какому обвинению вы были задержаны. Личный осмотр - стандартная процедура, применяемая к наркокурьерам.

- Но я же не наркокурьер! - возмутилась фрау Галле. - И к тому же они мне лазили в... в... - она покраснела. - Это нарушение неприкосновенности личности. Этого я им никогда не прощу, - зло добавила она.

- Думаю, что им это безразлично, - пожал плечами Власов. - Они делали то, что велит им инструкция. К тому же в лондонском или нью-йоркском аэропорту...

- Я считаю, что такие вещи должны быть запрещены! - заявила госпожа Галле. - Это моё убеждение.

- У вас очень много убеждений, - усмехнулся Власов. - Увы, убеждения - плохой материал для построения правильных выводов. Если бы у меня было столько убеждений, меня бы уволили с работы.

- Вы имеете в виду, с вашей настоящей работы? - журналистка перешла к нападению. - Вы же не думаете, что я поверила вашей дурацкой визитке?

- Увы, у меня нет для вас другой визитки, - усмехнулся Фридрих, - с черепом и костями, или с чем там ещё, по вашему убеждению, ходят зловещие сотрудники ненавидимых вами ведомств. Впрочем, у меня есть знакомые из этих структур. Это в высшей степени приличные люди...

- Мороженого! - снова заканючил Микки. - Хочу мороженного! Персикового!

- Не знаю, зачем вы здесь, - нахмурился Власов, - но я не понимаю, зачем вы потащили с собой ребёнка... да ещё такого неуправляемого ребёнка, - он выделил голосом предпоследнее слово. - Мне кажется, вы собирались совершить что-то не вполне законное. Или, по крайней мере, опасное. Что ж, рисковать собой - ваше право. Но зачем же таскать с собой детей, да ещё дурно воспитанных? - Власов покосился на мальчика, который тем временем, увлечённо сопя, тыкал ложечкой в раскисшие остатки своей порции, пытаясь построить из них что-то вроде горки.

- Это не ваше дело, - фрау Галле произнесла это без уверенности в голосе. - Микки, прекрати баловаться с едой!

Микки отвлёкся от мороженого и сделал какое-то движение. Фридрих понял, что он пытается пнуть мать под столом.

Не добившись результата, мальчик схватился руками за стул и опустился пониже, чтобы уж наверняка дотянуться ботиночком до колен матери.

Власов взял его за плечо и развернул к себе. Микки тут же съёжился и притих: видимо, память о пощёчине не стёрло даже время, проведённое в ЦВИНПe.

- Сядь как следует и не смей беспокоить взрослых! - рявкнул Власов. Мальчик замер, но, едва его отпустили, схватил ложку с растаявшим мороженным, сжал её в кулачке и начал оттягивать её пальцем, целясь в лицо матери.

- Если ты это сделаешь, я тебя ударю, - предупредил его Фридрих. Микки с силой швырнул ложку об стол (она, зазвенев, отскочила и упала на пол), с хлюпаньем засосал в рот раскисшее мороженное из креманки и плюнул им в центр стола. Белые брызги разлетелись во все стороны. Несколько капель попало на лицо Власова.

Фридрих достал из кармана пакет с перчатками и натянул тонкую резину на руку.

Ребенок по-обезьяньи оскалил зубки, готовясь укусить.

Испуганная женщина вскочила, ухватила Микки за руку и потащила к выходу.

Мальчик сначала шёл сам, но на полпути - то есть на приличном расстоянии от Власова - внезапно повис на материнской руке. Фрау Галле от неожиданности выпустила его ручонку, и Микки повалился на спину, суча в воздухе ножками и мерзко вереща.

Когда фрау Галле кинулась его поднимать, он заехал ей ботиночком по голове. Фридрих, внимательно наблюдавший за сценой, понял, что тот сделал это нарочно.

Появился охранник - здоровенный бритоголовый тип, типичный вышибала.

- Ваш? - спросил он по-русски, показывая пальцем на заходящегося в истерике мальчишку. Франциска, не понимая вопроса, машинально завертела головой.

- Es ist Ihr Kind? - повторил охранник на скверном дойче, и, не дождавшись ответа, рывком поднял Микки с пола, ухватил за ухо и потащил к двери. Мальчик, уже не пытаясь вновь повалиться, быстро засеменил - видимо, уху, крепко зажатому двумя пальцами, было очень некомфортно. Госпожа Галле кинулась следом, крича что-то неразборчивое.

Их не было довольно долго. За это время Власов успел сходить умыться, подробно изучить меню (оно оказалось именно таким, каким он и ожидал: средние цены на еду, очень высокие на крепкие алкогольные напитки, и запредельные на шампанское, коктейли и ликёры), заказать себе овощной салат и даже съесть его. Он не сомневался, что фрау Галле рано или поздно вернётся.

Когда Франциска вновь подошла к столику, на её скуле красовалась свежая царапина, кое-как замазанная йодом. Сначала Власов решил, что это след от ботиночка, но потом понял, что гадёныш пустил в ход ногти.

- Я заставила его выпить таблетку для сна, - в её голосе прозвучало нечто вроде раскаяния. - Иногда он не может заснуть сам. Приходится ему... помогать.

Фридрих внимательно посмотрел на женщину.

- Вы хотя бы отдаёте себе отчёт в том, что ваш ребёнок нездоров? - резко спросил он. - Сначала я думал, что его поведение - результат вашего воспитания. Точнее, отсутствия такового. Но, похоже, дело не только в этом. Гипердинамический синдром, дефицит внимания, импульсивность, склонность к асоциальному поведению... Что у него с учёбой, кстати?

Над столом повисло красноречивое молчание.

- Вы обращались к психиатрам? Или это что-то наследственное? - наобум спросил Власов, и понял, что наступил на больное место: такой яростью внезапно полыхнули глаза Франциски.

Тем не менее, Фридрих не собирался отступать.

- Значит, всё-таки наследственность. В таком случае, в страданиях ребёнка виноват кто-то из родителей, или оба сразу... - он вспомнил сцену в туалете и характерные словечки. - Вы когда-нибудь употребляли наркотики? Я имею в виду - систематически?

Госпожа Галле попыталась было что-то сказать, и вдруг разрыдалась - шумно, неаппетитно, со всхлипами и стонами.

Официант, как раз руливший к их столику (видимо, в надежде на дополнительный заказ), ловко изменил траекторию движения и сделал вид, что ничего не заметил.

Наконец, журналистка справилась со своими чувствами, и, вытащив из сумки зеркальце и косметичку, занялась восстановительными работами на лице.

Закончив с нанесением краски на веки, она повернулась к Власову.

- Не думаю, что вам можно доверять, - заявила она, - но у меня нет выбора. Вы вроде бы приличный человек. Во всяком случае, вы мне кажетесь приличным человеком. Если я ошибаюсь... пусть это будет моя ошибка. Я хочу рассказать вам кое-что. При условии, что это останется между нами.

Власов сделал понимающее лицо, потом чуть наклонился к собеседнице.

- Рассказывайте, - наконец, разрешил он. - Только, пожалуйста, с начала. И ещё. Если не хотите чего-то говорить - не говорите. Но не нужно лжи.

- Это долгая история... - речь журналистки замедлилась, взгляд расфокусировался, зрачки поплыли вверх и налево. Ошибиться было невозможно: фрау Галле, вопреки его просьбе, собиралась лгать. Точнее говоря, выдать какую-то смесь из правды, лжи, передёргиваний и умолчаний, лихорадочно изобретаемую прямо сейчас.

Фридрих, впрочем, ничего иного и не ждал.

- Всё дело в том, что я взяла с собой Микки не просто так, - журналистка, наконец, собралась с мыслями. - Я здесь по двум разным причинам. Одна причина - редакционное задание. Это неинтересно. Но была и другая, личная, которая важнее. Понимаете, мне поставили такое условие, чтобы я привезла показать внука...

- Рассказывайте с начала, - повторил Власов. - Пока что я ничего не понимаю.

- Ну да, я всё путаюсь... В общем, всё началось с того, что я вышла замуж, - женщина чуть запнулась, как будто готовясь прыгнуть в холодную воду, - за француза.

Власов поднял бровь.

- Помнится, в самолёте я спрашивал вас, есть ли у вас муж и дойч ли он. Кажется, вы ответили "да" на оба вопроса? К тому же ваша фамилия...

- Он и есть дойч. В том-то всё и дело, - вздохнула фрау Галле. - Видите ли... это очень сложная ситуация. Мой муж, Жорж - сын дойчского военнопленного. От француженки. Германский офицер бежал из пересыльного лагеря... и она его прятала. Потом он, правда, снова попался... Романтическая история, - вздохнула она. - Всё-таки во Франции женщины умеют любить. Даже врагов, - со значением добавила она. - Вот чего не хватает нам, с нашей милитаристской культурой...

Фридрих решил не вступать в дискуссию на тему того, что такое любовь вообще, и в особенности в ситуациях, когда это глупое и не украшающее человека чувство вступает в противоречие с интересами Отечества. Даже если это отечество - Франция.

Он кое-что знал об этой малоприглядной стороне прошедшей войны - когда европейские державы легли под победителей в самом буквальном смысле этого слова. Особенно отличилась в этом плане la belle France (и, вопреки атлантистской пропаганде, вполне добровольно - процент изнасилований у германской армии был ничтожным, самым низким среди всех воевавших стран, и карались такие преступления расстрелом). Пик интимных отношений между дойчскими мужчинами и французскими женщинами пришёлся, разумеется, на период оккупации. Но бывали и случаи, когда француженки вступали в связи с военнопленными или беглецами из лагерей. Ни о какой романтике в таких отношениях говорить не приходилось. Однажды - ещё в первом своем полку, куда его направили сразу после училиша - Власову довелось выслушать длинный пьяный монолог старого начальника техслужбы, бывшего пилота Люфтваффе, удачно бежавшего из плена и прожившего месяц в винном погребе в Бретани. Там его прятала увядающая вдовица, скучавшая без мужчины. Он удрал из гостеприимного дома, когда случайно обнаружил в том самом погребе кое-как зарытый труп своего предшественника - видимо, чем-то не угодившего хозяйке или просто ей надоевшего. С другой стороны, дойчей в таких ситуациях больше волновало собственное выживание. Случалось и так, что беглец убивал или грабил свою случайную благодетельницу... В любом случае, рассуждать на эту тему при фрау Галле явно не стоило: грубая солдатская правда наверняка противоречила каким-нибудь её убеждениям.

- Мать Жоржа скрывала, кто его отец, - продолжала тем временем фрау Галле. - Но потом всё выяснилось... ну, вы, наверное, знаете отношение французов к оккупантам и их потомству. Их можно понять. Мы все очень виноваты перед этой страной... В общем, ему пришлось уехать. Сначала он пытался жить в Америке, а потом подал документы на райхсгражданство. Тогда всем таким, как он, давали райхсгражданство...

Власов скривил губы.

Проблема солдатских детей существовала во всех странах, подвергшихся дойчской оккупации, но только во Франции она приобрела одиозный характер. Началось это в пятидесятые, когда под сенью американских штыков у жанов и жаков пробудилось национальное самосознание, а открытие газовых месторождений его подогрело. Шестидесятые прошли под знаком "французского возрождения". Выразилось оно в основном в безудержном самовосхвалении, а также во всесветной пропаганде любой глупости или гадости, лишь бы она была придумана не слишком далеко от Парижа. Атлантистские державы охотно подыграли французским амбициям. Поэтому сочинения маркиза де Сада были признаны "классикой мировой философии и литературным шедевром", равно как и писания вора и гомосексуалиста Жана Жене. Избранные отрывки из "Кереля" вошли в школьные хрестоматии. Тогда же во французских школах были сокращены часы на изучения математики и физики, зато введены уроки национальной кулинарии: школьников учили разбираться в сортах сыра и вина. И если германское законодательство никогда не отступало от положений 175-го параграфа Гражданского кодекса, то во Франции гомосексуализм стал не просто модным, но и в высшей степени патриотичным занятием - в пику проклятым бошам... Зато детям, заподозренным в происхождении от оккупантов, приходилось туго. Достаточно было сплетни, слуха, или даже просто неправильного года рождения в сочетании с нефранцузской внешностью, чтобы заработать клеймо бошевского выблядка. Жизненных перспектив у человека с таким клеймом не было - во всяком случае, в Пятой Республике. Единственным выходом для них оставалась эмиграция - как правило, в Америку или в Райх.

Фридрих понимал также, из каких соображений Райхспрезидент подписал соглашения 1968 года. Райх открыл свои двери перед "потомством оккупантов", настоящим и мнимым - в обмен на возможность депортировать во Францию наркоманов, гомосексуалистов и прочих извращенцев. Обе страны без лишних хлопот избавлялись от тех, кого считали плохими гражданами, в обмен на тех, из кого надеялись получить граждан получше. Увы, Райх выиграл очень мало: подавляющее большинство "бывших французов" оказались довольно скверными дойчами. Они охотно пользовались социальными благами, предоставляемыми Райхом, зато их трудолюбие, нравственный облик и лояльность к новому отечеству оставляли желать лучшего. Частенько они оказывались клиентами крипо, а то и Управления. Последующее ужесточение германской иммиграционной политики было во многом связано именно с этим неудачным опытом.

- Жорж прекрасный человек, я его очень люблю, - глаза журналистки опять скосились характерным для врущего человека образом, - но в Дойчлянде ему было тяжело... Он родился в свободной стране, здесь ему всё было чуждо...

- Кажется, вы говорили, что он сначала отправился в Соединённые Штаты? - не удержался Власов.

- Да... Он там пытался заниматься предпринимательством, но что-то не заладилось с деньгами. Извините, я в этом так мало понимаю...

- Зато я понимаю. Скорее всего, ваш муж наделал долгов и бежал в Райх. Здесь у него тоже ничего не получилось. И неудивительно. Он ведь наркоман, не так ли? И подсел достаточно рано. Скорее всего, на своей прекрасной родине?

- Нет, в Америке, - журналистка закусила губу, сообразив, что сболтнула лишнее. - То есть, конечно, он не наркоман! Просто у него... ну, был такой опыт. В Штатах тогда многие занимались трансперсональной психологией, раскрытием восприятия, всё это считалось очень прогрессивным... Вот и Жорж тоже увлекался. И у него были... неприятности со здоровьем. Но он не наркоман, нет. У нас он ничего такого не употреблял.

- Употреблял. И вас тоже познакомил с таким опытом раскрытия восприятия, - Власов чувствовал, что надо быть пожёстче. - А может быть, и распространял?

- Нет, нет! - женщина испугалась. - Ничего такого... И меня... нет, нет. Просто в наших кругах принято интересоваться разными вещами... Вообще, почему мы об этом говорим? - госпожа Галле попыталась вернуть себе инициативу. - Кому какое дело? Вас это не касается. И концерну "Мессершмит" это тож неинтересно, - ядовито закончила она.

- Я привык к тому, что в серьёзных вопросах лишней информации не бывает - а ваш вопрос, кажется, серьёзный, - отбил Власов атаку. - Но повторюсь: не лгите, лучше умалчивайте. Я же не спрашиваю вас, каковы ваши отношения с мужем... - он сделал паузу, и не дождавшись слов собеседницы, решил задать прямой вопрос. - Ведь вы на грани развода? Или уже за гранью?

- Я его жена. Это всё, что вам нужно знать, - Франциска подняла руку, чтобы обратить на себя внимание официанта. - Просто у нас сейчас... сложный период. Наверное, мы просто устали друг от друга. А Жорж устал от Германии. Он очень тоскует по родине... Я его понимаю. Жить в чужой стране мучительно...

Официант подошёл, и фрау Галле заказала себе "Бейлис" со льдом. Власов сделал из этого вывод, что женщина волнуется.

- Простите за этот нескромный вопрос, - Власов постарался изобразить на лице сочувствие и участие, которых не испытывал, - но ведь сложности начались из-за ребёнка?

- Всё это очень глупо, - госпожа Галле поёжилась, как от холода. - Всё началось с того, что я рожала Микки, как бы это сказать... с приключениями. Ужас, как вспомню эти роды... В общем, нас выходили, но в медицинской карте понаписали всякого разного... вы же знаете этих врачей, они очень боятся ошибиться и поэтому перестраховываются. Эти ужасные законы о генетической чистоте...

- Благодаря этим ужасным законам в Райхе самый низкий уровень наследственных патологий в мире, - Фридрих даже не попытался скрыть раздражение. Из всех глупостей, провозглашаемых либералами, выступления против евгеники возмущали его больше всего. - Какой-то воинствующий самоубийственный идиотизм! Законы природы едины для всего живого. Если не выпалывать сорняки, они задушат основную культуру. То же самое верно и для человеческой популяции. У диких видов прополкой занимается естественный отбор, но у человека он фактически ликвидирован достижениями медицины, а значит, искусственным евгеническим мерам попросту нет разумной альтернативы. Если, конечно, не считать альтернативой превращение человечества в стадо полудохлых дегенератов... У нас, если я правильно помню, количество генетического шлака в тридцать раз ниже, чем в Америке. Не говоря уже о Франции. И все эти годы продолжает снижаться, а на Западе растет. Причем это с учетом соматических патологий, а олигофренов, к примеру, у нас вообще практически нет...

- Потому что их убивают! - взорвалась в ответ фрау Галле; за соседним столиком даже обернулись в ее сторону - без особого, впрочем, интереса. - Убивают детей!

- Уничтожают биологический брак, - холодно поправил Фридрих. - Отходы человеческого производства. Это не личности, не мыслящие существа, это просто уродливые куски плоти. И их, между прочим, умерщвляют легко и безболезненно. Они не чувствуют ни боли, ни даже страха, ибо не понимают, что происходит. Если уж на то пошло, коровы и свиньи заслуживают куда большей жалости, но я что-то не заметил у вас склонности к вегетарианству, - Власов выразительно посмотрел на остатки мясного рагу в ее тарелке.

- Животных мне тоже жалко, - ответила Франциска, словно бы в доказательство этих слов отодвигая от себя вилку. - Но одно дело животные, а другое - люди!

- Единственное, что качественно отличает человека от животного - это разум, а его-то они как раз и лишены. Было бы куда более жестоко оставить их жить той жалкой жизнью, на какую они только и способны. Жизнью, не несущей ничего хорошего ни им самим, ни тем, кто их окружает.

- А кто вам дал право решать за них, что для них лучше?!

- А лично вы что предпочли бы - мгновенную безболезненную смерть или жизнь пускающей слюни и гадящей под себя идиотки?

Франциска поморщилась.

-По крайней мере, у меня был бы выбор, - уклонилась она от прямого ответа. - А этих несчастных никто не спрашивает.

- Насколько я знаю, либералы являются идейными сторонниками права женщин на аборт, - с усмешкой заметил Фридрих. - Не по медицинским показаниям, а просто, как говорят русские, по желанию левой задней пятки. Как в этом случае обстоят дела с правом выбора для безвинного, беззащитного эмбриона?

Журналистка смутилась и опустила глаза в свою тарелку, бессмысленно размазывая остатки соуса последним насаженным на вилку кусочком мяса - очевидно, уже совсем холодного.

- У эмбрионов не спрашивают, потому что не у кого спрашивать, - сам ответил на свой вопрос Фридрих. - Так же и здесь. Что-то решать и выбирать может только тот, кто обладает разумом. Права может иметь только личность. И законы о чистоте это учитывают. Эвтаназия применяется лишь при неизлечимой умственной неполноценности, а там, где генетические нарушения не затронули мозг, ограничиваются стерилизацией, в остальном же человек остается нормальным райхсгражданином. Евгенические законы разумны, справедливы и, между прочим, гуманны. Куда гуманнее, чем естественный отбор в природе. Природа вообще куда более кровава и жестока, чем любое человеческое изобретение. Ни один тиран не убивает всех своих подданных - а природа это делает.

- Вам легко теоретизировать! - снова применила испытанный аргумент фрау Галле. - Эвтаназия ведь может быть применена в течение всего первого года жизни...

- Пока что не все патологии можно диагностировать пренатально или сразу после рождения. В природе, замечу, и после первого года ни у кого нет никаких гарантий.

- А вы понимаете, что это такое - жить целый год под дамокловым мечом?! Ждать, что на каждом следующем врачебном осмотре... нам, правда, достался хороший доктор, он всегда меня подбадривал, говорил, что все это чистая формальность, что наши отклонения далеки от критических и выправятся с возрастом... Но Жорж всего этого не выдержал. Он вбил себе в голову, что я родила ему больного сына, что это я во всем виновата. С тех пор он стал плохо со мной обращаться, и с сыном тоже... - она взяла себя в руки. - Но я не об этом. Понимаете, у Жоржа был отец. Тот самый дойчский офицер. Так вот, оказывается, он всё ещё жив. Хотя уже совсем старый. Четыре месяца назад я получила от него письмо.

- Бумажное письмо или электронное? - невежливо перебил Власов.

- Бумажное. С варшавского почтамта. Отпечатано на машинке, - добавила она чуть погодя.

- Оно у вас с собой?

- Нет, - женщина замялась. - Он требовал, чтобы я отсылала его письма назад, вместе со своими ответами.

- Интересно... Что было в письме?

- Оно было очень странным. Он представился как отец Жоржа. Сказал, что знал о существовании сына, даже пытался разыскать его... как это он там выразился? - она прикрыла глаза, вспоминая точную фразу - "из соображений морального долга и желая искупить недостойное малодушие". Интересно, что он хотел этим сказать?

- Не торопитесь. Он представился? Он назвал своё имя? Вы проверили, существует ли такой человек вообще? Может быть, это жулик или сумасшедший.

- Да, конечно. Я проверила. Такой человек существует.

- Откуда вы знаете, что писал именно он?

- Знаю. Журналисты всё знают. У нас есть свои возможности. Это реальный человек. И, кстати, большая шишка.

- Что значит шишка?

- Ну... - женщина замялась, - он непростой человек. Генерал в отставке, или что-то вроде этого.

- Что значит "вроде этого"? Воинское звание - нечто вполне определённое.

- Просто я не разбираюсь в таких вещах...

- Вы только что говорили, что проверяли его по своим каналам. Вряд ли вы забыли его звание.

- Я же сказала, что я в этом не разбираюсь! Проверяли мои друзья из газеты. Ну хорошо, пусть будет генерал. Да, точно, генерал. Я вспомнила.

- Какого рода войск?

- Не помню... Это всё неважно. Кажется, что-то связанное с танками. Не помню. Власов, если вы будете меня перебивать своими вопросами, мы не закончим до утра.

- Извините, - Фридрих пошёл на попятную, - просто я сам долго служил в армии, и меня заинтересовала эта тема...

- Вы служили? Вот откуда у вас такие взгляды... А почему вы оставили службу?

- По состоянию здоровья, - Власов решил воспользоваться случаем, чтобы слегка простроить свою легенду. - Я отдал службе двадцать лет жизни, а потом оказался за бортом. К счастью, мне удалось устроиться в "Мессершмит".

- С вами плохо обошлись, - безапелляционно заявила фрау Галле. - Вы двадцать лет служили этому государству, а потом вас выкинули, как использованную вещь.

- Почему же? Если деталь механизма служила двадцать лет и истёрлась, её нужно заменить. А не оставлять на том же месте, на основании того, что она служила двадцать лет.

- Человек - не деталь механизма, - заявила журналистка. - Он - образ и подобие божье.

- Вы верующая? - заинтересовался Власов.

Госпожа Франциска Галле беспомощно пожала плечами.

- Не знаю... Наверное, нет. Но всё-таки ведь там что-то такое есть? Я имею в виду... ну, не бога. Скорее, судьбу, или что-то в этом роде... Иногда я чувствую, как меня ведёт судьба. Вот и сейчас... Но дело не в этом. Даже если не верить в бога, надо верить в человека. Я верю в человека.

- Как в образ божий?

- Да! Если даже нет бога... ну, того бога... то, значит, бог - это лучшее в человеке. Его любовь к жизни, стремление к свободе, счастью... но вы меня, наверное, не понимаете.

- Не понимаю, - пожал плечами Власов. - По-моему, это просто слова. Я уже сказал, человека отличает от животного только способность мыслить. Что и позволило человеку стать доминирующим видом на Земле. Большинство людей, правда, пользуются этой способностью довольно редко, зато они могут подчиняться чужому разуму, в случае нехватки своего. То есть быть деталью какого-нибудь механизма.

- Значит, вам не хватало своего разума? - позволила себе шпильку Франциска.

- Напротив, мой разум нашел достойное применение и на прежней, и на новой работе, - спокойно возразил Фридрих. - Военные - отнюдь не тупые солдафоны, какими их изображают либеральные газетки. В современной войне мозги значат куда больше, чем строевая подготовка. И, на мой взгляд, быть деталью хорошо сделанного и полезного механизма куда лучше, чем быть частью механизмов слепой и безмозглой природы.

Официант принёс бокал с белой жидкостью.

- Вы всё время унижаете величие человека, - сказала журналистка, одним глотком осушив полбокала. - Каждый человек - это Вселенная!

- Вернемся лучше от космогонии к земным проблемам, - решительно произнес Фридрих. - Итак, вы получили письмо от отца своего мужа. Что вы ему ответили? В письме был обратный адрес?

- Там был адрес абонентского ящика на варшавской почте. Я ему отправила письмо по этому адресу. Написала всё как есть. И про Жоржа, и про проблемы в наших отношениях... Он мне ответил. Интересовался, есть ли у Жоржа дети, и если да, то от кого и где они проживают. Я ему объяснила про Микки, что это наш единственный сын. Кажется, у Жоржа не было других детей. По крайней мене мне он никогда не говорил о других детях... Он опять ответил. Вроде как обрадовался, что у него есть внук, и этот внук дойч, родившийся в Райхе. Он написал по этому поводу: "пусть и вопреки собственным желаниям и намерениям, я всё же породил жизнеспособное потомство". И ещё что-то про волю Провидения, я не поняла... Но не в этом дело. В общем, этот человек хочет сделать Микки своим наследником. Поэтому я здесь.

- Всё это очень странно. Почему бы ему не связаться со своим сыном и не сделать наследником его?

- Я спрашивала. Потому что он наполовину француз. А Микки всё-таки родился в Райхе, и в нём три четверти дойчской крови. Ему это почему-то важно.

- Ну, положим, не три четверти. Вы же не стали рассказывать этому человеку о своём происхождении, не так ли?

- Какое это имеет значение? Для меня - никакого, - с вызовом заявила фрау Галле.

- Ну, допустим. Всё равно не понимаю. Некий богатый незнакомец желает завещать вашему сыну деньги. Такие вещи делаются через суд.

- Нет, тут всё гораздо запутаннее. Он поставил условия. Во-первых, прилететь сюда, в Москву, и встретиться с ним. Лично.

- Почему в Москву? Разве он живёт в России?

- Н-нет, - лицо женщины смялось. - Наверное, всё-таки нет. Просто он поставил такое условие: встретиться в Москве. И привезти с собой моего сына... то есть его внука. Он хотел посмотреть на него, прежде чем принимать окончательное решение.

- Боюсь, что знакомство с Микки не доставит ему радости, - усмехнулся Власов. - Судя по тому, что я услышал, этот ваш таинственный незнакомец верит в расовую теорию хитлеровских времён. В ту пору евгенические законы были жестче, и такие, как Микки, считались дегенератами.

- Вот за это я особенно ненавижу нацизм, - гневно блеснула очами фрау Галле.

- И напрасно. Если бы это был чужой ребёнок, вы бы согласились с подобной оценкой.

- Я не намерена обсуждать своего сына в таком тоне!.. В общем, я бы заставила Микки вести себя как нужно, - без уверенности в голосе сказала госпожа Галле. - Поговорила бы с ним... В конце концов, я всё это делаю ради него. Ради его будущего. Он ведь совершенно не приспособлен к жизни в Райхе.

- Вы хотите сказать, что на Западе ему будет лучше?

- Я этого не говорила... Но всё-таки, наверное, да. У нас в Райхе не любят тех, кто чем-то выделяются... необычных... не таких как все. Понимаете?

- Нет, не понимаю. Насколько мне известно, в Райхе ценят тех, кто чем-либо выделяются в положительную сторону. И не ценят глупцов, преступников, наркоманов, и прочий человеческий шлак. В вашем Микки нет ничего необыкновенного. Он просто-напросто дурно воспитанный, неумный, неприятный ребёнок, к тому же не вполне здоровый психически. Возможно, он справился бы со своими проблемами, если бы не вы.

- Да как вы смеете! - на этот раз фрау Галле и в самом деле была возмущена. - Вы просто не знаете, о чём говорите. Наверное, у вас нет детей, иначе бы вы не рассуждали с таким апломбом! Вы даже не можете себе представить, чего мне стоил Микки! Что я пережила ради него! На какие жертвы шла! Вам не понять...

- Отчего же. Я всё понимаю. Материнский инстинкт и все такое. Хотя, на самом деле, у высших животных, включая человека, это не инстинкт, а социальное научение. Вы в курсе, что самки обезьян, особенно выращенные в неволе, нередко бросают своих детенышей? А это невозможно, будь материнское поведение инстинктивным. Их просто не научили старшие сородичи...

- Причем тут обезьяны?!

- Притом, что нет принципиальной разницы. В данном аспекте. Точнее говоря, есть - у обезьян это все-таки более рационально устроено. Их материнские чувства рассчитаны на десяток детенышей, из которых до фертильного возраста доживут двое-трое. Для них вполне нормально, что большинство пойдет в отбраковку. Но материнская любовь, зацикленная на одном-единственном, да притом явно неудачном ребёнке, превращается в нечто уродливое...

- Опять вы сравниваете людей с животными! Вы никак не хотите понять, что люди - это люди!

- Сравнение человека с животным мне кажется более продуктивным и адекватным, чем его же сравнение со Вселенной. Например, тело человека - это тело животного. Вы ведь не считаете унижением своего достоинства колоть себе свиной инсулин?

- Причём тут тело? Я говорю о человеческих ценностях...

- Которые детерминированы в основном биологией и психологией. Плюс различными морально-религиозными догмами, принимаемыми столь же бездумно, как зверь принимает образ поведения, навязанный дрессировщиком. Во всяком случае, ваши отношения с сыном далеки от идеалов чистого разума.

- Не понимаю, почему я сижу здесь и выслушиваю от вас все эти гадости!

- Вероятно, потому, что у вас нет выбора. Ибо дед Микки - если он и в самом деле тот человек, за которого себя выдаёт - скажет вам то же самое. Только в более резкой форме. Вы ведь и сами это понимаете, не так ли?

- Микки будет паинькой, - повторила фрау Галле. - В конце концов, его можно купить. Ради некоторых вещей он готов изображать пай-мальчика... какое-то время. Я не поскуплюсь. Я пообещаю ему всё что угодно, лишь бы он угодил дедушке.

- Вот как? Неужели наследство так велико?

- Н-ну, как бы... - процедила сквозь зубы женщина. - У этого человека есть деньги, хотя и не очень большие. Но тут дело не только в деньгах. Не знаю, стоит ли об этом рассказывать... - Франциска замялась.

- Если уж начали говорить, то говорите всё, - поощрил её Фридрих. - Только не надо ничего придумывать.

- У него есть одна вещь, которая представляет большую ценность, - нехотя призналась журналистка. - Он хотел передать её лично мне в руки. Это очень дорогая вещь. Если её продать, можно получить много денег. И не только денег, но и... нет, ничего не буду говорить, иначе проболтаюсь. В общем, для меня это очень важно.

- Что это такое?

- Простите, Фридрих. Этого я вам сказать не могу.

- Почему?

- Потому что вы меня не одобрите. И не хочу рисковать вашим ко мне отношением.

- Я человек достаточно широких взглядов, и могу понять всё. Кроме того, что наносит ущерб моим личным интересам и интересам Райха, - Власов сказал это, почти не кривя душой. Внезапный переход от возмущения к кокетству он, конечно, заметил, но демонстративно проигнорировал. Чего-то в этом роде он ожидал. Эта женщина остро нуждалась в помощи, иначе не стала бы выслушивать и половины из его тезисов. Сейчас, очевидно, начнется фронтальное наступление...

- Ну вот, так я и знала... А что, если мы понимаем интересы вашего возлюбленного Райха по-разному? Я, например, считаю себя патриоткой. Настоящей патриоткой. Но интересы своей страны я понимаю иначе, чем какой-нибудь замшелый нацист. Хотя, как я уже говорила, мы здесь стоим на разных позициях... Зато я убеждена, что эти различия не должно влиять на человеческие отношения. Политика - это одно, а люди, живые люди, с их чувствами - это другое. Вот как мы с вами. Антиподы по убеждениям. Вы - национал-социалист, верный сын партии и истинный ариец. А я либералка, и к тому же наполовину юде. Но сейчас мы сидим рядом - одни, ночью, в чужом городе, и разговариваем по-дружески. И сейчас вы, Фридрих, - журналистка добавила в голос нужное рассчитанное количество мёда, - для меня самый близкий человек на тысячи километров вокруг... Помогите мне, прошу вас!

Она искательно взглянула на мужчину, ища поддержки. В её глазах были мольба и обещание.

Власов выдержал паузу, изображая на лице недовольство навязываемой ролью.

- У меня есть свои дела в России, - проворчал он. - Но я подумаю, что можно сделать для вас.

В глазах журналистки блеснуло характерное женское торжество: самец заловлен, самец повержен, самец ещё изображает сопротивление и пытается ставить условия, но отныне он будет делать то, что хочет женщина.

Фридрих в который раз подумал, что самки удивительно предсказуемы.

- Мне нужно найти этого человека, деда Микки, - заговорила Франциска деловым тоном. - Он должен был встретить меня в аэропорту, но эта дурацкая ситуация с наркотиками... Теперь я не знаю, как его искать.

- Вы можете написать ему по тому же польскому адресу, - посоветовал Власов, - и объяснить ситуацию.

- Нет, это исключено, - нервно дёрнулась фрау Галле, - у меня нет времени ждать письма. К тому же он собирался ликвидировать абонентский ящик. Вы не понимаете... Он очень подозрительный... Ему есть чего бояться. Тут разные обстоятельства... Всё из-за этой вещи.

- Всё-таки, что это за вещь, из-за которой вы так дрожите? Это что-то запрещённое?

- Да нет же! Вы, наверное, воображаете себе невесть что... Ну хорошо, я скажу. Это книга. Очень редкая книга. Вы довольны?

- Очень интересно. И сколько же она может стоить?

- Триста тысяч долларов, - мечтательно произнесла женщина, и тут же прикусила язык. - По крайней мере, один покупатель вроде бы даёт столько. Смотря что... смотря в каком состоянии книга.

Власов испытал очень странное чувство: он был уверен, что женщина не лжёт, или почти не лжёт - и всё-таки каким-то образом обманывает.

- Вы назвали сумму в долларах, - он решил зайти с этой стороны. - Вы собираетесь продать этот раритет на Запад? И у вас есть покупатель?

- Если вам это интересно... да, есть. И не один. Как вы понимаете, всё остальное - коммерческая тайна. Если я уж вам доверила свой секрет... но, кажется, вы не из тех, кто покушается на чужие кошельки. Вы ведь настоящий национал-социалист, правда?

- Теперь это кажется вам достоинством? - не удержался Власов. - Ну хорошо. Объясните мне, какой помощи вы от меня ждёте.

- Не столько помощи, сколько... Не знаю, как это сказать. Искать этого человека я буду сама. Я знаю его имя и кое-какие дополнительные сведения. Я также знаю людей, которые мне помогут в поисках. Но мне нужна поддержка... помощь... защита, - последнее слово она выдавила из себя с трудом.

- Защита от тех хороших людей, которые вам будут помогать? - прищурился Власов.

- Это же Россия! Я здесь никого не знаю лично. Мне дали несколько адресов и аншрифтов наших единомышленников здесь. Но я с ними не знакома. И не особенно доверяю этим людям. А вы меня вытащили из русской тюрьмы. Значит, у вас есть какие-то связи и возможности.

- Не стоит их преувеличивать, - пробурчал Фридрих.

- Но они есть. Если со мной что-то случится, вы сможете меня вытащить? Из... из какой-нибудь опасной ситуации?

- Это зависит от ситуации, - бросил Власов ожидаемую фразу. - Честно говоря, сам не понимаю, почему я трачу на вас своё время...

"Потому что ты уже поверил, будто я лёгкая добыча. Все мужчины одинаковы", - прочёл Фридрих в глазах женщины.

- Так вы мне поможете, Фридрих? Я так и знала, - она сладко, неискренне улыбнулась. - Я позвоню вам завтра. Дайте мне свой номер. У вас есть целленхёрер? Что я говорю, конечно, есть, вы же деловой человек...

Власов продиктовал ей один из дополнительных номеров, звонки с которого автоматически пересылались ему. Фрау Галле записала его номер в свой аппаратик. Собственный номер она ему не предложила, а он не стал настаивать: было и без того понятно, что журналистка ему позвонит.

- А теперь я пойду прилягу, - журналистка привстала, собираясь уходить. Разумеется, она даже и не подумала оставить на столике деньги для официанта. - Не провожайте меня, - на всякий случай добавила Франциска. "Я ещё не готова, жди" - просигналила она взглядом.

- Подождите, - остановил её Власов. - Мы ещё не всё обговорили.

Женщина недовольно посмотрела на него, но села.

- Мои условия таковы, - начал Фридрих. - У меня есть дела, которые должны быть сделаны в любом случае. Поэтому много времени уделять вам я не смогу. Но если вы и в самом деле чего-то опасаетесь, договоримся о следующем. Во-первых, вы будете каждый день звонить мне и сообщать о своих ближайших планах. Где вы находитесь, куда направляетесь, а главное - к кому и зачем. Если что-то случится, я не должен тратить лишнее время на то, чтобы искать вас по всей Москве... или по всей России. Это большая, чужая и опасная страна...

- Но вы же здесь свой? - Франциска заискивающе наклонила голову. - Вы ведь наполовину русский, бывали здесь и всё знаете?

- Не совсем так. Я хорошо знаю эту страну - из Берлина. Наше дело тесно связано с некоторыми российскими компаниями. Но вообще-то я здесь впервые.

- Вот как... - казалось, журналистка была разочарована. - Откуда же тогда связи и знакомства?

- Я знаю многих больших людей отсюда - поскольку встречался с ними у нас. Но и только. В связи с этим у меня есть второе условие. Одна из моих задач - налаживание контактов. Возможно, мне понадобятся сведения о тех или иных людях, или даже личное знакомство. Ваши друзья здесь могут оказаться полезными...

- У меня нет здесь друзей как таковых, - заюлила фрау Галле, - у меня есть несколько телефонов, по которым я могу обратиться... К тому же это всё очень специфические люди... люди с убеждениями, - добавила она, не уточняя, о каких убеждениях идёт речь. - Вряд ли вам они понравятся.

- Я же не собираюсь обзаводиться друзьями. Речь идёт о том, что мне могут понадобиться какие-то связи, которые на моём уровне завести сложно, - он наградил женщину тяжёлым взглядом.

- Ну, допустим... - условия журналистке явно не понравились, но Власов не оставлял ей выбора. - Если это всё, то я могу идти? Я устала и хочу спать.

- Да, пожалуйста. Мне тоже пора. Одну минуту, я помогу вам, - Власов встал и начал искать глазами пальто собеседницы.

Та поймала его взгляд и усмехнулась.

- Не волнуйтесь, я оставила вещи в гардеробе... Провожать меня до номера не надо, - повторила она. Ну, до завтра.

Она торопливо проскользнула мимо него - видимо, опасаясь, что он попытается её обнять или поцеловать на прощание - и скрылась в дверях.

Власов ещё немного посидел за столиком, размышляя, хочет ли он здесь ужинать. Решил, что нет, и попросил чай и счёт.

Счёт принесли первым. Самым дорогим в списке оказалось мороженое Микки. Власов только усмехнулся: на фоне тех трат, которые он сегодня себе уже позволил, эти расходы казались ничтожными. С другой стороны, за эти деньги плюс немного внимания он получил довольно неплохой приз: фрау Галле, при правильном с ней обращении, может стать пропуском в те круги, куда ему, Власову, так просто не попасть. Это нужно использовать...

Что касается рассказанной ей истории... Судя по всему, в главном фрау Галле не лгала: ей и в самом деле нужно найти какого-то человека, причём быстро и скрытно. Ни своим коллегам в Берлине, ни тем более местным контактам она откровенно не доверяла. И, похоже, история с наркотиками и в самом деле оказалась для неё роковой неожиданностью, а не заранее разыгранным спектаклем... Кстати, уж не муженек ли это подстроил? Такому, как он, наверное, не очень сложно достать штрик. А способ избавиться от постылой супруги вполне остроумный. Не очень приятный, конечно, чреватый обыском в доме и парой допросов на предмет возможного соучастия - однако это лучше и бракоразводного процесса с необходимостью платить потом алименты, и риска сесть в тюрьму за убийство. Вот ведь как все просто может оказаться, и никакой политики... Впрочем, не стоит забывать, что у этой дамочки есть ещё и журналистское задание в Москве, о котором она ловко умолчала. Но, тем не менее, история с неожиданно обнаружившимся дедушкой и наследством, несмотря на некоторые странности, кажется не столь уж неправдоподобной. По крайней мере, она хорошо объясняет, зачем ей понадобилось брать с собой в Москву сына. Хотя всё, что она рассказала о предполагаемом дедушке - неумелая ложь. Фридрих был более чем уверен, что никаким генералом Панцерваффе здесь и не пахнет...

Подали чай. Власов отхлебнул и поморщился: это оказалась дешёвая дрянь, заваренная из пакетика. Всё же он сделал ещё два глотка, прежде чем окончательно отставить чашку.

Что там было ещё? Подозрительный способ переписки через варшавский почтамт с обязательной отсылкой писем назад. Можно, конечно, было просто попросить получательницу, чтобы она уничтожала письма - но их автор, похоже, не очень-то доверял её аккуратности... Да, именно её аккуратности, решил Власов. Женоненавистник? Скорее, реалист... Варшавский почтамт. Что ж, место для анонимной ячейки выбрано очень точно, учитывая политические реалии... Ещё эта книга. Ну, допустим, предполагаемый благодетель и в самом деле преподнесёт фрау Галле какое-то редкое коллекционное издание. Допустим даже, что она сможет его вывезти на Запад. Кстати, вывести что-то ценное из Москвы сейчас куда проще, чем из Берлина, возможно поэтому встреча назначена в Москве? Не исключено, хотя Варшава в этом смысле удобнее, да и письма шли через Варшаву... Непонятно, но оставим это на потом. Но всё-таки тут что-то не так. Да и сумма какая-то слишком уж запредельная. Неужели и в самом деле триста тысяч долларов? Да, похоже на то... Но ведь было ещё что-то, какая-то проговорка, маленькая неловкость в речи...

Двери распахнулись, и в зал ввалилась нетрезвая женщина. Власов с трудом узнал в ней "супругу господина Курца".

Тут же появился охранник и попытался загородить ей дорогу.

- Я зза-регистри... я тут живу! - возмущённо закричала женщина на плохом русском. - П-пустите м-м-меня, я хочу п-п-поуууу...

Охранник, не тратя слов, вытолкнул пьяненькую бабёнку в коридор. Власов решил, что в "Берлине" ему делать больше нечего, и засобирался домой.

Уже выходя в фойе, он вдруг остановился и, с озабоченным видом сунув руку в карман, словно обнаружив, что что-то забыл, сделал шаг назад. У стойки, интимно наклонившись к портье и двигая в его сторону какую-то бумажку - не то сложенную банкноту, не то визитку - маячил давешний долговязый американец. "Майк Рональдс, - вспомнил Фридрих. - Шустрый мальчик." Власов был уверен - процентов на 95, стопроцентной уверенность в его профессии не бывает - что на сей раз "мерседес" не следовал за его машиной; по пути он пару раз делал "заячьи петли", проверяя отсутствие "хвоста". Но, как Фридрих и предположил в разговоре с Франциской, журналисты и сами могли додуматься до наведения справок в подобных местах. Галле взяла визитку Рональдса и обещала позвонить, но тому этого, конечно же, недостаточно. Кстати, с неудовольствием подумал Власов, эту визитку стоило у нее забрать, да и портье предупредить, чтобы не болтал лишнего... целых две ошибки за короткое время! Слишком много сегодня было событий. Хотя, разумеется, это не оправдание.

Журналист, наконец, оторвался от стойки, одарил на прощание служащего хорошо отработанной улыбкой и направился к выходу. Разумеется, пытаться прямо сейчас вломиться в номер фрау Галле было бы слишком нагло даже для американца... Едва за ним с глухим стуком закрылась притянутая пружиной дверь, как Власов вышел из коридора и решительно направился к стойке, на ходу сопоставляя тактику кнута и пряника. Можно дать портье денег, но это не дает никаких гарантий на будущее, ибо подобные типы с легкостью берут деньги у всех, кто предлагает. А можно припугнуть его, причем вполне официально. Правда, портье в таком заведении - почти наверняка внештатный осведомитель крипо, а то и ДГБ... но, в конце концов, что он теряет? Обе организации и так знают, что он принимает некое участие в судьбе Франциски Галле.

Портье еще не успел стереть с лица дежурную улыбку, но в глазах его уже мелькнула настороженность и готовность с ходу отбить любые претензии, которые могут быть у столь решительно приближающегося клиента.

- Только что с вами разговаривал иностранец, - не дал ему опомниться Власов. - Американец, - добавил он со значением. - Спрашивал о женщине, остановившейся здесь около часа назад. Деньги, которые он вам дал, можете оставить себе. Мне отдайте его визитку. Если он объявится снова, или если появятся другие с аналогичными вопросами - этой женщины здесь нет, она съехала, куда - вам неизвестно.

- А... кто вы такой, собственно? - оправился от напора служащий. Фридрих махнул у него перед носом служебным удостоверением - достаточно быстро, чтобы тот успел понять, что это за документ, но не вчитаться в имя и фамилию.

- Вы все поняли?

Портье безропотно протянул Власову белый прямоугольник. Фридрих скользнул взглядом по цифрам телефона. Похоже на обычный целленхёрер одного из московских операторов... кажется, МТС. Если так, при необходимости номер будет не так уж трудно поставить на прослушку. Хотя вряд ли этот Рональдс как-то связан с "нашими делами". Но, кто знает...

Подождав на всякий случай еще некоторое время в фойе, Власов вышел в промозглую тьму улицы. "Мерседеса" журналистов, как он и надеялся, на стоянке уже не было. Фридрих сел в свою машину и на всякий случай включил сканирующее устройство. Нет, похоже, никакой ловкач не прицепил ему "жучок" под бампер. Власов привычно пристегнулся и поехал домой.

Kapitel 16. 6 февраля, среда, около полудня. Москва, Трубниковский переулок, 30 - Ореховый бульвар, 14, корпус 1.

Утро Фридрих вновь посвятил разбору материалов, оставшихся от Вебера. В последнюю пару месяцев до гибели тот и впрямь проявлял все больший интерес к российской демократической оппозиции; на сей раз Власов не только изучил его записи, но и запросил из центральной базы данных досье по встреченным фамилиям. Оказалась среди них, между прочим, и Франциска Галле, но из ее досье Фридрих не узнал ничего принципиально нового по сравнению с тем, что рассказала она сама. И она, и ее муж подозревались в употреблении наркотиков, несколько лет назад у них даже проводили обыск, но никакой дури не нашли, если, конечно, не считать нескольких нелегальных брошюрок, изданных в Америке, и ксерокопии "Камасутры". Изъято, штраф, предупреждение... Пару раз задерживалась за участие в пикетах, плюс несколько профилактических бесед... попытки серьезной вербовки не предпринимались. Вероятно, сочли, что она просто не представляет оперативной ценности. Статейки ее - Фридрих просмотрел несколько штук, освежая в памяти уже виденое когда-то - представляли собой, главным образом, набор патетических лозунгов без всякой конкретики. Вряд ли собственные коллеги доверяли ей какую-то важную конфиденциальную информацию, и еще менее вероятно, что она могла раскопать таковую сама - разве что по случайному везению.

Вебер упоминал ее мельком, тоже, как видно, не придавая ей особого значения. Куда больше его интересовали финансовые операции российских либералов и их единомышленников в Райхе. Здесь ему удалось нащупать кое-какие странности, вроде проводки одной и той же суммы по кругу с возвращением в исходный банк. Но увы - далее заметки Вебера, во всяком случае, их копии, сброшенные на берех Управления, обрывались. Возможно, продолжение и существовало, но исчезло вместе с нотицблоком покойного...

Фридрих подумал, что кое-что о рехнердеятельности Вебера в последние дни узнать все-таки можно. Тот выходил в REIN через берех в имперском посольстве, и, стало быть, получить тагебух его сетевых сессий за последние перед гибелью дни было делом считанных минут.

Фридрих вспомнил, что Эберлинг в "Калачах" тоже говорил о деньгах. И о странной связи между либеральной оппозицией и Рифеншталь-фондом, возглавляемым твердокаменной патриоткой хитлеровского толка. Кажется, упомянута была еще и китайская бухгалтерия - или это просто пришлось к слову?

Тогда им так и не удалось договорить. Неплохо бы это исправить. Власов вытащил целленхёрер.

Эберлинг взял трубку со второго гудка. Это обнадеживало.

- Привет, Хайнц. Как у тебя со временем?

- Это что, риторический вопрос? - хохотнул Эберлинг.

- Понимаю. Тем не менее, мне нужно с тобой поговорить. Во время нашей последней встречи мы не закончили, а у меня есть вопросы.

- Я сейчас еду в одно место... но... вообще-то я собирался взять кого-нибудь из оперативников. Но могу прихватить тебя. Тогда по дороге и побеседуем. Мне тоже есть о чем с тобой поговорить. Ты где сейчас?

- Точка С.

- Ага. Могу подобрать тебя на Новинском бульваре, у выезда из Проточного переулка. На Новом Арбате сейчас пробка... Устраивает?

Фридрих вывел на экран нотицблока карту - такую же, как в навигаторе. Зелёные линии замерцали.

- Я могу быть там через 10 минут.

- Договорились.

Власов сунул в карман пистолет (что это, интересно, за дело, для которого Хайнцу понадобился оперативник?), быстро оделся и вышел.

Новый Арбат действительно был забит обреченно стоящими машинами, но своевременные действия допо, перенаправившей транспортные потоки, не позволили пробке распространиться и на соседние улицы. Движение по Новинскому бульвару в направлении затора было перекрыто, но Эберлингу нужно было в другую сторону. Он подъехал на угол почти одновременно с появлением Власова. Фридрих с удовольствием нырнул с московского мороза в теплое нутро "BMW".

Машина покатила в сторону Смоленской площади.

- Куда мы едем? - предпочел первым делом уточнить Фридрих.

- В Орехово. Это на юго-востоке. Рабочая окраина.

- Ты ж понимаешь, я не только про адрес.

- Ага... насколько я понимаю, тебя не ознакомили с моими выкладками по Бургу?

- Нет. Я как раз хотел...

- И почему меня это не удивляет? - усмехнулся Хайнц. - Доктрина Мюллера в действии. Хочет, чтобы ты пришел к тем же выводам независимо от меня. А что из-за этих проверок и перепроверок дело будет стоять, это уже наши проблемы... Мне порою кажется, что старикан не доверяет даже сам себе. Меня он сейчас перебросил на Зайна. И тоже, разумеется, ничего не сказал о твоей роли в этом деле.

- Тогда откуда ты о ней знаешь? - хмыкнул Фридрих.

- Ну, знаешь ли, я еще способен сложить два и два. Зайн прилетел третьего вечерним рейсом "Люфтханзы" из Берлина. Ты прибыл в Москву тем же путем, значит, летел с ним в одном самолете. И, видимо, был одним из первых, кто его опознал.

- К сожалению, post factum.

- Я читал твой рапорт. Мне его прислали без подписи, но я сразу понял, что он твой.

- Что-нибудь уже удалось нарыть?

- Не слишком много. Летел он по подлинным документам. Не своим, конечно. Некоего Гюнтера Шторха, оставного пехотного оберлёйтнанта. Он действительно был инвалидом войны и кавалером Железного креста. Его нашли позавчера в его берлинской квартире, а смерть наступила за два дня до этого. Заключение эксперта - сердечный приступ, хотя спустя два дня в теплом помещении в этом уже нет полной уверенности. Несмотря на возраст и инвалидность, Шторх жил один, так что его могли не хватиться еще долго. Знаешь эту породу гордых стариков, которые ни за что не соглашаются на дом ветеранов... Но я сомневаюсь, что Зайн убил его сам. Ты ведь знаешь, для этого чокнутого ублюдка было вопросом принципа не вставать на территории Райха с коляски. А это заметно ограничивает свободу действий.

Фридрих кивнул. Он уже знал, что у Зайна были сообщники в Берлине. И, вероятно, очень могущественные сообщники.

- Коляску нашли? - спросил он.

- Да, уже здесь. Он избавился от нее самым банальным способом - оставил в туалете в аэропорту. Отпечатков, конечно, нет. Судя по всему, это та самая, что принадлежала Шторху. Прежде, чем тот был убит, Зайн, конечно, пользовался в Райхе какой-то другой, но поди найди ее теперь...

- Выходит, весь полет и уже после посадки он выделялся среди пассажиров.

- Да, но знаешь что? Твое описание оказалось едва ли не самым подробным. Лучше его рассмотрела только бортпроводница. Хотя она тоже общалась с ним совсем мало, он сказал, что собирается как следует выспаться в полете, и чтоб его не беспокоили. Надел темные очки, чтобы, мол, не мешал свет в салоне. Пассажиры же, которые летели с ним рядом, запомнили лишь какого-то старика-инвалида, и не более чем. И я, кажется, понимаю, почему... - речь Хайнца слегка замедлилась, как всегда, когда он переходил от фактов к выводам. - Мы, конечно, чтим наших ветеранов и героев войны... и все же граждане Райха - а все эти пассажиры были райхсграждане... что, кстати, облегчило задачу допроса... так вот, все мы с рождения воспитаны на арийском эстетическом идеале. Нам нравится все здоровое, красивое, сильное. И нам физически неприятна старость и немощность. Мы не оскорбим заслуженного человека, показывая свою неприязнь. Но мы постараемся просто на него не смотреть. Мы не американцы, демонстративно выставляющие напоказ уродство и требующие признать его "альтернативной красотой". И не русские с их нездоровой страстью к патологии, пронизывающей всю их культуру, литературу в особенности. Я уверен, что это он тоже учитывал. Он умный сукин сын, хотя и псих... Что делать - высокая культура тоже имеет свои издержки.

- Похоже, ты прав, - согласился Фридрих. - Я не раз думал, что мы победили не только потому, что превосходили большевиков с точки зрения политической, экономической и военной. Мы превосходили их эстетически. Я не знаю более красивой патриотической музыки, чем нацистские марши. И более красивой формы, чем эсэсовская. Отдельное спасибо АКК за то, что, разгромив прежнюю структуру СС, атрибутику они не тронули... Разве могли с этим сравниться уродливые большевистские френчи? А великолепная драматургия факельных шествий? Что такое на их фоне пошлые колонны рабочих и колхозниц на красных парадах? Но иногда это играет и против нас... Кстати, русские знают? - спросил он, возвращаясь к деловому тону.

- Видишь ли, тут сложно, - вновь нахмурился Хайнц. - С одной стороны, конечно, наши возможности здесь сильно ограничены. Мы можем сколько угодно размахивать своими удостоверениями, но за ними нет ничего, кроме авторитета Райха, отнюдь не всеми здесь признаваемого. И стоит первому же русскому послать нас, как выяснится, что он имеет на это полное законное право. Так что без поддержки местных... Но, с другой стороны, Мюллер не хочет информировать их о Зайне. По крайней мере, пока. Как я понимаю, он опасается, что Зайн здесь по их приглашению. Совсем не обязательно с самого верха, конечно. Может быть, какая-то группа заговорщиков в партии или в ДГБ. Так или иначе, лучше им не знать, что мы знаем, пока мы не узнаем больше. Официально мы ищем наркокурьера, который подбросил штрик этой либеральной сучке. Борт самолета - территория Райха, стало быть, расследование - наше дело, а местные должны содействовать. Под этим соусом мы уже получили показания внуковских таможенников, а также таксистов, развозивших пассажиров твоего рейса. Найти их, сам понимаешь, было несложно - аэропорт обслуживает Второй муниципальный таксопарк... Твоего водителя, кстати, тоже. И он заявил, что ты показался ему подозрительным. Как всегда, не дал чаевых, да?

Фридрих с усмешкой кивнул.

- В общем, опросили всех, кроме одного.

- Того, который нам и нужен, - помрачнел Власов.

- Да. Пассажиры остальных не подходят под описание. А он не выходит на работу второй день подряд. К нему-то мы и едем.

- Почему только на второй день?

- Вчера его отсутствие тревоги не вызывало. У него был otgul. Это местное понятие, означающее однодневный отпуск. Как правило, за сверхурочную работу.

- А телефон?

- Не отвечает.

- Тем более, надо было ехать сразу.

- Он не преступник. Даже не подозреваемый. Всего лишь свидетель. Русские не позволили бы нам вламываться в квартиру без веских оснований. А ссориться с ними...

- Ладно, я понял. У меня вообще-то к тебе есть один разговор. Помнишь, ты что-то говорил о китайской бухгалтерии и деньгах Рифеншталь-фонда? Мне хотелось бы, наконец, понять, что именно ты имел в виду.

- А, ну конечно. Опять мюллеровская система. Ну, слушай...

Разговор продолжался всю дорогу.

Эберлинг начал с краткого описания своей питерской работы. О деталях он, похоже, говорил намеренно невнятно, но Фридрих понял, что одним из направлений было отслеживание финансовых связей российских либералов - и, шире, разных российских оппозиционных организаций - с разного рода внешними силами, начиная с СЛС и кончая Америкой и Китаем. По мнению экспертов Управления, таковых связей просто не могло не быть - но вот только понять, как именно устроен механизм отмывания денег, никому до сих пор не удавалось.

- Но мне, похоже, удалось нащупать кончик нити, - сообщил Хайнц. - Правда, почти случайно - если честно, на эту тему меня навел Вебер. Тот самый "Фестиваль немецкой культуры", о котором мы говорили в "Калачах"...

- Я помню, - кивнул Власов. - Его запретили, Лихачев объявил голодовку...

- Ага, он это делает примерно раз в год, требуя от российского правительства какого-нибудь вздора. Вроде оплаты счетов за лечение своей супруги в австралийской клинике. Здесь, впрочем, относятся к его выходкам с какой-то странной снисходительностью, - в голосе Эберлинга зазвучали саркастические нотки, - отчасти, возможно, потому, что очередные обострения академического маразма довольно часто совпадают с некими малозаметными, но важными шагами российских властей. Лишнее внимание к которым нежелательно... Впрочем, даже если эти совпадения и не случайны, лично академика ни в чём не подозревают. Даже здешние либералы, которым всюду снятся козни ДГБ. Лихачев - типичный представитель породы высоколобых чудаков. Русские, впрочем, называют это другим словом, - осклабился Эберлинг. Власов понимающе кивнул, хотя и не любил грубых ругательств. - Тех, что полагают, будто их познания в области берестяных грамот или шахматной композиции делают их специалистами по всему на свете. А в качестве таковых они просто обязаны привести заблудшее человечество к Истине и Благу. И ударяются на своё несчастье либо в мессианство, либо в политиканство, лишаясь таким образом остатков здравого смысла. Иное дело - Фрау. Особа в высшей степени практическая. И умеющая играть в игры самого высокого уровня...

- Так что там с ее фондом? - напомнил Власов. - Мы остановились на странностях с финансированием фестиваля. Которое вроде бы было, но вроде бы его и не было.

- Именно, - охотно вернулся к теме Эберлинг. - Фонд денег не переводил, это я выяснил точно. Но на счета получателей они пришли - во всяком случае, на некоторые. Попытки выяснить, откуда, натыкаются на стену молчания. Однако в частных разговорах вспыло несколько имён и фамилий. Я успел рассказать тебе про Гельмана?

- В общих чертах. Юде-галерейщик. Я посмотрел, что есть на него в нашей базе данных. Скользкий тип. Официально известен в качестве специалиста по современному искусству. "Современное" здесь обозначает всё то же самое "американо-франко-британское" - или, по крайней мере, похожее на таковое. Насколько термин "искусство" вообще применим к этим отбросам, порожденным глубочайшим маразмом и дегенерацией... - Власов не сдержал раздраженной гримасы. - Тем не менее, галерея и проводимые ею мероприятия достаточно популярны. Особенно среди либералов и сочувствующих. Хотя формально Гельман не состоит членом какой-либо организации. Под следствием не был, нами не вербовался, сведений о его отношениях с ДГБ у нас нет, - Фридрих замолчал, выжидательно глядя на Хайнца.

- Еще он любит представляться "консультантом", хотя кого именно он консультировал и по каким вопросам, никто внятно объяснить не может, - подхватил Эберлинг. - В финансовом плане явно не бедствует. И постоянно отирается вблизи "Рифеншталь-фонда". Причём сама Фрау почему-то относится к пройдошистому юде и либералу более чем снисходительно. Несмотря на все свои прохитлеровские идеи. Во всяком случае, в её салоне он постоянный посетитель. Логично было предположить, что неучтённые деньги идут именно через него.

- Ну, допустим, - согласился Фридрих. - Гельман под гарантию Фонда организует сбор средств на некоторое мероприятие. Мероприятию придается заведомо провокационный характер в расчете на то, что его запретят. Так, естественно, и происходит. Фонд изображает благородный гнев и вчиняет иск правительству с требованием компенсации ущерба. Иск, разумеется, также будет отклонен. Однако средства уже "освоены". Все претензии - властям, проклятым нацистам - душителям свободы, а денежки в карман. Афера, конечно, довольно ловкая, но я бы не назвал ее особенно масштабной. Во всяком случае, не настолько, чтобы решаться ради нее на убийство имперского резидента в Москве.

- Да, но есть еще кое-что, - продолжил Хайнц. - Во-первых, Гельман крутится не только в местных кругах. У него есть контакты среди лидеров СЛС. Ещё интереснее то, что Гельман несколько раз посещал китайское представительство в Бурге - по официальной версии, по поводу организации выставки предметов древнего китайского искусства. Какое отношение он имеет к китайским древностям, непонятно. Думаю, это ширма. Кроме того, Гельман считается культовой фигурой не только среди либеральной интеллигенции, но и среди вполне аполитичной "продвинутой молодёжи". То есть основных потребителей наркоты.

Фридрих покрутил в голове схему и подумал, что она слабовата. Да, вполне вероятно, что этот Гельман отмывает деньги фанду через разного рода общественные организации с оппозиционным душком. Судя по всему, российские безопасники по тем или иным причинам смотрят на это сквозь пальцы - наверное, пройдоха-галерейщик снабжает их какой-то информацией о деятельности оппозиции. Обычное дело, в общем-то. Возможно также, что хитрый юде ведёт не двойную, а тройную игру - скажем, ещё и с китайцами. А может быть, всё ещё сложнее. Но ничего особо впечатляющего во всём этом не было. Кроме, пожалуй, одной-единственной возможности: а не впутался ли этот типчик ещё и в дела со штриком? Во всяком случае, тот человек из метро недвусмысленно указывал на Петербург как на единственное место, где можно купить партию этого зелья... Вебер, занимаясь деньгами оппозиции, вполне мог случайно наступить на хвост питерским дуфанам. Во всяком случае, это была версия, заслуживающая проверки.

Власов принял решение затребовать в Управлении дополнительную информацию по Рифеншталь-фонду, по Гельману с его галереей, и ещё по ряду смежных тем. Впрочем, скорее всего, самое главное придётся выяснять на месте... А это значит, что визита в город на Неве ему не избежать.

- Приехали, - прервал его раздумья Эберлинг, паркуясь напротив торца многоподъездной двенадцатиэтажки. Дом растянулся чуть ли не на полкилометра от Каширского шоссе до Домодедовской улицы. Обойдя окруженный какими-то сомнительными по виду и запаху ларьками вход на станцию подземки "Домодедовская", друзья направились к зданию. Фридрих скользнул неодобрительным взглядом по торцевой стене, до двухметровой высоты размалеванной автографами местной шпаны. Помимо признаний в любви, обещаний "урыть", неряшливо набрызганной из пульверизатора огромной эмблемы команды "Спартанец" и изложенных явно другой рукой характеристик умственного уровня и сексуальной ориентации ее болельщиков, а также, разумеется, неизменного русского триграмматона, присутствовавшего аж в двух вариантах, красовался здесь и толстый контур пятиконечной звезды. Правда, нарисован он был белой, а не красной краской, так что мог означать не запрещенную большевистскую, а всего лишь неодобряемую американскую символику. Но в этом, конечно, хорошего тоже было мало.

- Второй подъезд, девятый этаж, - сообщил Эберлинг.

Домофон не работал. Открыв дверь, Фридрих увидел, что провода выдраны с мясом. Подъезд был погружен в полумрак; лампочка, как ни странно, горела, но стекло было очень уж грязным. Хайнц нажал сожженную местными вандалами кнопку лифта, но Власов не стал изменять своему принципу и двинулся вверх по лестнице, стараясь не обращать внимание на плевки, окурки самокруток и настенные художества. Правую руку он при этом держал в кармане, хотя, конечно, вероятность, что кто-то, заслышав лифт, выскочит из квартиры и бросится вниз по лестнице, была ничтожной.

Когда Фридрих добрался до площадки девятого этажа (с неудовольствием отметив, что все-таки слегка запыхался), Эберлинг, конечно, был уже там.

- Тишина, - сообщил он, не дожидаясь вопроса, - никакой реакции. Жди здесь, я за управдомом и околоточным.

Ждать пришлось долго, почти полчаса. За это время Фридрих, конечно, не удержался от искушения самому пару раз нажать на кнопку звонка, но, разумеется, также не добился результата. Затем он услышал, как в квартире звонит телефон; выдав семь дребезжащих рулад, аппарат вновь затих. Наконец сзади загудели, расходясь, двери лифта, и на площадку вышли трое: Эберлинг, плешивый мужичонка с вечно недовольным и словно бы пыльным лицом и флегматичного вида околоточный надзиратель лет пятидесяти пяти, зобатый и с грушевидным носом.

- Да запой у него, небось, - раздраженно доказывал мужичонка, доставая, тем не менее, большую связку ключей, - валяется там и дрыхнет...

- Открывайте, - строго велел Фридрих, снова нащупывая пистолет.

- Понятых звать будем? - зевнул полицейский. - Положено, вообще-то...

- Мы вместо них, - решительно заявил Власов, становясь чуть слева от двери. Хайнц, также с рукой в кармане, занял позицию с другой стороны. Формально, не будучи сотрудниками российских правоохранительных органов, они и впрямь могли выступить в роли понятых.

Клацнул замок, и управдом со скрипом отворил дверь. Фридрих осторожно потянул носом - газом не пахло. Тлением как будто тоже... но прошло слишком мало времени. В квартире по-прежнему стояла мертвая тишина.

Эберлинг, уже не стесняясь русских, достал пистолет и решительно шагнул в прихожую, поводя стволом по сторонам, словно полицейский из американского боевика. За ним, также с оружием наготове, последовал Власов. Хайнц на секунду замер на пороге комнаты, затем вошел, медленно опуская оружие.

На узком продавленном диване, свесив ноги в ботинках на пол и задрав к потолку небритый подбородок, лежал неопрятного вида мужчина лет пятидесяти на вид. На первый взгляд он и впрямь походил на жертву тяжелого запоя, если бы не слишком неестественная бледность и синева под ногтями.

Эберлинг склонился над таксистом, поискал пульс на шее, оттянул веки. - Мертв, конечно? - уточнил для проформы Власов.

- Мертвее не бывает. Я, конечно, не медик... но думаю - не меньше суток.

Фридрих тут же скользнул мимо стоящего столбом полицая на кухню.

На столе, покрытом не особенно чистой клетчатой клеенкой, стояло нечто, напоминающее огромный флакон для духов. Приглядевшись, Власов понял, что это бутыль необычного дизайна. Смотрелась она в замурзанной квартире так же нелепо, как китайская ваза.

Рядом стоял пустой стакан и открытая трехлитровая банка с солеными огурцами. На полу валялась вилка.

Управдом, выглядывая из-за плеча Власова, оглядел этот натюрморт и без всякого удивления заключил:

- Допился, ханурик. Паленой водки небось у метро купил, и привет.

- Это водка? - решил на всякий случай уточнить Фридрих, показывая на бутылку.

- Н-да, водка, - Эберлинг почему-то смутился. - Элитная. Товар для Тверской.

- Да палёнка это самая обычная, - встрял управдом. - Ханурики водочные бутылки в мусорке ищут и в ларьки сдают у метро. Десять копеек бутылка. А что туда потом наливают, так про это лучше не думать.

- Но ведь таксист понимал, что покупает подделку? - поднял бровь Власов.

- Ну да, ещё бы. Небось, за трояк взял. Зато бутылка красивая. Вот и попил человек водочки...

Фридрих прищурился: по стенке вилась изящая серебристая надпись готическим шрифтом. Слово было знакомое.

- "Vlasovska", - наконец, разобрал он. - Эта водка называется "Власовска"?

- "Власовская", - уточнил Эберлинг.

Он взял бутылку и перевернул её другим боком. Там тоже была надпись "Власовская", только церковнославянской вязью. Ниже красовался набросанный несколькими штрихами портрет - некий обобщённый бравый военный, ни на кого конкретно не похожий, но не без определённого сходства с основателем РОА.

- Её все "власовкой" называют, - вмешался управдом. - Хорошая водка. Я пробовал, - не без гордости сообщил он. - Как слеза прямо. Только дорогая, сволочь.